Элиот Джордж
Мидлмарч

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  Аннотация
  
   • Элиот Джордж
   ◦
  
  Элиот Джордж
  
  Мидлмарч
  
  
  
  
  
  Электронная книга «Мидлмарч» из проекта Gutenberg
  Эта электронная книга предназначена для бесплатного использования любым человеком в любой точке Соединенных Штатов и большинства других частей мира практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, дарить или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии Project Gutenberg, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн на сайте www.gutenberg.org. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, вам необходимо ознакомиться с законами страны, в которой вы находитесь, прежде чем использовать эту электронную книгу.
  
  
  Название: Мидлмарч
  
  
  Автор: Джордж Элиот
  
  
  Дата выхода: 1 июля 1994 г. [Электронная книга № 145]
  Последнее обновление: 12 апреля 2026 г.
  
  
  Язык: английский
  
  
  Дополнительная информация и форматы: www.gutenberg.org/ebooks/145
  *** НАЧАЛО РАБОТЫ ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ В СЕРЕДИНЕ МАРТА ***
  Мидлмарч
  Джордж Элиот
  Нью-Йорк и Бостон
  Издательство HM Caldwell Company
  Моему дорогому мужу, Джорджу Генри Льюису,
  в этот девятнадцатый год нашего благословенного союза.
  Содержание
  ПРЕЛЮДИЯ.
  
  
  КНИГА I. МИСС БРУК.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА X.
  ГЛАВА XI.
  ГЛАВА XII.
  
  
  КНИГА II. СТАРЫЕ И МОЛОДЫЕ.
  ГЛАВА XIII.
  ГЛАВА XIV.
  ГЛАВА XV.
  ГЛАВА XVI.
  ГЛАВА XVII.
  ГЛАВА XVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА XX.
  ГЛАВА XXI.
  ГЛАВА XXII.
  
  
  КНИГА III. В ОЖИДАНИИ СМЕРТИ.
  ГЛАВА XXIII.
  ГЛАВА XXIV.
  ГЛАВА XXV.
  ГЛАВА XXVI.
  ГЛАВА XXVII.
  ГЛАВА XXVIII.
  ГЛАВА XXIX.
  ГЛАВА XXX.
  ГЛАВА XXXI.
  ГЛАВА XXXII.
  ГЛАВА XXXIII.
  
  
  КНИГА IV. ТРИ ЛЮБОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ.
  ГЛАВА XXXIV.
  ГЛАВА XXXV.
  ГЛАВА XXXVI.
  ГЛАВА XXXVII.
  ГЛАВА XXXVIII.
  ГЛАВА XXXIX.
  ГЛАВА XL.
  ГЛАВА XLI.
  ГЛАВА XLII.
  
  
  КНИГА V. МЕРТВАЯ РУКА.
  ГЛАВА XLIII.
  ГЛАВА XLIV.
  ГЛАВА XLV.
  ГЛАВА XLVI.
  ГЛАВА XLVII.
  ГЛАВА XLVIII.
  ГЛАВА XIX.
  ГЛАВА Л.
  ГЛАВА ЛИ.
  ГЛАВА LII.
  ГЛАВА LIII.
  
  
  КНИГА VI. ВДОВА И ЖЕНА.
  ГЛАВА LIV.
  ГЛАВА LV.
  ГЛАВА LVI.
  ГЛАВА LVII.
  ГЛАВА LVIII.
  ГЛАВА IX.
  ГЛАВА LX.
  ГЛАВА LXI.
  ГЛАВА LXII.
  
  
  КНИГА VII. ДВА ИСКУШЕНИЯ.
  ГЛАВА LXIII.
  ГЛАВА LXIV.
  ГЛАВА LXV.
  ГЛАВА LXVI.
  ГЛАВА LXVII.
  ГЛАВА LXVIII.
  ГЛАВА LXIX.
  ГЛАВА LXX.
  ГЛАВА LXXI.
  
  
  КНИГА VIII. ЗАКАТ И ВОСХОД СОЛНЦА.
  ГЛАВА LXXII.
  ГЛАВА LXXIII.
  ГЛАВА LXXIV.
  ГЛАВА LXXV.
  ГЛАВА LXXVI.
  ГЛАВА LXXVII.
  ГЛАВА LXXVIII.
  ГЛАВА LXXIX.
  ГЛАВА LXXX.
  ГЛАВА LXXXI.
  ГЛАВА LXXXII.
  ГЛАВА LXXXIII.
  ГЛАВА LXXXIV.
  ГЛАВА LXXXV.
  ГЛАВА LXXXVI.
  
  
  ФИНАЛ.
  ПРЕЛЮДИЯ.
  
  
  Кто из тех, кому небезразлична история человечества и то, как таинственная смесь ведет себя под воздействием различных экспериментов времени, не останавливался хотя бы на мгновение на жизни святой Терезы, кто не улыбался с некоторой нежностью при мысли о маленькой девочке, идущей однажды утром рука об руку со своим еще меньшим братом, чтобы отправиться на поиски мученичества в страну мавров? Они вышли из суровой Авилы, широко раскрыв глаза и выглядя беспомощными, как два олененка, но с человеческими сердцами, уже бьющимися в унисон с национальной идеей; пока домашняя реальность не встретила их в лице дядей и не отвратила от их великого намерения. Это детское паломничество стало подходящим началом. Страстная, идеальная натура Терезы требовала эпической жизни: что для нее значили многотомные рыцарские романы и светские завоевания блестящей девушки? Ее пламя быстро сожгло этот легкий огонь; И, питаясь изнутри, она устремилась к некоему безграничному удовлетворению, к чему-то, что никогда не оправдало бы усталости, что примирило бы отчаяние с восторженным осознанием жизни за пределами собственного «я». Она нашла свой эпос в реформе религиозного ордена.
  
  
  Та испанка, жившая триста лет назад, безусловно, не была последней в своем роде. Многие Терезы родились, не найдя для себя эпической жизни, в которой постоянно разворачивались бы масштабные события; возможно, лишь жизнь, полную ошибок, порожденную неким духовным величием, плохо сочетающимся с ничтожностью возможностей; возможно, трагическую неудачу, которая не нашла своего священного поэта и погрузилась в забвение без слез. В тусклом свете и запутанных обстоятельствах они пытались выстроить свои мысли и поступки в благородном согласии; но в конце концов, для обычных людей их борьба казалась лишь непоследовательностью и бесформенностью; ибо этим Терезам, родившимся позже, не помогала ни целостная социальная вера и порядок, которые могли бы выполнять функцию знания для пылко желающей души. Их пыл колебался между смутным идеалом и обычным стремлением женственности; так что одно осуждалось как расточительство, а другое – как упущение.
  
  
  Некоторые считают, что эти неуклюжие жизни обусловлены неудобной неопределенностью, с которой Высшая Сила сотворила природу женщин: если бы существовал один уровень женской некомпетентности, столь же строгий, как способность считать до трех и не более, то к социальной судьбе женщин можно было бы относиться с научной уверенностью. Между тем неопределенность сохраняется, и пределы вариативности на самом деле гораздо шире, чем можно было бы предположить, исходя из однообразия женских причесок и любимых любовных историй в прозе и стихах. Тут и там лебеденок беспокойно растет среди утят в буром пруду и никогда не находит живой поток в общении со своими рябчиками. Тут и там рождается святая Тереза, основательница ничего, чьи любящие сердцебиения и рыдания по недостижимой добродетели дрогнули и рассеялись среди препятствий, вместо того чтобы сосредоточиться на каком-то давно узнаваемом деянии.
  КНИГА I.
  МИСС БРУК.
  ГЛАВА I.
  
  
  Поскольку я ничего не могу сделать, потому что я женщина,
  Постоянно тянитесь к чему-нибудь, что находится рядом.
  —Трагедия служанки: Бомонт и Флетчер.
  
  
  Мисс Брук обладала той красотой, которая, казалось, особенно ярко проявлялась в скромной одежде. Ее рука и запястье были настолько изящны, что она могла носить рукава, не менее простые, чем те, в которых Пресвятая Дева Мария представала перед итальянскими художниками; а ее профиль, как и рост и осанка, словно приобретали больше достоинства благодаря простой одежде, которая в сочетании с провинциальной модой придавала ей внушительный вид, сравнимый с цитатой из Библии или из произведений наших старших поэтов в сегодняшней газетной статье. О ней обычно говорили как об удивительно умной, но с добавлением того, что ее сестра Селия обладала большим здравым смыслом. Тем не менее, Селия носила немногим больше украшений; и только внимательные наблюдатели замечали, что ее платье отличалось от платья сестры и имело оттенок кокетства в своих деталях; ведь простая одежда мисс Брук объяснялась смешанными обстоятельствами, в большинстве из которых ее сестра также разделяла. Гордость за свой женский род сыграла свою роль: связи семьи Брук, хоть и не аристократические, несомненно, были «хорошими»: если поискать на одно-два поколения назад, то не найдешь предков, занимавшихся измерением ярдов или укладкой посылок — никого ниже адмирала или священника; и даже был предок, которого можно было идентифицировать как пуританского джентльмена, служившего при Кромвеле, но впоследствии принявшего его обычаи и сумевшего выйти из всех политических потрясений владельцем респектабельного семейного имения. Молодые женщины такого происхождения, живущие в тихом загородном доме и посещающие деревенскую церковь, едва превышающую по размерам гостиную, естественно, считали излишества амбициями дочери торговца. Кроме того, существовала и хорошо воспитанная экономия, которая в те времена делала демонстрацию одежды первым пунктом расходов, когда требовался запас на более характерные для высокого положения вещи. Таких причин было бы достаточно, чтобы объяснить простую одежду, совершенно независимо от религиозных чувств; Но в случае мисс Брук все решилось бы исключительно благодаря религии; и Селия мягко соглашалась со всеми чувствами своей сестры, лишь наполняя их тем здравым смыслом, который позволяет принимать важные доктрины без каких-либо эксцентричных волнений. Доротея знала наизусть многие отрывки из «Мыслей» Паскаля и Джереми Тейлора; и для нее судьбы человечества, увиденные в свете христианства, заставляли заботы о женской моде казаться занятием для сумасшедшего дома. Она не могла примирить тревоги духовной жизни, предполагающей вечные последствия, с острым интересом к лямкам и искусственным выступам драпировки. Ее ум был теоретиком и по своей природе стремился к какому-то возвышенному представлению о мире, которое могло бы откровенно включать в себя приход Типтон и ее собственные правила поведения там; она была очарована интенсивностью и величием и опрометчиво принимала все, что казалось ей обладающим этими качествами; Вероятно, она стремилась к мученической смерти, потом отказывалась от своих убеждений, а затем все-таки становилась мученицей в месте, где не искала ее. Безусловно, такие черты характера девушки, готовой к замужеству, мешали ей осуществить свою судьбу и не позволяли ей определиться в соответствии с обычаями, исходя из привлекательной внешности, тщеславия и просто собачьей привязанности. При всем этом, ей, старшей из сестер, еще не исполнилось двадцати, и обе они, начиная с двенадцати лет и после потери родителей, получали образование по узкому и распущенному пути, сначала в английской семье, а затем в швейцарской семье в Лозанне; их дядя-холостяк и опекун таким образом пытался компенсировать недостатки их сиротского положения.
  
  
  Прошло едва ли год с тех пор, как они поселились в Типтон-Грейндж у своего дяди, мужчины почти шестидесяти лет, покладистого характера, с противоречивыми мнениями и неуверенным выбором. В молодости он много путешествовал, и в этой части графства считалось, что он приобрел слишком бесцельный образ мышления. Выводы мистера Брука было так же трудно предсказать, как и погоду: можно было с уверенностью сказать лишь, что он будет действовать из благих намерений и потратит как можно меньше денег на их осуществление. Ибо даже самые нерешительные умы таят в себе твердые крупицы привычки; и можно было увидеть человека, небрежного во всех своих интересах, кроме сохранения своей табакерки, в отношении которой он был бдительным, подозрительным и жадным до денег.
  
  
  В мистере Бруке явно затихла наследственная пуританская энергия; но в его племяннице Доротее она сияла одинаково ярко, проявляясь как в недостатках, так и в достоинствах, иногда перерастая в нетерпение к разговорам дяди или его умению «оставлять все как есть» в своем имении, и заставляя ее еще больше тосковать по тому времени, когда она достигнет совершеннолетия и сможет распоряжаться деньгами для щедрых замыслов. Ее считали наследницей; ведь сестры получали по семьсот долларов в год от своих родителей, а если Доротея выйдет замуж и родит сына, то этот сын унаследует имение мистера Брука, предположительно стоившее около трех тысяч долларов в год — арендная плата, которая казалась богатством провинциальным семьям, все еще обсуждавшим недавнее поведение мистера Пила по католическому вопросу, не имеющим отношения к будущим золотым приискам и той роскошной плутократии, которая так благородно возвысила потребности благородной жизни.
  
  
  Как же Доротея могла не выйти замуж? — за такую красивую девушку с такими перспективами? Ничто не могло помешать этому, кроме ее любви к крайностям и настойчивого стремления строить жизнь в соответствии с представлениями, которые могли заставить осторожного мужчину колебаться, прежде чем сделать ей предложение, или даже в конце концов заставить ее отказаться от всех предложений. Молодая леди из знатного рода и состояния, которая внезапно опускалась на колени на кирпичный пол рядом с больным рабочим и горячо молилась, словно жила во времена апостолов, — у которой были странные прихоти поститься, как у католика, и сидеть по ночам, читая старые богословские книги! Такая жена могла разбудить вас однажды утром новым планом использования своего дохода, который противоречил бы политической экономии и содержанию верховых лошадей: мужчина, естественно, дважды подумает, прежде чем рисковать собой в таком обществе. От женщин ожидалось, что у них будут слабые убеждения; но великой гарантией общества и домашней жизни было то, что эти убеждения не воплощались в жизнь. Разумные люди поступали так же, как и их соседи, чтобы, если на свободе оказывались какие-либо сумасшедшие, можно было узнать о них и избегать контакта.
  
  
  В сельской местности, даже среди дачников, мнение о новых молодых леди в целом склонялось к Селии, считая её такой милой и невинной на вид, в то время как большие глаза мисс Брук, как и её вероисповедание, казались слишком необычными и броскими. Бедная Доротея! По сравнению с ней невинно выглядящая Селия была проницательной и мудрой; настолько тоньше человеческий разум, чем внешние оболочки, которые служат ему своего рода гербом или циферблатом часов.
  
  
  Однако те, кто приближался к Доротее, несмотря на предвзятое отношение к ней, вызванное этими тревожными слухами, находили в ней очарование, необъяснимо сочетающееся с ними. Большинство мужчин считали её чарующей, когда она была верхом. Она любила свежий воздух и разнообразные пейзажи, и когда её глаза и щёки пылали смешанным удовольствием, она совсем не походила на верующую. Верховая езда была для неё удовольствием, которое она позволяла себе, несмотря на угрызения совести; она чувствовала, что наслаждается ею в языческом чувственном смысле, и всегда мечтала отказаться от неё.
  
  
  Она была открытой, страстной и ничуть не склонной к самолюбованию; напротив, было приятно видеть, как ее воображение наделяло сестру Селию привлекательностью, намного превосходящей ее собственную, и если какой-либо джентльмен приходил в Грейндж не из-за желания увидеть мистера Брука, она приходила к выводу, что он, должно быть, влюблен в Селию: например, сэр Джеймс Четтам, которого она постоянно рассматривала с точки зрения Селии, внутренне размышляя, стоит ли Селии принять его. То, что он мог бы рассматриваться как ее жених, казалось бы ей смешной и незначительной мелочью. Доротея, со всем своим стремлением познать жизненные истины, сохраняла очень детские представления о браке. Она была уверена, что приняла бы рассудительного Хукера, если бы родилась вовремя, чтобы спасти его от той ужасной ошибки, которую он совершил в браке; или Джона Мильтона, когда он ослеп; или любого другого великого человека, чьи странные привычки было бы славным благочестием терпеть; Но как мог он повлиять на нее как любовник, если это был обаятельный и красивый баронет, который отвечал ей «В точности» даже тогда, когда она выражала неуверенность? По-настоящему восхитительным должен быть брак, где муж был своего рода отцом и мог научить вас даже ивриту, если вы этого хотели.
  
  
  Эти особенности характера Доротеи стали причиной того, что соседние семьи еще больше упрекали мистера Брука в том, что он не взял в качестве гида и компаньонки для своих племянниц какую-нибудь даму средних лет. Но сам он так боялся, какая высокомерная женщина могла бы оказаться на такой должности, что позволил возражениям Доротеи отговорить себя и в этом случае оказался достаточно смелым, чтобы бросить вызов всему миру — то есть миссис Кадвалладер, жене ректора, и небольшой группе дворян, с которыми он общался в северо-восточном уголке Лоамшира. Так мисс Брук возглавила дом своего дяди и ничуть не возражала против своей новой власти и почестей, которые ей полагались.
  
  
  Сэр Джеймс Четтам собирался сегодня пообедать в «Грейндже» с другим джентльменом, которого девушки никогда не видели и о котором Доротея питала благоговейное ожидание. Это был преподобный Эдвард Казобон, известный в графстве как человек глубоких знаний, много лет работавший над большим трудом по истории религии; а также как человек, достаточно богатый, чтобы придать блеск его благочестию, и имеющий собственные взгляды, которые должны были стать более ясными после публикации его книги. Само его имя внушало уважение и авторитет, который трудно оценить без точной хронологии научных исследований.
  
  
  Рано утром Доротея вернулась из детской школы, которую она открыла в деревне, и заняла свое обычное место в красивой гостиной, разделявшей спальни сестер, сосредоточившись на завершении плана строительства (работа, которая доставляла ей удовольствие), когда Селия, наблюдавшая за ней с нерешительным желанием что-нибудь предложить, сказала…
  
  
  «Доротея, дорогая, если ты не возражаешь — если ты не очень занята — предположим, мы сегодня посмотрим на мамины украшения и разделим их? Сегодня ровно шесть месяцев с тех пор, как дядя подарил их тебе, а ты их еще не видела».
  
  
  На лице Селии читалась тень надутого выражения, но это выражение скрывалось за привычным благоговением перед Доротеей и ее принципами; двумя взаимосвязанными вещами, которые при неосторожном прикосновении могли бы обладать таинственной электрической силой. К ее облегчению, глаза Доротеи, когда она подняла взгляд, наполнились смехом.
  
  
  «Какой замечательный маленький альманах у тебя получился, Селия! В нем шесть календарных или шесть лунных месяцев?»
  
  
  «Сейчас последний день сентября, а дядя отдал их тебе 1 апреля. Знаешь, он говорил, что забыл о них до тех пор. Полагаю, ты о них и не вспоминал с тех пор, как запер их здесь, в шкафу».
  
  
  «Ну, дорогая, нам никогда не следует их носить, знаешь ли», — сказала Доротея ласковым, полупостепенным тоном, полупояснительным. В руке она держала карандаш и делала крошечные наброски на полях.
  
  
  Селия покраснела и выглядела очень серьезной. «Думаю, дорогая, мы проявляем неуважение к памяти мамы, игнорируя ее. И, — добавила она, немного поколебавшись, со вздохом от стыда, — ожерелья сейчас вполне обычны; а мадам Пуанкон, которая в некоторых вещах была даже строже тебя, носила украшения. И христиане вообще — наверняка сейчас на небесах есть женщины, которые носят драгоценности». Селия осознавала, что обладает достаточной силой воли, когда действительно пыталась спорить.
  
  
  «Хотите их надеть?» — воскликнула Доротея, и в ее поведении отразилось изумление и неожиданность, словно она переняла их у той самой мадам Пуанкон, которая носила эти украшения. «Конечно, тогда давайте их достанем. Почему вы не сказали мне раньше? Но ключи, ключи!» Она прижала руки к вискам и, казалось, отчаялась вспомнить.
  
  
  «Они здесь», — сказала Селия, с которой это объяснение было давно обдумано и заранее согласовано.
  
  
  «Помолитесь, откройте большой ящик шкафа и достаньте шкатулку с драгоценностями».
  
  
  Вскоре перед ними открыли ларец, и различные драгоценности разложили, образовав на столе яркий партер. Коллекция была невелика, но некоторые украшения действительно отличались необычайной красотой, самым изысканным из которых сразу бросалось в глаза ожерелье из пурпурных аметистов в великолепной золотой оправе и жемчужный крест с пятью бриллиантами. Доротея тут же взяла ожерелье и застегнула его на шее сестры, где оно сидело почти так же плотно, как браслет; но этот круглый браслет подходил к стилю головы и шеи Генриетты-Марии Селии, и она видела это на зеркале напротив.
  
  
  «Вот, Селия! Можешь надеть это с индийским муслином. Но этот крест ты должна носить с темными платьями».
  
  
  Селия изо всех сил старалась не улыбаться от удовольствия. «О, Додо, ты должен сам оставить себе крест».
  
  
  «Нет, нет, дорогая, нет», — сказала Доротея, подняв руку с небрежным пренебрежением.
  
  
  «Да, конечно, вам следует надеть его; оно вам очень подойдет — в вашем черном платье, сейчас», — настойчиво сказала Селия. «Можете надеть его».
  
  
  «Ни за что на свете, ни за что на свете. Крест — это последнее, что я бы носила в качестве безделушки». Доротея слегка вздрогнула.
  
  
  «Тогда вы подумаете, что я зла, раз ношу это», — с тревогой сказала Селия.
  
  
  «Нет, дорогая, нет», — сказала Доротея, поглаживая сестру по щеке. «У душ тоже свой цвет кожи: то, что подходит одному, не подойдёт другому».
  
  
  «Но, возможно, тебе стоит его сохранить ради мамы».
  
  
  «Нет, у меня есть и другие мамины вещи — её шкатулка из сандалового дерева, которую я так люблю, — много всего. На самом деле, всё это твоё, дорогая. Нам больше не нужно это обсуждать. Вот — забирай свои вещи».
  
  
  Селия почувствовала себя немного обиженной. В этой пуританской терпимости чувствовалось явное превосходство, что было не менее утомительно для светловолосой и равнодушной сестры, чем пуританское преследование.
  
  
  «Но как я могу носить украшения, если ты, старшая сестра, никогда их не наденешь?»
  
  
  «Нет, Селия, это слишком многого просить — чтобы я носил украшения, чтобы поддерживать твое выражение лица. Если бы я надел такое ожерелье, я бы почувствовал себя так, словно кружусь в пируэте. Мир бы вращался вместе со мной, и я бы не знал, как ходить».
  
  
  Селия расстегнула ожерелье и сняла его. «Оно будет немного тесновато для твоей шеи; тебе больше подойдет что-нибудь, что можно положить и повесить», — сказала она с некоторым удовлетворением. Полная несоответствие ожерелья всем параметрам для Доротеи лишь укрепила уверенность Селии в его правильности. Она открывала коробочки с кольцами, в которых лежал прекрасный изумруд с бриллиантами, и тут солнце, проплывая за облаком, ярко осветило стол.
  
  
  «Как же прекрасны эти драгоценные камни!» — воскликнула Доротея, охваченная новым, внезапным, как их блеск, потоком чувств. «Удивительно, как глубоко цвета проникают в душу, подобно запаху. Полагаю, именно поэтому драгоценные камни используются в Откровении Иоанна как духовные символы. Они похожи на осколки неба. Думаю, этот изумруд прекраснее любого из них».
  
  
  «И к нему есть подходящий браслет», — сказала Селия. «Сначала мы этого не заметили».
  
  
  «Они прекрасны», — сказала Доротея, надевая кольцо и браслет на свой изящный палец и запястье и поднося их к окну на уровне глаз. Всё это время она пыталась оправдать своё восхищение цветами, смешивая их со своей мистической религиозной радостью.
  
  
  «Они бы тебе понравились, Доротея», — сказала Селия несколько неуверенно, с удивлением думая, что сестра проявила некоторую слабость, а также что изумруды подошли бы к ее цвету лица даже лучше, чем фиолетовые аметисты. «Ты должна оставить себе это кольцо и браслет — хотя бы что-нибудь еще. Но видишь, эти агаты очень красивые и нежные».
  
  
  «Да! Я оставлю себе это — это кольцо и браслет», — сказала Доротея. Затем, опустив руку на стол, она сказала другим тоном: «Какие же жалкие люди находят такие вещи, тратят на них силы и продают!» Она снова помолчала, и Селия подумала, что ее сестра собирается отказаться от украшений, как ей и следовало бы сделать, следуя принципу постоянства.
  
  
  «Да, дорогая, я оставлю это себе», — решительно сказала Доротея. «Но все остальное, и гроб, забери с собой».
  
  
  Она взяла карандаш, не вынимая драгоценных камней, и продолжала рассматривать их. Она думала о том, как часто хотела бы носить их с собой, чтобы любоваться этими маленькими фонтанами чистых красок.
  
  
  «Ты будешь носить их в компании?» — спросила Селия, с неподдельным любопытством наблюдая за ней и гадая, что она будет делать.
  
  
  Доротея быстро взглянула на сестру. Среди всех её фантазийных украшений, посвящённых любимым, время от времени промелькнула острая проницательность, не лишённая жгучего оттенка. Если мисс Брук когда-либо и достигла совершенной кротости, то не из-за недостатка внутреннего огня.
  
  
  «Возможно», — сказала она довольно высокомерно. — «Я не могу сказать, до какого уровня я могу опуститься».
  
  
  Селия покраснела и расстроилась: она поняла, что оскорбила сестру, и не осмелилась сказать даже ничего приятного о подарке в виде украшений, которые она положила обратно в шкатулку и унесла. Доротея тоже была недовольна, продолжая рисовать свой план и сомневаясь в чистоте своих чувств и слов в сцене, которая закончилась этим небольшим взрывом.
  
  
  Сознание Селии подсказывало ей, что она нисколько не была неправа: вполне естественно и оправданно было задать этот вопрос, и она повторяла про себя, что Доротея непоследовательна: либо ей следовало взять свою полную долю драгоценностей, либо, после того, что она сказала, ей следовало полностью от них отказаться.
  
  
  «Я уверена — по крайней мере, я верю, — подумала Селия, — что ношение ожерелья не помешает моим молитвам. И я не вижу причин подчиняться мнению Доротеи теперь, когда мы выходим в общество, хотя, конечно, она сама должна быть им обязана. Но Доротея не всегда последовательна».
  
  
  Так Селия молча склонилась над своим гобеленом, пока не услышала, как ее зовет сестра.
  
  
  «Китти, иди сюда и посмотри на мой план; я буду считать себя великим архитектором, если не придумаю несовместимые лестницы и камины».
  
  
  Когда Селия наклонилась над бумагой, Доротея ласково прижалась щекой к руке сестры. Селия поняла её поступок. Доротея осознала свою неправоту, и Селия простила её. Сколько они себя помнят, в отношении Селии к старшей сестре всегда присутствовали смесь критики и благоговения. Младшая всегда носила ярмо; но разве может быть существо, обремененное ярмом, без своих личных мнений?
  ГЛАВА II.
  
  
  «Дайм, но разве это кабальеро, который имеет носотрос viene sobre un caballo ruciorodado que trae puesto en la cabeza un yelmo de oro?» «Lo que veo y columbro, — ответил Санчо, — no es sino un hombre sobre un as no pardo como el mio, que trae sobre la cabeza una cosa que relumbra». «Pues ese es el yelmo de Mambrino», dijo Don Quijote» (СЕРВАНТЕС).
  
  
  «Разве ты не видишь того кавалериста, который приближается к нам на сером коне в яблоках и в золотом шлеме?» — «Я вижу, — ответил Санчо, — всего лишь человека на сером осле, похожем на моего, который несёт на голове что-то блестящее». — «Именно так, — ответил Дон Кихот, — и этот блестящий предмет — шлем Мамбрино».
  
  
  «Сэр Хамфри Дэви?» — спросил мистер Брук, потягивая суп, со своей непринужденной улыбкой, подхватив замечание сэра Джеймса Четтама о том, что он изучает «Сельскохозяйственную химию» Дэви. «Ну, сэр Хамфри Дэви; я обедал с ним много лет назад в Картрайте, и там же был Вордсворт — поэт, понимаете. В этом было что-то необычное. Я учился в Кембридже, когда там был Вордсворт, и я никогда с ним не встречался — а обедал с ним двадцать лет спустя в Картрайте. Сейчас во всем есть какая-то странность. Но Дэви был там: он тоже был поэтом. Или, как я могу сказать, Вордсворт был поэтом номер один, а Дэви — поэтом номер два. Это было верно во всех смыслах, понимаете».
  
  
  Доротея чувствовала себя немного более неловко, чем обычно. В начале ужина, когда компания была небольшой, а в комнате царила тишина, эти крупицы мыслей, свойственные мировоззрению магистрата, падали слишком заметно. Она задавалась вопросом, как такой человек, как мистер Казобон, мог бы мириться с подобной пустяковой мелочью. Его манеры, подумала она, были очень благородными; его седые волосы и глубокие глазницы делали его похожим на портрет Локка. У него была худощавая фигура и бледный цвет лица, подобающие студенту; он был совершенно непохож на цветущего англичанина с рыжими усами, каким его представлял сэр Джеймс Четтам.
  
  
  «Я читаю «Агрохимию», — сказал этот знатный баронет, — потому что собираюсь взять одну из ферм в свои руки и посмотреть, можно ли что-нибудь сделать, чтобы внедрить хорошую модель ведения сельского хозяйства среди моих арендаторов. Вы одобряете это, мисс Брук?»
  
  
  «Большая ошибка, Четтам, — вмешался мистер Брук, — электрифицировать свою землю и все такое, и превращать коровник в лазарет. Так не пойдет. Я сам когда-то много занимался наукой, но понял, что это ни к чему хорошему не приведет. Это ведет ко всему; ничего нельзя оставлять без внимания. Нет, нет — проследите, чтобы ваши арендаторы не продавали солому и тому подобное; и дайте им дренажные трубы, понимаете. Но ваши вычурные методы ведения сельского хозяйства никуда не годятся — даже самый дорогой свисток, который можно купить, с таким же успехом можно держать стаю гончих».
  
  
  «Конечно же, — сказала Доротея, — лучше потратить деньги на то, чтобы выяснить, как люди могут извлечь максимальную выгоду из земли, которая их всех поддерживает, чем на содержание собак и лошадей только для того, чтобы они скакали по ней. Нет греха в том, чтобы разориться, проводя эксперименты на благо всех».
  
  
  Она говорила с большей энергией, чем можно было бы ожидать от столь молодой леди, но сэр Джеймс ей понравился. Он привык так говорить, и она часто думала, что сможет побудить его ко многим добрым делам, когда он был ее зятем.
  
  
  Во время разговора мистер Касаубон пристально смотрел на Доротею и, казалось, по-новому оценил ее.
  
  
  «Знаете, молодые леди не понимают политической экономии», — сказал мистер Брук, улыбаясь мистеру Казобону. «Помню, как мы все читали Адама Смита. Сейчас есть книга. Я усвоил все новые идеи сразу — например, идею совершенствования человека. Но некоторые говорят, что история движется по кругу; и с этим можно поспорить; я сам это доказывал. Дело в том, что человеческий разум может завести вас слишком далеко — фактически, за грань дозволенного. Меня он однажды завел далеко, но я понял, что так дальше продолжаться не может. Я остановился; я остановился вовремя. Но не слишком резко. Я всегда был за небольшую теорию: нам нужна Мысль; иначе мы вернемся в темные века. Но, говоря о книгах, есть «Полуостровная война» Саути. Я читаю ее по утрам. Вы знаете Саути?»
  
  
  «Нет, — сказал мистер Касаубон, не вторя импульсивным рассуждениям мистера Брука и думая только о книге. — У меня сейчас мало времени на подобную литературу. В последнее время я трачу свое зрение на старых персонажей; дело в том, что мне нужен чтец для вечеров; но я придирчив к голосам и не могу выносить несовершенного чтеца. В каком-то смысле это несчастье: я слишком питаюсь внутренними источниками; я слишком много живу с мертвыми. Мой разум подобен призраку старика, блуждающему по миру и пытающемуся мысленно воссоздать его таким, каким он был раньше, несмотря на разрушения и запутанные перемены. Но я считаю необходимым проявлять крайнюю осторожность в отношении своего зрения».
  
  
  Впервые господин Казобон говорил достаточно долго. Он говорил с точностью, словно его призвали сделать публичное заявление; и сбалансированная, мелодичная аккуратность его речи, иногда сопровождаемая движением головы, была тем более заметна на фоне неряшливости господина Брука. Доротея подумала про себя, что господин Казобон — самый интересный человек, которого она когда-либо видела, не считая даже месье Лире, священника из Водуа, который читал лекции по истории вальденсов. Воссоздать прошлый мир, несомненно, с целью достижения высшей истины — какая работа, в которой можно хоть как-то участвовать, помогать, пусть даже лишь как подсвечник! Эта возвышенная мысль подняла ее над раздражением от того, что ее постоянно поражали ее невежеством в политической экономии, этой никогда не объясняемой науке, которая словно гасила все ее огни.
  
  
  «Но вы любите верховую езду, мисс Брук», — тут же воспользовался случаем сэр Джеймс. — «Я думал, вы немного увлечетесь охотой. Хотелось бы, чтобы вы позволили мне прислать вам каштанового коня, чтобы вы могли его опробовать. Он обучен для леди. В субботу я видел, как вы скакали галопом по холму на кляче, недостойной вас. Мой конюх будет привозить вам Коридона каждый день, если вы только назовете время».
  
  
  «Спасибо, вы очень хороши. Я намерена бросить верховую езду. Я больше не буду ездить верхом», — сказала Доротея, к этому резкому решению ее подтолкнуло небольшое раздражение от того, что сэр Джеймс будет добиваться ее внимания, когда она хотела отдать все силы мистеру Казобону.
  
  
  «Нет, это слишком сложно», — сказал сэр Джеймс с укоризненным тоном, в котором читалось явное любопытство. «Ваша сестра склонна к самобичеванию, не так ли?» — продолжил он, повернувшись к Селии, сидевшей справа от него.
  
  
  «Думаю, да», — сказала Селия, боясь сказать что-нибудь, что не понравится сестре, и как можно красивее покраснела, прикрывая рот ожерельем. — «Ей нравится сдаваться».
  
  
  «Если бы это было правдой, Селия, то мой отказ был бы потаканием своим желаниям, а не самоистязанием. Но могут быть веские причины, чтобы отказаться от того, что мне очень нравится», — сказала Доротея.
  
  
  Мистер Брук говорил одновременно с Доротеей, но было очевидно, что мистер Касаубон наблюдал за ней, и она это знала.
  
  
  «Именно так», — сказал сэр Джеймс. «Вы отказываетесь от чего-то из высоких, благородных побуждений».
  
  
  «Нет, конечно, не совсем. Я сама такого о себе не говорила», — ответила Доротея, краснея. В отличие от Селии, она редко краснела, и только от радости или гнева. В этот момент она рассердилась на этого своенравного сэра Джеймса. Почему он не обратил внимания на Селию и не оставил ее слушать мистера Казобона? — если бы этот ученый человек только говорил, вместо того чтобы позволять мистеру Бруку, который как раз в этот момент сообщал ему, что Реформация либо что-то значит, либо нет, что он сам — протестант до мозга костей, но католицизм — это факт; а что касается отказа от акра вашей земли под католическую часовню, то всем людям нужна узда религии, которая, по сути, является страхом перед загробной жизнью.
  
  
  «В своё время я глубоко изучал теологию», — сказал мистер Брук, как бы объясняя только что возникшее у меня озарение. «Я знаком со всеми школами. Я знал Уилберфорса в лучшие его дни. А вы знаете Уилберфорса?»
  
  
  Господин Касаубон ответил: «Нет».
  
  
  «Возможно, Уилберфорс был недостаточно развит как мыслитель; но если бы я, как меня просили, попал в парламент, я бы, как и Уилберфорс, занял место независимого депутата и занимался бы благотворительностью».
  
  
  Господин Касаубон поклонился и заметил, что поле было широким.
  
  
  «Да, — ответил мистер Брук с лёгкой улыбкой, — но у меня есть документы. Я начал собирать документы довольно давно. Они требуют систематизации, но когда у меня возникал вопрос, я писал кому-нибудь и получал ответ. Документы у меня за спиной. Но как теперь упорядочить ваши документы?»
  
  
  «Частично в рамках заданных категорий», — сказал г-н Казобон с несколько удивленным, но напряженным видом.
  
  
  «Ах, ячейки для документов не подойдут. Я пробовал ячейки, но там всё перемешивается: никогда не знаешь, находится ли документ в ячейке А или в ячейке Z».
  
  
  «Дядя, я бы хотела, чтобы вы позволили мне разобрать ваши бумаги, — сказала Доротея. — Я бы перечислила их все по буквам, а затем составила бы список тем под каждой буквой».
  
  
  Г-н Касаубон серьезно одобрительно улыбнулся и сказал г-ну Бруку: «Как видите, у вас в распоряжении превосходный секретарь».
  
  
  «Нет, нет», — сказал мистер Брук, покачав головой; — «Я не могу позволить молодым девушкам вмешиваться в мои документы. Молодые девушки слишком легкомысленны».
  
  
  Доротея почувствовала себя обиженной. Господин Казобон подумал бы, что у ее дяди были какие-то особые причины для такого мнения, тогда как в его голове эта мысль лежала так же легко, как сломанное крыло насекомого среди всех прочих обломков, и случайное течение занесло ее к ней.
  
  
  Когда девушки остались одни в гостиной, Селия сказала…
  
  
  «Какой же уродливый мистер Касаубон!»
  
  
  «Селия! Он один из самых представительных мужчин, которых я когда-либо видела. Он поразительно похож на портрет Локка. У него такие же глубокие глазницы».
  
  
  «У Локка были эти две белые родинки с волосками?»
  
  
  «О, осмелюсь сказать! Когда на него смотрели люди определенного склада», — сказала Доротея, немного отходя.
  
  
  «У господина Касаубона такой бледный цвет лица».
  
  
  «Тем лучше. Полагаю, вы восхищаетесь мужчиной с цветом лица, как у жареной свиньи».
  
  
  «Додо!» — воскликнула Селия, удивленно глядя ей вслед. — «Я никогда раньше не слышала от тебя такого сравнения».
  
  
  «Зачем мне было делать это до того, как настанет подходящий момент? Это хорошее сравнение: матч идеален».
  
  
  Мисс Брук явно теряла контроль над собой, и Селия это понимала.
  
  
  «Удивительно, как ты вспыльчива, Доротея».
  
  
  «Тебе так больно, Селия, что ты смотришь на людей как на обычных животных с туалетом и никогда не видишь великой души на лице человека».
  
  
  «Неужели у господина Касаубона добрая душа?» — в словах Селии не обошлось без наивной злобы.
  
  
  «Да, я верю, что он прав», — сказала Доротея решительным голосом. «Всё, что я в нём вижу, соответствует его брошюре о библейской космологии».
  
  
  «Он очень мало говорит», — сказала Селия.
  
  
  «Ему не с кем поговорить».
  
  
  Селия про себя подумала: «Доротея совершенно презирает сэра Джеймса Четтама; я думаю, она бы его не приняла». Селия чувствовала, что это очень жаль. Она никогда не ошибалась относительно объекта интереса баронета. Иногда, правда, она размышляла о том, что Додо, возможно, не сделала бы счастливым мужа, который не разделяет ее взглядов на вещи; и в глубине души ее преследовало чувство, что ее сестра слишком религиозна для семейного комфорта. Представления и сомнения были подобны проколотым иголкам, заставляющим бояться ступать, садиться или даже есть.
  
  
  Когда мисс Брук сидела за чайным столом, сэр Джеймс подошел и сел рядом с ней, ничуть не сочтя ее манеру отвечать ему оскорбительной. Почему же он должен был ее оскорблять? Он считал вероятным, что мисс Брук он нравится, а манеры должны быть очень строгими, прежде чем их перестанут интерпретировать предвзятые представления, будь то уверенные или недоверчивые. Она была ему совершенно очаровательна, но, конечно, он немного поразмышлял о причинах своей привязанности. Он был сделан из превосходного человеческого теста и обладал редким достоинством знать, что его таланты, даже если их дать волю, не поджегут даже самый маленький ручей в графстве: поэтому ему нравилась перспектива жены, которой он мог бы сказать: «Что нам делать?» по тому или иному вопросу; которая могла бы помочь мужу, приводя доводы, и которая также обладала бы для этого необходимыми качествами. Что касается чрезмерной религиозности, в которой обвиняли мисс Брук, у него было весьма неопределенное представление о том, в чем она заключается, и он думал, что она исчезнет с замужеством. Короче говоря, он чувствовал, что влюбился в нужное место, и был готов терпеть превосходство, которое, в конце концов, мужчина всегда мог подавить, когда ему этого хотелось. Сэр Джеймс и представить себе не мог, что ему когда-нибудь захочется подавить превосходство этой красивой девушки, в чьей сообразительности он был очарован. Почему бы и нет? Мужской ум — если он вообще есть — всегда имеет преимущество в том, что он мужественный, — как самая маленькая береза выше самой высокой пальмы, — и даже его невежество имеет более здравый смысл. Возможно, сэр Джеймс и не придумал эту оценку; но благосклонное Провидение дарит даже самой слабой личности немного смолы или крахмала в виде традиции.
  
  
  «Буду надеяться, что вы отмените это решение по поводу лошади, мисс Брук», — сказал настойчивый поклонник. «Уверяю вас, верховая езда — это самое полезное для здоровья упражнение».
  
  
  «Я в курсе», — холодно ответила Доротея. «Думаю, Селии это пойдёт на пользу — если она к этому привыкнет».
  
  
  «Но вы же такая безупречная наездница!»
  
  
  «Простите, у меня очень мало практики, и меня легко можно будет сбросить».
  
  
  «Тогда это повод для дальнейших тренировок. Каждая дама должна быть искусной наездницей, чтобы сопровождать своего мужа».
  
  
  «Видите, как сильно мы расходимся во мнениях, сэр Джеймс. Я решила, что мне не следует быть идеальной наездницей, и поэтому я никогда не буду соответствовать вашему образу леди». Доротея посмотрела прямо перед собой и заговорила с холодной резкостью, очень похожей на манеру красивого юноши, что забавно контрастировало с заботливой любезностью ее поклонника.
  
  
  «Мне бы хотелось узнать ваши причины для этого жестокого решения. Не может же быть, чтобы вы считали верховую езду чем-то неправильным».
  
  
  «Вполне возможно, что я считаю это неправильным для себя».
  
  
  «Ах, ну почему?» — спросил сэр Джеймс с нежным, но укоризненным тоном.
  
  
  Господин Казобон подошел к столу с чашкой чая в руке и внимательно слушал.
  
  
  «Не стоит слишком углубляться в мотивы», — вмешался он размеренным тоном. «Мисс Брук знает, что в разговоре они могут ослабеть: запах смешивается с более грубым воздухом. Мы должны держать прорастающие зерна подальше от света».
  
  
  Доротея покраснела от удовольствия и с благодарностью посмотрела на говорящего. Перед ней был человек, способный постичь высшую внутреннюю жизнь и с которым можно было установить духовное единение; более того, человек, способный осветить принципы широчайшими знаниями: человек, чья ученость почти являлась доказательством всего, во что он верил!
  
  
  Выводы Доротеи могут показаться масштабными; но на самом деле жизнь никогда не могла бы продолжаться без этой щедрой свободы в формулировках, которая облегчила заключение брака в условиях трудностей цивилизации. Разве кто-нибудь когда-либо смог бы втиснуть в эту кропотливую узость паутину добрачных знакомств?
  
  
  «Конечно», — сказал добрый сэр Джеймс. «Мисс Брук не будут уговаривать рассказывать о причинах, по которым она предпочитает молчать. Я уверен, что её доводы будут ей по душе».
  
  
  Он ничуть не ревновал к тому интересу, с которым Доротея смотрела на господина Казобона: ему и в голову не приходило, что девушка, которой он обдумывал предложение руки и сердца, может испытывать симпатию к закоренелому книжному червю в возрасте пятидесяти лет, разве что в религиозном плане, например, к священнику знатного происхождения.
  
  
  Однако, поскольку мисс Брук вступила в разговор с мистером Казобоном о водском духовенстве, сэр Джеймс отправился к Селии и поговорил с ней о ее сестре; упомянул дом в городе и спросил, не не нравится ли мисс Брук Лондон. Вдали от сестры Селия говорила довольно легко, и сэр Джеймс подумал про себя, что вторая мисс Брук, безусловно, очень приятна и красива, хотя и не, как некоторые утверждали, умнее и рассудительнее старшей сестры. Он чувствовал, что выбрал ту, которая во всех отношениях превосходит его; а мужчина, естественно, любит надеяться на лучшее. Он был бы настоящим холостяком, если бы делал вид, что не ожидает этого.
  ГЛАВА III.
  
  
  «Скажи, богиня, что произошло, когда Рафаэль…»
  Приветливый архангел…
  Канун
  Рассказ был услышан внимательно и наполнен смыслом.
  С восхищением и глубоким размышлением, слушая
  «О столь высоких и странных вещах».
  —Потерянный рай, B. vii.
  
  
  Если бы мистеру Казобону действительно пришло в голову рассматривать мисс Брук в качестве подходящей жены, причины, которые могли бы побудить ее принять его, уже зародились бы в ее сознании, и к вечеру следующего дня эти причины расцвели и развились. Ведь утром у них состоялся долгий разговор, в то время как Селия, которой не нравилось общество родинок и бледности мистера Казобона, сбежала в дом священника поиграть с плохо обутыми, но веселыми детьми викария.
  
  
  К этому времени Доротея глубоко заглянула в неисследованный резервуар сознания г-на Казобона, увидев там в смутном лабиринтообразном размахе каждое качество, присущее ей самой; она открыла ему большую часть своего собственного опыта и поняла от него масштаб его великого труда, также отличавшегося привлекательной лабиринтообразностью. Ибо он был столь же поучителен, как «доброжелательный архангел» Мильтона; и с некоторой архангелической интонацией он рассказал ей, как он предпринял попытку показать (что, конечно, уже предпринималось раньше, но не с той тщательностью, справедливостью сравнения и эффективностью упорядоченности, к которым стремился г-н Казобон), что все мифические системы или непоследовательные мифические фрагменты в мире являются искажениями первоначально явленной традиции. Овладев истинным положением вещей и прочно утвердившись на нем, обширное поле мифических построений стало понятным, более того, озарилось отраженным светом соответствий. Но собрать этот великий урожай истины было нелегким и небыстрым делом. Его записи уже представляли собой внушительный объемный труд, но кульминационной задачей было бы сжать эти многочисленные, все еще накапливающиеся результаты и, подобно ранним книгам Гиппократа, уместить их на небольшой полке. Объясняя это Доротее, г-н Казобон выражался почти так же, как и сокурснику, поскольку у него не было двух стилей речи: правда, когда он использовал греческую или латинскую фразу, он всегда скрупулезно передавал ее на английский, но, вероятно, он поступил бы так в любом случае. Ученый провинциальный священник обычно думает о своих знакомых как о «лордах, рыцарях и других благородных и достойных людях, которые знают латынь лишь поверхностно».
  
  
  Доротея была совершенно очарована широким распространением этой концепции. Перед ней предстало нечто большее, чем поверхностные тексты женских школьных изданий: живой Боссюэ, чьи труды примиряли бы всестороннее знание с благочестивой преданностью; современный Августин, объединивший славу доктора и святого.
  
  
  Святость казалась не менее очевидной, чем ученость, ибо, когда Доротея была вынуждена открыть свой разум на некоторые темы, о которых она не могла говорить никому из тех, кого видела прежде в Типтоне, особенно на второстепенное значение церковных форм и догматов веры по сравнению с той духовной религией, тем погружением себя в общение с Божественным совершенством, которое, как ей казалось, выражалось в лучших христианских книгах далекого прошлого, она нашла в г-не Казобоне слушателя, который сразу же ее понял, который мог заверить ее в своем согласии с этой точкой зрения, если она будет должным образом смягчена мудрым соответствием, и мог привести исторические примеры, ранее ей неизвестные.
  
  
  «Он думает вместе со мной, — подумала Доротея про себя, — вернее, он думает о целом мире, от которого мои мысли — лишь жалкое двухпенсовое зеркальце. И его чувства тоже, весь его опыт — какое озеро по сравнению с моим маленьким прудом!»
  
  
  Мисс Брук рассуждала, опираясь на слова и чувства, не менее неуверенно, чем другие молодые леди её возраста. Знаки — это малые, измеримые вещи, но толкования безграничны, и у девушек с милой, пылкой натурой каждый знак способен вызвать удивление, надежду, веру, необъятные, как небо, и окрашенные расплывчатой крупицей материи в виде знания. Они не всегда слишком сильно обманываются; ведь сам Синдбад, возможно, по счастливой случайности наткнулся на верное описание, а неверные рассуждения иногда приводят бедных смертных к правильным выводам: начиная с очень далёкого места и двигаясь петлями и зигзагами, мы время от времени приходим именно туда, куда должны были бы прийти. Поскольку мисс Брук была поспешна в своём доверии, неясно, был ли мистер Казобон недостоин его.
  
  
  Он задержался немного дольше, чем планировал, под небольшим давлением мистера Брука, который не предложил никакой приманки, кроме своих собственных документов о разборке машин и сжигании стог сена. Мистера Казобона позвали в библиотеку, чтобы он осмотрел эти документы, лежащие кучей, в то время как его хозяин сначала брал один, потом другой и читал вслух, пританцовывая и неуверенно, переходя от одного незаконченного отрывка к другому со словами: «Да, теперь вот здесь!», и наконец отложил все в сторону, чтобы открыть дневник своих юношеских путешествий по континенту.
  
  
  «Смотрите, здесь всё о Греции. Рамн, руины Рамна… вы теперь настоящий знаток Греции. Не знаю, насколько хорошо вы изучали топографию. Я потратил немало времени, разбираясь в этих вещах… Геликон, между прочим. Вот, вот! — „На следующее утро мы отправились на Парнас, на двуглавый Парнас“. Весь этот том посвящён Греции, понимаете», — закончил мистер Брук, поглаживая большим пальцем края страниц, держа книгу в руках.
  
  
  Господин Казобон принял достойного, хотя и несколько печального человека; он поклонился в нужном месте и по возможности избегал просмотра каких-либо документов, не проявляя при этом ни пренебрежения, ни нетерпения; он помнил, что эта бессистемность была связана с государственными институтами, и что человек, ввергший его в это суровое душевное смятение, был не только любезным хозяином, но и землевладельцем и хранителем земли. Помогло ли ему также осознание того, что господин Брук был дядей Доротеи?
  
  
  Безусловно, казалось, он все больше и больше стремился заставить ее заговорить с ним, выманить ее, как заметила про себя Селия; и, глядя на нее, его лицо часто озарялось улыбкой, подобной бледному зимнему солнцу. Перед отъездом на следующее утро, во время приятной прогулки с мисс Брук по гравийной террасе, он упомянул ей, что чувствует недостаток одиночества, потребность в том радостном общении, благодаря которому присутствие молодости может облегчить или разнообразить серьезные тяготы зрелости. И он произнес это заявление с такой же тщательной точностью, как если бы был дипломатическим посланником, чьи слова должны были принести результаты. Действительно, мистер Казобон не привык ожидать, что ему придется повторять или пересматривать свои сообщения практического или личного характера. Склонности, которые он намеренно изложил 2 октября, он посчитал достаточным упомянуть этой датой; Судя по его собственной памяти, которая представляла собой том, где вместо повторений можно было использовать запись выше, а не обычную давно используемую промокательную тетрадь, которая лишь записывает забытые записи, уверенность господина Казобона вряд ли могла быть опровергнута, ибо Доротея слушала и запоминала сказанное им с пылким интересом молодой натуры, для которой любое разнообразие опыта — это эпоха.
  
  
  Было три часа дня в прекрасный ветреный осенний день, когда мистер Казобон уехал в свой дом священника в Лоуике, всего в пяти милях от Типтона; и Доротея, надев чепчик и шаль, поспешила вдоль кустарника и через парк, чтобы прогуляться по прилегающему лесу в компании лишь Монка, большого сенбернара, который всегда заботился о молодых леди во время их прогулок. Перед ней возникло видение возможного будущего, на которое она смотрела с трепетной надеждой, и ей хотелось беспрепятственно бродить в этом воображаемом будущем. Она бодро шла по свежему воздуху, щеки ее покраснели, а соломенный чепчик (на который наши современники могли бы смотреть с догадками, как на устаревшую корзинку) немного сполз назад. Возможно, ее характер был бы недостаточно полным, если бы не упомянули, что она носила свои каштановые волосы, заплетенные в плоскую косу и завитые сзади, что смело обнажало очертания ее головы в то время, когда общественное мнение требовало, чтобы скудность природы скрывалась за высокими баррикадами из кудрявых локонов и бантов, непревзойденными ни одной великой расой, кроме фиджианской. Это была черта аскетизма мисс Брук. Но в ее ярких, полных глазах не было ничего от аскетического выражения, когда она смотрела перед собой, не осознавая, а впитывая в интенсивность своего настроения торжественное великолепие послеполуденного солнца с его длинными полосами света между далекими рядами лип, тени которых соприкасались друг с другом.
  
  
  Все люди, молодые и старые (то есть все люди в те дореформенные времена), сочли бы её интересным объектом, если бы связали блеск в её глазах и щеках с вновь пробудившимися обыденными образами юной любви: иллюзии Хлои о Стрефоне достаточно увековечены в поэзии, как и должно быть увековечено трогательное очарование всякого спонтанного доверия. Мисс Пиппин, обожающая юного Тыковку и мечтающая о бесконечных просторах неутомимого общения, была маленькой драмой, которая никогда не утомляла наших отцов и матерей и была облечена во всевозможные костюмы. Пусть у Тыковки будет фигура, которая компенсирует недостатки короткой талии и ласточкиного хвоста, и все почувствуют не только естественность, но и необходимость для совершенства женственности, чтобы милая девушка сразу же убедилась в его добродетели, его исключительных способностях и, прежде всего, в его совершенной искренности. Но, пожалуй, никто из тогдашних жителей — уж точно никто в окрестностях Типтона — не смог бы с пониманием отнестись к мечтам девушки, чьи представления о замужестве были продиктованы исключительно возвышенным энтузиазмом по поводу целей жизни, энтузиазмом, который разжигался главным образом собственным пламенем и не включал в себя ни тонкостей приданого, ни образцов сервировки стола, ни даже почестей и приятных радостей цветущей матроны.
  
  
  Доротее вдруг пришла в голову мысль, что господин Казобон, возможно, захочет взять ее в жены, и эта мысль тронула ее с благоговейным трепетом. Как же это хорошо с его стороны — нет, это было бы почти так, как если бы крылатый посланник внезапно появился у ее пути и протянул ей руку! Долгое время ее угнетала неопределенность, которая, подобно густой летней дымке, окутывала ее разум, скрывая все ее желание сделать свою жизнь максимально продуктивной. Что она могла сделать, что ей следовало сделать? — она, едва ли больше, чем начинающая женщина, но все же с активной совестью и огромной умственной потребностью, не довольствоваться девичьим наставлением, сравнимым с грызением и суждениями болтливой мыши. Обладая некоторой долей глупости и тщеславия, она могла бы подумать, что христианская молодая богачка, движимая состоянием, найдет свой идеал жизни в деревенской благотворительности, покровительстве более скромному духовенству, чтении «Женских библейских персонажей», раскрытии личного опыта Сары в Ветхом Завете и Доркас в Новом, а также заботе о своей душе, занимаясь вышивкой в собственном будуаре, — на фоне предстоящего замужества с мужчиной, который, если и менее строг, чем она сама, поскольку вовлечен в религиозно необъяснимые дела, мог бы быть объектом молитв и своевременного наставления. Бедная Доротея была лишена такого удовлетворения. Интенсивность её религиозного мировоззрения, его влияние на её жизнь, были лишь одним из аспектов её пылкого, теоретического и интеллектуально развитого характера. И с таким характером, борющимся в узких рамках учения, зажатым в ловушку социальной жизни, которая казалась не чем иным, как лабиринтом мелких курсов, огороженным стенами лабиринтом узких тропинок, ведущих в никуда, результат неизбежно воспринимался окружающими как преувеличение и противоречие. То, что казалось ей наилучшим, она хотела оправдать полнейшим знанием, а не жить в притворном принятии правил, которые никогда не применялись на практике. В эту жажду души, пока ещё не утихла вся её юношеская страсть, её привлекал союз, который освободил бы её от девичьей покорности собственному невежеству и дал бы ей свободу добровольного подчинения проводнику, который поведёт её по самому прекрасному пути.
  
  
  «Тогда мне следует всему научиться», — сказала она себе, всё ещё быстро идя по лесной тропинке. «Моим долгом было бы учиться, чтобы я могла лучше помогать ему в его великих делах. В нашей жизни не было бы ничего тривиального. Повседневные вещи для нас значили бы больше всего. Это было бы как выйти замуж за Паскаля. Мне следовало бы научиться видеть истину в том же свете, в каком её видели великие люди. И тогда я знала бы, что делать, когда стану старше: я должна была бы понять, как можно вести прекрасную жизнь здесь — сейчас — в Англии. Сейчас я не уверена, что смогу сделать что-то хорошее: всё кажется мне миссией к народу, язык которого я не знаю; — если только это не строительство хороших коттеджей — в этом нет никаких сомнений. О, я надеюсь, что смогу обеспечить людей хорошим жильём в Лоуике! Я нарисую много планов, пока у меня есть время».
  
  
  Доротея внезапно остановилась, упрекая себя за самонадеянность, с которой она рассчитывала на неопределенные события, но ее избавило от необходимости менять ход мыслей появление скачущего всадника из-за поворота дороги. Ухоженный каштановый конь и две прекрасные сеттерши не оставляли сомнений в том, что всадник — сэр Джеймс Четтам. Он узнал Доротею, тут же спрыгнул с лошади и, передав ее конюху, двинулся к ней с чем-то белым на руке, на что две сеттерши возбужденно лаяли.
  
  
  «Как приятно познакомиться с вами, мисс Брук», — сказал он, приподняв шляпу и показав свои гладко развевающиеся светлые волосы. «Это ускорило удовольствие, которого я так ждал».
  
  
  Мисс Брук раздражало это прерывание. Этот любезный баронет, действительно подходящий муж для Селии, преувеличивал необходимость угождать старшей сестре. Даже потенциальный шурин может стать обузой, если он всегда будет предполагать слишком хорошее взаимопонимание и соглашаться с вами, даже когда вы ему противоречите. Мысль о том, что он совершил ошибку, обращаясь к ней, никак не могла сформироваться: все ее мысли были заняты убеждениями другого рода. Но в этот момент он был откровенно навязчив, а его ямочки на руках были совершенно неприятны. Разъяренная, она сильно покраснела, отвечая на его приветствие с некоторой надменностью.
  
  
  Сэр Джеймс истолковал насыщенность цвета так, как ему больше всего понравилось, и подумал, что никогда не видел мисс Брук такой красивой.
  
  
  «Я привёл маленького просителя, — сказал он, — вернее, я привёл его, чтобы посмотреть, одобрят ли его прошение до того, как оно будет подано». Он показал белый предмет под мышкой — крошечного мальтийского щенка, одну из самых наивных игрушек, созданных природой.
  
  
  «Мне больно видеть этих существ, которых разводят просто как домашних животных», — сказала Доротея, чье мнение формировалось в тот самый момент (как это часто бывает) под влиянием раздражения.
  
  
  «Ах, почему?» — спросил сэр Джеймс, когда они двинулись вперед.
  
  
  «Я считаю, что вся эта забота и ласка не делают их счастливыми. Они слишком беспомощны: их жизнь слишком хрупка. Ласка или мышь, которые сами себя обеспечивают, гораздо интереснее. Мне нравится думать, что у окружающих нас животных есть души, похожие на наши, и они либо ведут свои собственные дела, либо могут быть нам компаньонами, как, например, Монк. Эти существа — паразиты».
  
  
  «Как же я рад, что знаю, что они вам не нравятся», — сказал добрый сэр Джеймс. «Я бы никогда не стал держать их для себя, но дамы обычно любят этих мальтийских собачек. Вот, Джон, возьми эту собаку, пожалуйста».
  
  
  Неприятный щенок, у которого нос и глаза были одинаково черными и выразительными, был таким образом выведен из употребления, поскольку мисс Брук решила, что ему лучше бы и не родиться. Но она сочла необходимым дать объяснения.
  
  
  «Не судите о чувствах Селии по моим. Думаю, ей нравятся эти маленькие домашние животные. У нее когда-то был крошечный терьер, которого она очень любила. Меня это огорчало, потому что я боялась наступить на него. Я довольно близорукая».
  
  
  «У вас есть собственное мнение по любому поводу, мисс Брук, и это всегда хорошее мнение».
  
  
  Какой ответ можно дать на такие глупые комплименты?
  
  
  «Знаете, я вам завидую», — сказал сэр Джеймс, когда они продолжили идти довольно быстрым шагом, заданным Доротеей.
  
  
  «Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду».
  
  
  «Ваша способность формировать мнение. Я тоже могу составить мнение о людях. Я знаю, когда мне нравятся люди. Но знаете ли вы, в других вопросах мне часто трудно принимать решения. Слышишь, как с противоположных сторон высказываются очень разумные вещи».
  
  
  «Или те, которые кажутся разумными. Возможно, мы не всегда различаем здравый смысл и бессмыслицу».
  
  
  Доротея посчитала, что она была довольно грубой.
  
  
  «Именно так», — сказал сэр Джеймс. «Но, похоже, вы обладаете способностью к различению».
  
  
  «Напротив, я часто не могу принять решение. Но это от невежества. Правильный вывод всё равно существует, хотя я и не могу его увидеть».
  
  
  «Думаю, мало кто смог бы это понять так же легко. Знаете, Лавгуд вчера рассказывал мне, что у вас была самая замечательная идея в мире — план строительства коттеджей, — подумал он, — просто чудесная для молодой леди. У вас настоящий гений, если использовать его выражение. Он сказал, что вы хотите, чтобы мистер Брук построил новый комплекс коттеджей, но, похоже, он считал маловероятным, что ваш дядя согласится. Знаете, это одна из вещей, которые я хочу сделать — я имею в виду, в своем собственном поместье. Я был бы так рад осуществить ваш план, если бы вы позволили мне его увидеть. Конечно, это вложенные деньги; вот почему люди против. Рабочие никогда не смогут платить арендную плату, чтобы это окупилось. Но, в конце концов, это стоит того, чтобы это сделать».
  
  
  «Стоит сделать! Да, конечно», — энергично сказала Доротея, забыв о своих прежних мелких придирках. «Думаю, мы все заслуживаем того, чтобы нас вышвырнули из наших прекрасных домов бичом из тонких веревок — все мы, кто позволяет арендаторам жить в таких трущобах, какие видим вокруг. Жизнь в хижинах могла бы быть счастливее нашей, если бы это были настоящие дома, пригодные для людей, от которых мы ожидаем обязанностей и привязанности».
  
  
  «Покажешь мне свой план?»
  
  
  «Да, конечно. Осмелюсь сказать, что это очень неудачный проект. Но я изучил все планы коттеджей в книге Лаудона и выбрал то, что кажется лучшим. О, как было бы здорово создать подобный образец здесь! Думаю, вместо Лазаря у ворот нам следовало бы поставить свинарники за воротами парка».
  
  
  Доротея была в прекрасном настроении. Сэр Джеймс, как зять, строил образцовые коттеджи в своем поместье, а затем, возможно, и другие в Лоуике, и все больше и больше в других местах в подражание — словно дух Оберлина перешел в приходы, чтобы сделать жизнь в бедности прекрасной!
  
  
  Сэр Джеймс ознакомился со всеми планами и взял один, чтобы обсудить его с Лавгудом. Он также унес с собой чувство удовлетворения от того, что, по мнению мисс Брук, добивается больших успехов. Мальтийского щенка не предложили Селии; это упущение впоследствии Доротея вспомнила с удивлением, но винила себя в этом. Она так увлекла сэра Джеймса. В конце концов, было облегчением, что не было щенка, которого можно было бы затоптать.
  
  
  Селия присутствовала при изучении планов и наблюдала за заблуждением сэра Джеймса. «Он думает, что Додо заботится о нем, а она заботится только о своих планах. Однако я не уверена, что она отказала бы ему, если бы думала, что он позволит ей всем управлять и воплощать все ее замыслы. И как же неудобно было бы сэру Джеймсу! Я терпеть не могу эти замыслы».
  
  
  Селия позволяла себе эту неприязнь, это было её личной роскошью. Она не смела признаться сестре в этом напрямую, потому что это означало бы показать, что она каким-то образом воюет со всем добром. Но при благоприятных обстоятельствах она использовала косвенный способ, чтобы вывести Доротею из её восторженного настроения, напомнив ей, что люди смотрят, а не слушают. Селия не была импульсивной: то, что она хотела сказать, могло подождать, и всегда выходило из неё с той же тихой, отрывистой ровностью. Когда люди говорили энергично и напористо, она просто наблюдала за их лицами и чертами. Она никогда не могла понять, как хорошо воспитанные люди соглашались петь и открывать рты в той нелепой манере, которая требуется для этого вокального упражнения.
  
  
  Прошло всего несколько дней, прежде чем господин Казобон нанес утренний визит, на который его снова пригласили на следующую неделю поужинать и переночевать. Таким образом, Доротея провела с ним еще три беседы и убедилась, что ее первое впечатление было верным. Он оказался именно таким, каким она его себе представляла: почти все, что он говорил, казалось ей экспонатом из шахты или надписью на двери музея, которая могла бы открыть сокровища прошлых веков; и это доверие к его интеллектуальному богатству было тем глубже и эффективнее для ее настроения, что теперь стало очевидно, что его визиты совершались ради нее. Этот образованный человек снисходительно думал о молодой девушке и старался разговаривать с ней не с нелепыми комплиментами, а с просьбой о понимании, а иногда и с поучительными замечаниями. Какое восхитительное общение! Господин Казобон, казалось, даже не осознавал существования пустяков и никогда не вел светскую беседу, которая так же приемлема, как черствый свадебный пирог, принесенный с запахом чулана. Он говорил о том, что его интересовало, или же молчал и кланялся с печальной учтивостью. Для Доротеи это была восхитительная искренность и религиозное воздержание от той искусственности, которая истощает душу в попытках притворства. Ибо она с таким же почтением смотрела на религиозное возвышение господина Казобона над собой, как и на его интеллект и ученость. Он соглашался с ее выражениями благочестивых чувств, обычно сопровождая их уместной цитатой; он позволял себе сказать, что в юности пережил некоторые духовные конфликты; короче говоря, Доротея видела, что здесь она может рассчитывать на понимание, сочувствие и наставление. В одном — только в одном — из ее любимых вопросов она была разочарована. Господин Казобон, по-видимому, не интересовался строительством коттеджей и перевел разговор на крайне тесные жилища древних египтян, как бы пытаясь сдержать слишком высокий уровень комфорта. После его ухода Доротея с некоторым волнением размышляла об этом его безразличии; Ее ум был занят аргументами, основанными на изменчивых климатических условиях, влияющих на человеческие потребности, и на признанной порочности языческих деспотов. Не следовало ли ей изложить эти аргументы мистеру Казобону, когда он снова приедет? Но дальнейшие размышления подсказали ей, что она была самонадеянна, требуя его внимания к такой теме; он не осудил бы ее за то, что она занимается этим в свободное время, как и другие женщины, которые, как ожидается, будут заниматься своим платьем и вышивкой, — и не запретил бы этого, когда... Доротея чувствовала себя несколько пристыженной, обнаружив себя в этих рассуждениях. Но ее дядю пригласили погостить в Лоуике пару дней: разумно ли было предположить, что мистер Казобон наслаждался обществом мистера Брука ради самого общества, с документами или без них?
  
  
  Между тем это небольшое разочарование лишь усилило ее радость от готовности сэра Джеймса Четтама приступить к желаемым улучшениям. Он приходил гораздо чаще, чем мистер Касаубон, и Доротея перестала находить его неприятным, поскольку он показал себя совершенно серьезным; ведь он уже с большим практическим мастерством включился в расчеты Лавгуда и был очаровательно послушен. Она предложила построить пару коттеджей и переселить две семьи из их старых хижин, которые затем можно было бы снести, чтобы на их месте построить новые. Сэр Джеймс сказал: «Именно», и она восприняла это слово на удивление хорошо.
  
  
  Безусловно, эти мужчины, у которых было так мало спонтанных идей, могли бы стать очень полезными членами общества под умелым руководством женщины, если бы им повезло с выбором невесток! Трудно сказать, была ли в ней доля своеволия или нет, когда она продолжала закрывать глаза на возможность того, что в отношении нее мог быть сделан другой выбор. Но ее жизнь сейчас была полна надежды и действий: она не только обдумывала свои планы, но и брала из библиотеки ученые книги и быстро читала много чего (чтобы быть немного менее невежественной в разговоре с господином Казобоном), постоянно подвергаясь настойчивым вопросам о том, не превозносит ли она эти жалкие поступки чрезмерно и не созерцает ли их с тем самодовольством, которое является последней погибелью невежества и глупости.
  ГЛАВА IV.
  
  
  1-й джентльмен. Наши дела — это оковы, которые мы сами себе выковываем.
  
  
  2-й джентльмен. Да, поистине: но я думаю, что это весь мир.
  Это обеспечивает поступление железа.
  
  
  «Сэр Джеймс, похоже, полон решимости сделать все, что вы пожелаете», — сказала Селия, когда они ехали домой после осмотра новой строительной площадки.
  
  
  «Он хороший человек и гораздо разумнее, чем можно было бы предположить», — бестактно заметила Доротея.
  
  
  «Вы имеете в виду, что он выглядит глупо?»
  
  
  «Нет, нет, — сказала Доротея, придя в себя и на мгновение положив руку на руку сестры, — но он не одинаково хорошо говорит на все темы».
  
  
  «Думаю, так думают только неприятные люди», — сказала Селия своим обычным мурлыкающим голосом. «С ними, должно быть, ужасно жить. Только подумайте! За завтраком, и всегда».
  
  
  Доротея рассмеялась. «О, Китти, ты чудесное создание!» Она ущипнула Селию за подбородок, теперь ей захотелось считать ее очень милой и очаровательной — достойной в будущем быть вечным херувимом, и, если бы это не было доктринально неправильно, едва ли нуждающейся в спасении больше, чем белка. «Конечно, людям не обязательно всегда хорошо говорить. О качестве их ума можно судить только тогда, когда они пытаются хорошо говорить».
  
  
  «Вы имеете в виду, что сэр Джеймс пытается и терпит неудачу?»
  
  
  «Я говорил в общем. Зачем вы меня поучаете насчет сэра Джеймса? Его цель в жизни — не угождать мне».
  
  
  «Ну да ладно, Додо, ты можешь в это поверить?»
  
  
  «Конечно. Он считает меня будущей сестрой — вот и всё». Доротея никогда раньше не намекала на это, ожидая, из-за некоторой стеснительности в подобных вопросах, которая была свойственна обеим сёстрам, пока это не будет вызвано каким-нибудь решающим событием. Селия покраснела, но тут же сказала…
  
  
  «Пожалуйста, не повторяй эту ошибку больше, Додо. Когда Тантрипп расчесывала мне волосы на днях, она сказала, что человек сэра Джеймса знал от служанки миссис Кадвалладер, что сэр Джеймс собирается жениться на старшей, мисс Брук».
  
  
  «Как ты можешь позволять Тантриппу рассказывать тебе такие сплетни, Селия?» — возмущенно сказала Доротея, но от этого ее не уменьшилось раздражение от того, что в ее памяти всплыли подробности, подтверждающие неприятное откровение. «Ты должна была задать ей вопросы. Это унизительно».
  
  
  «Я не вижу ничего плохого в том, что Тантрипп со мной разговаривает. Лучше послушать, что говорят люди. Так можно увидеть, какие ошибки совершаешь, принимая чьи-то идеи. Я совершенно уверен, что сэр Джеймс намерен сделать вам предложение; и он верит, что вы его примете, особенно учитывая, как вам понравились его планы. И дядя тоже — я знаю, он этого ожидает. Все видят, что сэр Джеймс очень вас любит».
  
  
  Отвращение было настолько сильным и мучительным для Доротеи, что слезы навернулись на глаза и полились ручьем. Все ее заветные планы рухнули, и она с отвращением думала о том, что сэр Джеймс посчитал ее возлюбленным. Ее также терзала Селия.
  
  
  «Откуда он мог ожидать?» — выпалила она самым импульсивным образом. «Я никогда не соглашалась с ним ни в чем, кроме коттеджей: раньше я едва ли была с ним вежлива».
  
  
  «Но с тех пор вы так им довольны, что он начал совершенно точно знать, что вы его любите».
  
  
  «Селия его обожает! Как ты можешь выбирать такие отвратительные выражения лица?» — с негодованием воскликнула Доротея.
  
  
  «Дорогая Доротея, полагаю, вполне естественно, что ты питаешь симпатию к мужчине, которого приняла в мужья».
  
  
  «Мне обидно говорить, что сэр Джеймс мог подумать, будто я испытываю к нему симпатию. Кроме того, это не совсем подходящее слово для описания тех чувств, которые я испытываю к человеку, которого я бы приняла в мужья».
  
  
  «Что ж, мне жаль сэра Джеймса. Я посчитала нужным сказать вам об этом, потому что вы, как всегда, продолжали идти своим чередом, никогда не глядя, где находитесь, и ступая не туда. Вы всегда видите то, чего не видят другие; вас невозможно удовлетворить; и все же вы никогда не видите того, что совершенно очевидно. Вот такой у вас стиль, Додо». Что-то определенно придало Селии необычайную смелость; и она не щадила сестру, которой иногда испытывала благоговение. Кто знает, какую справедливую критику может высказывать нам, существам, склонным к более широким размышлениям, кот Мурр?
  
  
  «Это очень больно», — сказала Доротея, чувствуя себя истязаемой. «Я больше не могу иметь дела с этими домиками. Я должна быть с ним невежливой. Я должна сказать ему, что не хочу иметь с ними ничего общего. Это очень больно». Ее глаза снова наполнились слезами.
  
  
  «Подожди немного. Подумай. Ты же знаешь, что он уезжает на день-два к сестре. Там никого не будет, кроме Лавгуд». Селия невольно смягчилась. «Бедный Додо», — продолжила она дружелюбным отрывистым тоном. «Это очень тяжело: это твое любимое занятие — рисовать планы».
  
  
  «Увлеклась составлением планов! Думаете, меня по-детски волнуют только дома моих собратьев? Я вполне могу ошибаться. Как можно совершать что-либо благородное по-христиански, живя среди людей с такими мелочными мыслями?»
  
  
  Больше ничего не было сказано; Доротея была слишком потрясена, чтобы прийти в себя и вести себя так, как будто признавала свою ошибку. Она скорее склонялась к обвинению невыносимой ограниченности и слепой совести окружающего ее общества: а Селия перестала быть вечным херувимом и стала занозой в ее душе, розово-белой ничтожеством, хуже любого обескураживающего персонажа в «Путешествии пилигрима». Мода на составление планов! Чего стоила жизнь — какая великая вера возможна, когда весь результат твоих действий может быть иссушен до такой иссушенной чепухи? Когда она вышла из кареты, ее щеки были бледными, а веки красными. Она была воплощением печали, и ее дядя, встретивший ее в зале, встревожился бы, если бы Селия не стояла рядом с ней, такая красивая и спокойная, что сразу же заключил, что слезы Доротеи вызваны ее чрезмерной религиозностью. В их отсутствие он вернулся из поездки в окружной город по поводу ходатайства о помиловании какого-то преступника.
  
  
  «Ну что ж, мои дорогие, — сказал он ласково, когда они подошли, чтобы поцеловать его, — надеюсь, ничего неприятного не случилось, пока меня не было».
  
  
  «Нет, дядя, — сказала Селия, — мы ездили в Фрешитт посмотреть коттеджи. Мы думали, ты уже будешь дома к обеду».
  
  
  «Я заезжала в Лоуик на обед — ты не знала, что я там была. И я принесла тебе пару брошюр, Доротея — в библиотеке, понимаешь; они лежат на столе в библиотеке».
  
  
  Казалось, электрический разряд пронзил Доротею, выведя её из отчаяния в ожидание. Это были брошюры о ранней Церкви. Угнетение, связанное с Селией, Тантриппом и сэром Джеймсом, исчезло, и она направилась прямо в библиотеку. Селия поднялась наверх. Мистер Брук был задержан сообщением, но, вернувшись в библиотеку, обнаружил Доротею, сидящую и уже погруженную в одну из брошюр, в которой был какой-то рукописный текст мистера Казобона, — она читала её с таким же рвением, с каким вдыхала аромат свежего букета после сухой, жаркой, унылой прогулки.
  
  
  Она уходила от Типтона и Фрешитта, а также от собственной печальной обязанности ступать не в те места на пути к Новому Иерусалиму.
  
  
  Мистер Брук сел в кресло, вытянул ноги к огню, в котором между собаками рассыпались тлеющие игральные кости, и, слегка потирая руки, очень мягко посмотрел на Доротею, но с нейтральным, неторопливым видом, как будто ему нечего было сказать. Доротея закрыла брошюру, как только почувствовала присутствие дяди, и встала, словно собираясь уйти. Обычно ее интересовала бы милосердная просьба дяди помочь преступнику, но из-за недавнего волнения она стала рассеянной.
  
  
  «Я вернулся через Лоуик, знаете ли», — сказал мистер Брук не с намерением остановить ее отъезд, а, по-видимому, из-за своей обычной склонности повторять сказанное ранее. Этот фундаментальный принцип человеческой речи был ярко продемонстрирован мистером Бруком. «Я там пообедал и посмотрел библиотеку Казобона и все такое. В дороге какая-то резкость. Не могли бы вы присесть, дорогая? Вы выглядите замерзшей».
  
  
  Доротея была вполне склонна принять приглашение. Иногда, когда непринужденная манера дяди не вызывала раздражения, она оказывалась даже успокаивающей. Она сбросила мантию и чепчик и села напротив него, наслаждаясь сиянием, но при этом прикрывала его своими прекрасными руками. Это были не тонкие и не маленькие руки, а сильные, женственные, материнские руки. Казалось, она поднимала их в знак умиротворения своего страстного желания познавать и мыслить, которое в присутствии недружелюбных медиумов Типтона и Фрешитта вылилось в плач и покрасневшие веки.
  
  
  Теперь она подумала об осужденном преступнике. «Какие новости вы принесли об овцеворе, дядя?»
  
  
  «Что, бедняга Банч? — Ну, похоже, нам не удастся его оправдать — его повесят».
  
  
  На лбу Доротеи отразились осуждение и жалость.
  
  
  «Повесили, знаете ли», — тихо кивнул мистер Брук. «Бедный Ромилли! Он бы нам помог. Я знал Ромилли. Казобон не знал Ромилли. Он немного погряз в книгах, знаете ли, Казобон».
  
  
  «Когда человек занимается глубокими исследованиями и пишет великий труд, он, конечно же, вынужден отказаться от возможности увидеть большую часть мира. Как же ему заводить знакомства?»
  
  
  «Это правда. Но мужчина, знаете ли, склонен к унынию. Я тоже всегда был холостяком, но у меня был такой характер, что я никогда не унывал; я всегда старался везде быть внимательным и всё замечать. Я никогда не унывал, но я вижу, что Касабон унывает. Ему нужна спутница — спутница, понимаете?»
  
  
  «Для любого человека было бы огромной честью стать его спутницей», — энергично сказала Доротея.
  
  
  «Он вам нравится, да?» — спросил мистер Брук, не выказывая ни удивления, ни каких-либо других эмоций. «Ну, я знаю Касаубона десять лет, с тех пор, как он приехал в Лоуик. Но я так и не смог ничего от него выведать — никаких идей, понимаете. Однако он отличный человек и может стать епископом — что-то в этом роде, если Пил останется у власти. И он очень высокого мнения о вас, мой дорогой».
  
  
  Доротея не могла говорить.
  
  
  «Дело в том, что он очень высокого мнения о вас. И говорит он необычайно хорошо — как и Казобон. Он уступил мне, поскольку вы несовершеннолетняя. Короче говоря, я обещал поговорить с вами, хотя и сказал ему, что, по-моему, шансов немного. Я был обязан ему это сказать. Я сказал, что моя племянница очень молода, и все в таком духе. Но я не счел необходимым вдаваться во все подробности. Однако, если говорить коротко, он попросил моего разрешения сделать вам предложение руки и сердца — вы понимаете, о браке», — сказал мистер Брук, поясняя. «Я подумал, что лучше сказать вам об этом, дорогая».
  
  
  Никто не мог заметить никакой тревоги в поведении мистера Брука, но он действительно хотел узнать кое-что о мыслях своей племянницы, чтобы, если понадобится совет, дать его вовремя. Он, как судья, впитавший в себя столько идей, мог позволить себе проявить хоть какое-то чувство доброты. Поскольку Доротея не ответила сразу, он повторил: «Я подумал, что лучше рассказать тебе, дорогая».
  
  
  «Спасибо, дядя», — сказала Доротея ясным, непоколебимым тоном. «Я очень благодарна господину Казобону. Если он сделает мне предложение, я его приму. Я восхищаюсь им и уважаю его больше, чем любого другого человека, которого я когда-либо видела».
  
  
  Мистер Брук немного помолчал, а затем протяжным тихим голосом произнес: «А?… Ну что ж! В некоторых отношениях он нам подходит. Но теперь Четтам тоже нам подходит. И наши земли вместе. Я никогда не буду вмешиваться против вашей воли, дорогая. В браке люди должны поступать по-своему, и все такое — до определенного момента, понимаете. Я всегда говорил, что до определенного момента. Я желаю вам удачного брака; и у меня есть веские основания полагать, что Четтам хочет на вас жениться. Я уже говорил об этом, понимаете».
  
  
  «Невозможно, чтобы я когда-либо вышла замуж за сэра Джеймса Четтама, — сказала Доротея. — Если он думает жениться на мне, он совершит большую ошибку».
  
  
  «Вот и всё, понимаешь. Никогда не знаешь наверняка. Мне следовало подумать, что Четтам — именно тот тип мужчины, который понравится женщине».
  
  
  «Пожалуйста, больше не упоминайте его в таком свете, дядя», — сказала Доротея, чувствуя, как в ней вновь вспыхивает раздражение.
  
  
  Мистер Брук был удивлен и считал, что женщины — неисчерпаемый объект для изучения, поскольку даже он в его возрасте не обладал достаточными научными знаниями о них. А вот у такого человека, как Четтам, не было никаких шансов.
  
  
  «Ну, но Касаубон, теперь... Не спеши — я имею в виду, ради тебя. Правда, каждый год будет сказываться на нем. Ему уже больше сорока пяти, понимаешь? Я бы сказал, лет двадцать семь старше тебя. Конечно, если тебе нравится учиться, занимать высокое положение и все такое, то всего сразу не получишь. И его доход хороший — у него есть приличное имущество, не зависящее от Церкви, — его доход хороший. Но он все же не молод, и я не должен скрывать от тебя, дорогая, что, по-моему, у него не очень крепкое здоровье. Больше ничего против него я не знаю».
  
  
  «Я бы не хотела иметь мужа, который был бы мне примерно ровесником», — сказала Доротея с серьезным выражением лица. «Я бы хотела иметь мужа, который был бы выше меня в суждениях и во всех знаниях».
  
  
  Мистер Брук повторил сдержанно: «А? — Я думал, у тебя больше собственного мнения, чем у большинства девушек. Я думал, тебе нравится твое собственное мнение — нравится, понимаешь?»
  
  
  «Я не могу представить себе жизнь без каких-либо мнений, но мне бы хотелось иметь веские основания для них, и мудрый человек мог бы помочь мне увидеть, какие мнения имеют наилучшее обоснование, и помог бы мне жить в соответствии с ними».
  
  
  «Совершенно верно. Лучше и не скажешь — лучше и раньше, понимаете. Но в вещах бывают странности», — продолжил мистер Брук, чья совесть действительно подтолкнула его сделать все возможное для своей племянницы в этом случае. «Жизнь не отливается по шаблону — не вырезается правилами и линиями, и тому подобным. Я никогда не женился на себе, и это будет лучше для вас и ваших близких. Дело в том, что я никогда никого не любил настолько сильно, чтобы втянуть себя в петлю ради них. Это петля, понимаете. А еще есть гнев. Есть гнев. И мужу нравится быть хозяином».
  
  
  «Я знаю, что меня ждут испытания, дядя. Брак — это состояние высоких обязанностей. Я никогда не считала его просто способом облегчить себе жизнь», — сказала бедная Доротея.
  
  
  «Ну, вы не любите показуху, пышные торжества, балы, обеды и тому подобное. Я вижу, что обычаи Казобона могут вам больше подойти, чем обычаи Четтама. И вы будете делать, как вам нравится, дорогая. Я не буду препятствовать Казобону; я сразу это сказал; ведь никогда не знаешь, чем всё закончится. У вас не такие вкусы, как у любой молодой леди; и священник и учёный — возможно, епископ — может подойти вам лучше, чем Четтам. Четтам — хороший парень, добрый и рассудительный, знаете ли; но он не слишком углубляется в идеи. Я углублялся, когда был в его возрасте. Но глаза Казобона... Думаю, он немного повредил их от слишком большого количества чтения».
  
  
  «Я была бы тем счастливее, дядя, чем больше у меня было места, чтобы ему помочь», — горячо сказала Доротея.
  
  
  «Вижу, вы уже приняли решение. Что ж, дорогая, дело в том, что у меня в кармане лежит для вас письмо». Мистер Брук передал письмо Доротее, но когда она поднялась, чтобы уйти, он добавил: «Не спешите, дорогая. Подумайте об этом, знаете ли».
  
  
  Когда Доротея ушла от него, он подумал, что, безусловно, говорил резко: он очень убедительно показал ей риски брака. Это был его долг. Но что касается притворства в мудрости перед молодежью, — ни один дядя, сколько бы он ни путешествовал в молодости, ни впитывал новые идеи и ни обедал со знаменитостями, ныне покойными, не мог претендовать на то, чтобы судить, какой брак будет удачным для молодой девушки, предпочитающей Казобона Четтаму. Короче говоря, женщина — это проблема, которая, поскольку разум мистера Брука был пуст, едва ли могла быть менее сложной, чем вращение неправильного твердого тела.
  ГЛАВА V.
  
  
  «У прилежных студентов обычно наблюдаются боли, катары, ревматизм, кахексия, брадипепсия, проблемы со зрением, камни в почках, колики, грубые сыпь, опухолевидность, головокружение, метеоризм, чахотка и все подобные болезни, возникающие из-за длительного сидения: они в основном худые, сухие, болезненного цвета… и все это из-за чрезмерных болей и необычайных занятий. Если вы не верите в это, взгляните на труды великого Тостата и Фомы Аквинского и скажите мне, прилагали ли эти люди усилия». — «Анатомия меланхолии» Бертона, стр. I, с. 2.
  
  
  Это было письмо господина Казобона.
  
  
  ДОРОГАЯ МИСС БРУК, — Я получил разрешение вашего опекуна обратиться к вам по вопросу, который мне особенно близок. Я надеюсь, не ошибаюсь, осознавая более глубокую связь, чем та, что была до сих пор, — осознание потребности в моей собственной жизни возникло одновременно с возможностью моего знакомства с вами. Ибо в первый час нашей встречи у меня сложилось впечатление о вашей выдающейся и, возможно, исключительной способности удовлетворить эту потребность (связанной, надо сказать, с такой активностью чувств, которую не могли непрерывно скрыть даже заботы о работе, слишком важной, чтобы от нее отказаться); и каждая последующая возможность для наблюдения придавала этому впечатлению дополнительную глубину, убеждая меня все более убедительно в той способности, которую я предчувствовал, и тем самым еще более решительно пробуждая те чувства, о которых я только что говорил. Думаю, наши беседы достаточно ясно показали вам характер моей жизни и моих целей: характер, как я понимаю, неподходящий для простого народа. Но я разглядел в вас возвышенность мысли и способность к преданности, которые до сих пор не казались мне совместимыми ни с ранним расцветом молодости, ни с теми сексуальными прелестями, которые, как можно сказать, одновременно покоряют и придают изысканность, когда сочетаются, как это особенно заметно в вас, с указанными выше умственными качествами. Признаюсь, я не надеялся встретить такое редкое сочетание элементов, одновременно прочных и привлекательных, способных помочь в более серьезных делах и очаровать пустые часы; И если бы не мое знакомство с вами (которое, позвольте мне еще раз сказать, я надеюсь, не является поверхностным совпадением с предзнаменованием потребностей, а по воле провидения связано с ними как этапы на пути к завершению жизненного плана), я, вероятно, дожил бы до конца, не пытаясь смягчить свое одиночество брачным союзом.
  Таково, моя дорогая мисс Брук, точное выражение моих чувств; и я надеюсь на ваше великодушие, что вы осмелились спросить меня сейчас, насколько ваши чувства способны подтвердить мое счастливое предчувствие. Быть принятым вами как ваш муж и земной хранитель вашего благополучия я считаю величайшим даром провидения. Взамен я могу, по крайней мере, предложить вам любовь, до сих пор не растраченную впустую, и верное посвящение жизни, которая, какой бы короткой она ни была в дальнейшем, не имеет прошлых страниц, на которых, если вы решите их перевернуть, вы найдете записи, которые по праву могли бы причинить вам горечь или стыд. Я жду выражения ваших чувств с тревогой, которую было бы разумно (если бы это было возможно) отвлечь более усердным трудом, чем обычно. Но в этом плане я еще молод, и, предвидя неблагоприятную возможность, я не могу не чувствовать, что смирение с одиночеством будет труднее после временного просветления надежды.
  
  
  В любом случае, я останусь...
  С искренней преданностью,
  Эдвард Касобон.
  
  
  Доротея дрожала, читая это письмо; затем она упала на колени, уткнулась лицом в стену и зарыдала. Она не могла молиться: под натиском скорбных чувств, в которых мысли становились расплывчатыми, а образы неуверенно парили, она могла лишь, с детским чувством покоя, броситься в объятия божественного сознания, которое поддерживало ее собственное. Она оставалась в этом положении до самого ужина.
  
  
  Как ей могло прийти в голову изучить письмо, критически взглянуть на него как на признание в любви? Вся ее душа была поглощена осознанием того, что перед ней открывается более полная жизнь: она была неофитом, готовящимся вступить на более высокий уровень инициации. У нее появится место для энергии, которая беспокойно бурлила под тусклостью и давлением собственного невежества и мелочной властности мирских привычек.
  
  
  Теперь она сможет посвятить себя большим, но определенным обязанностям; теперь ей будет позволено постоянно жить в свете разума, которому она могла бы поклоняться. Эта надежда не была лишена сияния гордой радости — радостного девичьего удивления от того, что она была выбрана человеком, которого выбрало ее восхищение. Вся страсть Доротеи пронизывала разум, стремящийся к идеальной жизни; сияние ее преображенной юности падало на первый попавшийся объект. Импульс, с которым склонность перерастала в решимость, усиливался теми мелкими событиями дня, которые пробудили в ней недовольство реальным положением дел.
  
  
  После ужина, когда Селия играла «мелодию с вариациями» — небольшую мелодию, символизирующую эстетическую составляющую образования юных леди, — Доротея поднялась в свою комнату, чтобы ответить на письмо господина Казобона. Почему она откладывала ответ? Она написала его трижды, не потому что хотела изменить формулировку, а потому что ее почерк был необычайно неуверенным, и она не могла допустить, чтобы господин Казобон счел ее почерк плохим и неразборчивым. Она настроилась на то, чтобы писать таким почерком, в котором каждая буква была бы различима без особых догадок, и намеревалась максимально использовать это достижение, чтобы поберечь глаза господина Казобона. Она написала трижды.
  
  
  ДОРОГОЙ МИСТЕР КАСОБОН, — Я очень благодарна Вам за то, что Вы любите меня и считаете меня достойной стать Вашей женой. Я не могу представить себе лучшего счастья, чем то, которое было бы связано с Вашим. Если бы я сказала больше, это было бы лишь тем же самым, написанным в более длинном варианте, потому что сейчас я не могу думать ни о чем другом, кроме как о том, как бы мне прожить жизнь.
  
  
  С уважением,
  ДОРОТЕЯ БРУК.
  
  
  Позже вечером она последовала за дядей в библиотеку, чтобы передать ему письмо, надеясь, что он отправит его утром. Он был удивлен, но удивление вылилось лишь в несколько мгновений молчания, во время которого он перебирал различные предметы на своем письменном столе и, наконец, встал спиной к камину, с очками на носу, глядя на адрес письма Доротеи.
  
  
  «Достаточно ли ты об этом подумала, дорогая?» — наконец спросил он.
  
  
  «Не стоило долго раздумывать, дядя. Я не знаю ничего, что заставило бы меня колебаться. Если я и передумал, то, должно быть, из-за чего-то важного и совершенно нового для меня».
  
  
  «Ах! — значит, вы его приняли? Значит, у Четтама нет шансов? Четтам вас обидел — обидел, понимаете? Что вам не нравится в Четтаме?»
  
  
  «В нём нет ничего, что мне нравилось бы», — довольно импульсивно сказала Доротея.
  
  
  Мистер Брук откинул голову и плечи назад, словно в него бросили лёгкий снаряд. Доротея тут же почувствовала самобичевание и сказала…
  
  
  «Я имею в виду его как мужа. Он очень добрый, я думаю, — действительно очень хорошо относится к коттеджам. Человек с добрыми намерениями».
  
  
  «Но ведь у вас, должно быть, есть учёный, и всё в этом роде? Ну, это немного свойственно нашей семье. У меня самого это было — эта любовь к знаниям и стремление во всё вникать — немного слишком сильно, это завело меня слишком далеко; хотя такое редко передаётся по женской линии; или же это течёт под землёй, как реки в Греции, понимаете — это проявляется в сыновьях. Умные сыновья, умные матери. Я сам когда-то этим сильно увлекся. Однако, дорогая моя, я всегда говорил, что в таких делах люди должны поступать как им заблагорассудится, до определённого момента. Я, как ваш опекун, не мог бы согласиться на неудачный брак. Но Казобон в хорошем положении: его позиция хороша. Боюсь, что Четтам пострадает, и миссис Кадвалладер обвинит меня».
  
  
  В тот вечер, конечно, Селия ничего не знала о случившемся. Она объяснила рассеянность Доротеи и то, что та продолжала плакать после возвращения домой, гневом, который та испытывала из-за сэра Джеймса Четтама и зданий, и старалась не обижать её ещё больше: однажды сказав всё, что хотела, Селия не имела склонности возвращаться к неприятным темам. В детстве ей было свойственно никогда ни с кем не ссориться — лишь с удивлением наблюдать, как они ссорятся с ней и выглядят как индюшата; после чего она была готова играть с ними в «кошачью колыбель», как только они приходили в себя. Что касается Доротеи, то она всегда находила что-то неладное в словах сестры, хотя Селия внутренне протестовала, что та всегда говорила только то, что есть, и ничего больше: она никогда не могла и не умела подбирать слова из своей головы. Но лучшим в Доротее было то, что она не долго злилась. И вот, хотя они почти не разговаривали друг с другом весь вечер, когда Селия закончила работу, намереваясь лечь спать — обычно она делала это гораздо раньше, — Доротея, сидевшая на низком стуле и неспособная заниматься ничем, кроме размышлений, произнесла с музыкальной интонацией, которая в моменты глубоких, но тихих чувств делала ее речь похожей на прекрасный речитатив:
  
  
  «Селия, дорогая, подойди и поцелуй меня», — сказала она, широко раскинув руки.
  
  
  Селия опустилась на колени, чтобы оказаться на нужном уровне, и нежно поцеловала его, словно бабочка в животе, а Доротея обняла ее мягкими руками и по очереди прижала губы к каждой щеке.
  
  
  «Не садись, Додо, ты сегодня такой бледный: ложись спать скорее», — сказала Селия с безмятежным видом, без тени пафоса.
  
  
  «Нет, дорогая, я очень-очень счастлива», — с пылом сказала Доротея.
  
  
  «Тем лучше», — подумала Селия. «Но как странно Додо переходит из одной крайности в другую».
  
  
  На следующий день за обедом дворецкий, передавая что-то мистеру Бруку, сказал: «Йонас вернулся, сэр, и принес это письмо».
  
  
  Мистер Брук прочитал письмо, а затем, кивнув в сторону Доротеи, сказал: «Казаубон, дорогая моя: он будет здесь к обеду; он не стал ждать, чтобы написать продолжение — не стал ждать, понимаешь ли».
  
  
  Селия, конечно, не удивилась, узнав заранее о приглашении гостя на ужин, но, проследив взглядом за взглядом дяди, она была поражена странным воздействием этого объявления на Доротею. Казалось, будто по ее лицу пронеслось отражение белого залитого солнцем крыла, завершившееся одним из ее редких румян. Впервые Селии пришло в голову, что между господином Казобоном и ее сестрой может быть нечто большее, чем его любовь к книжным разговорам и ее любовь к слушанию. До сих пор она приравнивала восхищение этим «некрасивым» и ученым знакомым к восхищению господином Лире в Лозанне, тоже некрасивым и ученым. Доротея никогда не уставала слушать старого господина Лире, даже когда у Селии ужасно мерзли ноги и когда ей становилось ужасно видеть, как шевелится кожа на его лысой голове. Почему же тогда ее энтузиазм не должен распространяться на господина Казобона так же, как и на господина Лире? И казалось вероятным, что все учёные мужи придерживались несколько учительского взгляда на молодёжь.
  
  
  Но теперь Селия была по-настоящему поражена подозрением, которое внезапно возникло в её голове. Её редко так заставали врасплох, её удивительная быстрота в наблюдении определённой последовательности знаков обычно готовила её к таким внешним событиям, которые её интересовали. Не то чтобы она теперь представляла себе мистера Казобона уже состоявшимся любовником: она лишь начала испытывать отвращение к мысли о том, что что-либо в голове Доротеи может привести к такому результату. Вот что действительно её раздражало в Додо: всё, что касается отказа от брака с сэром Джеймсом Четтамом, это всё равно что не принимать его, но сама мысль о замужестве с мистером Казобоном! Селия почувствовала некий стыд, смешанный с ощущением нелепости. Но, возможно, Додо, если она действительно граничила с такой экстравагантностью, могла бы отвернуться: опыт часто показывал, что на её впечатлительность можно было рассчитывать. День был сырой, и они не собирались выходить на улицу, поэтому оба поднялись в гостиную; И тут Селия заметила, что Доротея, вместо того чтобы с присущим ей усердием заняться каким-нибудь делом, просто облокотилась локтем на открытую книгу и посмотрела в окно на большой кедр, посеребренный от влаги. Сама она занялась изготовлением игрушки для детей священника и не собиралась слишком поспешно браться за какую-либо тему.
  
  
  Доротея, по сути, считала, что Селии желательно знать о судьбоносных изменениях в положении господина Казобона с тех пор, как он в последний раз был в доме: казалось несправедливым оставлять ее в неведении относительно того, что неизбежно повлияет на ее отношение к нему; но она не могла не уклониться от того, чтобы рассказать ей. Доротея обвиняла себя в некоторой мелочности в этой робости: ей всегда было противно иметь какие-либо мелкие опасения или ухищрения по поводу своих действий, но в этот момент она искала наивысшей возможной помощи, чтобы не бояться разъедающей, чувственной прозы Селии. Ее мечтательность прервалась, и трудность принятия решения исчезла, когда тихий, довольно гортанный голос Селии, произнесший своим обычным тоном замечание в сторону или «кстати».
  
  
  «Кто-нибудь еще придет пообедать, кроме мистера Касаубона?»
  
  
  «Насколько мне известно, нет».
  
  
  «Надеюсь, найдётся кто-нибудь другой. Тогда я не буду слушать, как он так ест свой суп».
  
  
  «Что примечательного в том, как он ест суп?»
  
  
  «Додо, ты что, не слышишь, как он скребет ложкой? И он всегда моргает, прежде чем заговорить. Не знаю, моргал ли Локк, но уверен, что мне жаль тех, кто сидел напротив него, если это так».
  
  
  «Селия, — сказала Доротея с подчеркнутой серьезностью, — пожалуйста, больше не делайте подобных замечаний».
  
  
  «Почему бы и нет? Это совершенно верно», — ответила Селия, у которой были свои причины настаивать, хотя она и начинала немного бояться.
  
  
  «Многие вещи истинны, но замечаются лишь самым обычным людям».
  
  
  «Тогда, я думаю, самые простые умы должны быть весьма полезны. Мне кажется, жаль, что у матери господина Казобона не было более простого ума: она могла бы лучше его обучить». Селия внутренне испугалась и была готова убежать, ведь она метнула это лёгкое копьё.
  
  
  Чувства Доротеи нахлынули как лавина, и дальнейшая подготовка была невозможна.
  
  
  «Селия, должна сообщить вам, что я помолвлена с господином Касаубоном».
  
  
  Возможно, Селия никогда прежде не бледнела так сильно. Бумажный человечек, которого она мастерила, получил бы травму ноги, если бы не ее привычная осторожность при обращении с тем, что она держала в руках. Она тут же уложила хрупкую фигурку и несколько мгновений сидела совершенно неподвижно. Когда она заговорила, у нее на глазах навернулись слезы.
  
  
  «О, Додо, надеюсь, ты будешь счастлива». В этот момент её сестринская нежность не могла не перевесить другие чувства, и её страхи были страхами привязанности.
  
  
  Доротея все еще была обижена и взволнована.
  
  
  «Значит, все решено?» — спросила Селия с благоговейным видом. «И дядя знает?»
  
  
  «Я принял предложение господина Казобона. Письмо с ним прислал мне мой дядя; он знал об этом заранее».
  
  
  «Прошу прощения, если я сказала что-то, что могло бы вас обидеть, Додо», — сказала Селия, слегка всхлипывая. Она и представить себе не могла, что будет чувствовать себя так. Во всей этой ситуации было что-то траурное, а господин Касаубон казался священником, проводившим обряд, о котором было бы неприлично говорить.
  
  
  «Не переживай, Китти, не скорби. Нам никогда не следует восхищаться одними и теми же людьми. Я часто обижаю примерно тем же самым; я склонна слишком резко отзываться о тех, кто мне не нравится».
  
  
  Несмотря на эту великодушие, Доротея все еще была задета: возможно, скорее сдержанным удивлением Селии, чем ее мелкими замечаниями. Конечно, весь мир вокруг Типтона не одобрял этот брак. Доротея не знала никого, кто думал бы так же, как она, о жизни и ее лучших сторонах.
  
  
  Тем не менее, к концу вечера она была очень счастлива. За час беседы с господином Казобоном она говорила с большей свободой, чем когда-либо прежде, даже изливая свою радость от мысли о том, что сможет посвятить себя ему и узнать, как лучше всего разделить и способствовать достижению всех его великих целей. Господин Казобон был тронут неведомым восторгом (какой бы мужчина не был тронут?) от этой детской, безудержной страсти: он не удивился (какой бы влюбленный удивился?), что стал ее объектом.
  
  
  «Моя дорогая юная леди — мисс Брук — Доротея!» — сказал он, сжимая её руку между своими руками. — «Это счастье больше, чем я когда-либо мог себе представить. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь встречу человека, столь богатого умом и личностью, сочетающими в себе такие качества, которые делают брак желанным. У вас есть все — нет, даже больше всех — те качества, которые я всегда считал характерными чертами женственности. Главное очарование вашего пола — это способность к пылкой, самоотверженной любви, и в этом мы видим его способность дополнить и завершить наше собственное существование. До сих пор я знал лишь немногие удовольствия, кроме самых суровых: моим удовлетворением были удовольствия одинокой студентки. Мне не хотелось собирать цветы, которые завянут у меня в руках, но теперь я с радостью сорву их, чтобы положить вам на грудь».
  
  
  Никакая речь не могла быть более искренней по своему замыслу: холодная риторика в конце была столь же искренней, как лай собаки или карканье влюбленной вороны. Не было бы ли опрометчиво заключить, что за этими сонетами к Делии, которые кажутся нам тонкой музыкой мандолины, не было никакой страсти?
  
  
  Вера Доротеи восполнила все то, что, казалось, осталось недосказанным в словах господина Казобона: какой верующий увидит в этом тревожное упущение или неточность? Текст, будь то пророка или поэта, раскрывает все, что мы можем в него вложить, и даже его плохая грамматика великолепна.
  
  
  «Я очень невежественна — вы будете очень удивлены моим невежеством», — сказала Доротея. «У меня так много мыслей, которые могут быть совершенно ошибочными; и сейчас я смогу рассказать вам обо всех них и расспросить вас. Но, — добавила она, быстро представив себе вероятные чувства господина Казобона, — я не буду вас слишком беспокоить; только когда вы будете готовы меня выслушать. Вам часто приходится утомлять себя, занимаясь своими делами. Я получу достаточно, если вы возьмете меня с собой».
  
  
  «Как я теперь смогу продолжать идти по какому-либо пути без вашей поддержки?» — сказал господин Казобон, целуя её искренний лоб и чувствуя, что небеса ниспослали ему благословение во всех отношениях, соответствующих его особым потребностям. На него бессознательно воздействовали чары натуры, совершенно лишённой скрытых расчётов как на непосредственные результаты, так и на более отдалённые цели. Именно это делало Доротею такой инфантильной и, по мнению некоторых судей, такой глупой, несмотря на всю её предполагаемую сообразительность; например, в данном случае, когда она, образно говоря, бросилась к ногам господина Казобона и целовала его немодные галстуки, словно он был протестантским папой. Она ни в коем случае не учила господина Казобона спрашивать, достаточно ли он хорош для неё, а просто с тревогой спрашивала себя, как она может быть достаточно хороша для господина Казобона. Перед его отъездом на следующий день было решено, что свадьба состоится в течение шести недель. Почему бы и нет? Дом господина Казобона был готов. Это был не дом священника, а внушительный особняк с большим участком земли. В доме священника жил викарий, который выполнял все обязанности, за исключением утренней проповеди.
  ГЛАВА VI.
  
  
  Язык моей госпожи подобен травинкам луга.
  Это порезало вас, когда вы гладили их без дела.
  Ее функция – качественная нарезка: она разделяет.
  Просо обладает духовной силой.
  И обеспечивает нематериальную экономию.
  
  
  Когда карета господина Казобона выезжала из ворот, она остановила въезд фаэтона с пони, которым управляла дама с прислугой, сидевшей сзади. Сомнительно, что они узнали друг друга, поскольку господин Казобон рассеянно смотрел перед собой; но дама была быстрой и вовремя кивнула и спросила: «Как поживаете?». Несмотря на ее потрепанный чепчик и очень старый индийский платок, было ясно, что хозяин гостиницы считал ее важной персоной, судя по низкому реверансу, который она сделала при въезде небольшого фаэтона.
  
  
  «Ну что ж, миссис Фитчетт, как сейчас несутся ваши куры?» — спросила светловолосая темноглазая дама самым четким и отточенным голосом.
  
  
  «Неплохо несутся, мадам, но они начали есть свои яйца: я совсем не спокойна из-за них».
  
  
  «О, каннибалы! Лучше сразу продать их подешевле. Сколько вы им за пару штук продадите? Нельзя же есть птиц с дурным характером за высокую цену».
  
  
  «Что ж, мадам, полкроны: я не мог их отпустить, ни за какие деньги».
  
  
  «Полкроны, в наше время! Приходите же — за куриным бульоном от ректора в воскресенье. Он съел весь наш, который я смогла выделить. Помните, миссис Фитчетт, вы получаете половину зарплаты за проповедь. Возьмите для них пару голубей-тумблеров — маленькие красавицы. Вы обязательно должны прийти и посмотреть на них. У вас среди голубей нет тумблеров».
  
  
  «Что ж, мадам, мастер Фитчетт пойдёт к ним после работы. Он очень заинтересован в новых сотрудниках, так что не пожалеет».
  
  
  «Окажите мне услугу! Это будет самая выгодная сделка в его жизни. Пара церковных голубей за пару злобных испанских кур, которые поедают собственные яйца! Только не хвастайтесь слишком сильно, вот и все!»
  
  
  Фаэтон тронулся с места, произнеся последние слова, оставив миссис Фитчетт смеющейся и медленно качающей головой, с восклицанием: «Конечно, конечно!» — из чего можно было бы заключить, что сельская местность показалась бы ей несколько скучнее, если бы дама ректора была менее разговорчивой и менее скрягой. Действительно, и фермеры, и рабочие в приходах Фрешитт и Типтон ощутили бы печальную нехватку общения, если бы не рассказы о том, что говорила и делала миссис Кадвалладер: дама неизмеримо высокого происхождения, происходящая, так сказать, от неизвестных графов, тусклая, как толпа героических теней, — которая молила о бедности, снижала цены и отпускала шутки в самой дружелюбной манере, хотя и с таким оборотом речи, который давал понять, кто она такая. Такая дама придавала добрососедство как знатному положению, так и религии, и смягчала горечь от невозмещаемой десятины. Более образцовый характер, приправленный ноткой едкого достоинства, не способствовал бы лучшему пониманию Тридцати девяти статей и был бы менее объединяющим в социальном плане.
  
  
  Мистер Брук, оценив достоинства миссис Кадвалладер с другой точки зрения, слегка поморщился, когда в библиотеке, где он сидел один, объявили ее имя.
  
  
  «Я вижу, у вас здесь был наш Лоуик Цицерон», — сказала она, удобно усаживаясь, откидывая платок и демонстрируя худощавую, но хорошо сложенную фигуру. «Я подозреваю, что вы с ним затеваете какие-то нечестные политические интриги, иначе вы бы не так часто видели этого энергичного человека. Я донесу на вас: помните, вы оба подозрительные личности, раз уж вы встали на сторону Пила в вопросе о католическом законопроекте. Я всем расскажу, что вы собираетесь поддержать Мидлмарч на стороне вигов, когда старый Пинкертон уйдет в отставку, и что Касабон собирается помочь вам тайным путем: подкупить избирателей листовками и открыть трактиры для их распространения. Приходите, признайтесь!»
  
  
  «Ничего подобного», — сказал мистер Брук, улыбаясь и потирая очки, но слегка покраснев от упоминания об импичменте. «Мы с Касаубоном нечасто обсуждаем политику. Его мало интересует благотворительная сторона вопроса, наказания и тому подобное. Его волнуют только церковные вопросы. Это не мой путь, понимаете?»
  
  
  «Слишком уж много, мой друг. Я слышал о твоих деяниях. Кто это продал свой клочок земли папистам в Мидлмарче? Полагаю, ты купил его специально. Ты — настоящий Гай Фокс. Посмотри, не сожгут ли тебя чучело 5 ноября. Хамфри не стал бы с тобой спорить по этому поводу, поэтому я пришел».
  
  
  «Очень хорошо. Я был готов к преследованиям за то, что не преследовал — не преследовал, понимаете».
  
  
  «Вот видите! Вы приготовили целую кучу чепухи для предвыборной агитации. Но не позволяйте им заманить вас на агитацию, мой дорогой мистер Брук. Человек всегда выставляет себя дураком, разглагольствуя: нет оправдания, кроме как быть на правильной стороне, чтобы потом просить благословения на ваши нерешительные рассуждения. Предупреждаю, вы потеряете себя. Вы превратите все мнения партий в фарш, и вас забросают камнями все вокруг».
  
  
  «Это то, чего я ожидаю, понимаете, — сказал мистер Брук, не желая выдавать, насколько ему не понравился этот пророческий очерк, — то, чего я ожидаю как независимый человек. Что касается вигов, то человек, идущий на поводу у мыслителей, вряд ли будет привязан к какой-либо партии. Он может идти с ними до определенного момента — до определенного момента, понимаете. Но этого вы, дамы, никогда не поймете».
  
  
  «В чём ваша уверенность? Нет. Мне бы хотелось услышать, как человек может иметь хоть какую-то уверенность, если он не принадлежит ни к какой партии, ведёт кочевой образ жизни и никогда не сообщает своим друзьям свой адрес. „Никто не знает, где будет Брук — на Брука не рассчитываешь“ — вот что о вас говорят, если говорить откровенно. А теперь, пожалуйста, приведите себя в порядок. Каково вам будет ходить на заседания суда, когда все смотрят на вас с опаской, а вы с мучимой совестью и пустым карманом?»
  
  
  «Я не собираюсь спорить с дамой о политике», — сказал мистер Брук с улыбкой безразличия, но с неприятным осознанием того, что эта атака миссис Кадвалладер открыла оборонительную кампанию, которой его подвергли некоторые необдуманные шаги. «Ваш пол, знаете ли, не мыслители — varium et mutabile semper — что-то в этом роде. Вы не знаете Вергилия. А я знал», — мистер Брук со временем вспомнил, что не был лично знаком с поэтом эпохи Августа, — «Я хотел сказать, бедный Стоддарт, знаете ли. Вот что он сказал. Вы, дамы, всегда против независимой позиции — мужчины, которому важна только правда, и тому подобное. И нет в графстве места, где мнения были бы более узкими, чем здесь — я не хочу бросать камни, знаете ли, но нужен кто-то, кто займет независимую позицию; и если я не займу ее, кто это сделает?»
  
  
  «Кто? Да какой-нибудь выскочка, не имеющий ни крови, ни положения. Люди с высоким статусом должны употреблять свою независимую чепуху дома, а не разглашать её повсюду. А вы! Вы собираетесь выдать замуж свою племянницу, почти дочь, за одного из наших лучших людей. Сэр Джеймс был бы жестоко разгневан: ему будет слишком тяжело, если вы теперь повернетесь и сделаете себе вывеску вигов».
  
  
  Мистер Брук снова внутренне поморщился, ведь едва помолвка Доротеи была решена, как он подумал о возможных насмешках миссис Кадвалладер. Невежественным наблюдателям было бы легко сказать: «Ссорьтесь с миссис Кадвалладер», но куда деваться сельскому джентльмену, который ссорится со своими старейшими соседями? Кто сможет оценить изысканный вкус имени Брука, если оно произносится небрежно, как вино без печати? Конечно, человек может быть космополитом лишь до определенного предела.
  
  
  «Надеюсь, мы с Четтамом всегда будем хорошими друзьями; но, к сожалению, должен сказать, что нет никаких перспектив его женитьбы на моей племяннице», — сказал мистер Брук, с большим облегчением увидев через окно, что входит Селия.
  
  
  «Почему бы и нет?» — с удивлением спросила миссис Кэдвалладер. — «Не прошло и двух недель с тех пор, как мы с вами обсуждали это».
  
  
  «Моя племянница выбрала другого жениха — выбрала его, понимаете. Я к этому не имею никакого отношения. Мне следовало бы предпочесть Четтама; и мне следовало бы сказать, что Четтам — это тот мужчина, которого выбрала бы любая девушка. Но такие вещи не объяснимы. Ваш пол, знаете ли, капризен».
  
  
  «А за кого вы хотите сказать, что позволите ей выйти замуж?» — миссис Кэдвалладер быстро обдумывала возможные варианты выбора для Доротеи.
  
  
  Но тут вошла Селия, распустившаяся после прогулки по саду, и приветствие с ее стороны избавило мистера Брука от необходимости немедленно отвечать. Он поспешно встал и, сказав: «Кстати, мне нужно поговорить с Райтом о лошадях», быстро вышел из комнаты.
  
  
  «Дорогое дитя мое, что это такое? — это про помолвку твоей сестры?» — спросила миссис Кэдвалладер.
  
  
  «Она помолвлена с господином Казобоном», — сказала Селия, как обычно, ограничившись самым простым констатацией факта и наслаждаясь возможностью поговорить наедине с женой ректора.
  
  
  «Это ужасно. Как давно это продолжается?»
  
  
  «Я узнала об этом только вчера. Они поженятся через шесть недель».
  
  
  «Что ж, дорогая, желаю тебе радости от встречи с твоим шурином».
  
  
  «Мне очень жаль Доротею».
  
  
  «Простите! Полагаю, это она виновата».
  
  
  «Да, она говорит, что у господина Казобона прекрасная душа».
  
  
  «От всего сердца».
  
  
  «О, миссис Кэдвалладер, я думаю, что выйти замуж за человека с прекрасной душой — это не очень хорошо».
  
  
  «Что ж, дорогая, будь осторожна. Ты уже знаешь, как выглядит один из них; когда появится следующий и захочет на тебе жениться, не соглашайся».
  
  
  «Уверен, мне никогда не следовало бы этого делать».
  
  
  «Нет; одного такого в семье достаточно. Значит, вашей сестре никогда не был интересен сэр Джеймс Четтам? Что бы вы ему сказали, если бы он был вашим зятем?»
  
  
  «Мне бы это очень понравилось. Я уверена, он был бы хорошим мужем. Только, — добавила Селия, слегка покраснев (иногда казалось, что она краснеет, даже дыша), — я не думаю, что он подошел бы Доротее».
  
  
  «Недостаточно высокопарно?»
  
  
  «Додо очень строгая. Она очень много думает обо всем и очень щепетильна в том, что говорят. Сэр Джеймс, кажется, никогда ей не угождал».
  
  
  «Уверена, она его подстрекала. Это не очень достойно уважения».
  
  
  «Пожалуйста, не сердитесь на Додо; она не видит всего этого. Она так много думала о коттеджах и иногда грубила сэру Джеймсу; но он такой добрый, что никогда этого не замечал».
  
  
  — Ну что ж, — сказала миссис Кадвалладер, надевая шаль и вставая, словно в спешке, — я должна немедленно отправиться к сэру Джеймсу и сообщить ему об этом. К этому времени он уже вернет свою мать, и мне нужно зайти. Ваш дядя ему ничего не скажет. Мы все разочарованы, дорогая. Молодым людям следует думать о своих семьях, вступая в брак. Я подала плохой пример — вышла замуж за бедного священника и стала жалким зрелищем среди Де Браси — вынуждена добывать уголь хитростью и молиться небесам о растительном масле. Однако у Казобона достаточно денег; я должна отдать ему должное. Что касается его крови, я полагаю, что в семье живут три чёрных каракатицы и болтливый комментатор. Кстати, прежде чем я уйду, дорогая, я должна поговорить с вашей миссис Картер о выпечке. Я хочу послать свою молодую кухарку поучиться у неё. Бедные люди с четырьмя детьми, как мы, знаете ли, не могут позволить себе содержать хорошую кухарку. У меня есть Без сомнения, миссис Картер окажет мне услугу. Кухарка сэра Джеймса – настоящая хищница.
  
  
  Менее чем за час миссис Кэдвалладер обошла миссис Картер и поехала в Фрешитт-холл, который находился недалеко от ее собственного дома священника, поскольку ее муж проживал во Фрешитте и содержал викария в Типтоне.
  
  
  Сэр Джеймс Четтам вернулся из короткой поездки, из-за которой отсутствовал пару дней, переоделся и намеревался отправиться в Типтон-Грейндж. Его лошадь стояла у дверей, когда подъехала миссис Кадвалладер, и он тотчас же появился там сам, с кнутом в руке. Леди Четтам еще не вернулась, но поручение миссис Кадвалладер нельзя было выполнить в присутствии конюхов, поэтому она попросила провести ее в близлежащую оранжерею, чтобы посмотреть на новые растения; и, остановившись на месте для размышлений, она сказала…
  
  
  «У меня для вас большой сюрприз: надеюсь, вы не так сильно влюблены, как притворялись».
  
  
  Бессмысленно было протестовать против формулировок миссис Кэдвалладер. Но выражение лица сэра Джеймса немного изменилось. Он почувствовал смутную тревогу.
  
  
  «Я думаю, Брук все-таки себя разоблачит. Я обвинил его в том, что он намеревался баллотироваться от Либеральной партии за Мидлмарч, а он выглядел глупо и ни разу этого не отрицал — говорил о независимой линии и обычной чепухе».
  
  
  «И это всё?» — с большим облегчением спросил сэр Джеймс.
  
  
  — Почему, — резко возразила миссис Кэдвалладер, — вы же не хотите сказать, что хотели бы, чтобы он таким образом стал общественным деятелем, превратившись в этакого политического дельца?
  
  
  «Думаю, его можно отговорить. Ему не понравятся такие расходы».
  
  
  «Вот что я ему и сказал. Он уязвим для доводов разума — в каждой крупице скупости всегда найдется несколько крупиц здравого смысла. Скупость — это ценное качество, передающееся по наследству; это безопасная сторона, на которой может повиснуть безумие. И в семье Брук должна быть небольшая трещина, иначе мы не увидим того, что должны увидеть».
  
  
  «Что? Брук олицетворяет Мидлмарч?»
  
  
  «Хуже того. Я действительно чувствую себя немного виноватым. Я всегда говорил вам, что мисс Брук идеально подошла бы на эту роль. Я знал, что в ней много глупостей — этакая легкомысленная методистская чепуха. Но такие вещи быстро проходят. Однако на этот раз я удивлен».
  
  
  «Что вы имеете в виду, миссис Кадвалладер?» — спросил сэр Джеймс. Его опасения, что мисс Брук могла сбежать и присоединиться к моравским братьям или какой-нибудь нелепой секте, неизвестной хорошему обществу, немного утихли, когда он узнал, что миссис Кадвалладер всегда выставляет всё в самом невыгодном свете. «Что случилось с мисс Брук? Пожалуйста, расскажите».
  
  
  «Очень хорошо. Она помолвлена». Миссис Кадвалладер на несколько мгновений замерла, заметив глубоко обиженное выражение лица своего друга, которое он пытался скрыть нервной улыбкой, хлеща ногой; но вскоре добавила: «Помолвлена с Казобоном».
  
  
  Сэр Джеймс уронил кнут и наклонился, чтобы поднять его. Возможно, никогда прежде на его лице не читалось столько концентрированного отвращения, как тогда, когда он повернулся к миссис Кадвалладер и повторил: «Казаубон?»
  
  
  «Тем не менее. Теперь вы знаете, для чего я это делаю».
  
  
  «Боже мой! Это ужасно! Он ничем не лучше мумии!» (Необходимо учитывать точку зрения разочарованного соперника.)
  
  
  «Она говорит, что он замечательный человек. — Отличный мочевой пузырь для сушеного гороха!» — сказала миссис Кадвалладер.
  
  
  «Какое дело до того, чтобы жениться на таком старом холостяке?» — сказал сэр Джеймс. «Одной ногой он уже в могиле».
  
  
  «Полагаю, он намерен снова затянуть разговор».
  
  
  «Брук не должна этого допускать: он должен настоять на том, чтобы это отложили до достижения ею совершеннолетия. Тогда она передумает. Для чего нужен опекун?»
  
  
  «Как будто из Брук когда-нибудь удастся выжать хоть какое-то решение!»
  
  
  «Кэдвалладер мог бы с ним поговорить».
  
  
  «Нет, он! Хамфри находит всех очаровательными. Я никак не могу заставить его оскорблять Казобона. Он даже хорошо отзывается о епископе, хотя я говорю ему, что это неестественно для священника, занимающего служение в церкви; что же делать с мужем, который так мало внимания уделяет приличиям? Я скрываю это как могу, сама всех оскорбляя. Ну же, ну же, взбодрись! Ты избавилась от мисс Брук, девушки, которая заставила бы тебя смотреть на звезды при дневном свете. Между нами говоря, маленькая Селия стоит двух таких, и, вероятно, в конце концов, она лучшая пара. Ведь этот брак с Казобоном равносилен походу в монастырь».
  
  
  «О, я лично считаю, что ради мисс Брук ее друзьям следует попытаться использовать свое влияние».
  
  
  «Ну, Хамфри пока не знает. Но когда я ему скажу, можете быть уверены, он ответит: „Почему бы и нет? Казобон — хороший парень, и молод, достаточно молод“. Эти милосердные люди никогда не отличат уксус от вина, пока не проглотят его и не заболеют коликами. Однако, если бы я был мужчиной, я бы предпочел Селию, особенно после смерти Доротеи. Правда в том, что вы ухаживали за одной и завоевали другую. Я вижу, что она восхищается вами почти так же сильно, как мужчина ожидает восхищения. Если бы это сказал кто-то другой, вы бы подумали, что это преувеличение. До свидания!»
  
  
  Сэр Джеймс передал миссис Кадвалладер фаэтону, а затем вскочил на коня. Он не собирался отказываться от поездки из-за неприятных новостей друга — он лишь хотел поехать быстрее в другом направлении, а не в сторону Типтон-Грейнджа.
  
  
  Зачем же миссис Кадвалладер вообще было беспокоиться о свадьбе мисс Брук? И почему, когда один брак, к которому она, как ей казалось, имела отношение, сорвался, она тут же начала подготовку к другому? Был ли какой-нибудь хитроумный заговор, какая-нибудь игра в прятки, которую можно было бы обнаружить с помощью внимательного наблюдения с телескопом? Вовсе нет: телескоп мог бы осмотреть приходы Типтон и Фрешитт, всю местность, которую миссис Кадвалладер посетила в своем фаэтоне, и не увидеть ни одной встречи, которая могла бы вызвать подозрение, или сцены, с которой она не вернулась бы с той же невозмутимой остротой зрения и тем же ярким естественным цветом. В самом деле, если бы такое удобное средство передвижения существовало во времена Семи Мудрецов, один из них, несомненно, заметил бы, что о женщинах мало что можно узнать, следуя за ними в их пони-фаэтонах. Даже под микроскопом, направленным на каплю воды, мы делаем довольно грубые интерпретации; ибо если под слабым объективом вы можете увидеть существо, проявляющее активную прожорливость, в которую активно втягиваются другие, более мелкие существа, словно одушевленные монетки, то более сильный объектив покажет вам мельчайшие волоски, которые создают вихри для этих жертв, пока пожиратель пассивно ждет своей очереди. Таким образом, метафорически говоря, сильный объектив, примененный к сватовству миссис Кадвалладер, покажет игру мельчайших причин, порождающих то, что можно назвать вихрями мыслей и речи, чтобы доставить ей необходимую пищу. Ее жизнь была простой, деревенской, совершенно свободной от секретов – ни грязных, ни опасных, ни каких-либо других важных, и не была сознательно затронута великими мирскими делами. Тем больше ее интересовали дела большого мира, когда о них сообщали высокородные родственники: то, как очаровательные младшие сыновья сходили с ума, женившись на их любовницах; Изящная старомодная глупость молодого лорда Тапира и яростные подагрические припадки старого лорда Мегатериума; точное переплетение родословных, которое привело к появлению нового рода и расширило круг скандальных связей, — эти темы она запомнила с предельной точностью и воспроизвела в превосходной подборке эпиграмм, которые ей самой нравились тем больше, что она так же безоговорочно верила в рождение и отсутствие рождения, как и в дичь и паразитов. Она никогда бы не отреклась ни от кого по причине бедности: де Брейси, вынужденный обедать в тазу, показался бы ей примером пафоса, который стоит преувеличить, и, боюсь, его аристократические пороки не ужаснули бы ее. Но её отношение к вульгарным богачам было своего рода религиозной ненавистью: они, вероятно, заработали все свои деньги на высоких розничных ценах, и миссис Кадвалладер ненавидела высокие цены на всё, что не оплачивалось натурой в доме священника: такие люди не были частью Божьего замысла при сотворении мира; а их акцент был невыносим для слуха. Город, где процветали такие чудовища, был не более чем своего рода низкопробной комедией, которую нельзя было учесть в благоразумной схеме мира. Пусть любая дама, склонная быть строгой к миссис Кадвалладер, поинтересуется всеобъемлющим характером её собственных прекрасных взглядов и будет совершенно уверена, что они учитывают все жизни, которым выпала честь сосуществовать с ней.
  
  
  С таким умом, активным, как фосфор, способным принимать любую форму, миссис Кадвалладер могла считать мисс Брукс и их брачные перспективы чуждыми ей? Тем более что у нее много лет была привычка отчитывать мистера Брука с самой дружелюбной откровенностью и давать ему понять по секрету, что считает его ничтожеством. С самого первого приезда молодых леди в Типтон она заранее организовала брак Доротеи с сэром Джеймсом, и если бы он состоялся, она была бы совершенно уверена, что это ее заслуга: то, что этого не произошло после того, как она это предусмотрела, вызывало у нее раздражение, которое поймет каждый мыслитель. Она была дипломатом Типтона и Фрешитта, и если бы что-то произошло вопреки ей, это было бы оскорбительной нестыковкой. Что касается таких чудаков, как мисс Брук, миссис Кэдвалладер не терпела их и теперь понимала, что ее мнение об этой девушке было заражено некоторой слабостью доброжелательности ее мужа: эти методистские прихоти, эта видимость большей религиозности, чем у ректора и викария вместе взятых, проистекали из более глубокой и врожденной болезни, чем она была готова признать.
  
  
  «Однако, — сказала миссис Кадвалладер, сначала про себя, а потом мужу, — я её отвергаю: если бы она вышла замуж за сэра Джеймса, у неё был бы шанс стать здравомыслящей, рассудительной женщиной. Он никогда бы ей не возражал, а когда женщине не возражают, у неё нет причин упрямиться в своих нелепостях. Но теперь я желаю ей удачи, пусть она отдаст свою ветряную рубашку».
  
  
  Из этого следовало, что миссис Кадвалладер должна была выбрать другого жениха для сэра Джеймса, и, решив, что это будет молодая мисс Брук, она решила, что самым умелым шагом на пути к успеху ее плана не могло быть ничего более искусного, чем намек баронету на то, что он произвел впечатление на сердце Селии. Ведь он не был из тех джентльменов, которые томятся в поисках недостижимого яблока Сапфо, распускающегося на самой верхушке ветки, — очарования, которое
  
  
  «Улыбайся, как пучок первоцветов на скале,»
  Не поддавайтесь на провокации добровольной руки.
  
  
  У него не было сонетов, и его не могло приятно удивить, что он не был объектом предпочтения для женщины, которую он сам когда-то предпочел. Уже знание того, что Доротея выбрала мистера Казобона, поколебало его привязанность и ослабило её. Хотя сэр Джеймс был охотником, у него были иные чувства к женщинам, чем к куропаткам и лисам, и он не рассматривал свою будущую жену как добычу, ценную главным образом за азарт охоты. Он также не был настолько хорошо знаком с обычаями первобытных народов, чтобы считать, что идеальная схватка за неё, с томагавком в руке, так сказать, необходима для исторической преемственности брачных уз. Напротив, обладая добродушным тщеславием, которое связывает нас с теми, кто нас любит, и отталкивает от тех, кто равнодушен, а также благодарной натурой, одна лишь мысль о том, что женщина испытывает к нему доброту, плела из его сердца маленькие ниточки нежности по отношению к ней.
  
  
  Так случилось, что после того, как сэр Джеймс полчаса ехал довольно быстро в направлении от Типтон-Грейндж, он замедлил шаг и, наконец, свернул на дорогу, которая вела его обратно более коротким путем. Различные чувства породили в нем решимость все-таки отправиться сегодня в Грейндж, как будто ничего нового не произошло. Он не мог не радоваться тому, что ему не сделали предложение и не отказали; простая дружеская вежливость требовала, чтобы он заехал к Доротее по поводу коттеджей, и теперь, к счастью, миссис Кадвалладер подготовила его к тому, чтобы, если потребуется, поздравить ее, не проявляя при этом излишней неловкости. Ему это действительно не нравилось: расставание с Доротеей было для него очень болезненным; но в решимости совершить этот визит немедленно и преодолеть всякую демонстрацию чувств было что-то вроде упрямого и раздражающего средства. И хотя он сам не осознавал этого импульса, в нем определенно присутствовало ощущение, что Селия будет рядом, и что ему следует уделять ей больше внимания, чем раньше.
  
  
  Мы, смертные, мужчины и женщины, переживаем множество разочарований между завтраком и ужином; сдерживаем слезы, выглядим немного бледными и в ответ на вопросы говорим: «О, ничего!» Гордость помогает нам; и гордость не так уж плоха, если она лишь побуждает нас скрывать собственные обиды, а не причинять боль другим.
  ГЛАВА VII.
  
  
  “Piacer e popone
  Vuol la sua stagione."
  —Итальянская пословица.
  
  
  Как и следовало ожидать, мистер Касаубон провел большую часть времени в поместье Грейндж в эти недели, и препятствие, которое ухаживания создавали для продвижения его великого труда — «Ключа ко всем мифологиям», — естественно, заставляло его с еще большим нетерпением ждать счастливого завершения ухаживаний. Но он намеренно пошел на это препятствие, решив, что настало время украсить свою жизнь прелестями женского общества, развеять мрак, который усталость могла окутать перерывы в учебе, игрой женского воображения и обеспечить себе в этом, своем зрелом возрасте, утешение женской заботы на старости. Поэтому он решил отдаться потоку чувств и, возможно, был удивлен, обнаружив, насколько мелким оказался этот ручей. Поскольку в засушливых регионах крещение погружением могло совершаться только символически, мистер Касаубон обнаружил, что окропление было максимальным приближением к погружению, которое мог обеспечить ему его собственный поток; И он пришёл к выводу, что поэты сильно преувеличили силу мужской страсти. Тем не менее, он с удовольствием заметил, что мисс Брук проявляла пылкую, покорную привязанность, которая обещала исполнить его самые приятные представления о браке. Ему несколько раз приходила в голову мысль, что, возможно, в Доротее был какой-то недостаток, объясняющий умеренность его оставления; но он не мог распознать этот недостаток или представить себе женщину, которая бы ему больше понравилась; поэтому явно не было причин полагаться только на преувеличения человеческой традиции.
  
  
  «Разве я не могу сейчас подготовиться к тому, чтобы быть более полезной?» — спросила Доротея его однажды утром, в начале периода ухаживания. — «Разве я не могу научиться читать вам вслух латынь и греческий, как дочери Мильтона читали своему отцу, не понимая прочитанного?»
  
  
  «Боюсь, это вас утомит, — сказал господин Казобон, улыбаясь; — и, если я правильно помню, упомянутые вами молодые женщины рассматривали это упражнение на незнакомых языках как повод для бунта против поэта».
  
  
  «Да; но, во-первых, они были очень непослушными девочками, иначе они бы гордились тем, что служат такому отцу; а во-вторых, они могли бы учиться самостоятельно и понимать прочитанное, и тогда это было бы интересно. Надеюсь, вы не ожидаете от меня непослушания и глупости?»
  
  
  «Я ожидаю, что вы будете воплощением всего, на что способна прекрасная молодая леди, во всех возможных аспектах жизни. Безусловно, было бы большим преимуществом, если бы вы смогли перенять греческий характер, и для этого было бы неплохо начать с небольшого чтения».
  
  
  Доротея восприняла это как драгоценное разрешение. Она бы не стала сразу просить господина Казобона учить ее языкам, опасаясь, что это окажется утомительным, а не полезным; но желание знать латынь и греческий язык она испытывала не только из преданности будущему мужу. Эти области мужских знаний казались ей опорой, с которой можно было более точно увидеть всю истину. Впрочем, она постоянно сомневалась в собственных выводах, потому что чувствовала собственное невежество: как она могла быть уверена, что однокомнатные домики не служат славе Божьей, когда мужчины, знающие классику, казалось, примиряли безразличие к домикам с рвением к славе? Возможно, даже иврит был бы необходим — по крайней мере, алфавит и несколько корней — чтобы добраться до сути вещей и здраво судить о социальных обязанностях христианина. И она еще не достигла той точки отречения, когда была бы довольна мудрым мужем: бедное дитя, она хотела сама быть мудрой. Мисс Брук, безусловно, была очень наивна, несмотря на всю свою предполагаемую сообразительность. Селия, чей ум никогда не считался слишком развитым, гораздо легче видела пустоту чужих притязаний. Кажется, единственной гарантией от чрезмерных эмоций в какой-либо конкретной ситуации является отсутствие чувств в целом.
  
  
  Однако господин Казобон согласился выслушать и поучить в течение часа, словно учитель маленьких мальчиков, или, скорее, любовник, для которого элементарная неосведомленность и трудности любовницы имеют трогательную уместность. Мало кто из учеников отказался бы учить алфавиту в таких обстоятельствах. Но сама Доротея была несколько шокирована и обескуражена собственной глупостью, а ответы, которые она получила на несколько робких вопросов о значении греческих акцентов, вызвали у нее болезненное подозрение, что здесь действительно могут скрываться тайны, не поддающиеся объяснению женскому разуму.
  
  
  У мистера Брука в этом вопросе не было никаких сомнений, и однажды он с присущей ему решительностью высказался по этому поводу, заявив, что пришел в библиотеку во время чтения.
  
  
  «Ну, Касаубон, но сейчас такие глубокие исследования, классика, математика, все это слишком сложно для женщины — слишком сложно, понимаешь?»
  
  
  «Доротея учится понимать иероглифы простым языком», — сказал г-н Касаубон, уклоняясь от ответа. «У нее была очень веская причина позаботиться о моих глазах».
  
  
  «Ах, ну, без понимания, знаете ли, это может быть и не так уж плохо. Но в женском мышлении есть некая легкость — прикосновенность — музыка, изобразительное искусство, все такое — женщинам следует изучать это до определенного уровня, но в легкой форме, понимаете. Женщина должна уметь сесть и сыграть вам на музыкальном инструменте или спеть вам хорошую старую английскую мелодию. Вот что мне нравится; хотя я слышала почти все — была в Венской опере: Глюк, Моцарт, все в этом роде. Но я консервативна в музыке — это не идеи, понимаете. Я придерживаюсь старых добрых мелодий».
  
  
  «Мистер Казобон не любит фортепиано, и я очень рада, что это так», — сказала Доротея, чье слабое отношение к домашней музыке и женскому изящному искусству можно простить, учитывая то мелкое звенение и слякотье, которыми они в основном состояли в тот мрачный период. Она улыбнулась и благодарными глазами посмотрела на своего жениха. Если бы он всегда просил ее сыграть «Последнюю розу лета», ей пришлось бы смириться. «Он говорит, что в Лоуике есть только старый клавесин, и он завален книгами».
  
  
  «Ах, вот ты где за Селией, дорогая. Селия сейчас играет очень красиво и всегда готова играть. Однако, поскольку Казобону это не нравится, ты не против. Но жаль, что у тебя нет таких маленьких развлечений, Казобон: постоянно натянутый смычок — ну, ты понимаешь — никуда не годится».
  
  
  «Я никогда не мог воспринимать это как развлечение, когда мои уши подвергаются воздействию размеренных звуков», — сказал г-н Казобон. «Многократно повторяющаяся мелодия производит нелепый эффект, заставляя слова в моем сознании исполнять своего рода менуэт, отбивая ритм — эффект, который, как мне кажется, едва ли терпим после детства. Что касается более величественных форм музыки, достойных сопровождения торжественных мероприятий и даже служащих воспитательным средством согласно древней концепции, я ничего не скажу, поскольку они нас непосредственно не интересуют».
  
  
  «Нет; но музыка такого рода мне бы понравилась», — сказала Доротея. «Когда мы возвращались из Лозанны, мой дядя сводил нас послушать великолепный орган во Фрайберге, и это довело меня до слез».
  
  
  «Такое не полезно, дорогая моя, — сказал мистер Брук. — Касаубон, теперь она в ваших руках: вы должны научить мою племянницу вести себя спокойнее, Доротея?»
  
  
  Он закончил с улыбкой, не желая обидеть племянницу, но искренне думая, что, возможно, ей лучше поскорее выйти замуж за такого трезвого человека, как Казобон, поскольку о Четтаме она и слышать не хочет.
  
  
  «Это, конечно, замечательно, — подумал он про себя, выходя из комнаты, — замечательно, что он ей понравился. Впрочем, брак удачный. Мне бы следовало пренебречь этим, пусть миссис Кадвалладер говорит что хочет. Касаубон почти наверняка станет епископом. Это была очень своевременная брошюра о католическом вопросе: — по крайней мере, деканат. Ему должны деканат».
  
  
  И здесь я должен подтвердить свою претензию на философскую рефлексию, заметив, что г-н Брук в данном случае мало задумывался о радикальной речи, которую он позже произнес, говоря о доходах епископов. Какой элегантный историк упустит яркую возможность указать на то, что его герои не предвидели историю мира или даже свои собственные действия? — Например, что Генрих Наваррский, будучи протестантским младенцем, мало думал о том, чтобы стать католическим монархом; или что Альфред Великий, измеряя свои бессонные ночи горящими свечами, не имел ни малейшего представления о том, что будущие господа будут измерять свои праздные дни часами. Здесь находится кладезь истины, которая, как бы усердно она ни разрабатывалась, скорее всего, переживет наш уголь.
  
  
  Но о г-не Бруке я сделаю еще одно замечание, возможно, менее оправданное прецедентом, а именно: если бы он заранее знал о своей речи, это, возможно, не имело бы большого значения. С удовольствием думать о том, что муж его племянницы имеет большой церковный доход, — это одно, а произносить либеральную речь — совсем другое; и это ограниченное мышление, которое не может рассматривать предмет с разных точек зрения.
  ГЛАВА VIII.
  
  
  «О, спасите её! Теперь я её брат!»
  А ты, её отец. Каждая благородная девушка.
  «У каждого джентльмена должен быть свой опекун».
  
  
  Сэр Джеймс Четтам был поражен тем, как ему продолжало нравиться ходить в поместье Грейндж после того, как он однажды столкнулся с трудностями, впервые увидев Доротею в свете женщины, помолвленной с другим мужчиной. Конечно, когда он впервые приблизился к ней, его словно пронзила молния, и на протяжении всей встречи он осознавал, что скрывает беспокойство; но, каким бы хорошим он ни был человеком, следует признать, что его беспокойство было меньше, чем если бы он считал свою соперницу блестящей и желанной невестой. Он не чувствовал себя затмеваемым мистером Казобоном; его лишь шокировало то, что Доротея пребывала в меланхолическом состоянии, и его унижение несколько утратило свою горечь, смешавшись с состраданием.
  
  
  Тем не менее, хотя сэр Джеймс и говорил себе, что полностью отказался от нее, поскольку с причудливостью Дездемоны она не предложила брак, который был бы явно подходящим и соответствовал природе, он все же не мог оставаться пассивным, думая о ее помолвке с мистером Казобоном. В тот день, когда он впервые увидел их вместе, в свете имеющихся у него знаний, ему показалось, что он не отнесся к этому делу достаточно серьезно. Брук действительно был виновен; он должен был помешать этому. Кто мог с ним поговорить? Возможно, что-то можно было сделать уже сейчас, по крайней мере, чтобы отложить свадьбу. По дороге домой он зашел в дом священника и спросил мистера Кадвалладера. К счастью, священник был дома, и его посетителя проводили в кабинет, где висели все рыболовные снасти. Но сам он находился в соседней маленькой комнате, работая со своим токарным станком, и позвал баронета присоединиться к нему там. Эти двое были лучшими друзьями, чем любой другой землевладелец и священник в графстве — примечательный факт, который подтверждался приветливым выражением их лиц.
  
  
  Мистер Кэдвалладер был крупным мужчиной с полными губами и милой улыбкой; внешне очень простым и грубоватым, но обладал той непоколебимой, невозмутимой легкостью и хорошим настроением, которые заразительны и, подобно высоким травянистым холмам на солнце, успокаивают даже раздраженный эгоизм, заставляя его немного стыдиться самого себя. «Ну, как дела?» — спросил он, показывая руку, не совсем подходящую для пожатия. «Извините, что не смог вас обнять раньше. Что-нибудь особенное? Вы выглядите раздраженным».
  
  
  На лбу сэра Джеймса была небольшая складка, небольшое углубление брови, которое он, казалось, намеренно преувеличивал, отвечая.
  
  
  «Проблема только в таком поведении Брука. Я действительно думаю, что кто-то должен с ним поговорить».
  
  
  «Что? Он что, намеренно встал?» — сказал мистер Кэдвалладер, продолжая расставлять катушки, которые он только что крутил. «Вряд ли он это имеет в виду. Но какой в этом вред, если ему это нравится? Любой, кто возражает против вигизма, должен радоваться, когда виги не выдвигают самого сильного. Они же не свергнут Конституцию, используя голову нашего друга Брука в качестве тарана».
  
  
  «О, я не это имею в виду, — сказал сэр Джеймс, который, сняв шляпу и плюхнувшись в кресло, начал с горечью осматривать ногу и подошву ботинка. — Я имею в виду этот брак. Я имею в виду то, что он позволил этой цветущей юной девушке выйти замуж за Казобона».
  
  
  «Что случилось с Казобоном? Я не вижу в нём ничего плохого — если он нравится девушке».
  
  
  «Она слишком молода, чтобы понимать, чего хочет. Ее опекун должен вмешаться. Он не должен позволять этому происходить так стремительно. Удивительно, что такой человек, как вы, Кэдвалладер, — человек, у которого есть дочери, — может смотреть на это дело с безразличием: и с таким сердцем, как у вас! Серьезно подумайте об этом».
  
  
  «Я не шучу; я говорю совершенно серьезно», — сказал ректор, едва заметно посмеиваясь про себя. «Вы ничем не лучше Элинор. Она хотела, чтобы я пошел и прочитал Брук лекцию; а я напомнил ей, что ее друзья очень плохо отзывались о том, за кого она вышла замуж».
  
  
  «Но посмотрите на Казобона, — возмущенно воскликнул сэр Джеймс. — Ему, должно быть, пятьдесят, и я не верю, что он когда-либо был больше, чем тенью человека. Посмотрите на его ноги!»
  
  
  «Проклятые вы, красавчики! Вы думаете, что всё в мире будет по-вашему. Вы не понимаете женщин. Они восхищаются вами и наполовину не так, как вы сами собой. Элинор рассказывала своим сёстрам, что вышла за меня замуж из-за моей некрасивости — это было так нелепо и забавно, что совершенно сбило её с толку».
  
  
  «Ты! Женщине было достаточно легко тебя полюбить. Но дело не в красоте. Мне не нравится Казобон». Это был самый сильный способ, которым сэр Джеймс намекнул, что плохо относится к характеру мужчины.
  
  
  «Почему? Что вы знаете против него?» — спросил ректор, откладывая катушки и с настороженным видом засунув большие пальцы в проймы рукавов.
  
  
  Сэр Джеймс сделал паузу. Обычно ему было нелегко излагать свои доводы: ему казалось странным, что люди не знают их без объяснений, поскольку он чувствовал лишь то, что считал разумным. Наконец он сказал…
  
  
  «Ну и что, Кэдвалладер, есть ли у него хоть капля сердца?»
  
  
  «Ну да. Я имею в виду не плавленый металл, а доброе зерно, в этом можете быть уверены. Он очень хорошо относится к своим бедным родственникам: предоставляет пенсии нескольким женщинам и платит немалые деньги за образование молодого человека. Казобон действует в соответствии со своим чувством справедливости. Сестра его матери заключила неудачный брак — кажется, полячка — потеряла себя, во всяком случае, была отвергнута своей семьей. Если бы не это, у Казобона не было бы и половины этих денег. Я думаю, он сам отправился навестить своих кузенов и посмотреть, что он может для них сделать. Не каждый металл зазвенел бы так хорошо, если бы вы попробовали его. Вы бы зазвенели, Четтам; но не каждый».
  
  
  «Не знаю», — сказал сэр Джеймс, краснея. — «Я не так уверен в себе». Он помолчал немного, а затем добавил: «Это был правильный поступок со стороны Казобона. Но человек может желать поступать правильно, и при этом быть своего рода пергаментным кодексом. Женщина может быть им недовольна. И я думаю, что когда девушка так молода, как мисс Брук, ее подруги должны немного вмешаться, чтобы удержать ее от глупостей. Вы смеетесь, потому что думаете, что у меня есть какие-то чувства по собственной вине. Но, клянусь честью, это не так. Я бы чувствовал то же самое, если бы был братом или дядей мисс Брук».
  
  
  «Ну, а что же вам делать?»
  
  
  «Я должна сказать, что решение о браке не следует принимать, пока она не достигнет совершеннолетия. И поверьте мне, в этом случае он никогда не состоится. Хотела бы я, чтобы вы разделяли мое мнение — хотелось бы, чтобы вы поговорили об этом с Брук».
  
  
  Сэр Джеймс встал, заканчивая свою фразу, потому что увидел, как миссис Кадвалладер вошла из кабинета. Она держала за руку свою младшую дочь, которой было около пяти лет, и та тут же побежала к папе, удобно устроившись у него на коленях.
  
  
  «Я понимаю, о чём ты говоришь, — сказала жена. — Но ты никак не произведёшь впечатления на Хамфри. Пока рыба клюёт на его наживку, все такие, какими должны быть. Да благословит тебя Бог, у Казобона есть форелевая река, и он сам не заботится о рыбалке в ней: разве может быть кто-то лучше?»
  
  
  «Ну, в этом что-то есть», — сказал ректор, тихо посмеиваясь про себя. «Это очень хорошее качество для мужчины — иметь форелевую ручью».
  
  
  «Но если серьезно, — сказал сэр Джеймс, чье раздражение еще не утихло, — не кажется ли вам, что ректор мог бы принести пользу, выступив с речью?»
  
  
  «О, я же вам заранее говорила, что он скажет», — ответила миссис Кэдвалладер, приподняв брови. «Я сделала все, что могла: я умываю руки от этого брака».
  
  
  «Во-первых, — сказал ректор, выглядя довольно серьёзным, — было бы нелепо ожидать, что я смогу убедить Брука и заставить его действовать соответственно. Брук — очень хороший парень, но неповоротливый; он впишется в любую среду, но не сможет удержать форму».
  
  
  «Возможно, он сможет поддерживать хорошую физическую форму достаточно долго, чтобы отложить свадьбу», — сказал сэр Джеймс.
  
  
  «Но, дорогая Четтам, зачем мне использовать свое влияние во вред Казобону, если я не уверена гораздо больше, чем сейчас, что действую в интересах мисс Брук? Я не знаю, какой вред может причинить Казобон. Меня не волнуют его Ксисутрус, Фи-фо-фум и все остальное; но его не волнуют и мои рыболовные снасти. Что касается его позиции по католическому вопросу, это было неожиданно; но он всегда был ко мне вежлив, и я не вижу причин портить ему удовольствие. Насколько я могу судить, мисс Брук может быть счастливее с ним, чем с любым другим мужчиной».
  
  
  «Хамфри! У меня нет на тебя терпения. Ты же знаешь, что тебе больше хочется поужинать под кустами, чем наедине с Казобоном. Вам не о чем поговорить».
  
  
  «Какое отношение это имеет к тому, что мисс Брук выходит за него замуж? Она делает это не для моего развлечения».
  
  
  «В его организме нет хорошей красной крови», — сказал сэр Джеймс.
  
  
  «Нет. Кто-то поднес каплю под увеличительное стекло, и там были одни точки с запятой и скобки», — сказала миссис Кэдвалладер.
  
  
  «Почему он не выпустит свою книгу вместо того, чтобы жениться?» — сказал сэр Джеймс с отвращением, которое, по его мнению, было вполне оправдано здравым смыслом английского дилетанта.
  
  
  «О, ему снятся сноски, и они уносят с собой весь его мозг. Говорят, когда он был маленьким мальчиком, он сделал аннотацию к песне „Hop o’ my Thumb“, и с тех пор он продолжает делать аннотации. Фу! И это тот самый человек, о котором Хамфри постоянно говорит, что женщина может быть счастлива».
  
  
  «Ну, он как раз то, что нравится мисс Брук», — сказал ректор. «Я не претендую на то, чтобы понимать вкусы каждой молодой леди».
  
  
  «А что, если бы она была вашей собственной дочерью?» — спросил сэр Джеймс.
  
  
  «Это было бы совсем другое дело. Она не моя дочь, и я не чувствую себя обязанным вмешиваться. Казобон ничем не уступает большинству из нас. Он — образованный священник, достойный уважения. Какой-то радикал, выступавший с речью в Мидлмарче, сказал, что Казобон — учёный священник, рубящий солому, Фреке — священник, строящий дома, а я — священник-рыболов. И, честное слово, я не вижу, чтобы один был хуже или лучше другого». Ректор закончил своим беззвучным смехом. Он всегда видел в любой сатире шутку над собой. Его совесть была широкой и спокойной, как и всё остальное в его жизни: она делала только то, что могла сделать без труда.
  
  
  Очевидно, что мистер Кэдвалладер никак не помешал бы браку мисс Брук; и сэр Джеймс с некоторой грустью ощущал, что ей будет предоставлена полная свобода для ошибок. Его добродушие проявлялось в том, что он нисколько не ослабил своего намерения осуществить замысел Доротеи относительно коттеджей. Несомненно, эта настойчивость была лучшим путем для его собственного достоинства: но гордость лишь помогает нам быть великодушными; она никогда не делает нас таковыми, так же как тщеславие не делает нас остроумными. Теперь она достаточно хорошо знала положение сэра Джеймса по отношению к ней, чтобы оценить правоту его настойчивости в исполнении обязанностей помещика, к чему его сначала подтолкнула любезность возлюбленной, и ее удовольствие от этого было достаточно велико, чтобы иметь значение даже в ее нынешнем счастье. Возможно, она вкладывала в коттеджи сэра Джеймса Четтама все свои силы, полученные от мистера Казобона, или, скорее, от симфонии полных надежд мечтаний, восхищенного доверия и страстной самоотверженности, которую этот ученый джентльмен заставил ее почувствовать. Поэтому случилось так, что во время последующих визитов доброго баронета, когда он начал уделять Селии меньше внимания, он все больше и больше общался с Доротеей. Теперь она была совершенно раскованна и не раздражала его, и он постепенно открывал для себя наслаждение от откровенной доброты и дружбы между мужчиной и женщиной, которым нечего скрывать или признавать в своих чувствах.
  ГЛАВА IX.
  
  
  1-й джентльмен. Древняя земля из древних оракулов.
  Его называют «жаждущим закона»: вся борьба там продолжается.
  Всё было по порядку и в соответствии с безупречными правилами.
  Скажите, пожалуйста, где сейчас находятся эти земли?…
  
  
  2-й джентльмен. Да там, где они покоились издавна — в человеческих душах.
  
  
  Поведение мистера Казобона в отношении урегулирования споров вполне устраивало мистера Брука, и подготовка к свадьбе проходила гладко, сократив недели ухаживания. Невеста должна увидеть свой будущий дом и продиктовать любые изменения, которые она хотела бы в нем внести. Женщина диктует условия до замужества, чтобы у нее было желание подчиняться после свадьбы. И, конечно же, ошибки, которые мы, смертные мужчины и женщины, совершаем, когда добиваемся своего, вполне могут вызвать удивление, что нам это так нравится.
  
  
  Серым, но сухим ноябрьским утром Доротея поехала в Лоуик в компании своего дяди и Селии. Домом мистера Казобона был усадебный дом. Неподалеку, из некоторых частей сада, виднелась маленькая церковь, а напротив — старый дом священника. В начале своей карьеры мистер Казобон занимал только должность священника, но смерть брата сделала его владельцем и поместье. В нем был небольшой парк с несколькими прекрасными старыми дубами и липовой аллеей на юго-западном фасаде, разделенной углубленным забором между парком и прогулочной зоной, так что из окон гостиной взгляд непрерывно скользил вдоль склона зеленой травы, пока липы не заканчивались на уровне зерновых и пастбищ, которые часто, казалось, сливались в озеро под заходящим солнцем. Это была счастливая сторона дома, поскольку южная и восточная стороны выглядели довольно меланхолично даже в самое яркое утро. Здесь территория была более ограниченной, клумбы выглядели не слишком ухоженными, а большие группы деревьев, в основном мрачных тисов, возвышались высоко, всего в десяти ярдах от окон. Здание из зеленоватого камня было выполнено в старинном английском стиле, не уродливое, но с маленькими окнами и меланхоличным видом: такой дом, в котором обязательно должны быть дети, много цветов, открытые окна и небольшие виды на яркие вещи, чтобы он казался радостным. В конце осени, когда редкие остатки желтых листьев медленно опадали поперек темной вечнозеленой листвы в тишине без солнца, дом тоже приобретал осенний унылый вид, и у господина Казобона, когда он появился, не было ни одного цветка, который мог бы выделиться на этом фоне.
  
  
  «О боже!» — подумала Селия про себя. — «Уверена, Фрешитт-холл был бы приятнее». Она представила себе белый песчаник, колоннадный портик и террасу, полную цветов, сэра Джеймса, улыбающегося над ними, словно принц, вышедший из своего очарования в розовом кусте, с платком, быстро превратившимся из самых нежных ароматных лепестков — сэра Джеймса, который так приятно говорил, всегда о вещах, в которых был здравый смысл, а не об науке! У Селии были те легкие, юношеские женские вкусы, которые иногда предпочитают серьезные и закаленные жизнью джентльмены в жене; но, к счастью, у мистера Казобона были другие предпочтения, ведь у него не было бы никаких шансов с Селией.
  
  
  Доротея, напротив, нашла дом и окрестности всем, чего только могла пожелать: темные книжные полки в длинной библиотеке, ковры и занавески с цветами, выцветшими от времени, любопытные старинные карты и панорамные виды на стенах коридора, кое-где стоявшая внизу старая ваза, — все это не угнетало ее и казалось более радостным, чем гипсовые слепки и картины в поместье, которые ее дядя давно привез из своих путешествий — вероятно, это были одни из тех идей, которые он когда-то усвоил. Для бедной Доротеи эти строгие классические наготы и ухмыляющиеся ренессансные корреджозисы были мучительно необъяснимы, бросая вызов ее пуританским представлениям: ее никогда не учили, как можно соотнести их со своей жизнью. Но владельцы Лоуика, по-видимому, не были путешественниками, и исследования прошлого мистера Казобона проводились не с помощью подобных средств.
  
  
  Доротея ходила по дому с восхитительным волнением. Все казалось ей священным: это должен был быть дом ее супружеской жизни, и она с уверенностью смотрела на господина Казобона, когда он обратил ее внимание на какое-то конкретное обстоятельство и спросил, не хотела бы она внести изменения. Она с благодарностью принимала все предложения, которые ей нравились, но не видела ничего, что нужно было бы менять. Его стремление к безупречной учтивости и формальной нежности не имело для нее недостатков. Она заполняла все пробелы неявными совершенствами, понимая его так же, как понимала деяния Провидения, и объясняя кажущиеся диссонансы своей собственной глухотой к высшим гармониям. И остается много пробелов в неделях ухаживания, которые любящая вера заполняет счастливой уверенностью.
  
  
  «Дорогая Доротея, прошу вас оказать мне любезность и указать, какую комнату вы хотели бы видеть в качестве будуара», — сказал господин Казобон, демонстрируя, что его представления о женской природе достаточно широки, чтобы включить в них это требование.
  
  
  «Очень любезно с вашей стороны подумать об этом, — сказала Доротея, — но уверяю вас, я бы предпочла, чтобы все эти вопросы решались за меня. Мне будет гораздо приятнее принять все как есть — так, как вы привыкли, или так, как вы сами захотите. У меня нет причин желать чего-либо другого».
  
  
  «О, Додо, — сказала Селия, — не хочешь ли получить комнату с эркером наверху?»
  
  
  Мистер Казобон повел их туда. Эркер выходил на липовую аллею; вся мебель была выцветшего синего цвета, а миниатюры с изображением дам и господ с напудренными волосами висели группами. На гобелене над дверью также был изображен сине-зеленый мир со светлым оленем. Стулья и столы были на тонких ножках и легко опрокидывались. Это была комната, где можно было представить себе призрак чопорной дамы, вновь посещающей место своей вышивки. В легком книжном шкафу стояли тома двенадцатидесятиграммовой печатной обложки из телячьей кожи, дополнявшие обстановку.
  
  
  «Да, — сказал мистер Брук, — это была бы красивая комната с новыми занавесками, диванами и тому подобным. Сейчас она немного пустая».
  
  
  «Нет, дядя, — с готовностью ответила Доротея. — Пожалуйста, не говорите ничего об изменении. В мире так много других вещей, которые нуждаются в изменении — я предпочитаю, чтобы все было как есть. И вам тоже нравится, как все есть, не так ли?» — добавила она, глядя на мистера Казобона. — «Возможно, это была комната вашей матери, когда она была молода».
  
  
  «Да, это так», — сказал он, медленно склонив голову.
  
  
  «Это твоя мать, — сказала Доротея, повернувшись, чтобы рассмотреть группу миниатюр. — Она похожа на ту крошечную, которую ты мне принесла; только, мне кажется, портрет получше. А вот эта, напротив, кто это?»
  
  
  «Ее старшая сестра. Они, как и вы с сестрой, были единственными двумя детьми своих родителей, которые, видите ли, висят над ними».
  
  
  «Сестра симпатичная», — сказала Селия, намекая, что она не очень-то благосклонно относится к матери мистера Казобона. Это стало новым откровением для Селии: он происходил из семьи, все члены которой были молоды в свое время, а дамы носили ожерелья.
  
  
  «Странное лицо», — сказала Доротея, внимательно разглядывая её. «Эти глубокие серые глаза расположены довольно близко друг к другу, — и изящный, неправильной формы нос с какой-то волнистой текстурой, — и все эти напудренные локоны, свисающие назад. В целом, она кажется мне скорее странной, чем красивой. Между ней и вашей матерью нет даже семейного сходства».
  
  
  «Нет. И они не были похожи друг на друга по своей судьбе».
  
  
  «Ты мне о ней не упоминала», — сказала Доротея.
  
  
  «Моя тетя вышла замуж неудачно. Я ее никогда не видела».
  
  
  Доротея немного задумалась, но почувствовала, что в данный момент было бы нетактично спрашивать о чем-либо, чего господин Казобон не предоставил, и повернулась к окну, чтобы полюбоваться видом. Солнце недавно пробилось сквозь серые тучи, и липовая аллея отбрасывала тени.
  
  
  «А не прогуляемся ли мы сейчас по саду?» — спросила Доротея.
  
  
  «А церковь вам бы хотелось увидеть, знаете ли, — сказал мистер Брук. — Это забавная маленькая церковь. И деревня. В общем, все очень кратко. Кстати, она вам подойдет, Доротея; коттеджи похожи на ряды богаделен — маленькие садики, гвоздики, все в таком духе».
  
  
  «Да, пожалуйста, — сказала Доротея, глядя на мистера Казобона, — я хотела бы все это увидеть». От него она не услышала ничего более подробного о коттеджах Лоуика, кроме того, что они «неплохие».
  
  
  Вскоре они оказались на гравийной дорожке, которая вела в основном между травянистыми бордюрами и группами деревьев; это был ближайший путь к церкви, сказал мистер Казобон. У маленьких ворот, ведущих на церковный двор, наступила пауза, пока мистер Казобон ходил в расположенный неподалеку дом священника за ключом. Селия, которая немного отставала, вскоре подошла, увидев, что мистер Казобон ушел, и сказала своим легким отрывистым голосом, который всегда, казалось, противоречил подозрениям в каких-либо злых намерениях…
  
  
  «Знаешь, Доротея, я видела совсем юную девушку, идущую по одной из дорожек».
  
  
  «Удивительно, Селия?»
  
  
  «Знаешь, может быть, там работает молодой садовник — почему бы и нет?» — сказал мистер Брук. «Я сказал Касаубону, что ему следует сменить садовника».
  
  
  «Нет, это был не садовник, — сказала Селия, — а джентльмен с альбомом для зарисовок. У него были светло-каштановые кудри. Я видела только его спину. Но он был совсем молод».
  
  
  «Сын священника, наверное, — сказал мистер Брук. — А вот и Касаубон, и Такер с ним. Он собирается представить Такера. Вы еще не знаете Такера».
  
  
  Мистер Такер был священником средних лет, одним из «низших священнослужителей», у которых обычно не бывает недостатка в сыновьях. Но после знакомства разговор не затронул вопросов о его семье, и поразительное проявление молодости было забыто всеми, кроме Селии. Внутри себя она отказывалась верить, что светло-каштановые кудри и стройная фигура могут иметь какое-либо отношение к мистеру Такеру, который был таким же старым и затхлым на вид, каким, как она и предполагала, должен был быть священник мистера Казобона; несомненно, прекрасный человек, который попадет на небеса (ибо Селия не хотела быть беспринципной), но уголки его рта были такими неприятными. Селия с некоторым унынием подумала о том времени, которое ей придется провести в качестве подружки невесты в Лоуике, в то время как у священника, вероятно, не было бы милых маленьких детей, которых она могла бы полюбить, вне зависимости от принципов.
  
  
  Мистер Такер был неоценим в их прогулке; и, возможно, мистер Касаубон не был лишен дальновидности в этом вопросе, поскольку священник смог ответить на все вопросы Доротеи о жителях деревни и других прихожанах. Он заверил ее, что в Лоуике все живут хорошо: ни один из владельцев двухквартирных домов с низкой арендной платой не держал свиней, а полосы огорода сзади были ухожены. Мальчики носили отличный вельвет, девочки работали аккуратными служанками или немного плели солому дома: здесь нет ткацких станков, нет диссидентов; и хотя общественное настроение скорее склонялось к бережливости, чем к духовности, пороков было немного. Пятнистых кур было так много, что мистер Брук заметил: «Вижу, ваши фермеры оставляют женщинам немного ячменя для сбора урожая. Бедняги здесь могли бы иметь курицу в своем котле, как когда-то желал добрый французский король для всего своего народа. Французы едят много птицы — тощей птицы, знаете ли».
  
  
  «Думаю, это было очень низкое его желание», — возмущенно сказала Доротея. «Неужели короли такие чудовища, что подобное желание нужно считать королевской добродетелью?»
  
  
  «А если бы он желал им худых кур, — сказала Селия, — это было бы некрасиво. Но, возможно, он желал им толстых кур».
  
  
  «Да, но это слово выпало из текста, или, возможно, было subauditum; то есть присутствовало в сознании короля, но не было произнесено вслух», — сказал господин Казобон, улыбаясь и склоняя голову к Селии, которая тут же немного откинулась назад, потому что не могла вынести, чтобы господин Казобон моргнул ей в лицо.
  
  
  По дороге обратно в дом Доротея погрузилась в молчание. Она испытывала некоторое разочарование, которого ей все еще было стыдно, от того, что в Лоуике ей нечего было делать; и в следующие несколько минут ее мысли мелькнули о возможности, которую она предпочла бы, оказаться в приходе, где больше страданий в мире, и где она могла бы выполнять более активную работу. Затем, вернувшись к будущему, которое уже было перед ней, она представила себе более полную преданность целям г-на Казобона, в которой она будет ожидать новых обязанностей. Многие из них могли бы открыться ей благодаря высшему знанию, полученному в этом обществе.
  
  
  Мистер Такер вскоре покинул их, так как у него не было времени пообедать в поместье из-за какой-то канцелярской работы; и когда они снова входили в сад через маленькие ворота, мистер Казобон сказал…
  
  
  «Вы выглядите немного грустной, Доротея. Надеюсь, вам понравилось увиденное».
  
  
  «Я испытываю, возможно, глупое и неправильное чувство, — ответила Доротея со своей обычной откровенностью, — почти желание, чтобы люди хотели, чтобы для них здесь было сделано больше. Я знаю так мало способов сделать свою жизнь хорошей. Конечно, мои представления о пользе должны быть узкими. Я должна научиться новым способам помогать людям».
  
  
  «Безусловно, — сказал г-н Казобон. — У каждой должности есть свои обязанности. Я надеюсь, что ваша, как хозяйка Лоуика, не оставит без исполнения ни одного желания».
  
  
  «В самом деле, я в это верю», — искренне сказала Доротея. «Не думайте, что я грущу».
  
  
  «Хорошо. Но если вы не устали, мы поедем к дому другим путем, не тем, которым приехали».
  
  
  Доротея ничуть не устала, и они совершили небольшой обход в сторону прекрасного тиса, главной наследственной жемчужины поместья с этой стороны дома. Когда они приблизились к нему, на скамейке сидела фигура, хорошо заметная на темном фоне вечнозеленых деревьев, и делала зарисовки старого дерева. Мистер Брук, идущий впереди с Селией, повернул голову и сказал…
  
  
  «Кто этот юноша, Казобон?»
  
  
  Они подошли совсем близко, когда мистер Казобон ответил…
  
  
  «Это мой молодой родственник, двоюродный брат: внук, — добавил он, глядя на Доротею, — той самой дамы, чей портрет вы рассматривали, моей тети Юлии».
  
  
  Молодой человек отложил свой блокнот и встал. Его густые светло-каштановые кудри, а также юный возраст сразу же позволили сопоставить его с явлением Селии.
  
  
  «Доротея, позвольте представить вам моего кузена, мистера Ладислава. Уилл, это мисс Брук».
  
  
  Кузен подошел так близко, что, когда он приподнял шляпу, Доротея смогла разглядеть пару серых глаз, расположенных довольно близко друг к другу, изящный, неправильной формы нос с небольшой волнистой складкой и волосы, ниспадающие назад; но рот и подбородок были более выразительными, угрожающими, чем это было свойственно миниатюре бабушки. Молодой Ладислав не счел нужным улыбаться, словно был очарован этим знакомством со своей будущей двоюродной сестрой и ее родственниками; вместо этого он изобразил на лице недовольное, надутое выражение.
  
  
  «Вы, я вижу, художник», — сказал мистер Брук, взяв альбом для эскизов и бесцеремонно перевернув его.
  
  
  «Нет, я лишь немного набросал. Там нет ничего примечательного», — сказал юный Ладислав, раскрашивая картинку, возможно, скорее с раздражением, чем со скромностью.
  
  
  «О, ну же, вот это неплохой фрагмент. Я сам когда-то делал что-то подобное, знаете ли. Посмотрите, вот это я называю хорошим произведением, сделанным с тем, что мы раньше называли задором». Мистер Брук протянул двум девушкам большой цветной эскиз каменистой земли и деревьев, а также пруда.
  
  
  «Я не судья в этих вопросах», — сказала Доротея не холодно, но с явным пренебрежением к обращению к ней. «Знаете, дядя, я никогда не вижу красоты тех картин, которые, как вы говорите, так хвалят. Это язык, которого я не понимаю. Полагаю, существует какая-то связь между картинами и природой, которую я слишком невежественна, чтобы почувствовать, — так же, как вы понимаете, что означает греческое предложение, которое для меня ничего не значит». Доротея подняла взгляд на мистера Казобона, который склонил перед ней голову, а мистер Брук, небрежно улыбаясь, сказал:
  
  
  «Боже мой, какие же разные люди! Но у тебя был плохой стиль преподавания, знаешь ли, иначе это было бы как раз для девочек — эскизы, изобразительное искусство и так далее. Но ты увлеклась рисованием чертежей; ты не понимаешь морбидеццы и тому подобного. Надеюсь, ты придешь ко мне домой, и я покажу тебе, как я это сделал», — продолжил он, обращаясь к юному Ладиславу, которого пришлось отвлечь от наблюдения за Доротеей. Ладислав решил, что она, должно быть, неприятная девушка, раз собирается выйти замуж за Казобона, и то, что она сказала о своей глупости в отношении картин, подтвердило бы это мнение, даже если бы он ей поверил. В итоге он воспринял ее слова как скрытое суждение и был уверен, что она считает его эскиз отвратительным. В ее извинениях было слишком много хитрости: она смеялась и над дядей, и над ним самим. Но какой голос! Он был словно голос души, когда-то жившей в эолийской арфе. Это, должно быть, одно из противоречий природы. В девушке, вышедшей замуж за Казобона, не может быть никакой страсти. Но он отвернулся от нее и, поклонившись, поблагодарил мистера Брука за приглашение.
  
  
  «Мы вместе перевернем мои итальянские гравюры», — продолжил этот добродушный человек. «У меня их бесчисленное множество, я отложил их на долгие годы. Знаете, в этой местности все ржавеет. Не вы, Казобон; вы занимаетесь учебой; а вот мои лучшие идеи забрасываются — перестают быть полезными. Вы, умные молодые люди, должны остерегаться лени. Я был слишком ленив, знаете ли: иначе я мог бы оказаться где угодно».
  
  
  «Это своевременное предостережение, — сказал г-н Казобон; — но теперь мы пойдем в дом, чтобы молодые леди не устали стоять».
  
  
  Когда они отвернулись, молодой Ладислав сел, чтобы продолжить свои зарисовки, и по мере того, как он это делал, на его лице появилось выражение веселья, которое усиливалось по мере того, как он продолжал рисовать, пока, наконец, он не запрокинул голову и не рассмеялся вслух. Отчасти его забавляло то, как воспринималось его собственное художественное творчество; отчасти мысль о том, что его серьезный кузен является любовником этой девушки; и отчасти то, как мистер Брук определил место, которое он мог бы занять, если бы не препятствие в виде лени. Чувство юмора мистера Уилла Ладислава очень приятно отражалось на его лице: это было чистое наслаждение комичностью, без примеси насмешки и самовозвеличивания.
  
  
  «Что же твой племянник собирается с собой делать, Казобон?» — спросил мистер Брук, и они продолжили свой путь.
  
  
  «Ты имеешь в виду моего кузена, а не племянника?»
  
  
  «Да-да, кузина. Но в плане карьеры, понимаешь?»
  
  
  «Ответ на этот вопрос крайне сомнителен. Уйдя из Регби, он отказался поступать в английский университет, куда я бы с удовольствием его зачислил, и выбрал, как мне кажется, аномальный путь обучения в Гейдельберге. А теперь он снова хочет уехать за границу, без какой-либо особой цели, за исключением смутной цели, которую он называет культурной подготовкой, к чему он сам не знает. Он отказывается выбирать профессию».
  
  
  «Полагаю, у него нет никаких средств, кроме тех, что вы ему предоставите».
  
  
  «Я всегда давал ему и его друзьям понять, что в меру предоставлю все необходимое для получения им академического образования и достойного начала карьеры. Поэтому я обязан оправдать возложенные на меня ожидания», — сказал г-н Казобон, оценивая свое поведение как проявление честности и деликатности, что Доротея отметила с восхищением.
  
  
  «У него неутолимая жажда путешествий; возможно, он станет таким же успешным, как Брюс или Мунго Парк», — сказал мистер Брук. «У меня самого когда-то была такая идея».
  
  
  «Нет, у него нет склонности к исследованиям или расширению нашего геогнозиса: это была бы особая цель, которую я мог бы признать с некоторым одобрением, хотя и не стал бы поздравлять его с карьерой, которая так часто заканчивается преждевременной и насильственной смертью. Но он настолько далек от желания получить более точное знание о поверхности Земли, что сказал, что предпочел бы не знать истоков Нила и что некоторые неизвестные регионы должны оставаться охотничьими угодьями для поэтического воображения».
  
  
  «Ну, в этом что-то есть, знаете ли», — сказал мистер Брук, который, безусловно, обладал беспристрастным мнением.
  
  
  «Боюсь, это всего лишь часть его общей неточности и нежелания проявлять тщательность во всех отношениях, что стало бы для него плохим предзнаменованием в любой профессии, гражданской или священной, даже если бы он был настолько покорен обычным правилам, что выбрал бы одну из них».
  
  
  «Возможно, его мучают угрызения совести, основанные на его собственной непригодности к работе», — сказала Доротея, которой было интересно найти благоприятное объяснение. «Ведь юриспруденция и медицина — это очень серьезные профессии, не так ли? От них зависят жизни и судьбы людей».
  
  
  «Безусловно; но я боюсь, что мой молодой родственник Вилл Ладислав в своем отвращении к этим занятиям в основном обусловлен неприязнью к усердной работе и к тому виду приобретения навыков, который необходим инструментально, но не привлекателен и не сразу располагает к самолюбованию. Я настаивал на том, что Аристотель с удивительной краткостью утверждал, что для достижения любой цели необходимо предварительное приложение многих сил или приобретение навыков вторичного порядка, требующих терпения. Я указывал на свои собственные рукописные тома, которые представляют собой результат многолетней подготовительной работы к еще не завершенному делу. Но все тщетно. На подобные рассуждения он отвечает, называя себя Пегасом, а все предписанные виды работы – «упряжью».»
  
  
  Селия рассмеялась. Она с удивлением обнаружила, что мистер Касаубон может сказать что-то весьма забавное.
  
  
  «Ну, знаете, он может вырасти в Байрона, Чаттертона, Черчилля — кто знает, — сказал мистер Брук. — Вы позволите ему поехать в Италию или куда он захочет?»
  
  
  «Да; я согласился обеспечить его умеренными запасами на год или около того; он не просит большего. Я позволю ему пройти испытание свободой».
  
  
  «Это очень любезно с вашей стороны, — сказала Доротея, с восторгом глядя на господина Казобона. — Это благородно. В конце концов, у людей может быть какое-то призвание, которое им самим не совсем ясно, не так ли? Они могут казаться ленивыми и слабыми, потому что растут. Думаю, нам следует быть очень терпеливыми друг к другу».
  
  
  «Полагаю, именно помолвка заставила тебя считать терпение полезным», — сказала Селия, как только они с Доротеей остались наедине и сняли повязки.
  
  
  «Ты имеешь в виду, что я очень нетерпелива, Селия?»
  
  
  «Да; когда люди не делают и не говорят именно то, что тебе нравится». После этой помолвки Селия стала меньше бояться «говорить что-либо» Доротее: хитрость казалась ей жалче, чем когда-либо.
  ГЛАВА X.
  
  
  «Он бы сильно простудился, если бы у него не было другой одежды, кроме шкуры еще не убитого медведя», — Фуллер.
  
  
  Молодой Ладислав не нанёс визит, на который его пригласил мистер Брук, и лишь шесть дней спустя мистер Казобон упомянул, что его молодой родственник отправился на континент, словно этой холодной неопределённостью отказываясь от дальнейших расспросов. В самом деле, Уилл отказался назвать какое-либо конкретное место назначения, кроме всей Европы. Гений, считал он, по своей природе нетерпим к ограничениям: с одной стороны, ему необходима максимальная свобода действий для спонтанности; с другой стороны, он может с уверенностью ждать тех посланий из вселенной, которые призывают его к его особой работе, лишь бы быть восприимчивым ко всем возвышенным возможностям. Позиции восприимчивости разнообразны, и Уилл искренне перепробовал многие из них. Он не был чрезмерно привязан к вину, но несколько раз переборщил, просто ради эксперимента в этом виде экстаза; он постился до изнеможения, а затем ужинал омарами; он довёл себя до болезни дозами опиума. Ничего особенно оригинального из этих мер не вышло; А действие опиума убедило его в полном несоответствии его конституции и конституции Де Квинси. Дополнительные обстоятельства, которые должны были бы развить гений, еще не наступили; Вселенная еще не манила его. Даже судьба Цезаря когда-то была лишь грандиозным предчувствием. Мы знаем, какой маскарад представляет собой любое развитие и какие эффективные формы могут скрываться в беспомощных эмбрионах. На самом деле, мир полон обнадеживающих аналогий и красивых сомнительных яиц, называемых возможностями. Уилл ясно видел жалкие случаи долгой инкубации, не приведшие к появлению цыпленка, и, если бы не благодарность, посмеялся бы над Казобоном, чья неустанная работа, ряды записных книжек и небольшой сборник ученой теории, исследующий разбросанные руины мира, казалось, укрепляли мораль, полностью ободряющую щедрую веру Уилла в намерения Вселенной по отношению к нему самому. Он считал эту веру признаком гения; и, конечно же, это не признак обратного; Гений заключается не в самодовольстве и не в смирении, а в способности творить или делать не что-либо вообще, а что-то конкретное. Пусть он отправится на континент, не говоря нам о его будущем. Среди всех видов заблуждений пророчество — самое бесполезное.
  
  
  Но в настоящее время это предостережение против слишком поспешных суждений интересует меня больше в отношении г-на Казобона, чем его молодого кузена. Если для Доротеи г-н Казобон был лишь поводом, который разжег хрупкий, легковоспламеняющийся материал ее юношеских иллюзий, следует ли из этого, что он был справедливо представлен в умах тех менее страстных личностей, которые до сих пор выносили свои суждения о нем? Я протестую против любых абсолютных выводов, любых предрассудков, вытекающих из презрения г-жи Кадвалладер к предполагаемому величию души соседнего священника, или из плохого мнения сэра Джеймса Четтама о ногах своего соперника, — из неспособности г-на Брука выведать идеи у своего собеседника, или из критики Селией внешности ученого средних лет. Я не уверен, что величайший человек своего времени, если когда-либо существовало это единственное превосходное определение, мог избежать этих неблагоприятных отражений самого себя в различных маленьких зеркалах; И даже Милтон, ищущий свой портрет в ложке, должен признать, что у него лицо деревенщины. Более того, если господин Казобон, говоря за себя, использует довольно леденящую душу риторику, то это не значит, что в нем нет ни хороших работ, ни тонких чувств. Разве бессмертный физик и толкователь иероглифов не писал отвратительных стихов? Разве теория Солнечной системы была продвинута благодаря изящным манерам и тактичному общению? Предположим, мы отвлечемся от внешних оценок человека и с большим интересом задумаемся о том, что говорит о его собственном сознании относительно своих дел или способностей: с какими препятствиями он сталкивается в своей повседневной работе; как угасают его надежды или как углубляется самообман, который годы оставляют в нем; и с каким духом он борется с вселенским давлением, которое однажды станет для него слишком тяжелым и приведет его сердце к последней остановке. Несомненно, его судьба важна в его собственных глазах; Главная причина, по которой мы считаем, что он требует слишком много места в нашем внимании, заключается в том, что нам самим не хватает для него места, поскольку мы с полной уверенностью обращаемся к нему с Божьим почтением; более того, даже считается возвышенным, чтобы наш ближний ожидал от нас самого лучшего, как бы мало он ни получил от нас. Господин Казобон тоже был центром своего собственного мира; если он был склонен думать, что другие были созданы для него по воле провидения, и особенно рассматривать их в свете их пригодности для автора «Ключа ко всем мифологиям», то эта черта не совсем чужда нам и, подобно другим надеждам смертных, вызывает у нас некоторую жалость.
  
  
  Безусловно, брак с мисс Брук тронул его сильнее, чем кого-либо из тех, кто до сих пор выражал свое неодобрение, и на данном этапе я сочувствую его успеху больше, чем разочарованию любезного сэра Джеймса. Ведь, по правде говоря, по мере приближения назначенного дня свадьбы настроение мистера Казобона не улучшалось; и созерцание свадебного сада, где, как показывал весь опыт, дорожка должна была быть обрамлена цветами, не казалось ему более очаровательным, чем привычные своды, по которым он ходил с свечой в руке. Он не признался себе, и уж тем более не мог признаться другому, в своем удивлении, что, хотя он и завоевал прекрасную девушку с благородным сердцем, он не обрел радости, которую он также считал целью, которую нужно найти. Правда, он знал все классические отрывки, подразумевающие обратное; Но, зная классические отрывки, мы обнаруживаем, что это способ движения, что объясняет, почему у них остается так мало дополнительной силы для личного применения.
  
  
  Бедный мистер Казобон воображал, что его долгая, полная размышлений холостяцкая жизнь накопила для него огромный доход, и что большие транши на его чувства обязательно будут исполнены; ведь все мы, серьезные или легкомысленные, запутываем свои мысли в метафорах и фатально действуем, опираясь на них. И теперь ему грозила печаль от самой убежденности в том, что его обстоятельства необычайно счастливы: ничто внешнее не могло объяснить ту пустоту в его чувствах, которая охватывала его именно тогда, когда его предвкушаемая радость должна была быть наиболее живой, именно тогда, когда он менял привычную скуку своей библиотеки в Лоуике на посещения поместья Грейндж. Это было утомительное переживание, в котором он был обречен на одиночество так же, как и на отчаяние, которое порой угрожало ему, пока он трудился в трясине писательства, не приближаясь к цели. И это было то самое одиночество, которое избегало сочувствия. Он не мог не желать, чтобы Доротея считала его не менее счастливым, чем, по мнению мира, был бы счастлив ее успешный жених; и в отношении своего творчества он опирался на ее юношеское доверие и почтение, ему нравилось пробуждать в ней новый интерес к слушанию, как средство самоподдержки: разговаривая с ней, он представлял все свои действия и намерения с уверенностью педагога, избавляясь на время от этого леденящего душу идеального слушателя, который наполнял его трудоемкие, лишенные творчества часы туманным давлением татарских теней.
  
  
  Для Доротеи, после той упрощенной истории мира, адаптированной для юных леди, которая составляла основную часть ее образования, рассказ г-на Казобона о его великой книге был полон новых перспектив; и это чувство откровения, это удивление от более близкого знакомства со стоиками и александрийцами как людьми, чьи идеи не совсем отличались от ее собственных, на время приостановило ее обычное стремление к связующей теории, которая могла бы привести ее собственную жизнь и учение в тесную связь с этим удивительным прошлым и придать даже самым отдаленным источникам знаний какое-то значение для ее действий. Это более полное обучение придет — г-н Казобон расскажет ей все это: она с нетерпением ждала более глубокого познания в идеях, как и замужества, и стремилась объединить свои смутные представления об этом. Было бы большой ошибкой полагать, что Доротею интересовала бы какая-либо доля в знаниях г-на Казобона как простое достижение; Хотя в кругах Фрешитта и Типтона ее называли умной, этот эпитет не подошел бы тем, кто использует более точный язык, и для них ум подразумевает лишь склонность к знаниям и действиям, без учета характера. Вся ее жажда знаний была заключена в том всепоглощающем потоке сочувственных мотивов, в котором обычно двигались ее идеи и импульсы. Она не хотела украшать себя знаниями — носить их без защиты от нервов и крови, питающих ее действия; и если бы она написала книгу, то сделала бы это, как святая Тереза, под руководством авторитета, который сдерживал ее совесть. Но ей чего-то не хватало, чтобы ее жизнь была наполнена действиями одновременно рациональными и пылкими; и поскольку время для направляющих видений и духовных наставников прошло, поскольку молитва усиливала стремление, но не наставление, какой же светильник оставался, кроме знаний? Конечно, единственное масло хранили ученые мужи; а кто был более ученым, чем мистер Казобон?
  
  
  Таким образом, в течение этих коротких недель радостное и благодарное ожидание Доротеи оставалось нерушимым, и хотя ее возлюбленный иногда мог ощущать некоторую апатию, он никогда не мог списать это на ослабление ее нежного интереса.
  
  
  Погода была достаточно мягкой, чтобы побудить к идее продления свадебного путешествия до Рима, и господин Казобон очень этого хотел, поскольку ему предстояло осмотреть некоторые рукописи в Ватикане.
  
  
  «Я всё ещё сожалею, что твоя сестра не поедет с нами», — сказал он однажды утром, спустя некоторое время после того, как стало известно, что Селия возражает против поездки, а Доротея не желает её компании. «Тебе предстоит много одиноких часов, Доротея, потому что мне придётся максимально эффективно использовать своё время во время нашего пребывания в Риме, и я чувствовал бы себя свободнее, если бы у тебя была спутница».
  
  
  Слова «Мне следовало бы чувствовать себя более свободно» раздражали Доротею. Впервые за разговор с господином Казобоном она покраснела от раздражения.
  
  
  «Вы, должно быть, очень неправильно меня поняли, — сказала она, — если вы считаете, что я не должна ценить ваше время, если вы думаете, что я не должна добровольно отказаться от всего, что мешает вам использовать его наилучшим образом».
  
  
  «Это очень мило с вашей стороны, дорогая Доротея, — сказал господин Казобон, ничуть не заметив, что она обиделась; — но если бы у вас была дама в качестве компаньонки, я мог бы взять вас обеих под опеку цицерона, и таким образом мы могли бы достичь двух целей за одно и то же время».
  
  
  «Умоляю вас больше не возвращаться к этому», — сказала Доротея довольно высокомерно. Но тут же испугавшись, что ошиблась, она повернулась к нему, положила руку на его и добавила другим тоном: «Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. У меня будет так много забот, когда я останусь одна. И Тантрипп будет достаточно хорошим компаньоном, хотя бы для того, чтобы позаботиться обо мне. Я не смогла бы вынести Селию: ей было бы очень плохо».
  
  
  Пора было одеваться. В тот день должен был состояться званый ужин, последний из вечеров, которые устраивались в поместье Грейндж в качестве должной подготовки к свадьбе, и Доротея была рада, что у нее появилась причина немедленно уйти, услышав звонок, словно ей требовалось больше времени, чем обычно. Ей было стыдно за то, что она раздражена по какой-то причине, которую не могла определить даже для себя; ведь, хотя она и не собиралась лгать, ее ответ не затронул истинную боль внутри нее. Слова мистера Казобона были вполне разумными, но они вызвали у него смутное, мгновенное чувство отчужденности.
  
  
  «Несомненно, я нахожусь в каком-то странно эгоистичном, слабом состоянии духа», — подумала она про себя. «Как я могу иметь мужа, который настолько выше меня, не понимая, что он нуждается во мне меньше, чем я в нем?»
  
  
  Убедившись в полной правоте господина Казобона, она восстановила спокойствие и, войдя в гостиную в серебристо-сером платье, представляла собой приятный образ безмятежного достоинства — простые линии её тёмно-каштановых волос, разделённых пробором над лбом и массивно завитых сзади, гармонировали с полным отсутствием в её манерах и выражении лица стремления к простому эффекту. Иногда, когда Доротея была в компании, от неё исходила такая же полная безмятежность, как если бы она была портретом Святой Барбары, смотрящей из своей башни в чистое небо; но эти промежутки тишины делали энергию её речи и эмоций ещё более заметной, когда её трогало какое-либо внешнее обаяние.
  
  
  Естественным образом, в этот вечер она стала объектом многочисленных замечаний, поскольку застолье было большим и, что касается мужской части, гораздо более разнообразным, чем любое другое, проводившееся в поместье Грейндж с тех пор, как племянницы мистера Брука жили с ним, так что разговоры велись парами и тройками, более или менее негармонично. Присутствовали новоизбранный мэр Мидлмарча, который, по совпадению, был промышленником; филантропичный банкир, его зять, который настолько доминировал в городе, что одни называли его методистом, другие лицемером, в зависимости от богатства их словарного запаса; и различные представители профессий. Фактически, миссис Кадвалладер сказала, что Брук начал лечить жителей Мидлмарча, и что она предпочитает фермеров на обеде, посвященном десятине, которые сдержанно пили за ее здоровье и не стыдились мебели своих дедов. В той части страны, до того как реформы внесли свой заметный вклад в развитие политического самосознания, существовало более четкое разграничение рангов и менее выраженное разграничение партий; поэтому разрозненные приглашения г-на Брука, казалось, были следствием той общей небрежности, которая проистекала из его чрезмерных поездок и привычки принимать слишком много информации в виде идей.
  
  
  Как только мисс Брук вышла из столовой, сразу же нашлось время для нескольких междометий, выражающих несогласие.
  
  
  «Прекрасная женщина, мисс Брук! Необыкновенно прекрасная женщина, ей-богу!» — воскликнул мистер Стэндиш, старый юрист, который так долго занимался делами помещиков, что сам стал помещиком, и произнес эту клятву с глубоким выражением лица как своего рода герб, подтверждающий речь человека, занимающего высокое положение.
  
  
  Казалось, к господину Булстроуду, банкиру, обратились, но этот джентльмен не любил грубости и сквернословия и просто поклонился. Замечание подхватил господин Чичели, холостяк средних лет и известная личность в мире скачек, с лицом, напоминающим пасхальное яйцо, несколькими аккуратно уложенными волосками и осанкой, свидетельствующей о высоком положении.
  
  
  «Да, но это не мой стиль женщины: мне нравятся женщины, которые немного больше стараются нам угодить. В женщине должно быть что-то изысканное — немного кокетства. Мужчинам нравится своего рода вызов. Чем решительнее она будет к вам относиться, тем лучше».
  
  
  «В этом есть доля правды, — сказал мистер Стэндиш, настроенный доброжелательно. — И, ей-богу, с ними обычно так и бывает. Полагаю, это отвечает каким-то мудрым целям: Провидение создало их такими, да, Булстроуд?»
  
  
  «Я бы предпочел отнести кокетство к другому источнику, — сказал мистер Булстроуд. — Скорее, я бы отнес его к дьяволу».
  
  
  «Да, конечно, в женщине должна быть частичка дьявола», — сказал мистер Чичели, чье изучение прекрасного пола, похоже, нанесло ущерб его богословским взглядам. «И мне нравятся блондинки, с определенной походкой и лебединой шеей. Между нами говоря, дочь мэра мне нравится больше, чем мисс Брук или мисс Селия. Если бы я был женат, я бы выбрал мисс Винси, а не любую из них».
  
  
  «Ну, давайте наверстаем упущенное, — шутливо заметил мистер Стэндиш, — видите ли, мужчины средних лет одерживают верх».
  
  
  Мистер Чичели многозначительно покачал головой: он не собирался обременять себя уверенностью в том, что его примет та женщина, которую он выберет.
  
  
  Мисс Винси, которой выпала честь быть идеалом мистера Чичели, конечно же, отсутствовала; мистер Брук, всегда возражавший против излишеств, не стал бы допускать встречи своих племянниц с дочерью фабриканта из Мидлмарча, если бы это не было публичным событием. Среди женщин не было никого, против кого могли бы возразить леди Четтам или миссис Кадвалладер; миссис Ренфрю, вдова полковника, была не только безупречна в плане воспитания, но и интересна своей болезнью, которая озадачила врачей и явно представляла собой случай, когда для полноты профессиональных знаний может потребоваться дополнение шарлатанством. Леди Четтам, которая объясняла свое замечательное здоровье домашними горькими настойками в сочетании с постоянным медицинским наблюдением, с большим воображением вписала в рассказ миссис Ренфрю о симптомах и в удивительную бесполезность всех укрепляющих лекарств в ее случае.
  
  
  «Куда же деться всей силе этих лекарств, дорогая?» — спросила кроткая, но величественная вдова, задумчиво повернувшись к миссис Кадвалладер, когда внимание миссис Ренфрю отвлеклось.
  
  
  «Это усиливает болезнь, — сказала жена ректора, слишком знатного происхождения, чтобы не быть дилетантом в медицине. — Все зависит от конституции: у одних вырабатывается жир, у других — кровь, у третьих — желчь — таково мое мнение по этому поводу; и что бы они ни принимали, это своего рода подкормка».
  
  
  «Тогда ей следует принимать лекарства, которые уменьшат — снизят течение болезни, если вы правы, дорогая. И я думаю, что вы правы».
  
  
  «Конечно, это разумно. У вас два сорта картофеля, которые растут на одной и той же почве. Один из них становится всё более водянистым…»
  
  
  «Ах! Вот, например, бедная миссис Ренфрю — я так думаю. Водянка! Отёка пока нет — он внутренний. Я бы сказала, ей следует принимать подсушивающие лекарства, не так ли? — или принимать сухие ванны с горячим воздухом. Можно попробовать многое, что оказывает подсушивающее действие».
  
  
  «Пусть попробует брошюры одного человека», — пробормотала миссис Кэдвалладер, увидев входящих джентльменов. — «Ему не нужна сушка».
  
  
  «Кто, дорогая моя?» — спросила леди Четтам, очаровательная женщина, не спеша отказываться от удовольствия объяснения.
  
  
  «Жених — Касаубон. После помолвки его страсть, похоже, поутихла еще сильнее: видимо, это пламя страсти».
  
  
  «Думаю, у него далеко не крепкое здоровье», — сказала леди Четтам с еще более глубоким тоном. «А еще его учеба — такая скучная, как вы говорите».
  
  
  «По правде говоря, рядом с сэром Джеймсом он выглядит как череп, с которого специально сняли шкуру. Помяните мои слова: через год эта девушка возненавидит его. Сейчас она смотрит на него как на прорицателя, а со временем окажется на другом полюсе. Сплошная легкомысленность!»
  
  
  «Как это возмутительно! Боюсь, она упрямая. Но скажите мне — вы же всё о нём знаете — есть ли что-нибудь очень плохое? Какова правда?»
  
  
  «Правда? Он так же плох, как и неправильный врач — с ним неприятно общаться, и он наверняка не согласится».
  
  
  «Хуже ничего быть не может», — сказала леди Четтам, настолько хорошо владевшая аптекой, что, казалось, точно знала о недостатках мистера Казобона. «Однако Джеймс не желает слушать ничего плохого о мисс Брук. Он говорит, что она по-прежнему является отражением женской красоты».
  
  
  «Это его великодушная выдумка. Можете не сомневаться, маленькая Селия ему нравится больше, и она его ценит. Надеюсь, вам понравится моя маленькая Селия?»
  
  
  «Конечно; она больше любит герани и кажется более покладистой, хотя и не такой изящной. Но мы говорили о медицине. Расскажите мне об этом молодом хирурге, мистере Лидгейте. Мне говорили, что он удивительно умен: он определенно так выглядит — у него действительно прекрасный лоб».
  
  
  «Он настоящий джентльмен. Я слышал, как он разговаривал с Хамфри. Он хорошо разговаривает».
  
  
  «Да. Мистер Брук говорит, что он один из Лидгейтов из Нортумберленда, очень влиятельный человек. От такого врача такого не ожидаешь. Что касается меня, мне больше нравятся врачи, которые общаются со слугами; они часто бывают гораздо умнее. Уверяю вас, я всегда считала суждения бедного Хикса безошибочными; я никогда не ошибалась. Он был груб и похож на мясника, но он знал мое здоровье. Для меня это большая потеря, что он так внезапно уехал. Боже мой, какой оживленный разговор, кажется, ведет мисс Брук с этим мистером Лидгейтом!»
  
  
  «Она обсуждает с ним коттеджи и больницы», — сказала миссис Кэдвалладер, обладавшая острым слухом и способностью к интерпретации. «Я думаю, он своего рода филантроп, поэтому Брук обязательно возьмется за его услуги».
  
  
  «Джеймс, — сказала леди Четтам, когда ее сын подошел ближе, — приведи мистера Лидгейта и познакомь его со мной. Я хочу его проверить».
  
  
  Приветливая вдовствующая графиня заявила, что очень рада возможности познакомиться с мистером Лидгейтом, поскольку слышала о его успехе в лечении лихорадки по новой методике.
  
  
  Мистер Лидгейт обладал медицинским даром сохранять совершенно серьезный вид, что бы ему ни говорили, а его темные, спокойные глаза придавали ему внушительный вид слушателя. Он был как можно меньше похож на покойного Хикса, особенно в некоторой небрежной утонченности в отношении туалета и речи. И все же леди Четтам прониклась к нему большим доверием. Он подтвердил ее мнение о своей собственной конституции как о своеобразной, признав, что все конституции можно назвать своеобразными, и не отрицал, что ее конституция может быть более своеобразной, чем у других. Он не одобрял слишком щадящую систему, включая безрассудное кровопускание, ни, с другой стороны, непрерывное употребление портвейна и коры. Он говорил «Думаю, да» с таким почтением, сопровождающим осознание согласия, что у нее сложилось самое сердечное мнение о его талантах.
  
  
  «Я очень довольна вашей протеже», — сказала она мистеру Бруку перед тем, как уйти.
  
  
  «Мой протеже? — Боже мой! — кто это?» — спросил мистер Брук.
  
  
  «Этот молодой Лидгейт, новый врач. Мне кажется, он прекрасно понимает свою профессию».
  
  
  «О, Лидгейт! Он не мой протеже, знаете ли; я знал только его дядю, который прислал мне письмо о нем. Однако я думаю, что он, вероятно, первоклассный специалист — учился в Париже, знал Бруссе; у него есть идеи, понимаете, — он хочет поднять профессию на новый уровень».
  
  
  «В Лидгейте много совершенно новых идей, касающихся вентиляции и питания, и тому подобного», — продолжил мистер Брук, после того как вручил поздравительную грамоту леди Четтам и вернулся к группе жителей Мидлмарча, чтобы вести себя вежливо.
  
  
  «Да ну, вы считаете это вполне разумным? — нарушать старые порядки, которые и сделали англичан такими, какие они есть?» — сказал мистер Стэндиш.
  
  
  «Уровень медицинских знаний среди нас находится на низком уровне», — сказал мистер Булстроуд, говоривший сдержанным тоном и с несколько болезненным видом. «Я же, со своей стороны, приветствую приход мистера Лидгейта. Надеюсь найти веские основания доверить управление новой больницей его руководству».
  
  
  «Всё это прекрасно, — ответил мистер Стэндиш, которому не нравился мистер Булстроуд; — если вам нравится, когда он проводит эксперименты над вашими пациентами и убивает нескольких человек ради благотворительности, я не возражаю. Но я не собираюсь тратить деньги из своего кошелька на то, чтобы надо мной проводили эксперименты. Мне нравится лечение, которое хоть немного проверено».
  
  
  «Ну, знаете ли, Стэндиш, каждая принятая вами доза — это эксперимент, эксперимент, понимаете», — сказал мистер Брук, кивнув в сторону адвоката.
  
  
  «Ах, если вы говорите в таком ключе!» — воскликнул мистер Стэндиш с таким же отвращением к подобным юридическим придиркам, какое только может проявить человек по отношению к ценному клиенту.
  
  
  «Я был бы рад любому лечению, которое вылечило бы меня, не превратив в скелет, как бедного Грейнджера», — сказал мэр, румяный мужчина, который мог бы послужить этюдом для плоти, резко контрастирующей с францисканскими оттенками мистера Булстроуда. «Очень опасно оставаться без какой-либо защиты от жерл болезни, как кто-то сказал, — и я сам считаю это очень удачным выражением».
  
  
  Мистер Лидгейт, разумеется, был вне зоны слышимости. Он покинул вечеринку в самом начале и счел бы ее совершенно скучной, если бы не новизна некоторых знакомств, особенно знакомство с мисс Брук, чья юношеская привлекательность, предстоящая свадьба с этим увядшим ученым и интерес к социально значимым вопросам придавали ей пикантность необычного сочетания.
  
  
  «Она прекрасное создание — эта очаровательная девушка, — но немного чересчур серьёзная, — подумал он. — С такими женщинами трудно разговаривать. Им всегда не хватает доводов, но они слишком невежественны, чтобы понять суть любого вопроса, и обычно полагаются на своё моральное чувство, чтобы решать дела по своему вкусу».
  
  
  Очевидно, мисс Брук не соответствовала вкусам мистера Лидгейта как и мистера Чичели. В самом деле, если рассматривать её в сравнении с последним, чей ум был зрелым, она была совершенно неподходящей кандидатурой и могла поколебать его веру в истинные ценности, включая пригодность прекрасных молодых женщин для чопорных холостяков. Но Лидгейт был менее зрелым и, возможно, обладал опытом, который мог бы изменить его мнение о самых замечательных качествах женщины.
  
  
  Однако ни один из этих джентльменов больше не видел мисс Брук под ее девичьей фамилией. Вскоре после того званого ужина она стала миссис Казобон и отправилась в Рим.
  ГЛАВА XI.
  
  
  Но поступки и язык, которые используют люди,
  И такие люди, как комики, сделали бы свой выбор.
  Когда она показывала изображение того времени,
  И спорт должен быть полон человеческих глупостей, а не преступлений.
  —БЕН ДЖОНСОН.
  
  
  Лидгейт, по сути, уже тогда осознавал, что его очаровывает женщина, разительно отличающаяся от мисс Брук: он нисколько не предполагал, что потерял равновесие и влюбился, но говорил об этой женщине: «Она — само изящество; она совершенно прекрасна и совершенна. Вот какой должна быть женщина: она должна производить впечатление изысканной музыки». К простым женщинам он относился так же, как и к другим суровым реалиям жизни, которые нужно было изучать с помощью философии и науки. Но Розамонд Винси, казалось, обладала истинным мелодичным обаянием; и когда мужчина видит женщину, которую он выбрал бы, если бы намеревался жениться как можно скорее, его решение остаться холостяком обычно зависит скорее от ее решимости, чем от его собственной. Лидгейт считал, что ему не следует жениться несколько лет: не жениться, пока он не проложит себе хороший, ясный путь в сторону от широкой дороги, которая была совершенно готова. Он видел мисс Винси почти столько же времени, сколько потребовалось мистеру Казобону, чтобы обручиться и жениться: но этот ученый джентльмен обладал состоянием; Он собрал свои обширные записи и создал себе репутацию, которая предшествует успеху, — зачастую, большей части славы человека. Он взял жену, как мы видели, чтобы украсить оставшийся квадрант своего жизненного пути и стать маленькой луной, которая вряд ли вызовет какое-либо существенное беспокойство. Но Лидгейт был молод, беден и амбициозен. Его полвека были впереди, а не позади, и он приехал в Мидлмарч с намерением заниматься многими делами, которые не были напрямую связаны с тем, чтобы сколотить состояние или даже обеспечить себе хороший доход. Для человека в таких обстоятельствах женитьба — это нечто большее, чем просто украшение, как бы высоко он это ни ценил; и Лидгейт был склонен отвести ей первое место среди супружеских обязанностей. По его вкусу, руководствуясь одной беседой, именно в этом пункте мисс Брук оказалась бы несостоятельной, несмотря на ее неоспоримую красоту. Она не смотрела на вещи с должной женской точки зрения. Общение с такими женщинами было примерно таким же расслабляющим, как поездка с работы в класс, вместо того чтобы пребывать в раю, где вместо пения — сладкий смех и голубые глаза.
  
  
  Безусловно, в настоящий момент для Лидгейта ничто не могло казаться менее важным, чем поворот в мыслях мисс Брук, или для самой мисс Брук, чем качества женщины, которая привлекла внимание этого молодого хирурга. Но любой, кто внимательно наблюдает за скрытым сближением человеческих судеб, видит медленную подготовку влияния одной жизни на другую, которая, словно продуманная ирония, отражает безразличие или застывший взгляд, которым мы смотрим на нашего незнакомого соседа. Судьба стоит рядом, саркастически держа в руке наших действующих лиц.
  
  
  Старое провинциальное общество пережило немало подобных тонких изменений: не только поразительные падения, блестящие молодые профессиональные денди, которые в итоге жили в убогом доме с шестью детьми, но и менее заметные превратности судьбы, постоянно меняющие границы социального взаимодействия и порождающие новое осознание взаимозависимости. Некоторые немного опустились, другие поднялись: люди, отказавшиеся от стремлений к успеху, разбогатели, а щепетильные джентльмены баллотировались в избирательные округа; одни оказались втянуты в политические течения, другие — в церковные, и, возможно, неожиданно оказались объединены в результате этого; в то время как несколько личностей или семей, стоявших с непоколебимой стойкостью среди всех этих колебаний, постепенно, несмотря на свою прочность, демонстрировали новые грани и менялись вместе с двойной переменой себя и наблюдателя. Муниципальные города и сельские приходы постепенно создавали новые связи — постепенно, по мере того как старый чулок уступал место сберегательному банку, а поклонение солнечной гинее угасало; В то время как помещики, баронеты и даже лорды, некогда безупречно жившие вдали от городских властей, перенимали недостатки более близкого знакомства. Переселенцы тоже приезжали из далеких графств, некоторые с поразительной новизной в мастерстве, другие — с преимуществом в хитрости. Фактически, в старой Англии происходило примерно такое же движение и смешение, как и у более раннего Геродота, который, рассказывая о прошлом, также считал уместным взять женскую судьбу за отправную точку; хотя Ио, как девушка, по-видимому, очарованная привлекательными товарами, была полной противоположностью мисс Брук и в этом отношении, возможно, больше походила на Розамонд Винси, обладавшую превосходным вкусом в одежде, с ее нимфоподобной фигурой и чистыми светлыми волосами, которые дают наибольший простор для выбора в струящемся движении и цвете драпировки. Но это составляло лишь часть ее очарования. Её приняли в школу миссис Лемон, главную школу в графстве, где обучение включало в себя всё, что требовалось от образованной девушки, — даже такие мелочи, как посадка и высадка из кареты. Сама миссис Лемон всегда приводила мисс Винси в пример: по её словам, ни одна ученица не превосходила эту молодую леди по интеллектуальным способностям и манерам речи, а её музыкальные способности были просто исключительными. Мы не можем контролировать то, как о нас говорят, и, вероятно, если бы миссис Лемон взялась описать Джульетту или Имоджен, эти героини не показались бы нам поэтичными. Одного первого взгляда на Розамонд было бы достаточно для большинства судей, чтобы развеять любые предрассудки, вызванные похвалой миссис Лемон.
  
  
  Лидгейт не мог долго находиться в Мидлмарче, не увидев этого приятного зрелища или даже не познакомившись с семьей Винси; ведь хотя мистер Пикок, в чьей практике он заплатил определенную сумму за вступление, не был их врачом (миссис Винси не нравилась принятая им система понижения в должности), у него было много пациентов среди их знакомых и контактов. Ведь кто из влиятельных людей в Мидлмарче не был связан с Винси или хотя бы знаком с ними? Они были старыми фабрикантами и содержали хороший дом на протяжении трех поколений, в котором, естественно, было много браков с соседями, более или менее явно интеллигентными. Сестра мистера Винси заключила выгодный брак, приняв мистера Булстроуда, который, однако, как человек, не родившийся в этом городе и имеющий весьма смутное происхождение, считался удачливым, связав себя с настоящей мидлмарчской семьей; с другой стороны, мистер Винси немного опустился по социальной лестнице, взяв дочь трактирщика. Но и здесь ощущалось обнадеживающее чувство богатства; Сестра миссис Винси была второй женой богатого старика мистера Фезерстоуна и умерла бездетной много лет назад, так что можно было предположить, что ее племянники и племянницы испытывали симпатию к вдовцу. И случилось так, что мистер Булстроуд и мистер Фезерстоун, двое из самых важных пациентов Пикока, по разным причинам особенно тепло приняли его преемника, который вызвал как споры, так и дискуссии. Мистер Ренч, санитар семьи Винси, очень рано получил основания легкомысленно относиться к профессиональной осмотрительности Лидгейта, и не было ни одного сообщения о нем, которое не передавалось бы Винси, где часто бы бывали посетители. Мистер Винси был больше склонен к дружескому общению, чем к принятию чьей-либо стороны, но ему не нужно было спешить в знакомстве с новыми людьми. Розамонд молча желала, чтобы ее отец пригласил мистера Лидгейта. Ей надоели лица и фигуры, к которым она всегда привыкла — разнообразные неправильные профили, походки и обороты речи, отличавшие тех молодых людей из Мидлмарча, которых она знала еще мальчиками. Она училась в школе с девушками из более высокого положения, и была уверена, что их братья могли бы заинтересовать ее больше, чем эти неизбежные друзья из Мидлмарча. Но она не хотела говорить о своем желании отцу; да и он, со своей стороны, не спешил с этим вопросом. Олдермен, который вот-вот станет мэром, со временем должен будет расширить свои званые ужины, но сейчас за его накрытым столом было предостаточно гостей.
  
  
  Этот стол часто оставался заваленным остатками семейного завтрака еще долго после того, как мистер Винси уходил со своим вторым сыном на склад, и когда мисс Морган уже вовсю занималась утренними уроками с младшими девочками в школьном классе. Он ждал отстающего члена семьи, для которого любые неудобства (для других) были менее неприятны, чем вставать по зову. Так было однажды утром в октябре, когда мы недавно видели мистера Казобона в поместье; и хотя в комнате было немного жарко из-за огня, который заставил спаниеля, тяжело дыша, убежать в дальний угол, Розамонд по какой-то причине продолжала сидеть за вышивкой дольше обычного, время от времени слегка встряхиваясь и кладя свою работу на колени, чтобы созерцать ее с видом колеблющейся усталости. Ее мама, вернувшаяся с прогулки по кухне, сидела по другую сторону небольшого рабочего стола с еще более спокойным видом, пока, когда часы снова не прозвенели, она не подняла взгляд от кружевочин, которые занимали ее пухлые пальцы, и не позвонила в колокольчик.
  
  
  «Постучите еще раз в дверь мистера Фреда, Притчард, и скажите ему, что пробило половину десятого».
  
  
  Это было сказано без малейшего изменения в лучезарном добродушии миссис Винси, на лице которой за сорок пять лет не появилось ни углов, ни параллелей; откинув розовые шнурки, она положила свою работу на колени и с восхищением посмотрела на дочь.
  
  
  «Мама, — сказала Розамонд, — когда Фред спустится, я бы хотела, чтобы ты не давала ему селедку. Я не выношу ее запаха по всему дому в такое позднее время».
  
  
  «О, дорогая моя, ты так строга к своим братьям! Это единственный твой недостаток. У тебя самый добрый нрав на свете, но ты так раздражаешься на своих братьев».
  
  
  «Не раздражайся, мамочка: ты никогда не услышишь от меня неженственной речи».
  
  
  «Ну, а вы хотите им что-то отказать?»
  
  
  «Братья такие неприятные».
  
  
  «О, дорогая моя, ты должна принимать молодых людей такими, какие они есть. Будь благодарна, если у них доброе сердце. Женщина должна научиться мириться с мелочами. Когда-нибудь ты выйдешь замуж».
  
  
  «Только не для тех, кто похож на Фреда».
  
  
  «Не осуждай собственного брата, дорогая. Мало у кого молодых людей меньше претензий к себе, хотя он и не смог получить высшее образование — я, конечно, не понимаю почему, ведь он кажется мне очень умным. И ты сама знаешь, что его считали равным лучшим студентам колледжа. Ты такая придирчивая, дорогая, удивляешься, почему не рада иметь такого благородного молодого человека в качестве брата. Ты постоянно находишь недостатки в Бобе, потому что он не Фред».
  
  
  «О нет, мама, только потому, что он Боб».
  
  
  «Ну что ж, дорогая моя, ты не найдешь ни одного молодого человека из Мидлмарча, у которого не было бы чего-нибудь против него».
  
  
  «Но…» — тут лицо Розамонд озарилось улыбкой, на которой внезапно появились две ямочки. Сама она нелестно относилась к этим ямочкам и редко улыбалась в обществе. «Но я не выйду замуж ни за одного молодого человека из Мидлмарча».
  
  
  «Похоже, моя любовь, ты фактически отказался от лучшего из них; и если есть девушка лучше, я уверен, что нет никого, кто бы заслуживал этого больше».
  
  
  «Простите, мама, я бы хотела, чтобы вы не говорили: „лучшие из лучших“».
  
  
  «А кто они ещё?»
  
  
  «Мне кажется, мама, это довольно вульгарное выражение».
  
  
  «Вполне вероятно, дорогая; я никогда не был хорошим оратором. Что мне сказать?»
  
  
  «Лучшие из них».
  
  
  «Да это кажется таким же простым и очевидным. Если бы у меня было время подумать, я бы сказал: „самые выдающиеся молодые люди“. Но с вашим образованием вы должны это знать».
  
  
  «Что Рози должна знать, мама?» — сказал мистер Фред, который незаметно проскользнул через полуоткрытую дверь, пока дамы склонились над работой, и теперь, подойдя к камину, встал спиной к нему, согревая подошвы своих туфель.
  
  
  «Правильно ли говорить „выдающиеся молодые люди“?» — спросила миссис Винси, звоня в колокольчик.
  
  
  «О, сейчас так много сортов чая и сахара высшего качества. Слово «высококачественный» уже стало сленгом продавцов».
  
  
  «Значит, вам начинает не нравиться сленг?» — с лёгкой серьёзностью спросила Розамонд.
  
  
  «Только не того рода. Все слова – сленг. Это признак принадлежности к определённому классу».
  
  
  «В английском языке есть правильное выражение: это не сленг».
  
  
  «Прошу прощения: правильный английский — это сленг ханжей, пишущих историю и эссе. А самый сильный сленг из всех — это сленг поэтов».
  
  
  «Ты скажешь что угодно, Фред, чтобы добиться своего».
  
  
  «Ну, скажите мне, это сленг или поэзия — называть быка «плетельщиком ног»?»
  
  
  «Конечно, вы можете называть это поэзией, если хотите».
  
  
  «Ага, мисс Рози, вы не отличаете Гомера от сленга. Я придумаю новую игру: я напишу на листочках сленговые выражения и стихи, а потом дам вам их разделить».
  
  
  «Боже мой, как же забавно слушать, как разговаривают молодые люди!» — с радостным восхищением сказала миссис Винси.
  
  
  «У вас больше ничего нет на завтрак, Притчард?» — спросил Фред слугу, принесшего кофе и тосты с маслом, обходя стол и осматривая ветчину, тушеную говядину и другие остывшие остатки с выражением молчаливого отвращения и вежливым сдержанным молчанием.
  
  
  «Вам нравятся яйца, сэр?»
  
  
  «Нет, яйца! Принесите мне жареную кость».
  
  
  «Правда, Фред, — сказала Розамонд, когда слуга вышел из комнаты, — если тебе так хочется горячей еды на завтрак, я бы хотела, чтобы ты спускался пораньше. Ты можешь вставать в шесть часов, чтобы пойти на охоту; я не понимаю, почему тебе так трудно вставать по утрам в другие дни».
  
  
  «Это твоя неспособность понимать, Рози. Я могу встать и пойти на охоту, потому что мне это нравится».
  
  
  «Что бы вы обо мне подумали, если бы я спустился на два часа позже всех остальных и заказал жареные кости?»
  
  
  «Мне бы показалось, что вы необычайно быстрая молодая леди», — сказал Фред, с предельной невозмутимостью поедая тост.
  
  
  «Я не понимаю, почему братьям следует доставлять неприятности, так же как и сёстрам».
  
  
  «Я не сам себя делаю неприятным; это вы находите меня таким. Слово «неприятный» описывает ваши чувства, а не мои действия».
  
  
  «Мне кажется, это точно описывает запах жареных костей».
  
  
  «Вовсе нет. Это описывает ощущение в вашем маленьком носике, связанное с некоторыми придирчивыми представлениями, которые являются классикой школы миссис Лемон. Посмотрите на мою мать; вы не увидите, чтобы она возражала против всего, кроме того, что делает сама. Она — мой образ приятной женщины».
  
  
  «Благослови вас обоих, мои дорогие, и не ссорьтесь», — сказала миссис Винси с материнской сердечностью. «Пойдем, Фред, расскажи нам все о новом докторе. Как твой дядя им доволен?»
  
  
  «Довольно неплохо, я думаю. Он задает Лидгейту всякие вопросы, а потом морщит лицо, слушая ответы, словно они щипают его за пальцы ног. Таков его стиль. А вот и моя жареная кость».
  
  
  «Но как ты могла так поздно задержаться, дорогая? Ты же сказала, что идешь к дяде».
  
  
  «О, я обедала в Плимдейле. Мы ели вист. Лидгейт тоже там был».
  
  
  «А что вы о нём думаете? Полагаю, он очень галантный человек. Говорят, он из прекрасной семьи — его родственники вполне провинциальные».
  
  
  «Да, — сказал Фред. — У Джона жил некий Лидгейт, который тратил несметные суммы денег. Я выяснил, что этот человек — его двоюродный брат. Но у богатых людей могут быть очень бедные двоюродные братья».
  
  
  «Однако всегда важно быть из хорошей семьи», — сказала Розамонд решительным тоном, который показывал, что она обдумала этот вопрос. Розамонд чувствовала, что была бы счастливее, если бы не была дочерью фабриканта из Мидлмарча. Ей не нравилось все, что напоминало ей о том, что дедушка ее матери был трактирщиком. Конечно, любой, кто помнит этот факт, мог бы подумать, что миссис Винси производила впечатление очень красивой, добродушной трактирщицы, привыкшей к самым капризным приказам джентльменов.
  
  
  «Мне показалось странным, что его зовут Терций, — сказала приветливая дама, — но, конечно, это фамилия в нашей семье. А теперь расскажите нам, что это за человек».
  
  
  «О, высокий, темноволосый, умный — хорошо говорит — но, думаю, немного ханжа».
  
  
  «Я никак не могу понять, что вы имеете в виду под словом «ханжа», — сказала Розамонд.
  
  
  «Человек, который хочет показать, что у него есть своё мнение».
  
  
  «Дорогая моя, у врачей, должно быть, есть своё мнение, — сказала миссис Винси. — А для чего ещё они нужны?»
  
  
  «Да, мама, за их мнения платят. Но ханжа — это тот, кто постоянно дарит тебе свои мнения».
  
  
  «Полагаю, Мэри Гарт восхищается мистером Лидгейтом», — сказала Розамонд, не без намека на двусмысленность.
  
  
  «Честно говоря, я ничего не могу сказать», — мрачно ответил Фред, вставая из-за стола и, взяв принесенный с собой роман, плюхнулся в кресло. «Если ты ей завидуешь, сам почаще езжай в Стоун-Корт и затми ее».
  
  
  «Жаль, что ты так вульгарен, Фред. Если ты закончил, пожалуйста, позвони в колокол».
  
  
  «Это правда, что говорит твой брат, Розамонд, — начала миссис Винси, когда слуга убрал со стола. — Как же жаль, что у тебя нет терпения чаще навещать дядю, ведь он так гордится тобой и хотел, чтобы ты жила с ним. Неизвестно, что бы он мог сделать для тебя, а также для Фреда. Бог знает, я люблю, когда ты дома со мной, но я могу расстаться со своими детьми ради их же блага. И теперь вполне логично, что твой дядя Фезерстоун что-нибудь сделает для Мэри Гарт».
  
  
  «Мэри Гарт может выносить пребывание в Стоун-Корте, потому что ей это нравится больше, чем быть гувернанткой», — сказала Розамонд, складывая свою работу. «Я бы предпочла остаться ни с чем, если бы мне пришлось зарабатывать это, терпя кашель моего дяди и его неприятных родственников».
  
  
  «Ему не суждено долго прожить, дорогая; я бы не стала торопить его кончину, но с этой астмой и внутренними недомоганиями будем надеяться, что в другой стране ему будет лучше. И я не питаю неприязни к Мэри Гарт, но нужно помнить о справедливости. А первая жена мистера Фезерстоуна не принесла ему денег, как моя сестра. Ее племянники и племянницы не могут иметь таких же прав, как племянницы моей сестры. И должна сказать, я считаю Мэри Гарт ужасно невзрачной девушкой — больше подходящей на роль гувернантки».
  
  
  «Не все с тобой согласятся, мама», — сказал Фред, который, казалось, умел и читать, и слушать.
  
  
  — Ну что ж, дорогая моя, — искусно вертясь, сказала миссис Винси, — если бы ей досталось хоть какое-то состояние, — мужчина женится на родственнице своей жены, а Гарты такие бедные и живут так скромно. Но я оставлю тебя заниматься учебой, дорогая; мне нужно сходить за покупками.
  
  
  «Фред не очень углубляется в учебу, — сказала Розамонд, поднимаясь вместе с мамой, — он только читает роман».
  
  
  «Ну-ну, со временем он пойдет изучать латынь и все такое», — успокаивающе сказала миссис Винси, поглаживая сына по голове. «В курительной комнате специально развели огонь. Это желание твоего отца, знаешь ли, Фред, мой дорогой, — и я всегда говорю ему, что ты будешь хорошим ребенком и снова пойдешь в колледж, чтобы получить диплом».
  
  
  Фред поднёс руку матери к губам, но ничего не сказал.
  
  
  «Полагаю, сегодня ты не пойдешь кататься верхом?» — спросила Розамонд, немного задержавшись после ухода мамы.
  
  
  «Нет; а почему?»
  
  
  «Папа говорит, что теперь у меня, возможно, будет возможность ездить верхом на каштановой лошади».
  
  
  «Можешь пойти со мной завтра, если хочешь. Только я пойду в Стоун-Корт, помни».
  
  
  «Мне так хочется покататься верхом, что мне всё равно, куда мы поедем». Розамонд очень хотела поехать именно в Стоун-Корт, из всех возможных мест.
  
  
  «О, Рози, — сказал Фред, когда она выходила из комнаты, — если ты собираешься к пианино, позволь мне подойти и сыграть с тобой несколько мелодий».
  
  
  «Пожалуйста, не спрашивайте меня об этом сегодня утром».
  
  
  «Почему не сегодня утром?»
  
  
  «Фред, честно говоря, я бы хотел, чтобы ты перестал играть на флейте. Мужчина, играющий на флейте, выглядит очень глупо. А ты играешь так фальшиво».
  
  
  «Когда в следующий раз кто-нибудь будет к вам ласкать, мисс Розамонд, я скажу ему, какая вы услужливая».
  
  
  «Почему вы ожидаете, что я окажу вам услугу, послушав вашу игру на флейте, так же как я не ожидаю от вас услуги, не играя на ней?»
  
  
  «И почему вы ожидаете, что я повезу вас покататься верхом?»
  
  
  Этот вопрос побудил Розамонд внести коррективы, поскольку она твердо решила поехать именно на эту поездку.
  
  
  Таким образом, Фред был доволен почти часовой практикой «Ar hyd y nos», «Ye banks and braes» и других любимых мелодий из учебника «Учитель игры на флейте»; это было хрипловатое исполнение, в которое он вложил много амбиций и неудержимой надежды.
  ГЛАВА XII.
  
  
  У него на веретене было больше буксира.
  Чем знал Жервейс.
  —Чосер.
  
  
  Поездка в Стоун-Корт, которую Фред и Розамонд совершили на следующее утро, пролегала через живописный уголок центральной Англии, почти сплошь состоящий из лугов и пастбищ, с живыми изгородями, которым еще позволяли расти пышной красотой и распускать коралловые плоды для птиц. Мелкие детали придавали каждому полю особый облик, дорогой для глаз, которые смотрели на них с детства: пруд в углу, где трава была влажной, а деревья тихо склонялись; огромный дуб, отбрасывающий тень на голое место посреди пастбища; высокий вал, где росли ясени; крутой склон старого карьера, создающий красный фон для лопуха; тесно прижавшиеся друг к другу крыши и стога сена усадьбы, к которой невозможно было подойти; серые ворота и заборы на фоне окружающего леса; и затерянная хижина, ее старая-старая соломенная крыша, полная мшистых холмов и долин с чудесными играми света и тени, которые мы, путешествуя далеко, видим в более позднем возрасте, и видим они больше, но не красивее. Вот что приносит радость жителям центральных районов Шотландии, — то, среди чего они бродили, или, возможно, что заучивали наизусть, стоя между коленями отца, пока он неспешно вел машину.
  
  
  Но дорога, даже второстепенная, была превосходной; ведь Лоуик, как мы уже видели, не был приходом грязных переулков и бедных арендаторов; и именно в приход Лоуик Фред и Розамонд въехали после пары миль езды. Еще одна миля привела бы их к Стоун-Корт, и к концу первой половины дом уже был виден, выглядя так, словно его рост в сторону каменного особняка был остановлен неожиданным появлением хозяйственных построек на его левом фланге, которые помешали ему стать чем-то большим, чем просто солидным жилищем джентльмена-фермера. Не менее приятным объектом вдали была группа стропил с остроконечными крышами, которые уравновешивали изящный ряд грецких орехов справа.
  
  
  Вскоре на круговой подъездной дорожке перед входной дверью стало видно что-то, похожее на концерт.
  
  
  «Боже мой, — сказала Розамонд, — надеюсь, там нет никого из ужасных родственников моего дяди».
  
  
  «Да, это так. Это повозка миссис Ваул — последняя оставшаяся жёлтая повозка, как мне кажется. Когда я вижу в ней миссис Ваул, я понимаю, как жёлтый цвет мог носить в траур. Эта повозка кажется мне более траурной, чем катафалк. Но миссис Ваул всегда носит чёрный креп. Как ей это удаётся, Рози? Её друзья не могут постоянно умирать».
  
  
  «Я совершенно ничего не знаю. И она ни капельки не евангелистка», — задумчиво сказала Розамонд, как будто эта религиозная точка зрения полностью объяснила бы вечную нищету. «И не бедная», — добавила она после минутного молчания.
  
  
  «Нет, ей-богу! Эти Ваулесы и Фезерстоуны богаты, как евреи; я имею в виду, для таких, как они, которые не хотят тратить деньги. И все же они крутятся вокруг моего дяди, как стервятники, и боятся, что хоть фартинг улетит от их семьи. Но я думаю, он их всех ненавидит».
  
  
  Миссис Уоул, которая была далека от того, чтобы вызывать восхищение в глазах этих далеких знакомых, сегодня утром, как оказалось, сказала (совсем не с вызывающим видом, а тихим, приглушенным, нейтральным тоном, словно голос, слышимый сквозь вату), что она не желает «завоевывать их доброе мнение». Она сидела, как заметила, у камина своего брата и была Джейн Фезерстоун за двадцать пять лет до того, как стала Джейн Уоул, что давало ей право говорить в то время, когда имя ее собственного брата было использовано без разбора теми, кто не имел на него никаких прав.
  
  
  «Что вы имеете в виду?» — спросил мистер Фезерстоун, держа палку между колен и поправляя парик, и бросил на нее резкий взгляд, который, казалось, подействовал на него как сквозняк холодного воздуха и вызвал кашель.
  
  
  Миссис Уоул пришлось отложить свой ответ, пока он снова не успокоится, пока Мэри Гарт не принесет ему свежий сироп, и пока он не начнет потирать золотистую рукоятку своей палочки, с горечью глядя на огонь. Огонь был ярким, но это никак не влияло на холодный фиолетовый оттенок лица миссис Уоул, которое было таким же нейтральным, как и ее голос; вместо глаз у нее были едва заметные щербинки, а губы почти не двигались во время разговора.
  
  
  «Врачи не могут справиться с этим кашлем, брат. У меня то же самое, ведь я твоя родная сестра, со всеми твоими крепкими нервами. Но, как я уже говорила, жаль, что семья миссис Винси не может вести себя лучше».
  
  
  «Тц! Ты ничего подобного не говорил. Ты сказал, что кто-то использовал моё имя в своих целях».
  
  
  «И это не более чем то, что можно доказать, если все говорят правду. Мой брат Соломон говорит, что в Мидлмарче все говорят о том, какой неуравновешенный юный Винси, и что он с тех пор, как вернулся домой, постоянно играет в бильярд».
  
  
  «Чепуха! Что такое бильярд? Это хорошая, благородная игра; и юный Винси не болван. Если бы ваш сын Джон сейчас увлёкся бильярдом, он бы выставил себя дураком».
  
  
  «Твой племянник Джон никогда не увлекался бильярдом или какой-либо другой игрой, брат, и далек от того, чтобы терять сотни фунтов, которые, если все говорят правду, должны быть найдены где-то еще, а не в кармане отца, мистера Винси. Ведь говорят, что он теряет деньги уже много лет, хотя никто бы так не подумал, видя, как он ходит на собачьи бега и держит дом на виду у всех. И я слышал, что мистер Булстроуд осуждает миссис Винси до последнего за ее легкомыслие и за то, как она балует своих детей».
  
  
  «А кому мне нужен Булстроуд? Я не являюсь его клиентом».
  
  
  «Ну, миссис Булстроуд — родная сестра мистера Винси, и говорят, что мистер Винси в основном торгует деньгами банка; и ты сам можешь убедиться, брат, когда у женщины за сорок постоянно развеваются розовые нитки, и эта легкомысленная манера смеяться над всем — это очень неприлично. Но баловать своих детей — это одно, а найти деньги, чтобы погасить их долги, — совсем другое. И открыто говорят, что молодой Винси собирал деньги, рассчитывая на успех. Я не говорю, на какие именно. Мисс Гарт меня слышит, и может рассказать еще раз. Я знаю, что молодые люди держатся вместе».
  
  
  «Нет, спасибо вам, миссис Ваул, — сказала Мэри Гарт. — Мне слишком неприятно слышать о скандалах, чтобы желать их повторять».
  
  
  Мистер Фезерстоун потер рукоятку своей клюшки и коротко, судорожно рассмеялся, его смех был очень похож на смешок старого игрока в вист над неудачной раздачей. Все еще глядя на огонь, он сказал…
  
  
  «И кто станет утверждать, что у Фреда Винси нет завышенных ожиданий? Такой прекрасный, энергичный человек, кажется, и сам их заслуживает».
  
  
  Перед ответом миссис Ваул последовала небольшая пауза, и когда она это сделала, ее голос, казалось, был слегка влажным от слез, хотя лицо у нее все еще было сухим.
  
  
  «Брат мой, мне и моему брату Соломону, конечно, больно слышать, как твое имя попирают, и как твоя жалоба может внезапно тебя погубить, и как люди, которые ничем не лучше веселого Андрея на ярмарке, открыто рассчитывают на то, что твое имущество достанется им. И мне, твоей родной сестре, и Соломону, твоему родному брату! И если это так, то зачем Всевышнему угодно создавать семьи?» Тут слезы миссис Ваул потекли, но сдержанно.
  
  
  «Ну же, Джейн!» — сказал мистер Фезерстоун, глядя на нее. «Ты хочешь сказать, что Фред Винси получает деньги авансом, основываясь на том, что, по его словам, он знает о моем завещании, да?»
  
  
  «Я никогда этого не говорила, брат», — (голос миссис Вауле снова стал сухим и непоколебимым). «Мне это рассказал мой брат Соломон вчера вечером, когда зашел ко мне с рынка, чтобы дать совет по поводу старой пшеницы, ведь я вдова, а моему сыну Джону всего двадцать три года, хотя он очень стойкий. И он получил это из самых неоспоримых источников, и не от одного, а от многих».
  
  
  «Вся эта чушь! Я ни единому слову не верю. Это всё выдуманная история. Подойди к окну, мисс; мне показалось, я слышал лошадь. Посмотри, не идёт ли доктор».
  
  
  «Не по моей воле, брат, и не по Соломону, который, кем бы он ни был — и я не отрицаю, что у него есть странности — составил завещание и разделил свое имущество поровну между родственниками, с которыми он дружит; хотя, со своей стороны, я считаю, что иногда одних следует учитывать больше, чем других. Но Соломон не скрывает своих намерений».
  
  
  «Тем глупее он!» — с некоторым трудом воскликнул мистер Фезерстоун, его охватил сильный приступ кашля, из-за которого Мэри Гарт пришлось встать рядом с ним, чтобы не узнать, чьи это лошади, которые тут же остановились и начали топтать гравий перед дверью.
  
  
  Прежде чем кашель мистера Фезерстоуна утих, вошла Розамонд, с большим изяществом держась в своем костюме для верховой езды. Она торжественно поклонилась миссис Уоул, которая чопорно спросила: «Как поживаете, мисс?», улыбнулась и молча кивнула Мэри, и оставалась стоять, пока кашель не прекратился и ее дядя не обратил на нее внимания.
  
  
  «Эйдей, мисс!» — наконец сказал он. — «У вас прекрасный цвет лица. А где Фред?»
  
  
  «Проверяю насчет лошадей. Он скоро будет».
  
  
  «Садитесь, садитесь. Миссис Воул, вам лучше уйти».
  
  
  Даже те соседи, которые называли Питера Фезерстоуна старым лисом, никогда не обвиняли его в неискренней вежливости, а его сестра вполне привыкла к своеобразному отсутствию церемоний, с которым он подчеркивал свое кровное родство. Более того, она сама привыкла думать, что полная свобода от необходимости вести себя прилично входит в замыслы Всевышнего относительно семей. Она медленно поднялась без каких-либо признаков недовольства и сказала своим обычным приглушенным монотонным голосом: «Брат, я надеюсь, новый врач сможет тебе чем-нибудь помочь. Соломон говорит, что о его умных способностях много говорят. Уверена, я желаю, чтобы тебя пощадили. И никто не готов ухаживать за тобой лучше, чем твоя собственная сестра и твои собственные племянницы, если ты только скажешь слово. Есть Ребекка, и Джоанна, и Элизабет, знаешь ли».
  
  
  «Ах, ах, я помню — вы увидите, я всех их помнил — все темные и уродливые. Им нужны были деньги, да? В женщинах нашей семьи никогда не было красоты; но у Фезерстоунов всегда были деньги, и у Уоулов тоже. У Уоула тоже были деньги. Уоул был добродушным человеком. Ах, ах; деньги — это хорошее яйцо; и если у вас есть деньги, которые вы можете оставить после себя, положите их в теплое гнездо. До свидания, миссис Уоул». Тут мистер Фезерстоун потянул себя за парик, словно хотел оглушить себя, а его сестра ушла, размышляя над этой его пророческой речью. Несмотря на ее зависть к Винси и Мэри Гарт, в глубине ее сознания, словно осадок, оставалось убеждение, что ее брат Питер Фезерстоун никогда не мог оставить свое главное имущество вдали от кровных родственников: иначе почему Всемогущий забрал двух его бездетных жен, после того как он так много заработал на марганце и прочем, появившись тогда, когда никто этого не ожидал? И почему существовала приходская церковь в Лоуике, и Уолы и Паудереллы на протяжении поколений сидели на одной скамье, а рядом с ними — скамья Фезерстоунов, если в воскресенье после смерти ее брата Питера все должны были узнать, что имущество вышло из семьи? Человеческий разум никогда не принимал моральный хаос; и столь нелепый результат был строго немыслим. Но нас пугает многое из того, что строго немыслимо.
  
  
  Когда Фред вошел, старик посмотрел на него с необычным блеском в глазах, который младший часто истолковывал как гордость за приятные черты его внешности.
  
  
  «Вы, две мисс, уходите», — сказал мистер Фезерстоун. «Я хочу поговорить с Фредом».
  
  
  «Заходи ко мне в комнату, Розамонд, тебе не будет жалко похолодать», — сказала Мэри. Девушки не только знали друг друга с детства, но и вместе учились в одной провинциальной школе (Мэри — в качестве стажерки), поэтому у них было много общих воспоминаний, и они очень любили поговорить наедине. В самом деле, эта беседа была одной из целей Розамонд, приехавшей в Стоун-Корт.
  
  
  Старый Фезерстоун не стал начинать диалог, пока дверь не закрылась. Он продолжал смотреть на Фреда с тем же блеском в глазах и одной из своих привычных гримас, попеременно морщась и расширяя рот; а когда говорил, то тихим тоном, который скорее можно было принять за тон доносчика, готового к подкупу, чем за тон обиженного начальника. Он не был человеком, способным испытывать сильное моральное негодование даже из-за своих собственных проступков. Естественно, что другие хотели получить над ним преимущество, но он был для них слишком хитер.
  
  
  «Итак, сэр, вы платите десять процентов за деньги, которые обещали погасить, заложив мою землю после моей смерти, да? Вы оценили срок моей жизни примерно в двенадцать месяцев. Но я еще могу изменить свое завещание».
  
  
  Фред покраснел. Он никогда не брал деньги в долг таким образом, и на то были веские причины. Но он осознавал, что говорил с некоторой уверенностью (возможно, даже с большей, чем точно помнил) о перспективе получения земли Фезерстоуна в качестве средства погашения текущих долгов в будущем.
  
  
  «Я не понимаю, о чём вы говорите, сэр. Я точно никогда не брал деньги в долг под таким ненадёжным залогом. Пожалуйста, объясните».
  
  
  «Нет, сэр, вы должны объяснить. Я всё ещё могу изменить своё завещание, позвольте мне сказать. Я в здравом уме — могу в уме считать сложные проценты и помню имена всех дураков так же хорошо, как и двадцать лет назад. Что за чертовщина? Мне меньше восьмидесяти. Я говорю, вы должны опровергнуть эту историю».
  
  
  «Я это опроверг, сэр», — ответил Фред с оттенком нетерпения, не помня, что его дядя не различал в словах противоречие и опровержение, хотя никто не смешивал эти две идеи дальше, чем старый Фезерстоун, который часто удивлялся, почему так много дураков принимают его собственные утверждения за доказательства. «Но я снова это опровергаю. Эта история — глупая ложь».
  
  
  «Чепуха! Вы обязаны предоставить протоколы. Это исходит от властей».
  
  
  «Назовите имя уполномоченного лица и попросите его назвать того, у кого я взял деньги взаймы, тогда я смогу опровергнуть эту историю».
  
  
  «Думаю, это довольно авторитетный источник — человек, который знает почти всё, что происходит в Мидлмарче. Это ваш добрый, религиозный, милосердный дядя. Ну же!» Тут мистер Фезерстоун сделал своеобразное внутреннее дрожание, которое означало веселье.
  
  
  «Мистер Булстроуд?»
  
  
  «А кто же ещё, а?»
  
  
  «Затем эта история переросла в ложь из-за каких-то нравоучительных слов, которые он, возможно, произнес в мой адрес. Неужели они делают вид, что он назвал имя человека, который одолжил мне деньги?»
  
  
  «Если такой человек существует, можете не сомневаться, Булстроуд его знает. Но предположим, что вы просто пытались получить одолженные деньги и не получили их — Булстроуд тоже это знает. Принесите мне письмо от Булстроуда, в котором он говорит, что не верит, что вы когда-либо обещали погасить свои долги за счет моей земли. Ну же!»
  
  
  Лицо мистера Фезерстоуна требовало всего многообразия гримас, чтобы выразить мышечное удовлетворение его молчаливого триумфа в здравомыслии.
  
  
  Фред почувствовал, что оказался в отвратительном затруднительном положении.
  
  
  «Вы, должно быть, шутите, сэр. Мистер Булстроуд, как и другие люди, верит во множество вещей, которые не соответствуют действительности, и у него есть предубеждение против меня. Я мог бы легко заставить его написать, что ему не известны никакие факты, подтверждающие ваш доклад, хотя это могло бы привести к неприятностям. Но я вряд ли мог бы попросить его написать, во что он верит или не верит обо мне». Фред помолчал немного, а затем добавил, апеллируя к тщеславию своего дяди: «Вряд ли это дело для джентльмена». Но он был разочарован результатом.
  
  
  «Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты скорее оскорбишь меня, чем Булстроуда. А кто он такой? — Насколько я слышал, у него здесь нет никакой земли. Пятнистолицый тип! Он может появиться в любой день, когда дьявол перестанет его поддерживать. И вот что означает его религия: он хочет, чтобы Всемогущий Бог пришел. Это чушь! Есть одна вещь, которую я довольно ясно объяснял, когда ходил в церковь, — вот что: Всемогущий Бог держится земли. Он обещает землю, Он дает землю, и Он делает людей богатыми зерном и скотом. Но ты на другой стороне. Тебе Булстроуд и пятнистолицизм нравятся больше, чем Фезерстоун и земля».
  
  
  «Прошу прощения, сэр», — сказал Фред, поднимаясь, вставая спиной к огню и стуча кнутом по сапогу. «Мне не нравятся ни Булстроуд, ни спекуляции». Он говорил довольно угрюмо, чувствуя, что зашел в тупик.
  
  
  «Ну-ну, вы можете обойтись без меня, это совершенно очевидно», — сказал старый Фезерстоун, втайне не радуясь возможности того, что Фред проявит себя хоть сколько-нибудь независимым. «Вам не нужен ни клочок земли, чтобы сделать из вас помещика вместо голодающего священника, ни, кстати, подзарядка в сто фунтов. Мне все равно. Я могу составить пять дополнений к завещанию, если захочу, и буду хранить свои банкноты как сбережения. Мне все равно».
  
  
  Фред снова покраснел. Фезерстоун редко дарил ему деньги, и в этот момент расставаться с непосредственной перспективой получения банкнот казалось почти сложнее, чем с более отдаленной перспективой приобретения земли.
  
  
  «Я не неблагодарный, сэр. Я никогда не хотел проявлять пренебрежение к вашим добрым намерениям по отношению ко мне. Напротив».
  
  
  «Отлично. Тогда докажи это. Принеси мне письмо от Булстроуда, в котором он говорит, что не верит, что ты сдавался, и обещает погасить долги за счет моей земли, а потом, если ты вляпаешься в какую-нибудь передрягу, посмотрим, смогу ли я немного тебя поддержать. Давай же! Это выгодная сделка. Дай мне руку. Я попробую обойти комнату».
  
  
  Фред, несмотря на раздражение, был достаточно добродушен, чтобы немного пожалеть нелюбимого, неуважаемого старика, который со своими парализованными ногами выглядел более чем обычно жалко при ходьбе. Подавая руку, он подумал, что сам бы не хотел быть стариком с ослабевающим здоровьем; и он добродушно ждал сначала у окна, чтобы услышать привычные замечания о цесарках и флюгере, а затем у скудных книжных полок, главными сокровищами которых в темной телячьей коже были Иосиф Флавий, Калпеппер, «Мессия» Клопстока и несколько томов «Джентльменского журнала».
  
  
  «Прочитай мне названия книг. Ну же! Ты же студент!»
  
  
  Фред вручил ему титулы.
  
  
  «Зачем мисси нужны еще книги? Зачем ты ей еще книги приносишь?»
  
  
  «Они её забавляют, сэр. Она очень любит читать».
  
  
  «Слишком уж она привязана ко мне», — капризно заметил мистер Фезерстоун. «Когда она сидела со мной, она любила читать. Но я это пресек. У нее есть газета, которую она читает вслух. Думаю, на сегодня достаточно. Я не могу вынести, когда она читает сама себе. Не приноси ей больше книг, слышишь?»
  
  
  «Да, сэр, я слышу». Фред уже получал этот приказ раньше и тайно его нарушал. Он намеревался нарушить его снова.
  
  
  «Позвони в колокол», — сказал мистер Фезерстоун; «Я хочу, чтобы мисс спустилась».
  
  
  Розамонд и Мэри говорили быстрее своих друзей-мужчин. Им и в голову не пришло сесть, а они стояли у туалетного столика у окна, пока Розамонд снимала шляпу, поправляла вуаль и легкими движениями кончиков пальцев касалась волос — волос детской нежности, ни льняных, ни желтых. Мэри Гарт казалась еще менее привлекательной, стоя поперек между двумя нимфами — той, что была в зеркале, и той, что была вне его, которые смотрели друг на друга глазами небесно-голубого цвета, достаточно глубокими, чтобы вместить в них самые изысканные смыслы, которые только мог вложить в них искушенный наблюдатель, и достаточно глубокими, чтобы скрыть смысл, который мог вложить в них владелец, если бы эти смыслы оказались менее изысканными. Лишь немногие дети в Мидлмарче выглядели блондинами рядом с Розамонд, а стройная фигура, подчеркнутая ее костюмом для верховой езды, имела нежные изгибы. На самом деле, большинство мужчин в Мидлмарче, за исключением ее братьев, считали мисс Винси лучшей девушкой в мире, а некоторые называли ее ангелом. Мэри Гарт, напротив, имела облик обычной грешницы: она была смуглой; ее вьющиеся темные волосы были жесткими и непослушными; ее рост был низким; и было бы неверно утверждать, в качестве удовлетворительного контраста, что она обладала всеми добродетелями. Простота имеет свои особые искушения и пороки так же, как и красота; она склонна либо притворяться любезной, либо, не притворяясь, демонстрировать всю отвратительность недовольства: во всяком случае, быть названной уродливым существом в противоположность этому прекрасному созданию, вашей спутнице, может произвести эффект, выходящий за рамки здравого смысла и уместности выражения. В возрасте двадцати двух лет Мэри, конечно, еще не достигла того совершенного здравого смысла и добрых принципов, которые обычно рекомендуются менее удачливым девушкам, как если бы их можно было получить в готовых количествах, смешанных с примесью смирения по мере необходимости. Её проницательность постоянно подпитывалась сатирической горечью, которая никогда полностью не исчезала, за исключением сильного чувства благодарности к тем, кто, вместо того чтобы говорить ей, что она должна быть довольна, делал что-то, чтобы сделать её такой. Повзрослевшая женщина смягчила её простоту, которая была добропорядочной, подобной той, которую матери нашего рода очень часто носят во всех широтах под более или менее приличным головным убором. Рембрандт с удовольствием написал бы её портрет и изобразил бы её широкие черты лица с интеллектуальной честностью. Ибо честность, правдивость и справедливость были главной добродетелью Марии: она не пыталась создавать иллюзии и не предавалась им в своих собственных интересах, а когда была в хорошем настроении, у неё хватало юмора, чтобы посмеяться над собой. Когда она и Розамонда случайно отразились в зеркале, она со смехом сказала:
  
  
  «Какой же я жалкий песочек рядом с тобой, Рози! Ты — самая неподходящая спутница».
  
  
  «О нет! Никто не думает о твоей внешности, ты такая рассудительная и полезная, Мэри. Красота в действительности имеет очень мало значения», — сказала Розамонд, повернув голову к Мэри, но взгляд ее метнулся к открывшемуся в зеркале отверстию на ее шее.
  
  
  «Ты имеешь в виду мою красавицу?» — саркастически заметила Мэри.
  
  
  Розамонд подумала: «Бедная Мэри, она даже самые добрые слова воспринимает плохо». Вслух она спросила: «Чем ты занималась в последнее время?»
  
  
  «А я? О, занимаюсь домашними делами — разливаю сироп — притворяюсь приветливой и довольной — учусь иметь плохое мнение обо всех».
  
  
  «Такая жалкая жизнь тебя ждет».
  
  
  «Нет», — коротко ответила Мэри, слегка встряхнув головой. — «Я думаю, что моя жизнь приятнее, чем у вашей мисс Морган».
  
  
  «Да, но мисс Морган такая неинтересная и уже немолода».
  
  
  «Полагаю, она сама себе интересна; и я совсем не уверена, что с возрастом всё становится проще».
  
  
  «Нет, — задумчиво сказала Розамонд, — интересно, чем занимаются такие люди, не имея никаких перспектив. Конечно, у них есть поддержка в виде религии. Но, — добавила она, ямочки на щеках, — с тобой все совсем по-другому, Мэри. Возможно, тебе что-то предложат».
  
  
  «Кто-нибудь говорил вам, что он собирается сделать мне такой?»
  
  
  «Конечно, нет. Я имею в виду, что найдется джентльмен, который может влюбиться в вас, видя вас почти каждый день».
  
  
  Определенные изменения в выражении лица Марии были обусловлены главным образом ее решимостью не показывать никаких изменений.
  
  
  «Неужели это всегда приводит к тому, что люди влюбляются?» — небрежно ответила она. — «Мне кажется, это так же часто становится причиной взаимной ненависти».
  
  
  «Не тогда, когда они интересные и приятные. Я слышал, что мистер Лидгейт обладает и тем, и другим».
  
  
  «О, мистер Лидгейт!» — воскликнула Мэри, явно впадая в безразличие. «Вы хотите узнать о нем что-нибудь?» — добавила она, не желая потакать уклончивости Розамонд.
  
  
  «Просто так, как вам нравится».
  
  
  «В настоящий момент речь не идёт о симпатии. Моей симпатии всегда не хватает хоть какой-то доброты, чтобы её разжечь. Я недостаточно великодушен, чтобы симпатизировать людям, которые разговаривают со мной, не обращая на меня внимания».
  
  
  «Неужели он такой высокомерный?» — с явным удовлетворением спросила Розамонд. — «Вы же знаете, что он из хорошей семьи?»
  
  
  «Нет; он не назвал это в качестве причины».
  
  
  «Мэри! Ты такая странная девушка. Но что это за мужчина? Опиши его мне».
  
  
  «Как можно описать мужчину? Я могу дать вам краткий перечень: густые брови, темные глаза, прямой нос, пышные темные волосы, большие крепкие белые руки — и — дайте-ка посмотрю — о, изысканный батистовый платок в кармане. Но вы его увидите. Вы знаете, что сейчас как раз время его визитов».
  
  
  Розамонд слегка покраснела, но задумчиво произнесла: «Мне скорее нравится надменность. Я терпеть не могу болтливых молодых людей».
  
  
  «Я не говорила тебе, что мистер Лидгейт был высокомерным; но, как говорила маленькая Мамсель, если уж какая-то девушка может выбрать, какой вид самомнения ей нравится, то, думаю, это ты, Рози».
  
  
  «Высокомерие — это не тщеславие; я называю Фреда тщеславным».
  
  
  «Жаль, что кто-то сказал о нем что-то хуже. Ему следует быть осторожнее. Миссис Воул рассказывала дяде, что Фред очень неустойчив». Мэри говорила, поддавшись девичьему порыву, который взял верх над рассудком. Слово «неустойчив» вызывало смутное беспокойство, и она надеялась, что Розамонд сможет что-нибудь сказать, чтобы развеять его. Но она намеренно воздержалась от упоминания более серьезного намека миссис Воул.
  
  
  «О, Фред ужасен!» — воскликнула Розамонд. Она не позволила бы себе такого неуместного слова ни перед кем, кроме Мэри.
  
  
  «Что вы имеете в виду под словом „ужасный“?»
  
  
  «Он такой ленивый, так злит папу и говорит, что не будет выполнять приказы».
  
  
  «Думаю, Фред совершенно прав».
  
  
  «Как ты можешь говорить, что он совершенно прав, Мэри? Я думала, у тебя больше религиозного чутья».
  
  
  «Он не годится на роль священника».
  
  
  «Но он должен быть в хорошей форме». — «Ну, тогда он не такой, каким должен быть. Я знаю других людей, которые находятся в таком же положении».
  
  
  «Но никто их не одобряет. Я бы не хотела выйти замуж за священника; но священники должны быть».
  
  
  «Из этого не следует, что Фред обязательно должен быть одним из них».
  
  
  «Но ведь папа потратил столько денег на его образование! И только представьте, что с ним ничего не останется?»
  
  
  «Вполне могу это предположить», — сухо ответила Мэри.
  
  
  «Тогда мне интересно, сможете ли вы защитить Фреда», — сказала Розамонд, склонная настаивать на этом.
  
  
  «Я его не защищаю, — сказала Мэри, смеясь, — я бы защитила любой приход от того, чтобы он был священником».
  
  
  «Но, конечно, если бы он был священником, он бы вел себя иначе».
  
  
  «Да, он был бы великим лицемером; но пока он им не является».
  
  
  «Бесполезно тебе что-либо говорить, Мэри. Ты всегда на стороне Фреда».
  
  
  «Почему бы мне не присоединиться к нему?» — воскликнула Мэри, оживившись. «Он бы присоединился к мне. Он единственный, кто не прилагает никаких усилий, чтобы мне помочь».
  
  
  «Мне от тебя очень не по себе, Мэри, — сказала Розамонд с предельной серьезностью и мягкостью; — Я ни за что на свете не расскажу об этом маме».
  
  
  «Что бы ты ей не сказала?» — сердито спросила Мэри.
  
  
  «Пожалуйста, не впадай в ярость, Мария», — сказала Розамонд, как всегда, мягко.
  
  
  «Если твоя мама боится, что Фред сделает мне предложение, скажи ей, что я не выйду за него замуж, если он меня попросит. Но он этого не сделает, я в курсе. Он точно никогда меня не просил».
  
  
  «Мэри, ты всегда такая агрессивная».
  
  
  «И ты всегда так раздражаешь».
  
  
  «Я? В чём вы можете меня винить?»
  
  
  «О, самые невинные люди всегда раздражают больше всего. Вот звонок — думаю, нам пора идти».
  
  
  «Я не хотела ссориться», — сказала Розамонд, надевая шляпу.
  
  
  «Ссора? Чепуха; мы не ссорились. Если нельзя иногда впадать в ярость, какой смысл быть друзьями?»
  
  
  «Мне следует повторить то, что вы сказали?»
  
  
  «Как вам угодно. Я никогда не говорю того, чего боюсь услышать вслух. Но давайте спустимся вниз».
  
  
  Мистер Лидгейт сегодня утром немного опоздал, но посетители задержались достаточно долго, чтобы увидеть его; мистер Фезерстоун попросил Розамонд спеть ему, и она сама была так любезна, что предложила ему вторую его любимую песню — «Теки, сияющая река», — после того, как спела «Дом, милый дом» (которую она ненавидела). Этот упрямый старик Оверрич одобрил сентиментальную песню как подходящее украшение для девушек, а также как в принципе прекрасную, поскольку сентиментальность — это то, что нужно для песни.
  
  
  Мистер Фезерстоун все еще аплодировал последнему представлению и уверял мисс, что у нее голос чистый, как у черного дрозда, когда мимо окна проехала лошадь мистера Лидгейта.
  
  
  Его скудное ожидание обычной неприятной рутины с пожилым пациентом — который с трудом верит, что медицина не «подставит его», если бы доктор был достаточно умен — в сочетании с его общим неверием в очарование Мидлмарча, создало вдвойне эффективный фон для этого образа Розамонд, которую старый Фезерстоун поспешил демонстративно представить как свою племянницу, хотя он никогда не считал нужным говорить о Мэри Гарт в таком свете. Ничто не ускользнуло от внимания Лидгейта в изящном поведении Розамонд: как деликатно она избегала внимания, которое отсутствие вкуса старика навязало ей тихой серьезностью, не показывая ямочки на щеках в неподходящий момент, а показывая их позже, разговаривая с Мэри, к которой она обращалась с таким добродушным интересом, что Лидгейт, быстро осмотрев Мэри более внимательно, чем прежде, увидел в глазах Розамонд очаровательную доброту. Но Мэри по какой-то причине выглядела несколько недовольной.
  
  
  «Мисс Рози напевала мне песенку — вы ничего не можете возразить, доктор?» — сказал мистер Фезерстоун. «Она мне нравится больше, чем ваше лечение».
  
  
  «Из-за этого я совсем забыла, как летит время», — сказала Розамонд, поднимаясь, чтобы достать шляпу, которую она отложила перед пением, так что ее головка, похожая на цветок, на белом стебле идеально виднелась над ее костюмом для верховой езды. «Фред, нам действительно пора идти».
  
  
  «Очень хорошо», — сказал Фред, у которого были свои причины быть не в лучшем настроении и который хотел уйти.
  
  
  «Мисс Винси — музыкант?» — спросил Лидгейт, провожая ее взглядом. (Каждый нерв и мышца Розамонд были настроены на осознание того, что на нее смотрят. По своей природе она была актрисой, роли в которых вписывались в ее телосложение: она даже играла свою собственную героиню, и так хорошо, что не знала, что это именно она.)
  
  
  «Я уверен, что лучшая в Мидлмарче, — сказал мистер Фезерстоун, — пусть следующей будет та, кого она пожелает. Эй, Фред? Заступись за свою сестру».
  
  
  «Боюсь, я выбыл из зала суда, сэр. Мои показания окажутся бесполезными».
  
  
  «В Мидлмарче не очень высокие стандарты, дядя», — сказала Розамонд с приятной легкостью, направляясь к своему кнуту, лежащему вдали.
  
  
  Лидгейт быстро предугадывал её действия. Он добрался до кнута раньше неё и повернулся, чтобы вручить его ей. Она поклонилась и посмотрела на него: он, конечно же, смотрел на неё, и их взгляды встретились в той необычной встрече, которая никогда не достигается усилием, а кажется внезапным божественным рассеиванием тумана. Мне кажется, Лидгейт побледнел немного сильнее обычного, но Розамонд сильно покраснела и почувствовала некоторое удивление. После этого ей действительно захотелось уйти, и она не знала, о какой глупости говорил её дядя, когда подошла пожать ему руку.
  
  
  Однако этот результат, который она восприняла как взаимное впечатление, называемое влюбленностью, был именно тем, что Розамонд и предполагала заранее. С тех пор, как она прибыла в Мидлмарч, она плела свое маленькое будущее, необходимым началом которого была эта сцена. Незнакомцы, будь то потерпевшие кораблекрушение и цепляющиеся за плот, или должным образом сопровождаемые и перевозящие чемоданы, всегда обладали своеобразным очарованием для невинного ума, против которого тщетно боролись природные достоинства. И незнакомец был абсолютно необходим для светского романа Розамонд, который всегда вращался вокруг возлюбленного и жениха, не принадлежащего к Мидлмарчу и не имеющего никаких связей, подобных ее собственным: в последнее время, действительно, казалось, что он каким-то образом должен быть связан родственными узами с баронетом. Теперь, когда она и незнакомец встретились, реальность оказалась гораздо более трогательной, чем предвкушение, и Розамонд не могла сомневаться, что это великая эпоха ее жизни. Она считала свои собственные симптомы признаками пробуждающейся любви и полагала, что мистер Лидгейт влюбился в нее с первого взгляда. Такое часто случалось на балах, да и почему бы не при утреннем свете, когда цвет лица от этого только выигрывал? Розамонд, хотя и не старше Мэри, уже привыкла к тому, что в нее влюбляются; но она, со своей стороны, оставалась равнодушной и щепетильно критичной как к молодым, так и к увядшим холостякам. И вот мистер Лидгейт вдруг стал соответствовать ее идеалу, будучи совершенно чуждым Мидлмарчу, обладая определенным достоинством, свойственным хорошей семье, и связями, открывавшими ей перспективы на рай среднего класса, на высокое положение; к тому же, талантливый человек, которого было бы особенно приятно поработить: по сути, человек, который совершенно по-новому коснулся ее натуры и привнес в ее жизнь яркий интерес, который был лучше любого воображаемого «возможного», которому она обычно противопоставляла реальность.
  
  
  Таким образом, возвращаясь домой, и брат, и сестра были заняты своими делами и склонны были молчать. Розамонд, чья фигура основывалась на обычной воздушной легкости, обладала удивительно детальным и реалистичным воображением, хотя основа для этого была еще заложена; и прежде чем они проехали и мили, она уже далеко продвинулась в выборе нарядов и знакомствах, связанных с ее семейной жизнью, определившись с домом в Мидлмарче и предвидя визиты к высокопоставленным родственникам мужа, живущим на расстоянии, чьи утонченные манеры она могла перенять так же основательно, как и свои школьные достижения, готовясь таким образом к более смутным возвышениям, которые могли в конечном итоге произойти. В ее планах не было ничего финансового, тем более грязного: ее заботили те вещи, которые считались изысканностью, а не деньги, которые должны были за них заплатить.
  
  
  Фред же, напротив, был озабочен тревогой, которую не мог сразу же унять даже его искренняя надежда. Он не видел способа избежать глупого требования Фезерстоуна, не понеся последствий, которые ему нравились даже меньше, чем сама задача его выполнения. Отец уже был не в настроении, и станет еще хуже, если это вызовет дополнительное охлажение в отношениях между его собственной семьей и Булстроудами. К тому же, он сам ненавидел ходить и разговаривать со своим дядей Булстроудом, и, возможно, после выпивки вина он наговорил много глупостей об имуществе Фезерстоуна, и эти глупости были преувеличены слухами. Фред чувствовал себя жалким человеком, который хвастался своими ожиданиями от такого странного старого скряги, как Фезерстоун, и ходил выпрашивать у него свидетельства по его просьбе. Но — эти ожидания! Они у него действительно были, и он не видел приятной альтернативы, если откажется от них; Кроме того, он недавно набрал долг, который его крайне раздражал, и старый Фезерстоун почти договорился его погасить. Вся эта история была до смешного незначительной: его долги были малы, даже его ожидания не были чем-то грандиозным. Фред знал людей, перед которыми ему было бы стыдно признаться в мелочности своих проступков. Такие размышления, естественно, порождали нотку мизантропической горечи. Родиться сыном фабриканта из Мидлмарча и быть неизбежным наследником ничего конкретного, в то время как такие люди, как Мейнваринг и Виан, – жизнь, безусловно, была жалким делом, когда у энергичного молодого человека, стремящегося ко всему лучшему, были такие жалкие перспективы.
  
  
  Фреду и в голову не приходило, что упоминание имени Булстроуда в этом деле было вымыслом старого Фезерстоуна; да и это никак не могло повлиять на его положение. Он ясно понимал, что старик хотел проявить свою власть, немного помучить его, а также, вероятно, получить некоторое удовлетворение от того, что видит его в неприятных отношениях с Булстроудом. Фреду казалось, что он видит душу своего дяди Фезерстоуна насквозь, хотя на самом деле половина того, что он там видел, была не более чем отражением его собственных наклонностей. Трудная задача познания чужой души не для молодых джентльменов, чье сознание в основном состоит из собственных желаний.
  
  
  Главным предметом внутренних споров Фреда был вопрос: стоит ли рассказывать отцу или попытаться уладить дело так, чтобы тот ничего не узнал. Вероятно, об этом говорила миссис Уоул; и если Мэри Гарт передала Розамонд сообщение миссис Уоул, оно наверняка дойдет до его отца, который, конечно же, расспросит его об этом. — сказал он Розамонд, когда они замедлили шаг…
  
  
  «Рози, Мэри тебе рассказывала, что миссис Ваул что-нибудь обо мне говорила?»
  
  
  «Да, действительно, она так и сделала».
  
  
  "Что?"
  
  
  «Вы были очень неустойчивы».
  
  
  «И это всё?»
  
  
  «Думаю, этого достаточно, Фред».
  
  
  «Вы уверены, что она больше ничего не сказала?»
  
  
  «Мэри больше ничего не сказала. Но, честно говоря, Фред, я думаю, тебе должно быть стыдно».
  
  
  «Да ну нафиг! Не надо мне читать нотации. Что Мэри сказала по этому поводу?»
  
  
  «Я не обязана вам говорить. Вам очень важно, что говорит Мэри, и вы слишком невежливы, чтобы позволить мне высказаться».
  
  
  «Конечно, мне небезразлично, что говорит Мэри. Она самая лучшая девушка, которую я знаю».
  
  
  «Мне никогда не следовало думать, что она — девушка, в которую можно влюбиться».
  
  
  «Откуда узнать, в кого влюбятся мужчины? Девушки никогда не знают».
  
  
  «По крайней мере, Фред, позволь мне посоветовать тебе не влюбляться в неё, потому что она говорит, что не выйдет за тебя замуж, если ты ей попросишь».
  
  
  «Ей следовало подождать, пока я сама её не спрошу».
  
  
  «Я знал, что это тебя разозлит, Фред».
  
  
  «Вовсе нет. Она бы так не сказала, если бы ты ее не спровоцировал». Прежде чем добраться до дома, Фред решил рассказать обо всем отцу как можно проще, ведь, возможно, неприятную обязанность поговорить с Булстроудом он возьмет на себя.
  КНИГА II.
  СТАРЫЕ И МОЛОДЫЕ.
  ГЛАВА XIII.
  
  
  1-й джентльмен. Насколько хорош ваш мужчина? — лучше, чем большинство,
  Или, казалось бы, лучше, а на самом деле хуже под этим плащом?
  Святой или негодяй, паломник или лицемер?
  
  
  2-й джентльмен. Нет, скажите, как вы оцениваете своё богатство книг?
  Затерянные в море реликвии всех времен.
  А также сразу отсортируйте их по размеру и окрасу:
  Пергамент, высокие экземпляры и обыкновенный теленок
  Вряд ли это охватит большее разнообразие.
  Чем все ваши хитроумно придуманные ярлыки
  Чтобы классифицировать непрочитанных авторов.
  
  
  Вследствие того, что он услышал от Фреда, мистер Винси решил поговорить с мистером Булстроудом в его личном кабинете в банке в половине четвертого, когда тот обычно был свободен от других посетителей. Но в час дня пришел посетитель, и мистер Булстроуд хотел ему так много рассказать, что вряд ли встреча закончится за полчаса. Речь банкира была беглой, но и обильной, и он тратил значительное количество времени на короткие задумчивые паузы. Не стоит думать, что его болезненный вид соответствовал образу светловолосого мужчины с темными волосами: у него была бледная светлая кожа, тонкие каштановые волосы с седыми прядями, светло-серые глаза и большой лоб. Громкие люди называли его приглушенный тон полутоновым, а иногда намекали, что он несовместим с открытостью; Хотя, кажется, нет причин, по которым громкий человек не мог бы скрывать что угодно, кроме собственного голоса, если только не будет доказано, что Священное Писание поместило средоточие откровенности в легкие. Мистер Булстроуд также отличался почтительным, снисходительным поведением при слушании и, казалось бы, непоколебимой внимательностью в глазах, что заставляло тех, кто считал себя достойным внимания, делать вывод, что он стремится к максимальному совершенствованию их речи. Другие, не рассчитывавшие стать выдающейся фигурой, не любили такого рода нравственный фонарь, направленный на них. Если вы не гордитесь своим погребом, то нет никакого удовольствия в том, чтобы видеть, как ваш гость подносит свой бокал к свету и смотрит на него с осуждением. Такие радости предназначены для осознанных заслуг. Поэтому пристальное внимание мистера Булстроуда не нравилось мытарям и грешникам в Мидлмарче; одни объясняли это тем, что он был фарисеем, другие — тем, что он был евангелистом. Менее склонные к поверхностному мышлению люди хотели узнать, кто были его отец и дед, заметив, что двадцать пять лет назад никто и не слышал о Булстроуде в Мидлмарче. Для его нынешнего посетителя, Лидгейта, пристальный взгляд был безразличен: он просто составил неблагоприятное мнение о телосложении банкира и пришел к выводу, что тот ведет насыщенную внутреннюю жизнь, мало наслаждаясь материальными вещами.
  
  
  «Буду вам чрезвычайно признателен, если вы будете иногда заглядывать ко мне, мистер Лидгейт», — заметил банкир после короткой паузы. «Если, как я смею надеяться, мне выпадет честь найти вам ценного помощника в интересном вопросе управления больницей, возникнет много вопросов, которые нам нужно будет обсудить наедине. Что касается новой больницы, которая почти достроена, я рассмотрю ваши слова о преимуществах этого специального места для лечения лихорадки. Решение будет за мной, поскольку, хотя лорд Медликот и предоставил землю и древесину для строительства, он не склонен уделять этому вопросу личное внимание».
  
  
  «В таком провинциальном городке, как этот, мало что может стоить затраченных усилий, — сказал Лидгейт. — Прекрасная больница для больных лихорадкой в дополнение к старому лазарету могла бы стать ядром медицинской школы здесь, когда мы проведем медицинские реформы; а что могло бы сделать больше для медицинского образования, чем распространение таких школ по всей стране? Прирожденный провинциал, обладающий крупицей общественного духа и несколькими идеями, должен сделать все возможное, чтобы противостоять наплыву всего, что хоть немного лучше обычного, в сторону Лондона. Любые обоснованные профессиональные цели часто находят более свободное, если не более богатое поле деятельности, в провинции».
  
  
  Одним из даров Лидгейта был голос, обычно глубокий и звучный, но способный в нужный момент стать очень тихим и мягким. В его обычной манере поведения чувствовалась некая легкость, бесстрашная надежда на успех, уверенность в собственных силах и честности, подкрепленная презрением к мелким препятствиям или соблазнам, с которыми он не сталкивался. Но эта гордая открытость становилась привлекательной благодаря выражению непринужденной доброжелательности. Мистер Булстроуд, возможно, больше любил его за разницу в тембре голоса и манерах; он, безусловно, больше любил его, как и Розамонд, за то, что тот был чужаком в Мидлмарче. С новым человеком можно начать так много всего! — даже начать становиться лучше.
  
  
  «Я буду рад предоставить вам более широкие возможности для реализации вашего рвения», — ответил г-н Булстроуд; «Я имею в виду, доверив вам руководство моей новой больницей, если более зрелый опыт будет этому способствовать, ибо я полон решимости не позволить нашим двум врачам сковывать столь важную цель. Более того, я воодушевлен тем, что ваше прибытие в этот город является милостивым знаком того, что моим усилиям, которые до сих пор встречали сильное сопротивление, теперь будет оказано еще большее благо. Что касается старой больницы, мы добились первого результата — я имею в виду ваше избрание. И теперь я надеюсь, что вы не будете бояться вызвать определенную зависть и неприязнь со стороны ваших коллег по профессии, представляя себя реформатором».
  
  
  «Я не буду притворяться храбрым, — сказал Лидгейт, улыбаясь, — но я признаю, что получаю немалое удовольствие от сражений, и мне было бы все равно на свою профессию, если бы я не верил, что там, как и везде, можно найти и применить лучшие методы».
  
  
  «Уровень квалификации врачей в этой профессии в Мидлмарче низок, мой дорогой сэр, — сказал банкир. — Я имею в виду знания и навыки, а не социальный статус, поскольку большинство наших врачей связаны с уважаемыми горожанами. Мое собственное слабое здоровье побудило меня уделить внимание тем паллиативным средствам, которые по божественной милости оказались в нашей досягаемости. Я консультировался с видными людьми в столице и с горечью осознаю, насколько отсталым является медицинское обслуживание в наших провинциальных округах».
  
  
  «Да; — при наших нынешних медицинских правилах и системе образования приходится время от времени довольствоваться встречей с честным врачом. Что касается всех высших вопросов, определяющих отправную точку диагноза, — как и философии медицинских доказательств, — то любые проблески этих знаний могут исходить только из научной культуры, о которой у сельских врачей обычно нет и представления, как и у человека на Луне».
  
  
  Мистер Булстроуд, наклонившись и внимательно осмотревшись, обнаружил, что форма соглашения, предложенная Лидгейтом, не совсем соответствует его пониманию. В таких обстоятельствах рассудительный человек меняет тему и переходит к вопросу, где его собственные знания могут оказаться более полезными.
  
  
  «Я понимаю, — сказал он, — что медицинская сфера склоняется к материальным средствам. Тем не менее, мистер Лидгейт, я надеюсь, что наши взгляды не разойдутся в отношении меры, к которой вы, вероятно, не будете активно причастны, но в которой ваше сочувственное согласие может мне помочь. Надеюсь, вы осознаёте существование духовных интересов у ваших пациентов?»
  
  
  «Конечно, да. Но эти слова могут иметь разное значение для разных людей».
  
  
  «Совершенно верно. И в таких вопросах неправильное обучение так же губительно, как и его отсутствие. Теперь один момент, который мне очень важен, — это новое положение о посещении священниками старого лазарета. Здание находится в приходе мистера Фэрбразера. Вы знаете мистера Фэрбразера?»
  
  
  «Я его видел. Он отдал за меня свой голос. Я должен позвонить, чтобы поблагодарить его. Он кажется очень умным и приятным человеком. И, как я понимаю, он натуралист».
  
  
  «Мистер Фэрбразер, мой дорогой сэр, — человек, о котором очень тяжело думать. Полагаю, в этой стране нет священника, обладающего большими талантами». Мистер Булстроуд сделал паузу и задумчиво посмотрел на него.
  
  
  «Я еще ни разу не сталкивался с проблемой обнаружения каких-либо чрезмерных талантов в Мидлмарче», — прямо заявил Лидгейт.
  
  
  «Я желаю, — продолжил мистер Булстроуд, приняв еще более серьезный вид, — чтобы присутствие мистера Фэрбразера в больнице было заменено назначением капеллана — фактически, мистера Тайка, — и чтобы никакой другой духовной помощи не требовалось».
  
  
  «Как врач, я не мог бы высказать своего мнения по этому вопросу, если бы не знал мистера Тайка лично, и даже в этом случае мне пришлось бы знать случаи, в которых он применял свои методы», — улыбнулся Лидгейт, но он был полон решимости сохранять осторожность.
  
  
  «Конечно, в настоящее время вы не можете в полной мере оценить целесообразность этой меры. Но», — здесь г-н Булстроуд начал говорить с более отточенным акцентом, — «вероятно, этот вопрос будет передан на рассмотрение медицинской комиссии больницы, и я надеюсь, что смогу попросить вас, в силу сотрудничества между нами, на которое я сейчас рассчитываю, не поддаваться влиянию моих оппонентов в этом вопросе».
  
  
  «Надеюсь, мне не придётся иметь дело с церковными спорами», — сказал Лидгейт. «Я выбрал путь, который позволит мне успешно работать в своей профессии».
  
  
  «Моя ответственность, мистер Лидгейт, носит более широкий характер. Для меня, действительно, этот вопрос — вопрос священной ответственности; тогда как для моих оппонентов у меня есть веские основания полагать, что это повод для удовлетворения духа мирского противостояния. Но я не откажусь ни на йоту от своих убеждений и не перестану отождествлять себя с той истиной, которую ненавидит злое поколение. Я посвятил себя этой цели — улучшению больниц, но я смело признаюсь вам, мистер Лидгейт, что у меня не было бы никакого интереса к больницам, если бы я считал, что в них нет ничего, кроме лечения смертельных болезней. У меня есть и другое основание для иска, и перед лицом преследований я не буду его скрывать».
  
  
  Когда мистер Булстроуд произнес последние слова, его голос превратился в громкий и взволнованный шепот.
  
  
  «В этом вопросе мы, безусловно, расходимся», — сказал Лидгейт. Но он не пожалел, что дверь открылась и представили мистера Винси. Эта общительная, пышнотелая личность стала ему интереснее после встречи с Розамонд. Не то чтобы, подобно ей, он строил планы на будущее, в котором их судьбы были бы связаны; но человек, естественно, с удовольствием вспоминает очаровательную девушку и готов пообедать там, где сможет увидеть ее снова. Перед тем как уйти, мистер Винси дал приглашение, на которое он «не спешил», поскольку Розамонд за завтраком упомянула, что, по ее мнению, ее дядя Фезерстоун очень тепло принял нового доктора.
  
  
  Мистер Булстроуд, оставшись наедине со своим зятем, налил себе стакан воды и открыл коробку с бутербродами.
  
  
  «Я не могу убедить тебя следовать моему режиму, Винси?»
  
  
  «Нет, нет; у меня нет мнения об этой системе. В жизни не хватает лишнего», — сказал мистер Винси, не в силах опустить свою удобную теорию. «Однако, — продолжил он, выделяя это слово, словно желая отбросить все неуместное, — я пришел поговорить о небольшом деле моего молодого негодяя, Фреда».
  
  
  «Это тема, по которой у нас с тобой, вероятно, будут совершенно разные мнения, как и по поводу диеты, Винси».
  
  
  «Надеюсь, на этот раз нет». (Мистер Винси решил сохранять хорошее настроение.) «Дело в том, что это всего лишь прихоть старого Фезерстоуна. Кто-то из вредности выдумал историю и рассказал её старику, чтобы настроить его против Фреда. Он очень любит Фреда и, вероятно, сделает ему что-нибудь хорошее; более того, он уже практически сказал Фреду, что намерен оставить ему свою землю, и это вызывает зависть у других людей».
  
  
  «Винси, я должен повторить, что я не соглашусь с тобой относительно выбранного тобой пути в отношении старшего сына. Ты предназначил его для Церкви исключительно из мирского тщеславия: имея в семье трех сыновей и четырех дочерей, ты не имел права тратить деньги на дорогостоящее образование, которое ни к чему не привело, кроме как к привитию ему расточительных праздных привычек. Теперь ты пожинаешь плоды».
  
  
  Указывать на чужие ошибки было долгом, от которого мистер Булстроуд редко уклонялся, но мистер Винси не был столь же готов к терпению. Когда у человека есть непосредственная перспектива стать мэром и он готов, в интересах бизнеса, занять твердую позицию по политическим вопросам в целом, у него, естественно, возникает ощущение своей важности для системы вещей, которое, кажется, отодвигает вопросы личного поведения на второй план. И это конкретное замечание раздражало его больше всех остальных. Ему было совершенно излишним слышать, что он пожинает последствия. Но он чувствовал свою шею под ярмом Булстроуда; и хотя обычно ему нравилось пинать ногами, он стремился воздержаться от этого облегчения.
  
  
  «Что касается этого, Булстроуд, то возвращаться бесполезно. Я не один из ваших мастеров по изготовлению шаблонов и не претендую на это звание. Я не мог предвидеть всего в этой отрасли; в Мидлмарче не было дела лучше, чем наше, а парень был умён. Мой бедный брат был в церкви и добился бы успеха — уже получил бы повышение, но желудочная лихорадка выбила его из колеи: иначе он мог бы к этому времени стать деканом. Думаю, я был прав в том, что пытался сделать для Фреда. Если говорить о религии, мне кажется, человеку не следует заранее выбирать себе пищу до унции: нужно немного довериться Провидению и быть великодушным. Это хорошее британское чувство — стараться немного воспитывать свою семью: на мой взгляд, долг отца — дать своим сыновьям прекрасный шанс».
  
  
  «Я не хочу вести себя иначе, чем как твой лучший друг, Винси, когда говорю, что всё, что ты только что говорил, — это сплошная мирская суета и непоследовательная глупость».
  
  
  «Очень хорошо, — сказал мистер Винси, несмотря на принятые решения, — я никогда не утверждал, что я кто-то, кроме как человек мирской жизни; и, более того, я не вижу никого, кто был бы немирским. Полагаю, вы не ведете дела, основываясь на том, что вы называете немирскими принципами. Единственная разница, которую я вижу, заключается в том, что одна мирская жизнь немного честнее другой».
  
  
  «Такие дискуссии бесплодны, Винси», — сказал мистер Булстроуд, доедая свой бутерброд, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза рукой, словно усталый. — «У вас были дела по более важным вопросам».
  
  
  «Да, да. Вкратце, кто-то сказал старому Фезерстоуну, ссылаясь на вас как на источник, что Фред брал или пытался взять в долг деньги под залог своей земли. Конечно, вы никогда не говорили ничего подобного. Но старик будет настаивать на том, чтобы Фред принес ему опровержение, написанное вами; то есть, просто записку, в которой вы скажете, что не верите ни единому слову о том, что он брал или пытался взять в долг таким глупым способом. Полагаю, вы не будете возражать против этого».
  
  
  «Простите. У меня есть возражение. Я отнюдь не уверен, что ваш сын в своей безрассудности и невежестве — я не буду использовать более резкого слова — не пытался раздобыть деньги, обещая себе выгоду в будущем, или даже что кто-то не был настолько глуп, чтобы предоставить ему деньги, основываясь на столь расплывчатом предположении: в мире предостаточно таких небрежных ростовщичеств, как и других видов безрассудства».
  
  
  «Но Фред хвалит меня за то, что никогда не брал деньги в долг под предлогом какой-либо договоренности о земле своего дяди. Он не лжец. Я не хочу выставлять его в лучшем свете. Я хорошо его очернил — никто не скажет, что я закрываю глаза на то, что он делает. Но он не лжец. И я должен был бы подумать — хотя, возможно, я ошибаюсь, — что никакая религия не помешает человеку верить в лучшее в молодом человеке, когда ты не знаешь худшего. Мне кажется, было бы плохой религией мешать ему, отказываясь признать, что ты не веришь в то плохое, что он делает, если у тебя нет веских оснований так думать».
  
  
  «Я совершенно не уверен, что мне следует сближаться с вашим сыном, помогая ему получить в будущем имущество Фезерстоуна. Я не могу считать богатство благословением для тех, кто использует его просто как жатву для этого мира. Вам не нравится слышать такое, Винси, но в данном случае я считаю необходимым сказать вам, что у меня нет никаких мотивов для содействия подобному распоряжению имуществом, о котором вы говорите. Я не стесняюсь сказать, что это не поспособствует вечному благополучию вашего сына или славе Божьей. Почему же тогда вы ожидаете от меня написания подобного заявления, единственная цель которого — поддерживать глупую пристрастность и обеспечить глупое наследство?»
  
  
  «Если вы хотите лишить всех денег, кроме святых и евангелистов, вам придётся отказаться от некоторых выгодных партнёрств, вот и всё, что я могу сказать», — резко выпалил мистер Винси. «Возможно, это и во славу Божью, но не во славу торговли в Мидлмарче, что дом в Плимдейле использует эти синие и зелёные красители, которые он получает с Брассингской мануфактуры; они портят шёлк, вот всё, что я об этом знаю. Возможно, если бы другие люди знали, что большая часть прибыли идёт во славу Божью, им бы это понравилось больше. Но меня это не так уж и беспокоит — я мог бы устроить там настоящий переполох, если бы захотел».
  
  
  Мистер Булстроуд немного помолчал, прежде чем ответить. «Вы очень огорчаете меня своими словами, Винси. Я не ожидаю, что вы поймете мои мотивы — даже найти путь для принципов в сложностях этого мира непросто, — тем более, что вы не сможете прояснить этот путь для беспечных и насмешников. Пожалуйста, помните, что я проявляю к вам терпение как к брату моей жены, и что вам не подобает жаловаться на то, что я не оказываю материальной помощи вашей семье. Должен напомнить вам, что не ваша собственная осмотрительность или рассудительность позволили вам сохранить свое место в этой профессии».
  
  
  «Вряд ли; но вы еще не пострадали от моей торговли», — сказал мистер Винси, сильно раздраженный (результат, который редко сильно замедлялся предыдущими решениями). «И когда вы женились на Харриет, я не понимаю, как вы могли ожидать, что наши семьи не окажутся в одной лодке. Если вы передумали и хотите, чтобы моя семья пришла в упадок, лучше скажите об этом. Я никогда не менялся; я теперь простой церковный человек, как и раньше, до появления доктрин. Я принимаю мир таким, какой он есть, в торговле и во всем остальном. Я доволен тем, что ничем не хуже своих соседей. Но если вы хотите, чтобы мы пришли в упадок, скажите об этом. Тогда я буду лучше знать, что делать».
  
  
  «Вы говорите неразумно. Неужели вы спуститесь в этот мир из-за отсутствия этого письма о вашем сыне?»
  
  
  «Что ж, независимо от того, так это или нет, я считаю очень некрасивым с вашей стороны отказываться. Такие поступки могут быть связаны с религией, но внешне они выглядят мерзко и подозрительно. С таким же успехом вы могли бы оклеветать Фреда: это почти то же самое, когда вы отказываетесь признать, что не затеяли клевету. Именно такое поведение — этот тиранический дух, желание играть в епископа и банкира повсюду — именно такое поведение портит репутацию человека».
  
  
  «Винси, если ты будешь настаивать на ссоре со мной, это доставит немало боли и Харриет, и мне», — сказал мистер Булстроуд с чуть большей, чем обычно, яростью и бледностью.
  
  
  «Я не хочу ссориться. В моих интересах — и, возможно, в ваших тоже — чтобы мы были друзьями. Я не держу на вас зла; я думаю о вас не хуже, чем о других людях. Человек, который морит себя голодом, доходит до семейных молитв и тому подобного, как вы, верит в свою религию, какой бы она ни была: вы могли бы так же быстро растратить свой капитал, ругаясь и проклиная всех подряд — многие так делают. Вам нравится быть хозяином, этого нельзя отрицать; вы должны быть первым на небесах, иначе вам там не понравится. Но вы муж моей сестры, и нам следует держаться вместе; и если я знаю Харриет, она сочтет это вашей виной, если мы поссоримся из-за того, что вы так стараетесь выжать из комара и отказываетесь оказать Фреду доброе дело. И я не хочу сказать, что я это хорошо перенесу. Я считаю это некрасивым».
  
  
  Мистер Винси встал, начал застегивать пальто и пристально посмотрел на своего зятя, словно требуя решительного ответа.
  
  
  Это был не первый случай, когда мистер Булстроуд начинал с того, что отчитывал мистера Винси, а заканчивал тем, что видел в грубом, нелестном зеркале, которое разум этого изобретателя представлял более тонким играм света и тени своих собратьев, весьма неудовлетворительное отражение самого себя; и, возможно, его опыт должен был предупредить его о том, чем закончится эта сцена. Но полноводный источник будет щедро одаривать водой даже в дождь, когда она хуже, чем бесполезна; и прекрасный источник наставлений, как правило, столь же неудержим.
  
  
  В характере мистера Булстроуда было не свойственно подчиняться напрямую неудобным предложениям. Прежде чем изменить свой курс, ему всегда нужно было сформировать свои мотивы и привести их в соответствие со своими привычными нормами. Наконец он сказал…
  
  
  «Я немного подумаю, Винси. Я упомяну об этом Харриет. Вероятно, я напишу тебе письмо».
  
  
  «Хорошо. Пожалуйста, сделайте это как можно скорее. Надеюсь, всё уладится до нашей завтрашней встречи».
  ГЛАВА XIV.
  
  
  «Здесь действует строгая процедура получения».
  Чтобы этот соус идеально подходил к нежному мясу,
  Называется «праздность», и многие едят это блюдо.
  По вкусу, и назовем это сладким:
  Сначала высматривайте лакомые кусочки, как гончая.
  Хорошо перемешайте с продуктами, размешайте.
  Обильно смазываясь густым маслом лести и пенясь от подлой самовосхваляющей лжи.
  Подавать теплым: какую посуду выбрать?
  Чтобы удержать его внутри, нужны ботинки мертвецов.
  
  
  Консультация мистера Булстроуда с Харриет, похоже, возымела желаемый эффект для мистера Винси, поскольку рано утром следующего дня пришло письмо, которое Фред смог передать мистеру Фезерстоуну в качестве необходимого свидетельства.
  
  
  Пожилой джентльмен оставался в постели из-за холодной погоды, а поскольку Мэри Гарт в гостиной не было видно, Фред немедленно поднялся наверх и передал письмо своему дяде, который, удобно устроившись на подставке для ног, не меньше обычного наслаждался осознанием своей мудрости в недоверии и разочаровании человечества. Он надел очки, чтобы прочитать письмо, поджав губы и опустив уголки.
  
  
  «В сложившихся обстоятельствах я не откажусь заявить о своей убежденности — ах! Какие красивые слова этот парень произносит! Он так же красив, как аукционист, — что ваш сын Фредерик не получил никакого аванса денег по завещаниям, обещанным мистером Фезерстоуном — обещанного? Кто сказал, что я когда-либо что-либо обещал? Я ничего не обещаю — я буду составлять дополнения к завещаниям столько, сколько захочу, — и что, учитывая характер такого разбирательства, неразумно предполагать, что молодой человек с умом и характером попытался бы это сделать — ах, но этот джентльмен не говорит, что вы молодой человек с умом и характером, запомните это, сэр! — Что касается моей собственной обеспокоенности по поводу любого сообщения подобного рода, я отчетливо утверждаю, что никогда не делал никаких заявлений о том, что ваш сын брал деньги в долг под залог какого-либо имущества, которое могло бы перейти к нему после смерти мистера Фезерстоуна — да благословит меня Бог! «имущество» — перейти — смерть! Адвокат Стэндиш для него ничто. Он не смог бы говорить лучше, если бы…» Он хотел взять в долг. — Ну что ж, — мистер Фезерстоун посмотрел на Фреда поверх очков, презрительно возвращая ему письмо, — вы же не думаете, что я чему-то верю, потому что Булстроуд написал это прекрасно, да?
  
  
  Фред покраснел. «Вы хотели получить письмо, сэр. Я думаю, весьма вероятно, что отрицание мистера Булстроуда ничем не отличается от того, что вам сказал тот источник, который это отрицает».
  
  
  «Всё до мелочей. Я никогда не говорил, что верю в ту или иную точку зрения. А чего вы теперь ожидали?» — коротко спросил мистер Фезерстоун, не снимая очков, но убирая руки под платок.
  
  
  «Я ничего не жду, сэр». Фред с трудом сдержал раздражение. «Я пришел передать вам письмо. Если хотите, я поздороваюсь с вами утром».
  
  
  «Ещё нет, ещё нет. Звони в звонок; я хочу, чтобы мисс пришла».
  
  
  Это был слуга, который пришел в ответ на звонок.
  
  
  «Скажите мисс, чтобы она пришла!» — нетерпеливо сказал мистер Фезерстоун. «Какое ей было дело уходить?» Он говорил тем же тоном, когда пришла Мэри.
  
  
  «Почему ты не мог спокойно сидеть здесь, пока я не велел тебе уйти? Мне нужен мой жилет прямо сейчас. Я же тебе всегда говорил класть его на кровать».
  
  
  Глаза Мэри были покрасневшими, словно она плакала. Было ясно, что мистер Фезерстоун сегодня утром был в одном из своих самых раздражительных настроений, и хотя у Фреда теперь появилась перспектива получить столь необходимый подарок в виде денег, он предпочел бы иметь возможность обернуться и сказать старому тирану, что Мэри Гарт слишком хороша, чтобы быть у него на побегушках. Хотя Фред встал, когда она вошла в комнату, она едва заметила его и выглядела так, будто ее нервы дрожали от ожидания, что в нее что-нибудь бросят. Но она никогда не боялась ничего хуже слов. Когда она потянулась за жилетом с вешалки, Фред подошел к ней и сказал: «Позвольте мне».
  
  
  «Оставь это в покое! Принеси, мисс, и положи сюда», — сказал мистер Фезерстоун. «А теперь уходи, пока я тебя не позову», — добавил он, когда жилет был положен им на пол. Для него было обычным делом приправлять свою симпатию к одному человеку особой неприязнью к другому, и Мэри всегда была готова предложить эту приправу. Когда приезжали его собственные родственники, к ней относились лучше. Медленно он вытащил связку ключей из кармана жилета и медленно достал жестяную коробку, которая лежала под одеялом.
  
  
  «Вы надеетесь, что я собираюсь дать вам целое состояние, да?» — сказал он, поправляя очки и делая паузу в процессе открытия крышки.
  
  
  «Вовсе нет, сэр. Вы были так любезны, что упомянули о том, что сделаете мне подарок на днях, иначе, конечно, мне бы и в голову не пришло». Но Фред был полон надежды, и ему явилось видение о сумме, достаточной для того, чтобы избавить его от некоторой тревоги. Когда Фред влезал в долги, ему всегда казалось весьма вероятным, что произойдет что-то — он не обязательно представлял себе что именно — что позволит ему расплатиться в срок. И теперь, когда это провиденциальное событие, по-видимому, было близко, было бы полнейшей нелепостью думать, что запасов не хватит на все необходимое: так же нелепо, как вера в половину чуда из-за нехватки сил верить в целое.
  
  
  Руки с глубокими венами перебирали одну за другой банкноты, затем снова раскладывали их, а Фред откинулся на спинку стула, стараясь выглядеть как можно более жадным. Он считал себя джентльменом по натуре и не любил ухаживать за стариком ради денег. Наконец, мистер Фезерстоун снова взглянул на него поверх очков и протянул небольшую пачку банкнот: Фред отчетливо видел, что их всего пять, так как менее крупные края зияли к нему. Но ведь каждая из них могла означать пятьдесят фунтов. Он взял их, сказав…
  
  
  «Я вам очень благодарен, сэр», — сказал он и собирался свернуть их, даже не задумываясь об их ценности. Но это не устроило мистера Фезерстоуна, который пристально смотрел на него.
  
  
  «Ну разве не стоит их посчитать? Деньги ты берёшь как господин; полагаю, теряешь их тоже как господин».
  
  
  «Я думал, что не стоит отказываться от дареного коня, сэр. Но я с удовольствием их пересчитаю».
  
  
  Однако Фред не был так рад, когда пересчитал их. Ведь они оказались абсурдно меньше, чем, по его мнению, они должны были быть. Что может означать соответствие вещей, если не их соответствие ожиданиям человека? В противном случае, абсурд и атеизм зияют позади него. Для Фреда крах был особенно сильным, когда он обнаружил, что у него не более пяти двадцаток, и его участие в системе высшего образования страны, казалось, ему не помогало. Тем не менее, он сказал, с быстрыми изменениями в цвете его светлого лица…
  
  
  «Вы очень красивы, сэр».
  
  
  «Думаю, да», — сказал мистер Фезерстоун, запирая свою шкатулку и закрывая её, затем, сняв очки, наконец, словно его внутренние размышления ещё глубже убедили его, повторил: «Думаю, он красивый».
  
  
  «Уверяю вас, сэр, я очень благодарен», — сказал Фред, которому удалось восстановить бодрый настрой.
  
  
  «Так и должно быть. Ты хочешь произвести впечатление на мир, и я думаю, что Питер Фезерстоун — единственный, кому ты можешь доверять». В этот момент в глазах старика заблестело странное смешанное чувство удовлетворения от осознания того, что этот умный молодой человек полагается на него, и что этот умный молодой человек довольно глуп, раз так поступает.
  
  
  «Да, конечно: мне не повезло с жизненными обстоятельствами. Мало кому приходилось жить в таких стесненных условиях, как мне», — сказал Фред с некоторым удивлением, осознавая собственную добродетель, учитывая, как с ним обращались. «Действительно, немного обидно ездить на задыхающемся охотнике и видеть людей, которые и близко не так хорошо разбираются в этом, как вы, и которые тратят деньги на невыгодные сделки».
  
  
  «Что ж, теперь вы можете купить себе отличного охотника. Думаю, восьмидесяти фунтов хватит на это, а еще двадцать фунтов хватит, чтобы выбраться из любой неприятности», — сказал мистер Фезерстоун, слегка посмеиваясь.
  
  
  «Вы очень хороши, сэр», — сказал Фред, тонко подчеркивая контраст между словами и своими чувствами.
  
  
  «Да уж, он гораздо лучший дядя, чем твой замечательный дядя Булстроуд. Думаю, от его разговоров ты мало что вынесешь. Судя по тому, что я слышал, у него довольно крепкая нить вокруг ноги твоего отца, да?»
  
  
  «Мой отец никогда ничего мне не рассказывает о своих делах, сэр».
  
  
  «Ну, в этом он проявляет некоторый здравый смысл. Но другие люди узнают об этом без его ведома. Он никогда ничего тебе не оставит: скорее всего, умрет без завещания — он из тех людей, кто так поступает — пусть назначают мэром Мидлмарча сколько угодно. Но ты ничего не получишь от его смерти без завещания, хотя ты и старший сын».
  
  
  Фред подумал, что мистер Фезерстоун никогда прежде не был таким неприятным. Правда, он никогда прежде не давал ему столько денег сразу.
  
  
  «Уничтожить ли мне это письмо мистера Булстроуда, сэр?» — спросил Фред, поднимаясь с письмом, словно собираясь бросить его в огонь.
  
  
  «А-а-а, мне это не нужно. Для меня это ничего не стоит».
  
  
  Фред отнёс письмо к камину и с большим рвением проткнул его кочергой. Ему очень хотелось выйти из комнаты, но он немного стыдился перед собой и перед дядей, что убежал сразу после того, как присвоил деньги. Вскоре пришёл управляющий фермой, чтобы доложить хозяину, и Фреда, к своему неописуемому облегчению, отпустили с указанием прийти снова в ближайшее время.
  
  
  Он жаждал не только освободиться от дяди, но и найти Мэри Гарт. Сейчас она сидела на своем обычном месте у камина, с шитьем в руках и открытой книгой на маленьком столике рядом. Ее веки немного потускнели, и она, как обычно, выглядела уверенной в себе.
  
  
  «Меня ждут наверху?» — спросила она, полуприподнимаясь, когда вошел Фред.
  
  
  «Нет; меня уволили только потому, что Симмонс поднялся по службе».
  
  
  Мэри снова села и продолжила работу. Она определенно относилась к нему с большим безразличием, чем обычно: она не знала, как сильно он, находясь наверху, ласково возмущался за нее.
  
  
  «Можно мне ненадолго задержаться здесь, Мэри, или я вас утомлю?»
  
  
  «Садитесь, пожалуйста, — сказала Мэри; — вы не будете таким занудой, как мистер Джон Уоул, который был здесь вчера и сел, не спросив моего разрешения».
  
  
  «Бедняга! Кажется, он в тебя влюблён».
  
  
  «Я об этом не знаю. И для меня это одна из самых отвратительных вещей в жизни девушки: постоянное предположение о том, что любовь может встать между ней и любым мужчиной, который добр к ней и которому она благодарна. Я думала, что, по крайней мере, я в безопасности от всего этого. У меня нет оснований для бессмысленного тщеславия, заключающегося в том, чтобы воображать, что каждый, кто приближается ко мне, влюблен в меня».
  
  
  Мэри не хотела выдавать никаких чувств, но, вопреки себе, закончила свой разговор дрожащим, раздраженным тоном.
  
  
  «Проклятый Джон Ваул! Я не хотела тебя злить. Я не знала, что у тебя есть основания быть мне благодарной. Я забыла, какую большую услугу ты считаешь оказанной, если кто-то погасит за тебя свечу». У Фреда тоже была гордость, и он не собирался показывать, что понимает, что вызвало этот всплеск эмоций у Мэри.
  
  
  «О, я не злюсь, разве что на житейские устои. Мне нравится, когда со мной разговаривают так, будто я обладаю здравым смыслом. Мне часто кажется, что я могу понять немного больше, чем слышу даже от молодых людей, получивших высшее образование». Мэри пришла в себя и заговорила с едва слышным, едва уловимым смехом, который было приятно слышать.
  
  
  «Мне плевать, как ты сегодня утром веселишься за мой счёт, — сказал Фред, — я думал, ты выглядел таким грустным, когда поднялся наверх. Жаль, что ты остаёшься здесь и терпишь такие издевательства».
  
  
  «О, у меня по сравнению с другими жизнь легка. Я пробовала быть учительницей, и для этого я не годна: мой ум слишком любит блуждать в своем собственном направлении. Думаю, любые трудности лучше, чем притворяться, что делаешь то, за что тебе платят, и никогда по-настоящему этого не делать. Все здесь я могу делать так же хорошо, как и любой другой; возможно, даже лучше, чем некоторые — например, Рози. Хотя она как раз из тех прекрасных созданий, которых в сказках держат в плену у людоедов».
  
  
  «Рози!» — воскликнул Фред с глубоким братским скептицизмом в голосе.
  
  
  «Ну же, Фред!» — решительно сказала Мэри. — «У тебя нет права так критиковать».
  
  
  «Вы имеете в виду что-то конкретное — именно сейчас?»
  
  
  «Нет, я имею в виду что-то общее — всегда».
  
  
  «Ах, если бы я был ленивым и расточительным! Что ж, я не годен быть бедным человеком. Из меня получился бы неплохой парень, если бы я был богат».
  
  
  «Ты бы исполнила свой долг и в том положении, к которому Бог тебя не призвал», — сказала Мария, смеясь.
  
  
  «Ну, я не смог бы исполнять свой священнический долг, так же как и вы не смогли бы исполнять свой долг гувернантки. Мэри, вам бы не помешало проявить немного сочувствия».
  
  
  «Я никогда не говорил, что вы должны быть священником. Есть и другие виды работы. Мне кажется очень печальным не определиться с направлением и не действовать соответственно».
  
  
  «Так что я мог бы, если бы…» — Фред замолчал, встал и прислонился к каминной полке.
  
  
  «А если бы вы были уверены, что вам не суждено было обрести состояние?»
  
  
  «Я этого не говорил. Вы хотите со мной поссориться. Очень плохо с вашей стороны руководствоваться тем, что обо мне говорят другие люди».
  
  
  «Как я могу с тобой ссориться? Мне бы следовало ссориться со всеми своими новыми книгами», — сказала Мэри, поднимая том, лежащий на столе. «Как бы ты ни был непослушен другим, ты добр ко мне».
  
  
  «Потому что ты мне нравишься больше всех на свете. Но я знаю, что ты меня презираешь».
  
  
  «Да, немного», — сказала Мэри, кивнув и улыбнувшись.
  
  
  «Вы бы восхитились выдающимся человеком, который имеет мудрые взгляды на всё».
  
  
  «Да, мне следовало бы». Мэри быстро шила и, казалось, вызывающе владела ситуацией. Когда разговор принимает неверный оборот, мы всё глубже и глубже погружаемся в болото неловкости. Именно это чувствовал Фред Винси.
  
  
  «Полагаю, женщина никогда не влюбляется в того, кого знает всю жизнь — с самого детства, как это часто бывает с мужчинами. Всегда кто-то новый привлекает внимание девушки».
  
  
  «Давайте посмотрим», — сказала Мэри, приподняв уголки губ, — «я должна вернуться к своему опыту. Есть Джульетта — она, кажется, является примером того, о чем вы говорите. Но Офелия, вероятно, знала Гамлета довольно давно; и Бренда Тройл — она знала Мордаунта Мертона с детства; но он, кажется, был достойным молодым человеком; а Минна была еще сильнее влюблена в Кливленда, который был ей чужим. Уэверли был новым для Флоры МакАйвор; но она не влюбилась в него. И есть Оливия и София Примроуз, и Коринн — можно сказать, что они влюбились в новых мужчин. В целом, мой опыт довольно противоречив».
  
  
  Мэри с некоторой озорностью посмотрела на Фреда, и этот ее взгляд был ему очень дорог, хотя глаза были всего лишь прозрачными окошками, через которые он с улыбкой наблюдал. Он, безусловно, был ласковым парнем, и, повзрослев, полюбил свою бывшую подругу, несмотря на то, что получил высшее образование в стране, которое возвысило его взгляды на положение и доход.
  
  
  «Когда человека не любят, ему бесполезно говорить, что он мог бы быть лучше — мог бы всё, что угодно, — я имею в виду, если бы был уверен, что его любят в ответ».
  
  
  «Ему совершенно бесполезно говорить, что он мог бы быть лучше. Возможно, мог бы, хотел бы — это презренные вспомогательные слова».
  
  
  «Я не понимаю, как мужчина может быть на что-то годен, если у него нет женщины, которая бы его искренне любила».
  
  
  «Я думаю, что доброта должна проявиться раньше, чем он этого ожидает».
  
  
  «Ты же знаешь, Мэри. Женщины любят мужчин не за их доброту».
  
  
  «Возможно, нет. Но если они их любят, то никогда не считают их плохими».
  
  
  «Несправедливо говорить, что я плохой».
  
  
  «Я ничего о вас не говорил».
  
  
  «Я ни на что не буду годен, Мэри, если ты не скажешь, что любишь меня, если не пообещаешь выйти за меня замуж — я имею в виду, когда я смогу жениться».
  
  
  «Если бы я любил тебя, я бы не женился на тебе: я бы, конечно же, никогда не пообещал жениться на тебе».
  
  
  «Я считаю это совершенно подлым поступком, Мэри. Если ты меня любишь, тебе следует пообещать выйти за меня замуж».
  
  
  «Наоборот, я думаю, что было бы коварно с моей стороны жениться на тебе, даже если бы я тебя любил».
  
  
  «Вы имеете в виду, что я, как и вы, не имею средств на содержание жены? Конечно: мне всего двадцать три года».
  
  
  «В последнем пункте вы внесете изменения. Но я не так уверен в каких-либо других изменениях. Мой отец говорит, что праздному человеку не место, тем более женитьбе».
  
  
  «Значит, я должен покончить с собой, выстрелив себе в голову?»
  
  
  «Нет; в целом, я думаю, вам лучше сдать экзамен. Я слышал, как мистер Фэрбразер говорил, что он до смешного лёгкий».
  
  
  «Всё это прекрасно. Для него всё легко. Не то чтобы ум имел к этому какое-либо отношение. Я в десять раз умнее многих мужчин, которые проходят мимо».
  
  
  «Боже мой!» — воскликнула Мэри, не в силах сдержать сарказм. — «Вот что отличает таких священников, как мистер Кроуз. Разделите свой ум на десять, и частное — боже мой! — сможет принять степень. Но это лишь покажет, что вы в десять раз ленивее остальных».
  
  
  «Ну, если я пройду отбор, вы бы не хотели, чтобы я ходил в церковь?»
  
  
  «Дело не в этом — я хочу, чтобы вы сделали. Полагаю, у вас есть собственная совесть. Вот! Вот мистер Лидгейт. Мне нужно пойти и рассказать дяде».
  
  
  «Мэри, — сказал Фред, схватив ее за руку, когда она вставала, — если ты меня не поддержишь, мне станет хуже, а не лучше».
  
  
  «Я не буду тебя подбадривать», — сказала Мэри, краснея. «Твоим друзьям это не понравится, и моим тоже. Мой отец посчитает это позором для меня, если я приму человека, который влез в долги и не хочет работать!»
  
  
  Фреда ужалило, и он отпустил её руку. Она подошла к двери, но там обернулась и сказала: «Фред, ты всегда был так добр, так щедр ко мне. Я не неблагодарна. Но никогда больше не говори со мной так».
  
  
  «Хорошо», — угрюмо ответил Фред, поднимая шляпу и кнут. На его лице виднелись пятна бледного розового и мертвенно-белого цвета. Как и многие ленивые молодые джентльмены, он был без ума влюблен, причем в простую девушку, у которой не было денег! Но, учитывая, что на заднем плане виднелись земли мистера Фезерстоуна, и будучи уверенным, что Мэри, как бы она ни говорила, действительно испытывает к нему чувства, Фред не был совсем уж в отчаянии.
  
  
  Вернувшись домой, он отдал четыре двадцатидолларовые купюры матери, попросив её оставить их себе. «Я не хочу тратить эти деньги, мама. Я хочу использовать их для погашения долга. Поэтому храни их в безопасном месте, подальше от моих рук».
  
  
  «Благослови тебя Бог, дорогая моя», — сказала миссис Винси. Она обожала своего старшего сына и младшую дочь (шестилетнюю девочку), которых окружающие считали двумя самыми непослушными ее детьми. Материнский взгляд не всегда обманчив в своей предвзятости: по крайней мере, она лучше всех может определить, кто из детей нежен и почтителен. И Фред, безусловно, очень любил свою мать. Возможно, именно его привязанность к другому человеку заставила его особенно постараться получить какое-либо обеспечение, чтобы избежать долгов в сто фунтов. Ведь кредитор, которому он был должен сто шестьдесят фунтов, имел более надежное обеспечение в виде векселя, подписанного отцом Мэри.
  ГЛАВА XV.
  
  
  «У тебя синяки под глазами, говоришь ты,
  Голубые глаза не привлекают вас;
  Однако сегодня вы, кажется, гораздо больше увлечены.
  Мы видели тебя тогда, когда еще не было прежних времен.
  
  
  «О, я выслеживаю самую прекрасную из прекрасных».
  Через новые места наслаждения;
  Здесь следы, там эхо.
  Направь меня к моему сокровищу:
  
  
  «Смотрите! Она оборачивается — бессмертная юность!»
  Созданный во славу смертных,
  Свежая, как исконная правда звездного света —
  Природа, имеющая множество имен!
  
  
  Великий историк, как он сам себя называл, которому посчастливилось умереть сто двадцать лет назад и занять свое место среди колоссов, под чьими огромными ногами, как говорят, ходит наша живая мелочность, гордится своими многочисленными замечаниями и отступлениями как наименее подражаемой частью своего труда, и особенно теми первыми главами последующих книг своей истории, где он, кажется, подносит свое кресло к сцене и беседует с нами со всей непринужденной легкостью своего прекрасного английского языка. Но Филдинг жил в те времена, когда дни были длиннее (ибо время, как и деньги, измеряется нашими потребностями), когда летние послеполуденные часы были просторными, а часы медленно тикали зимними вечерами. Нам, запоздалым историкам, не следует зацикливаться на его примере; и если бы мы это сделали, вероятно, наша беседа была бы скудной и поспешной, словно мы вели ее с походного стула в птичнике. По крайней мере, мне предстоит так много работы по распутыванию некоторых человеческих судеб и изучению того, как они были сплетены и переплетены, что весь доступный мне свет должен быть сосредоточен на этой конкретной паутине, а не рассеян по заманчивому кругу вопросов, называемому Вселенной.
  
  
  В настоящее время мне приходится знакомить всех, кто интересуется новым поселенцем Лидгейтом, с ним лучше, чем даже тех, кто видел его с момента прибытия в Мидлмарч. Ведь все должны признать, что человека могут превозносить и восхвалять, ему могут завидовать, высмеивать, использовать как орудие в своих целях, в него могут влюбиться или, по крайней мере, выбрать в качестве будущего мужа, и при этом он может оставаться практически неизвестным — известным лишь как набор признаков, вызывающих ложные предположения у его соседей. Однако существовало общее впечатление, что Лидгейт не был совсем уж обычным сельским врачом, и в Мидлмарче в то время такое впечатление свидетельствовало о том, что от него ожидали многого. Ведь семейный врач каждого был удивительно умён и, как считалось, обладал неизмеримым мастерством в лечении и борьбе с самыми коварными и опасными болезнями. Доказательством его ума была высшая интуиция, заключавшаяся в непоколебимой убеждённости его пациенток, и её нельзя было опровергнуть никакими возражениями, за исключением того, что их интуиции противостояли другие, столь же сильные; Каждая дама, которая видела медицинскую истину в методах Ренча и «укрепляющем лечении», считала Толлера и «ослабляющую систему» медицинской погибелью. Ведь героические времена обильных кровотечений и волдырей еще не прошли, тем более времена всесторонней теории, когда болезни вообще называли каким-то плохим именем и лечили соответственно без колебаний — как если бы, например, их называли восстанием, которое нельзя было бы поражать холостыми патронами, а нужно было бы немедленно пролить на него кровь. Укрепляющие и ослабляющие методы были, по мнению кого-то, «умными» людьми, что, по сути, и можно сказать только о любых ныне живущих талантах. Ничье воображение не зашло так далеко, чтобы предположить, что мистер Лидгейт может знать столько же, сколько доктор Спрэг и доктор Минчин, два врача, которые одни могли дать надежду, когда опасность была крайне велика и когда даже самая маленькая надежда стоила гинеи. И всё же, повторюсь, сложилось общее впечатление, что Лидгейт был чем-то гораздо более необычным, чем любой врач общей практики в Мидлмарче. И это было правдой. Ему было всего двадцать семь лет, возраст, в котором многие мужчины не совсем обычны — в котором они надеются на успех, но упорно избегают его, думая, что Маммон никогда не даст им удила в рот и не сядет им на спину, а скорее Маммон, если они захотят иметь с ним дело, потянет за собой колесницу.
  
  
  Он осиротел, только что окончив государственную школу. Его отец, военный, почти ничего не оставил для троих детей, и когда мальчик Тертиус попросил медицинского образования, его опекунам показалось проще удовлетворить его просьбу, отдав его в ученики к сельскому врачу, чем возражать против сохранения семейного достоинства. Он был одним из тех редких юношей, которые рано проявляют определённые склонности и решают, что в жизни есть что-то особенное, чем они хотели бы заниматься ради самого этого, а не потому, что этим занимались их отцы. Большинство из нас, кто с любовью обращается к какой-либо теме, помнят какое-нибудь утро или вечер, когда мы забирались на высокий стул, чтобы достать непрочитанную книгу, или сидели с приоткрытыми губами, слушая нового собеседника, или, из-за отсутствия книг, начинали прислушиваться к голосам внутри себя — это было первым ощутимым началом нашей любви. Нечто подобное случилось и с Лидгейтом. Он был сообразительным парнем, и, разгорячившись после игр, бросался в угол, а через пять минут уже с головой погружался в любую книгу, которая попадалась ему под руку: если это был Расселас или Гулливер, то тем лучше, но и словарь Бейли тоже подходил, или Библия с апокрифами. Что-нибудь, что он обязательно должен был читать, когда не катался на пони, не бегал, не охотился и не слушал разговоры людей. Все это было верно для него в десять лет; тогда он уже прочитал «Куколку, или Приключения гвинеи», которая не была ни молоком для младенцев, ни какой-либо меловой смесью, призванной выдать ее за молоко, и ему уже пришло в голову, что книги — это ерунда, а жизнь — глупость. Школьные занятия мало изменили это мнение, ибо, хотя он и «занимался» классической литературой и математикой, он не был в них выдающимся. О нем говорили, что Лидгейт мог делать все, что хотел, но он определенно еще не любил делать ничего выдающегося. Он был энергичным человеком с острым умом, но в нем еще не зародилась искра интеллектуального страсти; знания казались ему чем-то очень поверхностным, легко усваиваемым: судя по разговорам старших, он, по-видимому, уже получил больше, чем было необходимо для зрелой жизни. Вероятно, это не было исключительным результатом дорогостоящего обучения в ту эпоху коротких пальто и других модных веяний, которые еще не вернулись. Но однажды, в дождливый день, во время каникул, он отправился в небольшую домашнюю библиотеку, чтобы снова поискать книгу, которая могла бы его освежить: тщетно! Разве что он взял бы пыльный ряд томов с серыми бумажными переплетами и грязными этикетками — тома старой энциклопедии, которые он никогда не трогал. По крайней мере, было бы необычно их потрогать. Они стояли на верхней полке, и ему пришлось встать на стул, чтобы их снять. Но он открыл том, который первым взял с полки: почему-то, читаешь в импровизированной позе, именно там, где это может показаться неудобным. Страница, которую он открыл, была под заголовком «Анатомия», и первый отрывок, привлекший его внимание, был посвящен клапанам сердца. Он был мало знаком с клапанами любого рода, но знал, что клапаны — это складные дверцы, и сквозь эту щель внезапно промелькнул свет, поразивший его первым ярким представлением о тонко настроенном механизме человеческого тела. Свободное образование, конечно, позволило ему читать непристойные отрывки из школьной классики, но, помимо общего чувства секретности и непристойности в связи с его внутренним строением, оставило его воображение совершенно беспристрастным, так что все, что он знал, его мозги находились в маленьких мешочках у висков, и он не думал о том, чтобы представить себе, как циркулирует его кровь, так же как и о том, как бумага может заменить золото. Но настал момент призвания, и прежде чем он встал со стула, мир предстал перед ним заново благодаря предчувствию бесконечных процессов, заполняющих огромные пространства, скрытые от его глаз тем многословным невежеством, которое он считал знанием. С того часа в Лидгейте зародилась интеллектуальная страсть.
  
  
  Мы не боимся снова и снова рассказывать о том, как мужчина влюбляется в женщину и вступает с ней в брак, или же трагически расстается с ней. Из-за избытка поэзии или глупости мы никогда не устаем описывать то, что король Яков называл «мужеством и красотой» женщины, никогда не устаем слушать перезвон струн старых трубадуров и сравнительно мало интересуемся другим видом «мужества и красоты», которые нужно добиваться усердными размышлениями и терпеливым отказом от мелких желаний? В истории этой страсти развитие событий тоже различно: иногда это славный брак, иногда разочарование и окончательное расставание. И нередко катастрофа связана с другой страстью, воспеваемой трубадурами. Ибо среди множества мужчин среднего возраста, которые ежедневно выполняют свои обязанности, предопределенные для них так же, как и завязывание галстука, всегда найдется немало тех, кто когда-то хотел изменить мир к лучшему. История их превращения в обычных людей, готовых к массовому потреблению, почти никогда не рассказывается даже в их сознании; возможно, их пыл в щедром неоплачиваемом труде угас так же незаметно, как и пыл других юношеских увлечений, пока однажды их прежнее «я» не стало, словно призрак, не стало бродить по старому дому и не превратило новую мебель в нечто ужасное. Нет ничего более тонкого в мире, чем процесс их постепенного изменения! Вначале они вдыхали это неосознанно: возможно, мы с вами направляли часть своего дыхания на то, чтобы заразить их, когда произносили свои лицемерные измышления или делали глупые выводы; а может быть, это происходило под влиянием взгляда женщины.
  
  
  Лидгейт не хотел стать одним из тех неудачников, и в этом была большая надежда, потому что его научный интерес вскоре принял форму профессионального энтузиазма: он с юности верил в свою работу, приносящую ему средства к существованию, и не собирался останавливаться на том импровизированном посвящении, которое он называл «ученическими днями»; и он привнес в свои исследования в Лондоне, Эдинбурге и Париже убеждение, что медицинская профессия в том виде, в каком она существует, является лучшей в мире; она представляет собой наиболее совершенное взаимодействие науки и искусства; предлагает наиболее прямой союз между интеллектуальным завоеванием и общественным благом. Природа Лидгейта требовала именно такого сочетания: он был эмоциональным существом, с живым чувством товарищества, которое выдерживало все абстракции специализированных исследований. Он заботился не только о «случаях», но и о Джоне и Элизабет, особенно об Элизабет.
  
  
  В его профессии была и другая привлекательность: она нуждалась в реформах и давала человеку возможность с негодованием отвергнуть продажные награды и прочую чепуху, а также обладать подлинными, хотя и невостребованными, квалификациями. Он отправился учиться в Париж с твердым намерением, что по возвращении домой поселится в каком-нибудь провинциальном городке в качестве врача общей практики и будет противостоять иррациональному разрыву между медицинскими и хирургическими знаниями в интересах своих собственных научных изысканий, а также общего прогресса: он будет держаться подальше от лондонских интриг, зависти и светского ханжества и завоюет известность, пусть и медленно, как это сделал Дженнер, благодаря независимой ценности своей работы. Ведь следует помнить, что это был мрачный период; И несмотря на почтенные колледжи, которые прилагали огромные усилия для обеспечения чистоты знаний, делая их редкими, и для исключения ошибок путем жесткой исключительности в отношении платы за обучение и назначений, случалось, что в городе продвигались по службе очень невежественные молодые люди, и многие другие получали законное право заниматься врачебной практикой на обширных территориях страны. Кроме того, высокий стандарт, поддерживаемый в общественном сознании Коллегией врачей, которая особо одобряла дорогостоящее и крайне редкое медицинское образование, получаемое выпускниками Оксфорда и Кембриджа, не мешал шарлатанству процветать; поскольку профессиональная практика в основном заключалась в назначении большого количества лекарств, общественность сделала вывод, что ей было бы лучше иметь еще больше лекарств, если бы их можно было достать дешево, и поэтому проглатывала большие объемы лекарств, прописанных беспринципным невежеством, не получившим никакого высшего образования. Учитывая, что статистика еще не учитывала количество невежественных или лицемерных врачей, которые непременно должны существовать, несмотря на все изменения, Лидгейту казалось, что изменение единиц измерения — самый прямой способ изменить цифры. Он намеревался стать единицей, которая внесет определенный вклад в распространение этих изменений, которые однажды заметно отразятся на средних показателях, и в то же время будет получать удовольствие от улучшения состояния внутренних органов своих пациентов. Но он стремился не просто к более подлинной практике, чем та, что была распространена. Он амбициозен и хотел добиться более широкого эффекта: его вдохновляла возможность доказать обоснованность анатомической концепции и стать звеном в цепи открытий.
  
  
  Вам не кажется нелепым, что хирург из Мидлмарча мечтает о себе как об первооткрывателе? Большинство из нас, действительно, мало что знает о великих первооткрывателях, пока они не вознесутся в созвездия и не начнут управлять нашими судьбами. Но, например, Гершель, который «прорвал небесные преграды», разве он не играл когда-нибудь на провинциальном церковном органе и не давал уроки музыки неуверенным пианистам? Каждому из этих Сияющих приходилось ходить по земле среди соседей, которые, возможно, больше ценили его походку и одежду, чем что-либо, что должно было принести ему вечную славу: у каждого из них была своя небольшая местная личная история, приправленная мелкими искушениями и грязными заботами, которые создавали сдерживающее трение на его пути к окончательному общению с бессмертными. Лидгейт не был слеп к опасностям такого трения, но он был полон уверенности в своем решении избегать его по возможности: будучи двадцати семи лет, он чувствовал себя опытным. И он не собирался позволять показным мирским успехам капитала пробуждать в нем тщеславие, а хотел жить среди людей, которые не могли соперничать с его стремлением к великой идее, которое должно было стать неразрывно связано с усердной практикой его профессии. Его завораживала надежда, что эти две цели будут дополнять друг друга: тщательное наблюдение и умозаключения, которые были его повседневной работой, использование линз для углубления его суждений в особых случаях, будут способствовать развитию его мысли как инструмента более широкого исследования. Разве это не типичное превосходство его профессии? Он был бы хорошим врачом из Мидлмарча и тем самым оставался бы на пути далеко идущих исследований. В одном он вполне может претендовать на одобрение на данном этапе своей карьеры: он не собирался подражать тем филантропическим моделям, которые наживаются на ядовитых соленьях, чтобы содержать себя, пока разоблачают фальсификацию, или владеют акциями игорного заведения, чтобы иметь возможность отстаивать дело общественной морали. Он намеревался начать в своем собственном случае ряд особых реформ, которые, безусловно, были ему по силам и представляли гораздо меньшую проблему, чем демонстрация анатомической концепции. Одна из таких реформ заключалась в том, чтобы твердо опираться на недавнее судебное решение и просто выписывать рецепты, не отпуская лекарства и не беря процент с аптекарей. Это было нововведением для того, кто выбрал стиль работы врача общей практики в провинциальном городке, и его коллеги по профессии восприняли бы это как оскорбительную критику. Но Лидгейт намеревался внедрять новшества и в своем лечении, и он был достаточно мудр, чтобы понять, что лучшей гарантией честной практики в соответствии со своими убеждениями является избавление от систематических соблазнов, противоречащих этому.
  
  
  Возможно, это было более радостное время для наблюдателей и теоретиков, чем настоящее; мы склонны считать это лучшей эпохой в мире, когда Америка только начинала открываться, когда смелый моряк, даже если он терпел крушение, мог высадиться в новом королевстве; и около 1829 года темные территории патологии представляли собой прекрасную Америку для энергичного молодого авантюриста. Лидгейт прежде всего стремился внести свой вклад в расширение научной, рациональной основы своей профессии. Чем больше он интересовался особыми вопросами болезней, такими как природа лихорадки или лихорадок, тем острее он ощущал потребность в фундаментальных знаниях о структуре, которые в начале века были освещены короткой и славной карьерой Биша, умершего в возрасте всего лишь тридцати одного года, но, подобно другому Александру, оставившего достаточно обширное царство для многих наследников. Этот великий француз первым воплотил в жизнь концепцию, согласно которой живые тела, если рассматривать их в принципе, не являются совокупностью органов, которые можно понять, изучая их сначала по отдельности, а затем, так сказать, в совокупности; Но следует рассматривать ее как состоящую из определенных первичных сетей или тканей, из которых спрессованы различные органы — мозг, сердце, легкие и так далее, подобно тому как различные помещения дома строятся из дерева, железа, камня, кирпича, цинка и других материалов в различных пропорциях, причем каждый материал имеет свой особый состав и пропорции. Видно, что ни один человек не может понять и оценить всю структуру или ее части — каковы ее слабости и что нужно починить, не зная природы материалов. И концепция, разработанная Биша, с его подробным изучением различных тканей, неизбежно повлияла на медицинские вопросы так же, как включение газового освещения повлияло бы на тусклую, освещенную маслом улицу, показав новые связи и ранее скрытые факты структуры, которые необходимо учитывать при рассмотрении симптомов болезней и действия лекарств. Но результаты, зависящие от человеческой совести и интеллекта, достигаются медленно, и к концу 1829 года большая часть медицинской практики все еще шла или ковыляла по старым путям, а еще предстояла научная работа, которая могла бы показаться прямой преемственностью с работами Биша. Этот великий провидец не выходил за рамки рассмотрения тканей как основополагающих фактов в живом организме, устанавливая предел анатомического анализа; но другой ум мог сказать: разве у этих структур нет какой-то общей основы, от которой они все произошли, подобно вашей сарсетке, марле, сетке, атласу и бархату из необработанного кокона? Здесь был бы еще один свет, подобный кислородно-водородному, показывающий саму суть вещей и пересматривающий все прежние объяснения. Лидгейт был очарован этой последовательностью с работами Биша, уже вибрирующей во многих течениях европейского мышления; он стремился продемонстрировать более тесные связи живой структуры и помочь более точно определить человеческое мышление в соответствии с истинным порядком. Работа еще не была завершена, а лишь подготовлена для тех, кто умел пользоваться препаратом. Что же представляла собой первичная ткань? Так Лидгейт сформулировал вопрос — не совсем так, как требовалось для получения ответа; но подобное неуместное слово случается со многими искателями. И он рассчитывал на тихие промежутки, которые нужно было внимательно использовать для возобновления исследований — на множество подсказок, которые можно было получить благодаря усердному применению не только скальпеля, но и микроскопа, который исследователи снова начали использовать с новым энтузиазмом и уверенностью. Таков был план Лидгейта на будущее: сделать хорошую небольшую работу для Мидлмарча и большую работу для всего мира.
  
  
  В то время он, безусловно, был счастливым человеком: в двадцать семь лет, без каких-либо устоявшихся пороков, с великодушным убеждением, что его действия должны быть благотворными, и с идеями в голове, которые делали жизнь интересной совершенно независимо от культа конины и других мистических обрядов, требующих больших затрат, которые, конечно же, не покрыли бы оставшиеся ему восемьсот фунтов после покупки его практики. Он находился на таком этапе, который делает карьеру многих мужчин прекрасной темой для ставок, если среди джентльменов, склонных к этому развлечению, найдутся те, кто сможет оценить сложные вероятности трудной цели, со всеми возможными препятствиями и благоприятствующими обстоятельствами, всеми тонкостями внутреннего равновесия, благодаря которому человек плывет и добивается своего или же его несет сломя голову. Риск сохранялся даже при глубоком знании характера Лидгейта; ибо характер тоже является процессом и процессом развития. Этот человек, как и врач из Мидлмарча и бессмертный первооткрыватель, еще только формировался, и в нем были как достоинства, так и недостатки, способные как уменьшаться, так и увеличиваться. Надеюсь, недостатки не станут причиной потери вашего интереса к нему. Среди наших уважаемых друзей нет никого, кто был бы слишком самоуверен и презрителен; чей выдающийся ум немного запятнан простотой; кто был бы немного скован в одних местах и выпячен в других предрассудками; или чьи лучшие силы могли бы улетучиться в неправильном направлении под влиянием мимолетных ухаживаний? Все это можно было бы предъявить Лидгейту, но это всего лишь перефразировки вежливого проповедника, который говорит об Адаме и не хотел бы упоминать ничего неприятного для прихожан. Конкретные недостатки, из которых выведены эти тонкие обобщения, имеют отчетливые черты лица, речь, акцент и гримасы; они играют роли в самых разных драмах. Наши тщеславия различаются так же, как и наши носы: всякое самомнение не одинаково, а варьируется в соответствии с мельчайшими деталями нашего мышления, в которых один отличается от другого. Самосознание Лидгейта было высокомерным, никогда не жеманным, никогда не дерзким, но огромным в своих притязаниях и доброжелательно презрительным. Он был готов на многое ради лапши, жалел её и был совершенно уверен, что она не сможет над ним расправиться: он подумывал присоединиться к сент-симонианам, когда был в Париже, чтобы настроить их против некоторых их собственных доктрин. Все его недостатки были отмечены родственными чертами и принадлежали человеку с прекрасным баритоном, чья одежда хорошо на нём сидела, и который даже в своих обычных жестах обладал врожденной элегантностью. Где же тогда пятна обыденности? — спрашивает молодая леди, очарованная этой небрежной грацией. Как могла быть какая-либо обыденность в человеке столь воспитанном, столь амбициозном в стремлении к социальному статусу, столь великодушном и необычном в своих взглядах на общественный долг? Так же легко, как глупость может быть в гении, если застать его врасплох в неподходящей теме, или как многие люди, искренне желающие продвинуть общество вперед, могут быть неспособны представить себе его легкие удовольствия, не в силах выйти за рамки музыки Оффенбаха или блестящей игры слов в последней бурлеске. Пятна обыденности Лидгейта заключались в цвете его предрассудков, которые, несмотря на благородные намерения и сочувствие, наполовину состояли из тех, что встречаются у обычных людей: та утонченность ума, которая была присуща его интеллектуальному рвению, не проникала в его чувства и суждения о мебели, женщинах или желательности того, чтобы стало известно (без его слов), что он рожден лучше других сельских хирургов. В данный момент он не собирался думать о мебели; Но всякий раз, когда он так поступал, следовало опасаться, что ни биология, ни планы реформ не смогут поднять его над вульгарным чувством несовместимости из-за того, что его мебель не самого лучшего качества.
  
  
  Что касается женщин, то однажды он уже поддался импульсивной глупости, которую намеревался довести до конца, поскольку брак в какой-то отдаленный период, конечно же, не был бы импульсивным. Тем, кто хочет познакомиться с Лидгейтом, будет полезно узнать, что это был за случай импульсивной глупости, поскольку он может служить примером непостоянных колебаний страстей, к которым он был склонен, наряду с рыцарской добротой, которая помогала сделать его нравственно привлекательным. Историю можно рассказать без лишних слов. Это случилось, когда он учился в Париже, как раз в то время, когда, помимо другой работы, он был занят некоторыми гальваническими экспериментами. Однажды вечером, устав от экспериментов и не сумев получить необходимые данные, он оставил своих лягушек и кроликов отдыхать под их мучительными и таинственными необъяснимыми ударами током и отправился закончить вечер в театр Порт-Сен-Мартен, где шла мелодрама, которую он уже видел несколько раз; Лидгейт был очарован не гениальной работой сотрудничающих авторов, а актрисой, чья роль заключалась в том, чтобы заколоть своего любовника, приняв его за злонамеренного герцога. Лидгейт был влюблен в эту актрису, как мужчина влюблен в женщину, с которой он никогда не ожидал заговорить. Она была провансалькой, с темными глазами, греческим профилем и округлой величественной фигурой, обладая той красотой, которая даже в юности окутывает нежной материнской нежностью, а голос ее был мягким, воркующим. Она недавно приехала в Париж и пользовалась добродетельной репутацией, ее муж играл с ней роль несчастного любовника. Ее игра была «не лучше, чем должна быть», но публика была довольна. Единственным утешением для Лидгейта теперь было пойти и посмотреть на эту женщину, как он мог бы на время броситься под звуки прекрасного южного солнца на фиалковую поляну, не теряя при этом своего внутреннего пыла, к которому он вскоре вернется. Но в этот вечер в старой драме произошла новая катастрофа. В тот момент, когда героиня должна была сыграть убийство своего возлюбленного, а он должен был грациозно упасть, жена буквально заколола мужа, который упал, как и пожелала смерть. Дикие крики пронзили зал, и провансальский мужчина упал в обморок: крик и обморок были обязательными для пьесы, но и обморок на этот раз был настоящим. Лидгейт, едва понимая, выскочил на сцену и принялся помогать, познакомившись со своей героиней, обнаружив ушиб на ее голове и осторожно подняв ее на руки. Париж огласился рассказом об этой смерти: было ли это убийство? Некоторые из самых преданных поклонников актрисы были склонны верить в ее вину и от этого только выигрывали (таков был вкус тех времен); но Лидгейт не был одним из них. Он яростно отстаивал её невиновность, и та отстранённая, безличная страсть к её красоте, которую он испытывал прежде, теперь сменилась личной преданностью и нежными размышлениями о её судьбе. Мысль об убийстве была абсурдна: мотив не был установлен, поскольку, как считалось, молодая пара обожала друг друга; и не было ничего необычного в том, чтобы случайное падение привело к таким серьёзным последствиям. Юридическое расследование закончилось освобождением мадам Лоры. К этому времени Лидгейт много раз встречался с ней и находил её всё более очаровательной. Она мало говорила, но это добавляло ей очарования. Она была меланхолична и, казалось, благодарна; её присутствия было достаточно, как вечернего света. Лидгейт безумно волновался за её расположение и ревновал, опасаясь, что кто-то другой, кроме него, завоюет её и предложит ей выйти за него замуж. Но вместо того, чтобы возобновить помолвку в Порт-Сен-Мартен, где она стала бы ещё популярнее после рокового эпизода, она без предупреждения покинула Париж, оставив свой небольшой круг поклонников. Пожалуй, никто, кроме Лидгейта, не заходил так далеко в своих исследованиях, как он, считая, что вся наука зашла в тупик, пока он представлял себе несчастную Лору, терзаемую вечной скорбью, скитающуюся в поисках верного утешителя. Однако скрытых актрис найти не так-то просто, как некоторые другие скрытые факты, и вскоре Лидгейт получил информацию о том, что Лора отправилась в Лион. Наконец он застал ее с большим успехом в Авиньоне под тем же именем, выглядящей величественнее, чем когда-либо, как покинутая жена, несущая на руках своего ребенка. После спектакля он поговорил с ней, был встречен с обычным спокойствием, которое показалось ему прекрасным, как чистые глубины воды, и получил разрешение навестить ее на следующий день; тогда он твердо решил сказать ей, что обожает ее, и попросить выйти за него замуж. Он знал, что это похоже на внезапный порыв безумца — несовместимый даже с его обычными слабостями. Неважно! Это было единственное, что он решил сделать. По-видимому, в нём существовали два «я», и им приходилось учиться приспосабливаться друг к другу и преодолевать взаимные препятствия. Странно, что некоторые из нас, обладая быстрым, альтернативным зрением, видят за пределами своих увлечений и, даже бредя на вершинах, созерцают широкую равнину, где наше настойчивое «я» останавливается и ждёт нас.
  
  
  Обратиться к Лоре с каким-либо предложением, не выраженным без почтения и нежности, было бы просто противоречием всем его чувствам к ней.
  
  
  «Ты приехал из Парижа, чтобы найти меня?» — спросила она его на следующий день, сидя перед ним на скрещенных руках и глядя на него глазами, полными удивления, подобно необузданному животному, размышляющему о жизни. «Все англичане такие?»
  
  
  «Я приехал, потому что не мог жить, не пытаясь тебя увидеть. Ты одинока; я люблю тебя; я хочу, чтобы ты согласилась стать моей женой; я буду ждать, но я хочу, чтобы ты пообещала выйти замуж за меня — ни за кого другого».
  
  
  Лора молча смотрела на него с меланхоличным сиянием под своими большими веками, пока он не преисполнился восторженной уверенности и не опустился на колени рядом с ней.
  
  
  «Я вам кое-что скажу», — проворковала она, скрестив руки на груди. — «У меня нога сильно поскользнулась».
  
  
  «Знаю, знаю», — пренебрежительно сказал Лидгейт. «Это был несчастный случай со смертельным исходом — ужасное бедствие, которое еще больше связало меня с тобой».
  
  
  Лора снова немного помолчала, а затем медленно произнесла: «Я так и хотела сделать».
  
  
  Лидгейт, крепкий мужчина, побледнел и задрожал: казалось, прошло несколько мгновений, прежде чем он поднялся и отошел от нее на некоторое расстояние.
  
  
  «Значит, был какой-то секрет, — наконец сказал он, даже с яростью. — Он был жесток к тебе: ты его ненавидела».
  
  
  «Нет! Он меня утомил; он был слишком привязан ко мне: он хотел жить в Париже, а не в моей стране; это мне не нравилось».
  
  
  «Боже мой!» — воскликнул Лидгейт, в ужасе застонав. — «И вы планировали его убить?»
  
  
  «Я ничего не планировал: это пришло мне в голову во время работы над пьесой — я хотел это сделать».
  
  
  Лидгейт стоял молча и, неосознанно поправляя шляпу, смотрел на нее. Он увидел эту женщину — первую, которой он когда-то, еще будучи юношей, отдавал свое обожание, — среди толпы глупых преступников.
  
  
  «Вы хороший молодой человек, — сказала она. — Но я не люблю мужей. У меня никогда не будет другого мужа».
  
  
  Три дня спустя Лидгейт снова погрузился в свои парижские покои, полагая, что иллюзиям для него пришел конец. От ожесточения его спасала безграничная доброта его сердца и вера в то, что человеческую жизнь можно сделать лучше. Но теперь, когда он получил такой опыт, у него было больше оснований доверять своему суждению; и отныне он будет придерживаться строго научного подхода к женщине, не питая никаких ожиданий, кроме тех, которые были оправданы заранее.
  
  
  Вряд ли кто-либо в Мидлмарче мог иметь такое смутное представление о прошлом Лидгейта, какое здесь было представлено, и, по сути, уважаемые горожане, как и большинство смертных, не были склонны к попыткам точности в самовосприятии того, что не доходили до их собственных чувств. Не только юные девственницы этого города, но и седовласые мужчины часто спешили догадаться, как можно использовать нового знакомого в своих целях, довольствуясь весьма смутными знаниями о том, как жизнь готовила его к этому. Мидлмарч, по сути, рассчитывал поглотить Лидгейта и легко его ассимилировать.
  ГЛАВА XVI.
  
  
  «Все, что есть в женщине, вызывает восхищение»
  В твоей прекрасной душе я нахожу…
  Для всего пола это возможно только при условии, что
  Красивый и добрый.
  —Сэр Чарльз Седли.
  
  
  Вопрос о назначении мистера Тайка штатным капелланом больницы был захватывающей темой для жителей Мидлмарча; и Лидгейт услышал его обсуждение, которое пролило свет на власть, осуществляемую в городе мистером Булстроудом. Банкир, очевидно, был правителем, но существовала оппозиционная партия, и даже среди его сторонников были те, кто позволял себе считать свою поддержку компромиссом и откровенно заявлял, что общая картина вещей, и особенно потери в торговле, требуют, чтобы человек держал свечу перед дьяволом.
  
  
  Власть мистера Булстроуда объяснялась не только тем, что он был сельским банкиром, знавшим финансовые секреты большинства торговцев в городе и имевшим доступ к источникам их кредита; она подкреплялась его готовностью и суровостью – готовностью предоставлять обязательства и суровым контролем за их выполнением. Как трудолюбивый человек, всегда находящийся на своем посту, он накопил значительную долю в управлении городскими благотворительными фондами, и его частные пожертвования были одновременно и незначительными, и обильными. Он прилагал большие усилия, чтобы обучить сына сапожника Тегга, и следил за его посещением церкви; он защищал прачку миссис Страйп от несправедливого взыскания Стаббса за ее сушильную площадку, и сам тщательно расследовал клевету в адрес миссис Страйп. У него было много частных мелких займов, но он тщательно изучал обстоятельства как до, так и после их получения. Таким образом, человек обретает власть в надежде, страхе и благодарности своих соседей; а власть, однажды проникнув в эту тонкую область, распространяется, несоразмерно своим внешним средствам. Для мистера Булстроуда было принципом получить как можно больше власти, чтобы использовать её во славу Божью. Он пережил множество духовных конфликтов и внутренних споров, чтобы скорректировать свои мотивы и понять, чего требует слава Божья. Но, как мы видели, его мотивы не всегда были правильно оценены. В Мидлмарче было много грубых умов, чьи весы могли взвешивать вещи только в целом; и у них было сильное подозрение, что, поскольку мистер Булстроуд не мог наслаждаться жизнью в их стиле, так мало ел и пил и беспокоился обо всём, у него, должно быть, был своего рода вампирский пир в смысле господства.
  
  
  Вопрос о должности капеллана всплыл за столом мистера Винси, когда там обедал Лидгейт, и, как заметил Винси, родственные связи с мистером Булстроудом не мешали даже самому хозяину высказывать свое мнение, хотя его доводы против предложенного варианта полностью основывались на его возражении против проповедей мистера Тайка, которые были сплошной доктриной, и на его предпочтении мистера Фэрбразера, чьи проповеди были свободны от этой скверны. Мистер Винси вполне одобрял идею о том, чтобы у капеллана была зарплата, если бы ее получал Фэрбразер, который был таким же хорошим парнем, как и все остальные, лучшим проповедником и к тому же очень приятным в общении человеком.
  
  
  «Какую линию вы выберете?» — спросил мистер Чичели, коронер, давний соратник мистера Винси по собачьим бегам.
  
  
  «О, как же я рад, что теперь не вхожу в состав совета директоров. Я проголосую за передачу этого вопроса на рассмотрение совета директоров и медицинской комиссии. Часть ответственности я возьму на ваши плечи, доктор», — сказал мистер Винси, бросив взгляд сначала на доктора Спрэга, старшего врача города, а затем на Лидгейта, сидевшего напротив. «Вам, уважаемые врачи, следует посоветоваться, какой именно черный отвар вы будете выписывать, а, мистер Лидгейт?»
  
  
  «Я мало что знаю ни о тех, ни о других, — сказал Лидгейт; — но в целом назначения слишком часто основываются на личных предпочтениях. Самый подходящий человек для конкретной должности не всегда самый лучший или самый приятный. Иногда, если вы хотите провести реформу, единственный способ — это отправить на пенсию тех хороших парней, которых все любят, и исключить их кандидатуры из списка претендентов».
  
  
  Доктор Спрэг, которого считали самым авторитетным врачом, хотя обычно говорили, что доктор Минчин обладал большей «проницательностью», избавил свое большое, тяжелое лицо от всякого выражения и смотрел в свой бокал с вином, пока Лидгейт говорил. Все, что не вызывало вопросов и подозрений в этом молодом человеке — например, некоторая показная демонстрация чуждых идей и склонность нарушать то, что было устоявшимся и забытым его старшими коллегами, — было явно нежелательно для врача, чей авторитет был закреплен тридцать лет назад трактатом о менингите, по крайней мере один экземпляр которого, помеченный как «собственный», был переплетен в телячий переплет. Что касается меня, я испытываю некоторое сочувствие к доктору Спрэгу: собственное удовлетворение — это необлагаемое налогом свойство, которое очень неприятно видеть, как его осуждают.
  
  
  Однако замечание Лидгейта не соответствовало мнению компании. Мистер Винси сказал, что если бы всё зависело от него, он бы никуда не поставил неприятных типов.
  
  
  «Забудьте о своих реформах!» — сказал мистер Чичели. «Нет большей лжи в мире. Вы никогда не слышите о реформах, но это означает какую-то уловку, чтобы поставить на эти места новых людей. Надеюсь, вы не из тех, кто работает в «Лансете», мистер Лидгейт, — не хотите отнять должность коронера у юристов: ваши слова, похоже, указывают именно на это».
  
  
  «Я не одобряю Уокли, — вмешался доктор Спрэг, — больше никого: это человек со злыми намерениями, который готов пожертвовать респектабельностью профессии, которая, как всем известно, зависит от Лондонских колледжей, ради собственной известности. Есть люди, которым все равно, если их хорошенько отшлепают, лишь бы о них говорили. Но Уокли иногда бывает прав, — добавил доктор с рассудительностью. — Я мог бы упомянуть один-два момента, в которых Уокли прав».
  
  
  «Ну что ж, — сказал мистер Чичели, — я никого не осуждаю за то, что он отстаивает свои убеждения; но, если уж говорить о споре, мне хотелось бы знать, как коронер должен оценивать доказательства, если у него нет юридического образования?»
  
  
  «По моему мнению, — сказал Лидгейт, — юридическое образование лишь делает человека менее компетентным в вопросах, требующих знаний иного рода. Люди говорят о доказательствах так, будто их действительно может взвесить слепой судья. Никто не может судить о том, что является хорошим доказательством по какому-либо конкретному вопросу, если он не знает этот вопрос хорошо. Юрист ничем не лучше пожилой женщины на посмертном осмотре. Откуда ему знать, как действует яд? С таким же успехом можно сказать, что беглое чтение стихов научит вас бегло читать картофельные поля».
  
  
  «Вы, полагаю, знаете, что в обязанности коронера входит не проведение вскрытия, а лишь получение показаний врача?» — с некоторым презрением спросил г-н Чичели.
  
  
  «Часто такие люди почти столь же невежественны, как и сам коронер», — сказал Лидгейт. «Вопросы медицинской юриспруденции не следует оставлять на волю случая, когда речь идет о здравых знаниях медицинского свидетеля, и коронер не должен быть человеком, который поверит, что стрихнин разрушит оболочку желудка, если невежественный врач ему об этом скажет».
  
  
  Лидгейт совершенно упустил из виду тот факт, что мистер Чичели был коронером Его Величества, и закончил невинным вопросом: «Вы со мной не согласны, доктор Спрэг?»
  
  
  «В некоторой степени — в отношении густонаселенных районов и столицы, — сказал доктор. — Но я надеюсь, что пройдет много времени, прежде чем эта часть страны потеряет услуги моего друга Чичели, даже если на его место придет лучший специалист в нашей профессии. Уверен, Винси со мной согласится».
  
  
  «Да-да, дайте мне коронера, который хорошо разбирается в патологоанатомии», — весело сказал мистер Винси. «И, на мой взгляд, с адвокатом вам будет безопаснее. Никто не может знать всего. Большинство вещей — это „божественное откровение“. А что касается отравления, то вас интересует закон. Пойдемте, присоединимся к дамам?»
  
  
  Личное мнение Лидгейта заключалось в том, что мистер Чичели мог бы быть тем самым коронером, который непредвзято относится к животным, но он не хотел говорить на личное. Это была одна из трудностей пребывания в хорошем обществе Мидлмарча: было опасно настаивать на знаниях как на квалификационном требовании для любой оплачиваемой должности. Фред Винси называл Лидгейта ханжой, а теперь мистер Чичели был склонен называть его ушастым; особенно когда в гостиной он, казалось, всячески угождал Розамонд, которую легко монополизировал в беседе один на один, поскольку миссис Винси сама сидела за чайным столом. Она не оставляла дочери никаких домашних обязанностей; и цветущее добродушное лицо матроны, две изменчивые розовые пряди, ниспадающие с ее тонкой шеи, и ее жизнерадостные манеры по отношению к мужу и детям, безусловно, были одними из главных привлекательных черт дома Винси — качеств, которые еще больше облегчали влюбленность в дочь. Нежный, безобидный оттенок вульгарности в образе миссис Винси лишь подчеркнул утонченность Розамонд, которая превзошла все ожидания Лидгейта.
  
  
  Безусловно, маленькие ступни и идеально вытянутые плечи создают впечатление утонченных манер, а правильно сказанные слова кажутся удивительно уместными, когда сопровождаются изящными изгибами губ и век. И Розамонд умела говорить правильные вещи; ибо она обладала таким остроумием, которое улавливает любой тон, кроме юмористического. К счастью, она никогда не пыталась шутить, и это, пожалуй, было самым решающим признаком ее остроумия.
  
  
  Она и Лидгейт легко завязали разговор. Он сожалел, что не слышал ее пения на днях в Стоун-Корте. Единственным удовольствием, которое он позволял себе во второй половине своего пребывания в Париже, было посещение музыкальных концертов.
  
  
  «Вы, наверное, изучали музыку?» — спросила Розамонд.
  
  
  «Нет, я знаю пение многих птиц и знаю на слух множество мелодий; но музыка, которую я совсем не знаю и о которой ничего не имею, восхищает меня — трогает меня. Как же глуп мир, что не использует в полной мере это доступное ему удовольствие!»
  
  
  «Да, и вы обнаружите, что в Мидлмарче очень мало мелодичных музыкантов. Там почти нет хороших исполнителей. Я знаю только двух джентльменов, которые хоть как-то хорошо поют».
  
  
  «Полагаю, сейчас в моде петь комические песни в ритмичной манере, оставляя слушателю возможность самому додумать мелодию — словно она отбивается от барабана?»
  
  
  «Ах, вы слышали, мистер Боуэр, — сказала Розамонд, одарив всех своей редкой улыбкой. — Но мы очень плохо отзываемся о наших соседях».
  
  
  Лидгейт почти забыл, что должен продолжать разговор, думая о том, какое это прекрасное создание: ее одежда словно соткана из самого нежного голубого неба, ее безупречные светлые волосы, словно лепестки какого-то гигантского цветка только что раскрылись и явили ее; и все же эта детская белокурость излучает столько непринужденной, уверенной грации. С тех пор, как он вспомнил Лору, Лидгейт утратил всякое влечение к молчаливому взгляду: божественная корова больше не привлекала его, а Розамонд была ее полной противоположностью. Но он вспомнил о себе.
  
  
  «Надеюсь, вы позволите мне послушать музыку сегодня вечером».
  
  
  «Если хотите, я дам вам послушать мои попытки, — сказала Розамонд. — Папа наверняка будет настаивать на моем пении. Но я буду трепетать перед вами, теми, кто слышал лучших певцов Парижа. Я слышала очень мало: в Лондоне я была всего один раз. Но наш органист в соборе Святого Петра — хороший музыкант, и я продолжаю учиться у него».
  
  
  «Расскажите, что вы видели в Лондоне».
  
  
  «Очень мало». (Более наивная девушка сказала бы: «О, всё!» Но Розамонд знала лучше.) «Некоторые обычные зрелища, например, деревенских девушек, всегда привлекают внимание».
  
  
  «Ты называешь себя настоящей деревенской девчонкой?» — спросил Лидгейт, глядя на нее с невольным восхищением, от которого Розамонд покраснела от удовольствия. Но она оставалась совершенно серьезной, слегка повернула свою длинную шею и протянула руку, чтобы прикоснуться к своим чудесным косичкам — привычный жест, для нее был прекрасен, как движение кошачьей лапки. Не то чтобы Розамонд была похожа на кошечку: она была юной филине, воспитанной в юности у миссис Лемон.
  
  
  «Уверяю вас, мой разум полон шока, — тут же сказала она. — Я проезжаю мимо Мидлмарча. Я не боюсь разговаривать со старыми соседями. Но вас я действительно боюсь».
  
  
  «Умная женщина почти всегда знает больше, чем мы, мужчины, хотя её знания иного рода. Уверена, вы могли бы научить меня тысяче вещей — как изысканная птица могла бы научить медведя, если бы между ними существовал общий язык. К счастью, между женщинами и мужчинами существует общий язык, и поэтому медведи могут учиться».
  
  
  «Ах, вот и Фред начал бренчать! Мне нужно пойти и помешать ему расшатать ваши нервы», — сказала Розамонд, отходя в другую часть комнаты, где Фред, по просьбе отца, открыл пианино, чтобы Розамонд могла дать им немного музыки, и в промежутке между делом исполнял одной рукой «Cherry Ripe!». Даже опытные мужчины, сдавшие экзамены, иногда так делают, не меньше, чем этот неумелый Фред.
  
  
  «Фред, пожалуйста, отложи репетицию до завтра; ты навредишь мистеру Лидгейту, — сказала Розамонд. — У него есть ухо».
  
  
  Фред рассмеялся и продолжил исполнять свою мелодию до конца.
  
  
  Розамонд повернулась к Лидгейту, мягко улыбнулась и сказала: «Вы понимаете, медведей не всегда можно научить».
  
  
  «Ну что ж, Рози!» — сказал Фред, вскакивая со стула и поворачивая его вверх, с твердым ожиданием удовольствия. — «Сначала хорошие, зажигательные мелодии».
  
  
  Розамонд играла превосходно. Ее учитель в школе миссис Лемон (расположенной недалеко от графского городка с богатой историей, сохранившей свои реликвии в церкви и замке) был одним из тех замечательных музыкантов, которых можно встретить в наших провинциях, достойных сравнения со многими известными капельмейстерами в стране, где условия для музыкальной славы гораздо более благоприятны. Розамонд, обладая исполнительским чутьем, уловила его манеру игры и исполняла величественную музыку с точностью эха. Это было почти поразительно, услышанное впервые. Казалось, из пальцев Розамонд исходит скрытая душа; и это действительно так, поскольку души живут в вечном эхе, и ко всему прекрасному выражению где-то ведет первоисточник, пусть даже это всего лишь исполнительская деятельность. Лидгейт был очарован ею и начал верить в нее как в нечто исключительное. В конце концов, подумал он, не стоит удивляться редким совпадениям в природе, происходящим при, казалось бы, неблагоприятных обстоятельствах: как бы они ни происходили, они всегда зависят от неочевидных условий. Он сидел, глядя на нее, и не вставал, чтобы выразить ей комплименты, оставив это другим, поскольку его восхищение теперь усилилось.
  
  
  Её пение было менее примечательным, но тоже хорошо поставленным и приятным на слух, словно идеально настроенный колокольчик. Правда, она пела «Встретимся при лунном свете» и «Я бродила»; ведь смертные должны разделять моду своего времени, и только древние могут всегда быть классиками. Но Розамонд могла также с успехом исполнять «Черноглазую Сьюзен», или канцонеты Гайдна, или «Voi, che sapete», или «Batti, batti» — ей просто хотелось знать, что нравится её публике.
  
  
  Отец оглядел собравшихся, наслаждаясь их восхищением. Мать сидела, словно ниобия перед лицом бед, с младшей дочкой на коленях, нежно постукивая по ручке ребенка в такт музыке. А Фред, несмотря на свой общий скептицизм по отношению к Рози, слушал ее музыку с полным восхищением, мечтая уметь делать то же самое на своей флейте. Это был самый приятный семейный праздник, который Лидгейт видел с тех пор, как приехал в Мидлмарч. Винси отличались готовностью наслаждаться жизнью, неприятием всяких тревог и верой в то, что жизнь – это веселый праздник, что делало их дом исключительным в большинстве графств того времени, когда евангелизм бросал тень подозрения, словно чума, на те немногие развлечения, которые еще оставались в провинции. В доме Винси всегда играли в вист, и карточные столы были готовы, заставляя некоторых из гостей втайне с нетерпением ждать музыки. Перед тем как всё закончилось, вошёл мистер Фэрбразер — красивый, широкоплечий, но в остальном невысокий мужчина лет сорока, с очень потрёпанными чёрными волосами: весь блеск был в его быстрых серых глазах. Он появился словно приятная перемена в свете, поразив маленькую Луизу отеческой болтовнёй, когда мисс Морган выводила её из комнаты, поприветствовал всех каким-то особенным словом и, казалось, уместил в десять минут больше разговора, чем было за весь вечер. Он потребовал от Лидгейта исполнения обещания прийти к нему. «Я не могу вас отпустить, знаете ли, потому что мне нужно показать вам жуков. Мы, коллекционеры, проявляем интерес к каждому новому покупателю, пока он не увидит всё, что мы ему покажем».
  
  
  Но вскоре он, потирая руки, свернул к столу для виста и сказал: «Ну же, давайте будем серьёзны! Мистер Лидгейт? Не играть? Ах! Вы слишком молоды и легкомысленны для таких вещей».
  
  
  Лидгейт подумал про себя, что священник, чьи способности так раздражали мистера Булстроуда, похоже, нашел приятное пристанище в этом явно неэрудированном доме. Он отчасти понимал это: хорошее настроение, привлекательная внешность старших и младших, а также возможность скоротать время без усердной работы могли сделать дом очаровательным для людей, которым не особо нужны были их свободные часы.
  
  
  Всё вокруг выглядело цветущим и радостным, за исключением мисс Морган, которая была загорелой, тусклой и смиренной, и, как часто говорила миссис Винси, в целом, как раз подходящая на роль гувернантки. Лидгейт сам не собирался часто навещать её. Это была жалкая трата вечеров; и теперь, немного поговорив с Розамонд, он собирался извиниться и уйти.
  
  
  «Уверена, вам не понравится наше выступление в Мидлмарче», — сказала она, когда игроки в вист расселись. «Мы очень глупы, а вы привыкли к совсем другому».
  
  
  «Полагаю, все провинциальные городки примерно одинаковы, — сказал Лидгейт. — Но я заметил, что всегда считаешь свой город глупее любого другого. Я решил принять Мидлмарч таким, какой он есть, и буду очень благодарен, если город примет меня так же. Я определенно нашел в нем очарование, которое намного превосходит мои ожидания».
  
  
  «Вы имеете в виду поездки в сторону Типтона и Лоуика; все ими довольны», — просто ответила Розамонд.
  
  
  «Нет, я имею в виду нечто гораздо более близкое мне».
  
  
  Розамонд встала, дотянулась до своей сетки и сказала: «Вам вообще интересно танцевать? Я не совсем уверена, танцуют ли когда-нибудь умные мужчины».
  
  
  «Я бы потанцевал с тобой, если бы ты позволил».
  
  
  «О!» — воскликнула Розамонд с легким пренебрежительным смехом. — «Я всего лишь хотела сказать, что у нас иногда бывают танцы, и мне хотелось узнать, не обидитесь ли вы, если вас пригласят».
  
  
  «Не при тех условиях, которые я упомянул».
  
  
  После этой беседы Лидгейт подумал, что уходит, но, подойдя к столам для виста, заинтересовался игрой мистера Фэрбразера, которая была мастерской, а также его лицом, представлявшим собой поразительное сочетание проницательности и мягкости. В десять часов принесли ужин (таковы были обычаи Мидлмарча), и все пили пунш; но мистер Фэрбразер выпил только стакан воды. Он выигрывал, но, казалось, не было причин прекращать обмен жребиями, и Лидгейт наконец попрощался.
  
  
  Но поскольку еще не было одиннадцати часов, он решил прогуляться в прохладном воздухе к башне церкви Святого Ботольфа, принадлежавшей мистеру Фэрбразеру, которая выделялась темной, квадратной и массивной на фоне звездного неба. Это была старейшая церковь в Мидлмарче; однако приход представлял собой всего лишь викариатство с доходом едва ли в четыреста долларов в год. Лидгейт слышал об этом и теперь задавался вопросом, волнуют ли мистера Фэрбразера деньги, которые он выигрывает в карты; думая: «Он кажется очень приятным человеком, но у Булстроуда могут быть веские причины». Многое было бы проще для Лидгейта, если бы оказалось, что мистер Булстроуд в целом прав. «Какое мне дело до его религиозных догматов, если он при этом придерживается каких-то благих идей? Нужно использовать тот ум, который есть».
  
  
  На самом деле, это были первые размышления Лидгейта, когда он уходил от мистера Винси, и по этой причине, боюсь, многие дамы сочтут его едва ли достойным их внимания. Розамонд и её музыка занимали его мысли лишь во вторую очередь; и хотя, когда настала её очередь, он размышлял о ней всю оставшуюся часть прогулки, он не чувствовал никакого волнения и не ощущал, что в его жизни появилось какое-либо новое течение. Он ещё не мог жениться; он не хотел жениться в течение нескольких лет; и поэтому он не был готов допустить мысль о том, чтобы влюбиться в девушку, которой он восхищался. Розамонд он действительно очень восхищался; но то безумие, которое когда-то охватило его по отношению к Лоре, как он думал, вряд ли повторится в отношении какой-либо другой женщины. Безусловно, если бы вопрос о любви вообще стоял, то с такой девушкой, как мисс Винси, все было бы в порядке. Она обладала именно тем интеллектом, который желателен в женщине: утонченным, изысканным, покладистым, способным овладеть всеми тонкостями жизни, и все это выражалось в ее облике с такой силой, что не требовалось никаких других доказательств. Лидгейт был уверен, что если он когда-нибудь женится, его жена будет обладать тем женским сиянием, той неповторимой женственностью, которую следует причислять к цветам и музыке, той красотой, которая по своей природе добродетельна, создана лишь для чистых и нежных радостей.
  
  
  Но поскольку он не собирался жениться в течение следующих пяти лет, его более насущной задачей было изучить новую книгу Людовика о лихорадке, которая особенно его интересовала, так как он знал Людовика в Париже и присутствовал на многих анатомических демонстрациях, чтобы установить специфические различия тифа и брюшного тифа. Он вернулся домой и читал до поздней ночи, привнося в это патологическое исследование гораздо более пристальное внимание к деталям и взаимосвязям, чем когда-либо считал необходимым применять к сложностям любви и брака, поскольку эти темы, как он считал, были ему хорошо известны благодаря литературе и традиционной мудрости, передаваемой в дружеских беседах людей. В то время как лихорадка имела неясные условия и давала ему восхитительный труд воображения, который является не просто произволом, а проявлением дисциплинированной силы — сочетанием и построением с самым ясным взглядом на вероятности и полным подчинением знаниям; а затем, в еще более энергичном союзе с беспристрастной Природой, отстраненно изобретая тесты, с помощью которых она проверяет свою собственную работу.
  
  
  Многих мужчин хвалили за богатое воображение, основанное на их обилии посредственных рисунков или дешевых повествований: — рассказы о жалких разговорах в далеких шарах; или портреты Люцифера, спускающегося по своим дурным делам в образе большого уродливого человека с крыльями летучей мыши и вспышками фосфоресценции; или преувеличения распущенности, которые, кажется, отражают жизнь в болезненном сне. Но такого рода вдохновение Лидгейт считал довольно вульгарным и винным по сравнению с воображением, которое раскрывает тонкие действия, недоступные никакому объективу, но отслеживаемые во внешней темноте по длинным путям необходимой последовательности внутренним светом, который является последним утончением Энергии, способным омывать даже эфирные атомы в своем идеально освещенном пространстве. Он же, со своей стороны, отбросил все дешевые изобретения, в которых невежество чувствует себя комфортно и уверенно: его очаровало это трудное изобретение, которое является самим взором исследования, предварительно определяющим его цель и все более точно корректирующим ее; он хотел прорваться сквозь мрак тех мельчайших процессов, которые готовят человеческие страдания и радости, тех невидимых путей, которые являются первыми очагами му anguish, mania и crime, того тонкого равновесия и перехода, которые определяют развитие счастливого или несчастливого сознания.
  
  
  Бросив книгу, потянувшись ногами к тлеющим углям в камине и скрестив руки на затылке, в том приятном послевкусии возбуждения, когда мысль, отвлекаясь от изучения конкретного объекта, переходит в всеобъемлющее ощущение его связи со всем остальным нашим существованием — словно, после энергичного плавания, переворачивается на спину и всплывает на поверхность, обретя покой и неиссякаемые силы, — Лидгейт испытывал торжествующую радость от своих занятий и что-то вроде жалости к тем менее удачливым людям, которые не принадлежали к его профессии.
  
  
  «Если бы я в юности не свернул с этого пути, — подумал он, — я мог бы заняться какой-нибудь глупой работой, связанной с тягловыми лошадьми, и жить вечно в шорах. Я никогда не был бы счастлив ни в одной профессии, которая не требовала бы высочайшего интеллектуального напряжения и при этом позволяла бы поддерживать теплые и дружеские отношения с соседями. Нет ничего лучше медицинской профессии: можно вести исключительную научную жизнь на расстоянии и при этом дружить со стариками в приходе. Священнику это дается гораздо труднее: Фэрбразер, кажется, исключение».
  
  
  Эта последняя мысль вернула ему к жизни семью Винси и все картины того вечера. Они приятно промелькнули в его памяти, и, взяв свечу, он одарил губы той зарождающейся улыбкой, которая свойственна приятным воспоминаниям. Он был страстным человеком, но в данный момент его страсть была поглощена любовью к своей работе и стремлением сделать свою жизнь фактором улучшения жизни человечества — подобно другим героям науки, которые начинали с малоизвестной сельской практики.
  
  
  Бедный Лидгейт! Или, вернее, бедная Розамонд! Каждый из них жил в мире, о котором другой ничего не знал. Лидгейту и в голову не приходило, что он был предметом пристального внимания Розамонд, у которой не было ни причин откладывать замужество на потом, ни каких-либо патологических занятий, отвлекающих ее от этой навязчивой привычки, от этого внутреннего повторения взглядов, слов и фраз, которое занимает важное место в жизни большинства девушек. Он не собирался смотреть на нее или говорить с ней с чем-то большим, чем неизбежное восхищение и комплимент, которые мужчина должен выражать красивой девушке; более того, ему казалось, что он почти не замечал ее музыкальности, боясь впасть в невежливость, рассказывая ей о своем большом удивлении ее талантом. Но Розамонд замечала каждый взгляд и каждое слово и воспринимала их как начальные эпизоды заранее задуманного романа — эпизоды, ценность которых возрастает благодаря предвиденному развитию и кульминации. В романе Розамонд не нужно было много представлять о внутренней жизни героя или о его серьезных делах в мире: конечно, у него была профессия, он был умён и достаточно красив; но пикантным фактом о Лидгейте было его доброе происхождение, которое отличало его от всех поклонников Мидлмарча и представляло брак как перспективу повышения в звании и приближения к тому небесному состоянию на земле, в котором ей не придётся иметь дело с вульгарными людьми, и, возможно, в конце концов, она будет общаться с родственниками, вполне равными жителям графства, которые смотрели на Мидлмарчеров свысока. Розамонд отличала сообразительность, позволяющая ей очень тонко распознавать малейшие признаки знатного происхождения, и однажды, когда она увидела мисс Брукс, сопровождавших своего дядю на выездных заседаниях графства и сидевших среди аристократии, она позавидовала им, несмотря на их простую одежду.
  
  
  Если вам кажется невероятным, что представление о Лидгейте как о человеке, преданном семье, могло вызвать у неё трепет удовлетворения, хоть как-то связанный с ощущением её любви к нему, я попрошу вас использовать свою способность к сравнению немного эффективнее и подумать, не оказывали ли когда-нибудь красная ткань и эполеты подобного рода своего влияния. Наши страсти не живут порознь в запертых комнатах, а, облачившись в свой небольшой гардероб, приносят свои припасы к общему столу и вместе варят еду из общего запаса по своему аппетиту.
  
  
  Розамонд, по сути, была полностью поглощена не столько самим Терцием Лидгейтом, сколько его отношениями с ней; и было простительно для девушки, привыкшей слышать, что все молодые люди могут, способны, будут или действительно влюблены в нее, сразу же поверить, что Лидгейт не может быть исключением. Его внешность и слова значили для нее больше, чем слова и взгляды других мужчин, потому что она ценила их больше: она тщательно думала о них и старательно следила за совершенством внешности, поведения, чувств и всех прочих изяществ, которые могли бы найти в Лидгейте более достойного поклонника, чем она до сих пор осознавала.
  
  
  Розамонд, хотя и никогда не делала ничего неприятного, была трудолюбива; и теперь, как никогда прежде, она активно занималась зарисовками пейзажей, рыночных телег и портретов друзей, практиковалась в музыке и с утра до вечера оставалась образцом идеальной леди, всегда имея в своем сознании аудиторию, к которой иногда добавлялось и более изменчивое внешнее окружение в лице многочисленных посетителей дома. Она также находила время для чтения лучших романов, и даже второсортных, и знала наизусть много стихов. Ее любимым стихотворением было «Лалла Рукх».
  
  
  «Лучшая девушка на свете! Он будет счастлив, если получит её!» — таковы были чувства пожилых джентльменов, посещавших Винси; а отвергнутые молодые люди подумывали о том, чтобы попробовать ещё раз, как это принято в провинциальных городках, где на горизонте не так много потенциальных соперников. Но миссис Плимдейл считала, что Розамонд получила образование до смешного уровня, ведь какой смысл в достижениях, которые будут забыты, как только она выйдет замуж? В то время как её тётя Булстроуд, питавшая сестринскую преданность семье своего брата, искренне желала Розамонд двух вещей: чтобы она проявила более серьёзный ум и чтобы она встретила мужа, чьё богатство соответствовало бы её привычкам.
  ГЛАВА XVII.
  
  
  «Продавец улыбнулся и сказал
  Промис была симпатичной девушкой.
  Но, будучи бедной, она умерла незамужней.
  
  
  Преподобный Камден Фэрбразер, к которому Лидгейт отправился на следующий вечер, жил в старинном каменном доме священника, достаточно почтенном, чтобы не уступать церкви, на которую он выходил. Вся мебель в доме тоже была старой, но еще более старой — той, что принадлежала отцу и деду мистера Фэрбразера. Там были белые расписные стулья с позолотой и венками, а также остатки красного шелкового дамаска с прорезями. Там были гравированные портреты лордов-канцлеров и других известных юристов прошлого века; и там же стояли старые зеркала, отражающие их, а также маленькие столики из сатинированного дерева и диваны, напоминающие продолжение неудобных кресел, — все это контрастировало с темной деревянной обшивкой стен. Таков был облик гостиной, в которую проводили Лидгейта; Его встречали три дамы, тоже старомодные, с поблекшей, но подлинной респектабельностью: миссис Фэрбразер, седовласая мать викария, в рюшах и платке, отличавшаяся изящной чистотой, прямая, с проницательным взглядом и всё ещё моложе семидесяти; мисс Нобл, её сестра, миниатюрная пожилая дама более кроткого вида, с рюшами и платком, заметно более изношенным и починенным; и мисс Уинифред Фэрбразер, старшая сестра викария, хорошо похожая на него самого, но худая и сдержанная, как это свойственно незамужним женщинам, проводящим свою жизнь в непрерывном подчинении старшим. Лидгейт не ожидал увидеть такую странную компанию: зная лишь, что мистер Фэрбразер холост, он думал, что его проводят в уютную гостиную, где главной мебелью, вероятно, будут книги и коллекции предметов природы. Сам викарий, казалось, несколько изменился, как это часто бывает с мужчинами, когда знакомые, завязавшиеся в другом месте, впервые видят их в своих домах; некоторые действительно выглядели как актеры, играющие добродушные роли, которым не повезло сыграть сварливого старика в новом спектакле. Но с мистером Фэрбразером все было иначе: он казался немного мягче и молчаливее, главным собеседником была его мать, и он лишь изредка вставлял добродушные, смягчающие замечания. Старушка, очевидно, привыкла говорить своим гостям, что им следует думать, и считала, что ни одна тема не является полностью безопасной без ее руководства. Для этой функции ей предоставлялось время, поскольку все ее мелкие нужды удовлетворяла мисс Уинифред. Тем временем крошечная мисс Нобл несла на руке маленькую корзинку, в которую она положила немного сахара, который сначала уронила в блюдце, как будто по ошибке; затем украдкой огляделась и вернулась к своей чашке с тихим невинным звуком, словно крошечное робкое четвероногое животное. Пожалуйста, не думайте ничего плохого о мисс Нобл. В этой корзинке хранились небольшие сбережения от ее более портативных продуктов, предназначенные для детей ее бедных друзей, среди которых она прогуливалась по утрам; забота и поглаживание всех нуждающихся существ доставляли ей такое спонтанное удовольствие, что она воспринимала это как приятный порок, к которому пристрастилась. Возможно, она осознавала искушение украсть у тех, у кого много, чтобы отдать тем, у кого ничего нет, и носила в своей совести вину за это подавленное желание. Нужно быть бедным, чтобы познать роскошь дарения!
  
  
  Миссис Фэрбразер приветствовала гостя с живой формальностью и точностью. Вскоре она сообщила ему, что в их доме редко возникает потребность в медицинской помощи. Она воспитала своих детей так, чтобы они носили фланель и не переедали, считая последнюю привычку главной причиной, по которой людям нужны врачи. Лидгейт заступался за тех, чьи отцы и матери переедали, но миссис Фэрбразер считала эту точку зрения опасной: природа справедливее; любому преступнику было бы легко сказать, что вместо него следовало повесить его предков. Если те, у кого были плохие отцы и матери, сами были плохими, их вешали за это. Не было необходимости отказываться от того, чего не видишь.
  
  
  «Моя мать похожа на старого Георга III, — сказал викарий, — она против метафизики».
  
  
  «Я возражаю против того, что неправильно, Камден. Я говорю: придерживайтесь нескольких простых истин и всё согласуйте с ними. Когда я был молод, мистер Лидгейт, никогда не возникало вопросов о добре и зле. Мы знали наш катехизис, и этого было достаточно; мы изучали наш символ веры и наш долг. Каждый уважаемый член Церкви придерживался того же мнения. Но теперь, если вы говорите, опираясь на саму Молитвенную книгу, вас могут опровергнуть».
  
  
  «Это доставляет немало хлопот тем, кто любит отстаивать свою точку зрения», — сказал Лидгейт.
  
  
  «Но моя мать всегда уступает», — лукаво заметил викарий.
  
  
  «Нет, нет, Камден, ты не должен вводить мистера Лидгейта в заблуждение относительно меня. Я никогда не проявлю такого неуважения к своим родителям, отказавшись от того, чему они меня учили. Каждый может увидеть, к чему приводит перемена. Если ты изменился один раз, почему бы не измениться двадцать раз?»
  
  
  «Человек может увидеть веские аргументы в пользу перемен один раз, а потом уже не увидеть их», — сказал Лидгейт, забавляясь решительностью пожилой леди.
  
  
  «Простите. Если вы опираетесь на аргументы, то их всегда не хватает, когда у человека нет постоянства во взглядах. Мой отец никогда не менялся, он проповедовал простые нравственные проповеди без аргументов и был хорошим человеком — мало кто мог сравниться с ним. Когда вы найдете мне хорошего человека, построенного на аргументах, я угощу вас хорошим обедом и прочитаю вам кулинарную книгу. Таково мое мнение, и я думаю, что любой желудок меня подтвердит».
  
  
  «Насчет ужина, конечно, мама», — сказал мистер Фэрбразер.
  
  
  «Это одно и то же, обед или человек. Мне почти семьдесят, мистер Лидгейт, и я полагаюсь на опыт. Я вряд ли буду следовать за новыми идеями, хотя их здесь, как и везде, предостаточно. Я говорю, они пришли с одеждой из разных материалов, которую нельзя ни стирать, ни носить. В моей молодости было иначе: церковный деятель был церковным деятелем, а священник, можете быть уверены, был, по крайней мере, джентльменом. Но теперь он может быть ничем не лучше диссидента и захотеть оттолкнуть моего сына под предлогом доктрины. Но кто бы ни захотел его оттолкнуть, я с гордостью могу сказать, мистер Лидгейт, что он сравнится с любым проповедником в этом королевстве, не говоря уже об этом городе, который является лишь низким стандартом; по крайней мере, на мой взгляд, ведь я родился и вырос в Эксетере».
  
  
  «Мать никогда не бывает предвзятой», — сказал мистер Фэрбразер, улыбаясь. «Как вы думаете, что говорит о Тайке его мать?»
  
  
  «Ах, бедняжка! Что же это такое?» — сказала миссис Фэрбразер, чья острота на мгновение притупилась из-за уверенности в материнских суждениях. «Она сама себе говорит правду, можете не сомневаться».
  
  
  «А какова же правда?» — спросил Лидгейт. «Мне любопытно узнать».
  
  
  «О, ничего плохого, — сказал мистер Фэрбразер. — Он ревностный человек: не очень образованный и, думаю, не очень мудрый, потому что я с ним не согласен».
  
  
  «Да ну, Камден!» — воскликнула мисс Уинифред. — «Гриффин и его жена только сегодня сказали мне, что мистер Тайк заявил, что им не следует больше заготавливать уголь, если они придут послушать вашу проповедь».
  
  
  Миссис Фэрбразер отложила вязание, которым возобновила после небольшого количества чая и тостов, и посмотрела на сына, как бы спрашивая: «Слышишь?» Мисс Нобл сказала: «О, бедняги! Бедняги!», вероятно, имея в виду двойную потерю — и проповедей, и угля. Но викарий тихо ответил…
  
  
  «Это потому, что они не мои прихожане. И я не думаю, что мои проповеди для них хоть сколько-нибудь ценны».
  
  
  «Мистер Лидгейт, — сказала миссис Фэрбразер, не желая оставлять это без внимания, — вы не знаете моего сына: он всегда недооценивает себя. Я говорю ему, что он недооценивает Бога, который создал его и сделал его превосходным проповедником».
  
  
  «Это, должно быть, намёк на то, что мне следует отвести мистера Лидгейта в свой кабинет, мама», — сказал викарий, смеясь. «Я обещал показать вам свою коллекцию», — добавил он, повернувшись к Лидгейту; «пойдём?»
  
  
  Все три дамы возразили. Мистера Лидгейта не следовало торопить, не дав ему выпить еще чаю: у мисс Уинифред в чайнике было много хорошего чая. Почему Камден так спешил привести посетителя в свою комнату? Там были только маринованные паразиты, ящики, полные мухоморов и моли, и ни одного ковра на полу. Мистер Лидгейт должен это простить. Игра в криббедж была бы гораздо лучше. Короче говоря, было ясно, что священник может быть обожаем своими женщинами как король мужчин и проповедников, и в то же время они могут считать его очень нуждающимся в их руководстве. Лидгейт, с обычной поверхностностью молодого холостяка, удивился, что мистер Фэрбразер не научил их лучшему.
  
  
  «Моя мать не привыкла к тому, что ко мне приходят гости, которые могли бы заинтересоваться моими увлечениями», — сказал викарий, открывая дверь своего кабинета, который, как и предполагали дамы, был действительно лишен всех удобств, если не считать короткой фарфоровой трубки и табачницы.
  
  
  «Люди вашей профессии обычно не курят», — сказал он. Лидгейт улыбнулся и покачал головой. «И я тоже, наверное, в принципе. Вы еще услышите обвинения в адрес Булстроуда и его компании в адрес этой трубки. Они даже не представляют, как бы обрадовался дьявол, если бы я бросил ее курить».
  
  
  «Понимаю. У вас вспыльчивый характер, и вам нужно успокоительное. Я же поправился и мне следует полениться. Мне следует поскорее погрузиться в безделье и изо всех сил там застрять».
  
  
  «И вы собираетесь посвятить все это своей работе? Я на десять-двенадцать лет старше вас, и мы пришли к компромиссу. Я потакаю паре слабостей, чтобы они не стали слишком уж агрессивными. Видите ли, — продолжал викарий, открывая несколько маленьких ящиков, — мне кажется, я провел исчерпывающее исследование энтомологии этого района. Я занимаюсь и фауной, и флорой; но, по крайней мере, с насекомыми я справился хорошо. У нас необычайно богатое разнообразие прямокрылых: я не знаю, ах! Вы взяли эту стеклянную банку — вы смотрите в нее вместо моих ящиков? Вас действительно не интересуют эти вещи?»
  
  
  «Только не рядом с этим прекрасным безголовым чудовищем. У меня никогда не было времени уделять много внимания естествознанию. Меня рано увлекло изучение строения, и это то, что наиболее непосредственно связано с моей профессией. Кроме хобби у меня нет. У меня есть море, чтобы в нем плавать».
  
  
  «Ах! Какой же вы счастливый человек», — сказал мистер Фэрбразер, резко развернувшись и набив трубку. «Вы не представляете, каково это — нуждаться в духовном табаке: в плохих исправлениях старых текстов, в небольших заметках о разновидностях крестовника с известной подписью Филомикрона для «Журнала чудаков»; или в научном трактате по энтомологии Пятикнижия, включая всех насекомых, не упомянутых, но, вероятно, встреченных израильтянами во время их перехода через пустыню; в монографии о муравье, как его описывал Соломон, демонстрирующей соответствие Книги Притчей результатам современных исследований. Вы не возражаете, если я вас обработаю дезинфицирующим средством?»
  
  
  Лидгейт был больше удивлен откровенностью этого разговора, чем его подразумеваемым смыслом — тем, что викарий чувствовал себя не совсем в своем призвании. Аккуратная расстановка ящиков и полок, а также книжный шкаф, заполненный дорогими иллюстрированными книгами по естествознанию, заставили его снова вспомнить о выигрыше в карты и о том, куда он был направлен. Но он начал желать, чтобы наилучшее объяснение всего, что делал мистер Фэрбразер, было истинным. Откровенность викария казалась не отталкивающей, проистекающей из беспокойного сознания, стремящегося предотвратить осуждение со стороны других, а просто облегчением от желания действовать как можно менее притворно. По-видимому, он чувствовал, что его свобода слова может показаться преждевременной, поскольку вскоре он сказал…
  
  
  «Я еще не говорил вам, что имею ваше преимущество, мистер Лидгейт, и знаю вас лучше, чем вы меня. Вы помните Траули, который некоторое время жил с вами в парижской квартире? Я был его корреспондентом, и он много рассказывал мне о вас. Когда вы только приехали, я не был до конца уверен, что вы тот же самый человек. Я был очень рад, когда выяснил, что это так. Только я не забываю, что у вас не было подобного предисловия обо мне».
  
  
  Лидгейт уловил здесь некую тонкость чувств, но не до конца их понял. «Кстати, — сказал он, — что стало с Траули? Я совсем потерял его из виду. Он был ярым противником французской социальной системы и говорил о том, чтобы отправиться в глухие края и основать там своего рода пифагорейское сообщество. Он что, умер?»
  
  
  «Вовсе нет. Он работает в немецкой бане и женился на богатой пациентке».
  
  
  «Тогда мои идеи пока что самые лучшие», — сказал Лидгейт, коротко и презрительно рассмеявшись. «Он был прав, медицинская профессия — это неизбежная система обмана. Я же сказал, что вина лежит на людях — людях, которые погрязли во лжи и глупости. Вместо того чтобы проповедовать против обмана за стенами, лучше было бы установить внутри дезинфекционный аппарат. Короче говоря — я пересказываю свой собственный разговор — можете быть уверены, что здравый смысл был на моей стороне».
  
  
  «Ваш план гораздо сложнее осуществить, чем пифагорейское сообщество. Против вас выступает не только сам старый Адам, но и все потомки первоначального Адама, которые составляют окружающее вас общество. Видите ли, я потратил на свои познания в трудностях на двенадцать или тринадцать лет больше, чем вы. Но…» — мистер Фэрбразер на мгновение замолчал, а затем добавил: «Вы снова смотрите на эту стеклянную вазу. Хотите обменяться? Без честного обмена вы её не получите».
  
  
  «У меня есть несколько морских мышей — прекрасные экземпляры — в спирте. И я добавлю к этому новую книгу Роберта Брауна — «Микроскопические наблюдения за пыльцой растений», — если у вас её ещё нет».
  
  
  «Раз уж вы так жаждете чудовища, я мог бы запросить более высокую цену. Допустим, я попрошу вас осмотреть мои ящики и согласиться со мной по поводу всех моих новых видов?» Пока он говорил, священник то ходил взад-вперед с трубкой во рту, то снова с нежностью склонялся над ящиками. «Это было бы хорошей дисциплиной, знаете ли, для молодого доктора, которому приходится угождать своим пациентам в Мидлмарче. Вы должны научиться скучать, помните. Однако чудовище вы получите на своих условиях».
  
  
  «Не кажется ли вам, что люди переоценивают необходимость потакать чужим глупостям, пока сами не начинают презирать тех самых дураков, которым они потакают?» — сказал Лидгейт, подойдя к мистеру Фэрбразеру и рассеянно разглядывая насекомых, выстроенных в тончайшие ряды с именами, написанными изысканным почерком. «Кратчайший путь — это показать свою ценность, чтобы люди были вынуждены терпеть вас, льстите вы им или нет».
  
  
  «От всего сердца. Но вы должны быть уверены в своей ценности и сохранять независимость. Очень немногие мужчины способны на это. Либо вы совсем уходите из службы и становитесь ни на что не годным, либо носите упряжь и получаете достойную работу там, где вас тянут товарищи по оружию. Но посмотрите на этих изящных прямокрылых!»
  
  
  В конце концов, Лидгейту пришлось внимательно изучить каждый ящик, викарий посмеивался над собой, но все же продолжал выставлять экспонаты.
  
  
  «Что касается ваших слов о ношении упряжи, — начал Лидгейт, когда они сели, — я уже давно решил как можно меньше с ней возиться. Именно поэтому я решил ничего не пробовать в Лондоне, по крайней мере, в течение многих лет. Мне не понравилось то, что я увидел, когда учился там — столько пустого высокомерия и мешающих уловок. В деревне люди меньше претендуют на знания и меньше общительны, но именно поэтому они меньше влияют на чужую гордость: меньше ссорятся и могут спокойно следовать своему собственному пути».
  
  
  «Да, что ж, у вас хорошее начало; вы выбрали правильную профессию, ту работу, которая, как вам кажется, вам больше всего подходит. Некоторые люди упускают это и слишком поздно раскаиваются. Но вам не следует быть слишком уверенным в сохранении своей независимости».
  
  
  «Вы имеете в виду семейные узы?» — спросил Лидгейт, предположив, что они могут оказывать довольно сильное давление на мистера Фэрбразера.
  
  
  «Не совсем. Конечно, они многое усложняют. Но хорошая жена — хорошая, не от мира сего женщина — действительно может помочь мужчине и сохранить его независимость. Есть один мой прихожанин — прекрасный человек, но он вряд ли справился бы так, как справился, без своей жены. Вы знаете Гартов? Думаю, они не были пациентами Пикока».
  
  
  «Нет; но в старом Фезерстоуне, в Лоуике, есть мисс Гарт».
  
  
  «Их дочь: замечательная девочка».
  
  
  «Она очень тихая — я её почти не замечаю».
  
  
  «Она обратила на тебя внимание, можешь быть уверена».
  
  
  «Я не понимаю», — сказал Лидгейт; он едва ли мог произнести «Конечно».
  
  
  «О, она оценивает всех. Я готовила её к конфирмации — она моя любимица».
  
  
  Мистер Фэрбразер несколько мгновений молча курил, Лидгейту было все равно, что известно о Гартах. Наконец викарий отложил трубку, вытянул ноги и, улыбнувшись, повернул свои блестящие глаза к Лидгейту, сказав…
  
  
  «Но мы, жители Мидлмарча, не такие уж и кроткие, как вы думаете. У нас есть свои интриги и свои партии. Я, например, партийный деятель, и Булстроуд — тоже. Если вы проголосуете за меня, вы оскорбите Булстроуда».
  
  
  «Что может быть против Булстроуда?» — решительно заявил Лидгейт.
  
  
  «Я не говорил, что против него есть что-то ещё, кроме этого. Если вы проголосуете против него, вы сделаете его своим врагом».
  
  
  «Не знаю, стоит ли мне об этом беспокоиться, — довольно гордо сказал Лидгейт, — но, похоже, у него хорошие идеи насчет больниц, и он тратит большие суммы на полезные общественные цели. Он мог бы мне очень помочь в реализации моих идей. Что касается его религиозных взглядов — как говорил Вольтер, заклинания могут уничтожить стадо овец, если их подмешать в определенное количество мышьяка. Я ищу человека, который принесет мышьяк, и не обращаю внимания на его заклинания».
  
  
  «Очень хорошо. Но тогда вы не должны обидеть своего поставщика мышьяка. Вы меня не обидите, знаете ли», — сказал мистер Фэрбразер совершенно безразлично. «Я не перекладываю свои собственные интересы на обязанности других людей. Я во многом против Булстроуда. Мне не нравится круг, к которому он принадлежит: это узколобое невежественное сообщество, которое делает больше для того, чтобы доставить неудобства своим соседям, чем для того, чтобы сделать их лучше. Их система — это своего рода мирско-духовный кликизм: они действительно смотрят на остальное человечество как на обреченную тушу, которая должна питать их для рая. Но», — добавил он с улыбкой, — «я не говорю, что новая больница Булстроуда — это плохо; а что касается его желания вытеснить меня из старой — если он считает меня озорником, то он просто отвечает комплиментом. И я не образцовый священник — всего лишь приличный импровизатор».
  
  
  Лидгейт вовсе не был уверен, что викарий сам себя опорочил. Образцовый священник, как и образцовый врач, должен считать свою профессию лучшей в мире и воспринимать все знания лишь как подпитку своей моральной патологии и терапии. Он лишь спросил: «Какие основания приводит Булстроуд для того, чтобы вас заменить?»
  
  
  «Что я не учу его взглядам, которые он называет духовной религией; и что у меня нет на это времени. Оба утверждения верны. Но тогда я мог бы найти время, и я был бы рад сорока фунтам. Это неоспоримый факт. Но давайте оставим это в стороне. Я лишь хотел сказать вам, что если вы проголосуете за своего человека, помешанного на мышьяке, то не должны меня в этом случае лишать денег. Я не могу вас лишиться. Вы — своего рода мореплаватель, приехавший поселиться среди нас и поддерживающий мою веру на другом конце света. А теперь расскажите мне все о них в Париже».
  ГЛАВА XVIII.
  
  
  «О, сэр, самые высокие надежды на земле!»
  Жребий, полный более скромных надежд: героические груди,
  Дышать загрязненным воздухом – значит подвергаться риску заражения болезнями;
  Или же, если им не хватает сока лайма, когда они пересекают черту,
  Может страдать от цинги.
  
  
  После этого разговора прошло несколько недель, прежде чем вопрос о должности капеллана приобрел для Лидгейта какое-либо практическое значение, и, не объясняя себе причину, он отложил решение о том, за кого голосовать. Для него это было бы действительно вопросом полного безразличия — то есть он выбрал бы более удобную сторону и без колебаний проголосовал бы за назначение Тайка, — если бы ему лично не было дела до мистера Фэрбразера.
  
  
  Но его симпатия к викарию церкви Святого Ботольфа росла по мере углубления знакомства. То, что мистер Фэрбразер, заняв место Лидгейта как новичок, преследующий собственные профессиональные цели, скорее пытался отговорить его, чем добиться своего, свидетельствовало о необычайной деликатности и великодушии, которые были очень чутки к природе Лидгейта. Это сочеталось с другими исключительно прекрасными чертами характера мистера Фэрбразера и делало его облик похожим на те южные пейзажи, которые, кажется, разделены между природным величием и социальной неряшливостью. Очень немногие могли быть столь почтительными и рыцарственными по отношению к матери, тете и сестре, чья зависимость от него во многом несколько смутно повлияла на его жизнь; немногие люди, испытывающие давление мелких потребностей, столь благородно решительны не прикрывать свои неизбежно корыстные желания предлогом лучших мотивов. В этих вопросах он осознавал, что его жизнь подвергнется самому пристальному вниманию; и, возможно, это осознание порождало некоторое неповиновение критической строгости людей, чья глубокая духовная близость, казалось, не улучшала их семейные нравы, и чьи высокие цели не требовались для оправдания их поступков. Его проповеди были остроумными и лаконичными, подобно проповедям английской церкви в её бурный век, и он произносил их без книг. Люди за пределами его прихода приходили послушать его; а поскольку заполнить церковь всегда было самой сложной частью обязанностей священника, это давало ещё одно основание для небрежного чувства превосходства. Кроме того, он был приятным человеком: добродушным, остроумным, откровенным, без ухмылок, скрывающих горечь, или других разговорных причуд, которые делают половину из нас обузой для наших друзей. Лидгейт искренне любил его и желал дружбы.
  
  
  Руководствуясь этим чувством, он продолжал уклоняться от вопроса о капелланстве и убеждал себя, что это не только не его дело, но и, вероятно, достаточно важное, чтобы никогда не беспокоить его просьбами о голосовании. Лидгейт, по просьбе мистера Булстроуда, разрабатывал планы внутренней организации новой больницы, и они часто совещались. Банкир всегда предполагал, что в целом может рассчитывать на Лидгейта как на помощника, но не делал никаких особых замечаний по поводу предстоящего решения между Тайком и Фэрбразером. Однако, когда состоялось заседание Генерального совета больницы, и Лидгейт получил известие о том, что вопрос о капелланстве был вынесен на рассмотрение совета директоров и врачей, который должен был собраться в следующую пятницу, у него возникло тревожное чувство, что он должен принять решение по этому пустяковому делу в Мидлмарче. Он не мог не слышать в себе отчетливое утверждение, что Булстроуд — премьер-министр, а дело Тайка — это вопрос должности или ее отсутствия; И он не мог не испытывать столь же сильного отвращения к перспективе занять должность. Его наблюдения постоянно подтверждали заверения мистера Фэрбразера о том, что банкир не оставит без внимания оппозицию. «К черту их мелочную политику!» — думал он три утра подряд во время размышлений перед бритьем, когда начал чувствовать, что ему действительно нужно провести суд совести по этому вопросу. Конечно, были веские аргументы против избрания мистера Фэрбразера: у него и так было слишком много дел, особенно учитывая, сколько времени он тратил на неканцелярские занятия. С другой стороны, его постоянно шокировало и тревожило мнение Лидгейта то, что викарий явно играл ради денег, ему нравилась сама игра, но, очевидно, ему нравилась какая-то цель, которую она служила. Мистер Фэрбразер теоретически доказывал желательность всех игр и говорил, что остроумие англичан застоялось из-за их отсутствия; но Лидгейт был уверен, что играл бы гораздо меньше, если бы не деньги. В трактире «Зеленый дракон» была бильярдная, которую некоторые обеспокоенные матери и жены считали главным искушением в Мидлмарче. Викарий был первоклассным бильярдистом, и хотя он не часто бывал в «Зеленом драконе», ходили слухи, что иногда он бывал там днем и выигрывал деньги. Что касается капелланства, он не делал вид, что ему это важно, за исключением сорока фунтов. Лидгейт не был пуританином, но он не любил играть, и выигрыш денег всегда казался ему скупостью; кроме того, у него был идеал жизни, который делал это подчинение поведению ради получения мелких сумм совершенно отвратительным для него. До сих пор в своей жизни он удовлетворял свои потребности без каких-либо усилий, и его первым побуждением всегда было щедрое использование полкрон, считая их несущественными для джентльмена; ему никогда не приходило в голову придумать способ раздобыть полкроны. Он всегда в общих чертах знал, что не богат, но никогда не чувствовал себя бедным и не мог представить, какую роль играет нехватка денег в поступках людей. Деньги никогда не были для него мотивом. Поэтому он не был готов придумывать оправдания для этого преднамеренного стремления к мелким выгодам. Это было ему совершенно отвратительно, и он никогда не производил никаких расчетов соотношения между доходом викария и его более или менее необходимыми расходами. Вполне возможно, что он не стал бы делать таких расчетов в своем собственном случае.
  
  
  И вот, когда встал вопрос о голосовании, этот отвратительный факт говорил против мистера Фэрбразера сильнее, чем прежде. Человек гораздо лучше понимал бы, что делать, если бы характеры людей были более последовательными, и особенно если бы его друзья неизменно подходили для любой должности, которую они хотели бы занять! Лидгейт был убежден, что если бы не было веских возражений против мистера Фэрбразера, он проголосовал бы за него, независимо от того, что думал бы по этому поводу Булстроуд: он не намеревался быть вассалом Булстроуда. С другой стороны, был Тайк, человек, полностью преданный своему священническому служению, который был всего лишь викарием в вспомогательной часовне в приходе Святого Петра и имел время для дополнительных обязанностей. Никто ничего не говорил против мистера Тайка, кроме того, что его терпеть не могли и подозревали в лицемерии. В самом деле, с его точки зрения, Булстроуд был полностью прав.
  
  
  Но к какому бы направлению ни склонялся Лидгейт, что-то всегда заставляло его морщиться; и, будучи гордым человеком, он был немного раздражен тем, что вынужден был морщиться. Ему не нравилось сводить на нет собственные благие намерения, портя отношения с Булстроудом; ему не нравилось голосовать против Фэрбразера и помогать лишать его должности и жалования; и возник вопрос, не избавят ли дополнительные сорок фунтов викария от этой низменной заботы о выигрыше в карты. Более того, Лидгейту не нравилось осознание того, что, голосуя за Тайка, он голосует на стороне, явно удобной для него самого. Но действительно ли это будет ему выгодно? Другие люди скажут, что да, и будут утверждать, что он заискивает перед Булстроудом ради того, чтобы стать важным и преуспеть в жизни. Что же тогда? Он сам знал, что если бы его личные перспективы были просто заботой, ему было бы совершенно наплевать на дружбу или вражду банкира. На самом деле ему было важно средство для работы, носитель его идей; и в конце концов, разве он не был обязан предпочесть получить хорошую больницу, где он мог бы продемонстрировать специфические особенности лихорадки и проверить результаты лечения, прежде чем заниматься чем-либо еще, связанным с капелланством? Впервые Лидгейт почувствовал сковывающее, тонкое давление мелких социальных обстоятельств и их досадную сложность. В конце своих внутренних раздумий, когда он отправился в больницу, он действительно надеялся, что обсуждение каким-то образом придаст вопросу новый ракурс и снизит чашу весов настолько, чтобы исключить необходимость голосования. Думаю, он также немного полагался на энергию, порожденную обстоятельствами — какое-то теплое чувство, облегчившее принятие решения, в то время как холодные дебаты только усложнили задачу. Как бы то ни было, он не мог четко сказать себе, за кого он проголосует; и все это время он внутренне негодул по поводу подчинения, которое было на него навязано. Заранее казалось бы нелепым и нелогичным предположение, что он, со своими непреклонными стремлениями к независимости и избирательными целями, с самого начала окажется во власти ничтожных альтернатив, каждая из которых была ему отвратительна. В своих студенческих покоях он спланировал свою социальную деятельность совершенно иначе.
  
  
  Лидгейт опоздал с отправлением, но доктор Спрэг, два других хирурга и несколько директоров прибыли раньше; среди отсутствующих был мистер Булстроуд, казначей и председатель. Разговор, казалось, намекал на то, что вопрос был проблематичным и что большинство голосов за Тайка не было таким уж гарантированным, как предполагалось. Два врача, к удивлению, оказались единодушны, или, скорее, хотя и придерживались разных взглядов, они сошлись в действиях. Доктор Спрэг, крепкий и внушительный, был, как все и предвидели, сторонником мистера Фэрбразера. Доктора более чем подозревали в отсутствии веры, но каким-то образом Мидлмарч терпел этот недостаток в нем, как если бы он был лордом-канцлером; более того, вероятно, что его профессиональный авторитет ценился выше, поскольку давняя ассоциация хитрости со злом все еще была сильна в умах даже пациенток, придерживавшихся самых строгих представлений о пышности и сентиментальности. Возможно, именно это отрицание в характере доктора заставляло его соседей называть его упрямым и бесчувственным; качества, которые также считались благоприятными для хранения суждений, связанных с лекарствами. Во всяком случае, несомненно, что если бы какой-либо врач прибыл в Мидлмарч с репутацией человека с очень четкими религиозными взглядами, склонного к молитве и проявляющего активную набожность, то к его медицинским способностям относились бы с недоверием.
  
  
  В этом смысле (с профессиональной точки зрения) доктору Минчину повезло, что его религиозные симпатии носили общий характер и давали отдаленное медицинское обоснование всем серьезным взглядам, будь то церковным или диссидентским, а не какой-либо приверженности отдельным догматам. Если мистер Булстроуд настаивал, как он часто делал, на лютеранском учении об оправдании как на том, на чем должна стоять или падать Церковь, доктор Минчин, в свою очередь, был совершенно уверен, что человек — не просто машина или случайное стечение обстоятельств; если миссис Уимпл настаивала на каком-то конкретном провидении в связи со своей болезнью желудка, доктор Минчин, со своей стороны, предпочитал оставлять мысленные окна открытыми и возражал против фиксированных ограничений; если унитарианский пивовар шутил по поводу Афанасиевского Символа веры, доктор Минчин цитировал «Очерк о человеке» Поупа. Он возражал против довольно вольного стиля анекдотов, которым злоупотреблял доктор Спрэг, предпочитая общепринятые цитаты и любя изысканность во всех ее проявлениях: было общеизвестно, что он состоял в родстве с епископом и иногда проводил отпуск «во дворце».
  
  
  Доктор Минчин был мягкотелым, бледнокожим и округлым, внешне ничем не отличался от мягкотелого священника; тогда как доктор Спрэг был излишне высок; его брюки мялись на коленях и демонстрировали излишнюю высоту ботинок в то время, когда ремни казались необходимыми для поддержания хоть какой-то солидности; было слышно, как он входит и выходит, поднимается и опускается, словно пришел осмотреть кровлю. Короче говоря, он был полноват, и от него можно было ожидать умения бороться с болезнью и предотвращать ее; в то время как доктор Минчин, возможно, лучше умел бы распознавать скрытые заболевания и предотвращать их. Они в равной степени пользовались таинственной привилегией медицинской репутации и с большим этикетом скрывали свое презрение к мастерству друг друга. Считая себя учреждениями Мидлмарча, они были готовы объединиться против всех новаторов и против непрофессионалов, склонных к вмешательству. По этой причине оба они в глубине души одинаково невзлюбили мистера Булстроуда, хотя доктор Минчин никогда не враждовал с ним открыто и никогда не расходился во мнениях без подробного объяснения миссис Булстроуд, которая обнаружила, что только доктор Минчин понимает ее состояние. Мирянин, вмешивающийся в профессиональную деятельность врачей и постоянно навязывающий свои реформы, — хотя он был менее непосредственно неприятен для двух врачей, чем для хирургов-аптекарей, обслуживающих нищих по контракту, — тем не менее, был оскорбителен для профессионального сообщества как такового; и доктор Минчин в полной мере разделял новую неприязнь к Булстроуду, вызванную его очевидным стремлением покровительствовать Лидгейту. Давно работавшие врачи, мистер Ренч и мистер Толлер, как раз сейчас стояли отдельно и вели дружеский разговор, в котором согласились, что Лидгейт — это жалкое зрелище, созданное исключительно для того, чтобы служить целям Булстроуда. Среди своих друзей, не имеющих медицинского образования, все уже сходились во мнении о заслугах другого молодого врача, приехавшего в город после ухода мистера Пикока на пенсию, не получив никаких дополнительных рекомендаций, кроме собственных заслуг и аргументов в пользу солидного профессионального образования, которые можно было почерпнуть из того, что он, по-видимому, не тратил время на другие области знаний. Было ясно, что Лидгейт, не выписывая лекарства, намеревался опорочить равных себе врачей, а также размыть границу между своим собственным статусом врача общей практики и статусом врачей, которые в интересах профессии считали себя обязанными поддерживать различные уровни квалификации, — особенно в отношении человека, который не учился ни в одном из английских университетов и наслаждался отсутствием там анатомических и практических исследований, но приехал с клеветническим притязанием на опыт в Эдинбурге и Париже, где, возможно, и было много наблюдений, но вряд ли можно было назвать основательными.
  
  
  Таким образом, в этом случае Булстроуд стал отождествляться с Лидгейтом, а Лидгейт — с Тайком; и благодаря такому разнообразию взаимозаменяемых названий вопроса о капелланстве, разные люди смогли сформировать одно и то же суждение по этому поводу.
  
  
  Войдя, доктор Спрэг сразу же прямо заявил собравшейся группе: «Я за Фэрбразера. Зарплата, от всего сердца. Но зачем брать её у викария? У него и так не так уж много денег — ему нужно страховать жизнь, помимо ведения домашнего хозяйства и выполнения церковных обязанностей. Положите ему в карман сорок фунтов, и ничего страшного не произойдёт. Фэрбразер — хороший парень, в нём так мало от священника, что он едва ли сможет исполнять свои обязанности».
  
  
  «Хо-хо! Доктор, — сказал старый мистер Паудерелл, отставной торговец железом с солидным положением, — его реплика звучала как нечто среднее между смехом и парламентским неодобрением; — мы должны дать вам возможность высказаться. Но нам нужно учитывать не чей-либо доход, а души бедных больных людей», — здесь в голосе и на лице мистера Паудерелла звучала искренняя тоска. «Мистер Тайк — настоящий проповедник Евангелия. Если бы я голосовал против мистера Тайка, я бы проголосовал против своей совести — и действительно, проголосовал бы».
  
  
  «Я полагаю, противники мистера Тайка никого не просили голосовать против своей совести», — сказал мистер Хакбутт, богатый загорелый мужчина с красноречивым тоном, чьи сверкающие очки и торчащие волосы были с некоторой суровостью обращены к ни в чем не повинному мистеру Паудереллу. «Но, на мой взгляд, нам, как директорам, следует подумать, будем ли мы считать своим долгом выполнять предложения, исходящие из одного источника. Разве кто-нибудь из членов комитета станет утверждать, что он рассматривал бы идею смещения джентльмена, который всегда исполнял здесь обязанности капеллана, если бы ему это не предложили стороны, склонные рассматривать каждое учреждение этого города как механизм для реализации своих собственных взглядов? Я никого не осуждаю за мотивы: пусть они лежат между ним и высшей силой; но я говорю, что здесь действуют факторы, несовместимые с подлинной независимостью, и что подобострастное порабощение обычно продиктовано обстоятельствами, которые джентльмены, ведущие себя подобным образом, не могли бы себе позволить признать ни морально, ни финансово. Я сам мирянин, но я не уделял должного внимания расколам в Церкви и…»
  
  
  «Ах, проклятые эти разделения!» — вспыхнул мистер Фрэнк Хоули, юрист и городской секретарь, который редко появлялся на заседаниях совета, но теперь поспешно заглянул внутрь, держа в руке кнут. — «Мы не имеем к ним никакого отношения. Фэрбразер выполнял работу — то, что было — без оплаты, и если уж платить, то платить нужно ему. Я считаю это чертовски несправедливым — отнимать дело у Фэрбразера».
  
  
  «Думаю, господам лучше не придавать своим замечаниям личный оттенок», — сказал мистер Плимдейл. «Я проголосую за назначение мистера Тайка, но я бы не догадался, если бы мистер Хакбатт не намекнул на это, что я — раб-подхалим».
  
  
  «Я отрицаю причастность каких-либо личностей. Я прямо сказал, если позволите, повторить или даже закончить то, что я собирался сказать…»
  
  
  «А вот и Минчин!» — сказал мистер Фрэнк Хоули; после чего все отвернулись от мистера Хакбатта, оставив его наедине с ощущением бесполезности своих выдающихся способностей в Мидлмарче. «Итак, доктор, я должен быть на вашей стороне, не так ли?»
  
  
  «Надеюсь, что так и будет, — сказал доктор Минчин, кивая и пожимая руки, — любой ценой, какой бы это ни было для моих чувств».
  
  
  «Если здесь и есть какие-то чувства, то, я думаю, они должны быть сочувствием к человеку, которого выгнали», — сказал мистер Фрэнк Хоули.
  
  
  «Признаюсь, у меня есть чувства и с другой стороны. Мое мнение неоднозначно», — сказал доктор Минчин, потирая руки. «Я считаю мистера Тайка образцовым человеком — лучшим из всех — и верю, что его кандидатура выдвинута из безупречных побуждений. Я, со своей стороны, хотел бы отдать за него свой голос. Но я вынужден придерживаться мнения, которое склоняет чашу весов в пользу утверждений мистера Фэрбразера. Он приятный человек, способный проповедник и уже давно среди нас».
  
  
  Старый мистер Паудерелл смотрел на происходящее печально и молча. Мистер Плимдейл с беспокойством поправил галстук.
  
  
  «Надеюсь, вы не представляете Фэрбразера как образец того, каким должен быть священник», — сказал только что вошедший г-н Ларчер, известный перевозчик. «У меня нет к нему неприязни, но я думаю, что мы кое-что должны общественности, не говоря уже о чем-то более высоком, в этих назначениях. На мой взгляд, Фэрбразер слишком небрежен для священника. Я не хочу вдаваться в подробности, но он сделает все возможное, чтобы даже небольшое присутствие здесь принесло пользу».
  
  
  «И дьявольски выгодная сделка лучше, чем перебор», — сказал мистер Хоули, чьи ругательства были печально известны в той части графства. «Больные люди не выносят столько молитв и проповедей. А такая методичная религия вредна для духа — вредна для внутреннего мира, не так ли?» — добавил он, быстро повернувшись к четырем собравшимся врачам.
  
  
  Однако на вопрос о причинах отсутствия ответа ответили трое джентльменов, с которыми их поприветствовали более или менее сердечно. Это были преподобный Эдвард Тесигер, настоятель церкви Святого Петра, мистер Булстроуд и наш друг мистер Брук из Типтона, который недавно, в свою очередь, согласился войти в состав совета директоров, но никогда раньше не присутствовал, и его присутствие теперь стало возможным благодаря усилиям мистера Булстроуда. Лидгейт был единственным, кого еще ждали.
  
  
  Все сели, председательствовал мистер Булстроуд, как обычно бледный и сдержанный. Мистер Тезигер, умеренный евангелист, желал назначения своего друга мистера Тайка, усердного и способного человека, который, служа в вспомогательной часовне, не имел слишком большой нагрузки по обращению душ, чтобы у него оставалось достаточно времени для новой обязанности. Желательно, чтобы капелланские должности такого рода занимались с пылким намерением: они предоставляли особые возможности для духовного влияния; и хотя хорошо, что выплачивается жалование, еще важнее было тщательно следить за тем, чтобы должность не превратилась в простой вопрос оплаты труда. Манера мистера Тезигера отличалась такой спокойной элегантностью, что противники могли лишь молча кипеть от негодования.
  
  
  Мистер Брук считал, что все желают добра в этом деле. Сам он не занимался делами лазарета, хотя и проявлял большой интерес ко всему, что шло на пользу Мидлмарчу, и был рад встретиться с присутствующими джентльменами по любому общественному вопросу — «по любому общественному вопросу, понимаете», — повторил мистер Брук, кивнув в знак полного понимания. «Я много занят как мировой судья и сбором документальных доказательств, но я считаю, что мое время находится в распоряжении общественности — и, короче говоря, мои друзья убедили меня, что капеллан с зарплатой — зарплатой, понимаете — это очень хорошо, и я рад возможности прийти сюда и проголосовать за назначение мистера Тайка, который, как я понимаю, безупречный человек, апостольский, красноречивый и все в этом роде — и я последний человек, который воздержится от своего голоса — в данных обстоятельствах, понимаете».
  
  
  «Мне кажется, вам преподнесли лишь одну сторону вопроса, мистер Брук, — сказал мистер Фрэнк Хоули, который никого не боялся и был тори, подозрительно относившимся к предвыборным агитациям. — Вы, похоже, не знаете, что один из самых достойных людей, которые у нас есть, годами исполнял обязанности капеллана здесь безвозмездно, и что мистера Тайка предлагают заменить его».
  
  
  «Прошу прощения, мистер Хоули, — сказал мистер Булстроуд. — Мистер Брук полностью осведомлен о характере и положении мистера Фэрбразера».
  
  
  «Клянусь своими врагами», — выпалил мистер Хоули.
  
  
  «Надеюсь, здесь нет никакой личной неприязни», — сказал г-н Тезигер.
  
  
  «Клянусь, что да», — парировал мистер Хоули.
  
  
  «Господа, — сказал г-н Булстроуд сдержанным тоном, — суть вопроса можно изложить очень кратко, и если кто-либо из присутствующих сомневается в том, что каждый джентльмен, собирающийся отдать свой голос, был полностью информирован, я могу сейчас еще раз изложить соображения, которые должны быть учтены обеими сторонами».
  
  
  «Я не вижу в этом смысла», — сказал мистер Хоули. «Полагаю, мы все знаем, за кого собираемся голосовать. Любой человек, желающий добиться справедливости, не будет ждать до последней минуты, чтобы выслушать обе стороны вопроса. У меня нет времени терять, и я предлагаю немедленно вынести этот вопрос на голосование».
  
  
  После короткой, но все еще оживленной дискуссии каждый написал на листке бумаги «Тайк» или «Фэрбразер» и опустил его в стакан; тем временем мистер Булстроуд увидел, как вошел Лидгейт.
  
  
  «Я вижу, что в настоящее время голоса разделились поровну», — сказал мистер Булстроуд резким, едким голосом. Затем, подняв взгляд на Лидгейт…
  
  
  «Ещё предстоит решающий голос. Он ваш, мистер Лидгейт: хватит ли вам умения написать?»
  
  
  «Теперь все решено», — сказал мистер Ренч, поднимаясь. «Мы все знаем, как проголосует мистер Лидгейт».
  
  
  «Похоже, вы говорите с каким-то странным смыслом, сэр», — довольно вызывающе произнес Лидгейт, не отрывая карандаша от стола.
  
  
  «Я всего лишь имею в виду, что от вас ожидается, что вы проголосуете вместе с мистером Булстроудом. Считаете ли вы это толкование оскорбительным?»
  
  
  «Это может оскорбить других. Но я не откажусь от голосования вместе с ним по этой причине». Лидгейт тут же написал «Тайк».
  
  
  Таким образом, преподобный Уолтер Тайк стал капелланом лазарета, а Лидгейт продолжил работать с мистером Булстроудом. Он действительно не был уверен, не является ли Тайк более подходящим кандидатом, и все же его совесть подсказывала ему, что если бы он был совершенно свободен от косвенной предвзятости, он бы проголосовал за мистера Фэрбразера. Вопрос о должности капеллана оставался болезненной темой в его памяти, поскольку этот незначительный посредник из Мидлмарча оказался для него слишком сильным. Как человек может быть доволен выбором между такими альтернативами и в таких обстоятельствах? Не больше, чем он может быть доволен своей шляпой, которую он выбрал из тех форм, которые предлагают ему средства эпохи, нося ее в лучшем случае с покорностью, которая в основном поддерживается сравнением.
  
  
  Но мистер Фэрбразер встретил его с той же дружелюбностью, что и прежде. Характер мытаря и грешника не всегда практически несовместим с характером современного фарисея, ибо большинство из нас едва ли видят более отчетливо недостатки собственного поведения, чем недостатки собственных доводов или скучность собственных шуток. Но викарий церкви Святого Ботольфа, безусловно, избежал малейшего влияния фарисеев, и, признав самому себе, что он слишком похож на других людей, он стал удивительно непохож на них в том, что мог простить другим их легкомысленное отношение к нему и мог беспристрастно судить об их поведении, даже когда оно говорило против него.
  
  
  «Знаю, мир был слишком силен для меня, — сказал он однажды Лидгейту. — Но я ведь не могучий человек — я никогда не стану человеком славы. Выбор Геракла — довольно забавная басня; но Продик облегчает задачу герою, как будто первых решений было достаточно. Другая история гласит, что он дошел до того, чтобы держать веретено, и наконец надел рубашку Несса. Полагаю, одно доброе решение может удержать человека на правильном пути, если решения всех остальных ему помогают».
  
  
  Речь викария не всегда была вдохновляющей: ему удалось избежать участи фарисея, но он не избежал той низкой оценки своих возможностей, к которой мы довольно поспешно приходим, исходя из собственных неудач. Лидгейт считал, что у мистера Фэрбразера есть жалкая слабость воли.
  ГЛАВА XIX.
  
  
  «L'altra vedete ch'ha fatto alla guancia»
  Делла са пальма, соспирандо, летто».
  —Чистилище, VII.
  
  
  Когда Георг IV ещё правил частными владениями Виндзора, когда герцог Веллингтон был премьер-министром, а мистер Винси — мэром старой корпорации в Мидлмарче, миссис Казобон, урождённая Доротея Брук, отправилась в Рим на свою свадьбу. В те дни мир в целом был на сорок лет менее осведомлён о добре и зле, чем сейчас. Путешественники редко имели полную информацию о христианском искусстве ни в голове, ни в карманах; и даже самый блестящий английский критик того времени принял украшенную цветами гробницу вознесённой Девы Марии за декоративную вазу, созданную фантазией художника. Романтизм, который помог заполнить некоторые тусклые пробелы любовью и знаниями, ещё не проник в наше время со своей закваской и не вошёл в пищу каждого; он всё ещё бродил как заметный, энергичный энтузиазм у некоторых длинноволосых немецких художников в Риме, и молодёжь других народов, работавшая или бездельничавшая рядом с ними, иногда оказывалась вовлечена в это распространяющееся движение.
  
  
  Однажды прекрасным утром молодой человек, с не слишком длинными, но густыми и кудрявыми волосами, и в остальном типичный англичанин, как раз повернулся спиной к торсу Бельведер в Ватикане и любовался великолепным видом на горы из примыкающего круглого вестибюля. Он был настолько поглощен происходящим, что не заметил приближения темноглазой, оживленной немки, которая подошла к нему и, положив руку ему на плечо, сказала с сильным акцентом: «Иди сюда, скорее! Иначе она уже изменит свою позу».
  
  
  Быстрая реакция последовала за призывом, и две фигуры легко прошли мимо Мелеагера, направляясь к залу, где лежала Ариадна, тогда еще называемая Клеопатрой, в мраморной пышности своей красоты, драпировка ниспадала на нее с легкостью и нежностью лепестков. Они как раз успели увидеть другую фигуру, стоящую у постамента рядом с лежащей мраморной статуей: дышащую, цветущую девушку, чья фигура, не опозоренная Ариадной, была одета в серую драпировку в квакерском стиле; ее длинный плащ, застегнутый на шее, был откинут назад с рук, а одна красивая рука без перчатки прижимала ее щеку, немного отодвигая назад белый бобровый чепчик, который создавал своего рода нимб вокруг ее лица на просто заплетенных темно-каштановых волосах. Она не смотрела на скульптуру, вероятно, не думала о ней: ее большие глаза мечтательно смотрели на полосу солнечного света, падающую на пол. Но она заметила двух незнакомцев, которые внезапно остановились, словно размышляя о Клеопатре, и, не глядя на них, тут же отвернулась, чтобы присоединиться к служанке и курьеру, которые слонялись неподалеку по залу.
  
  
  «Что ты думаешь об этом прекрасном антитезисе?» — спросил немец, ища в лице друга восхищение, но продолжил многословно, не дожидаясь ответа. «Здесь скрывается античная красота, не мертвенно-бледная даже в смерти, а застывшая в полном удовлетворении своим чувственным совершенством: и здесь красота стоит в своем живом дышащем состоянии, с осознанием христианских веков в своей груди. Но она должна быть одета как монахиня; мне кажется, она почти похожа на то, что ты называешь квакером; я бы одел ее как монахиню на своем портрете. Однако она замужем; я видел ее обручальное кольцо на этой чудесной левой руке, иначе я бы подумал, что этот бледный духомец — ее отец. Я видел, как он расставался с ней довольно давно, и только что застал ее в этой великолепной позе. Только подумай! Возможно, он богат и хотел бы сфотографировать ее. Ах! Бесполезно за ней присматривать — вот она уходит! Пойдем проследим за ней домой!»
  
  
  «Нет, нет», — ответил его спутник, слегка нахмурившись.
  
  
  «Ты необычный человек, Ладислав. Вы выглядите как-то странно. Ты её знаешь?»
  
  
  «Я знаю, что она замужем за моим кузеном», — сказал Вилл Ладислав, неторопливо и рассеянно прогуливаясь по коридору, в то время как его немецкий друг стоял рядом и с нетерпением наблюдал за ним.
  
  
  «Что! Этот Гайстлихер? Он больше похож на дядюшку — на более полезного родственника».
  
  
  «Он не мой дядя. Говорю вам, он мой двоюродный брат», — с некоторым раздражением сказал Ладислав.
  
  
  «Шён, шён. Не будь таким резким. Ты не сердишься на меня за то, что я считаю госпожу двоюродную сестру самой совершенной молодой Мадонной, которую я когда-либо видел?»
  
  
  «Злая? Чепуха. Я видела её всего один раз, пару минут, когда мой кузен познакомил меня с ней незадолго до моего отъезда из Англии. Тогда они ещё не были женаты. Я не знала, что они приедут в Рим».
  
  
  «Но вы сейчас пойдете к ним — вы узнаете их адрес, раз уж вы знаете имя. Может, пойдем на почту? А вы могли бы поговорить о портрете».
  
  
  «Проклятый Науманн! Не знаю, что мне делать. Я не настолько нагл, как ты».
  
  
  «Фу! Это потому, что ты дилетант и любитель. Если бы ты был художником, ты бы представлял себе двоюродную сестру как античную форму, движимую христианскими чувствами — своего рода христианскую Антигону — чувственную силу, управляемую духовной страстью».
  
  
  «Да, и то, что ваше изображение её было главным результатом её существования — божественность, достигшая высшей полноты и почти исчерпавшая себя в процессе закрашивания вашего кусочка холста. Можете считать меня дилетантом: я не думаю, что вся вселенная стремится к неясному смыслу ваших картин».
  
  
  «Но это так, дорогая моя! — насколько это проникает сквозь меня, Адольф Науманн: это твердо стоит на своем», — сказал добродушный художник, положив руку на плечо Ладислава, ничуть не смущенный необъяснимым оттенком дурного настроения в своем тоне. «Послушайте! Мое существование предполагает существование всей вселенной, не так ли? И моя функция — писать картины, и как художник я имею совершенно гениальное представление о вашей двоюродной бабушке или прабабушке как о сюжете для картины; следовательно, вселенная стремится к этой картине через этот особый крючок или коготь, который она вытягивает в моем образе, — не так ли?»
  
  
  «Но что, если другая клешня в моем облике пытается этому помешать? — тогда дело обстоит несколько сложнее».
  
  
  «Вовсе нет: результат борьбы логически один и тот же — с картинкой или без неё».
  
  
  Уилл не смог сдержать этот невозмутимый нрав, и пелена на его лице сменилась лучезарным смехом.
  
  
  «Ну же, друг мой, ты поможешь?» — с надеждой спросил Науманн.
  
  
  «Нет, чепуха, Науманн! Английские дамы не всем служат моделями. И вы слишком много хотите выразить своей живописью. Вы бы создали портрет лучше или хуже на фоне, за или против которого каждый ценитель привел бы свои аргументы. А что такое портрет женщины? Ваша живопись и «Пластик» — в конце концов, жалкое подобие. Они скорее тревожат и притупляют представления, чем возвышают их. Язык — более тонкое средство».
  
  
  «Да, для тех, кто не умеет рисовать, — сказал Науманн. — В этом вы совершенно правы. Я не советовал вам рисовать, мой друг».
  
  
  Добродушный художник не скрывал своего укола, но Ладислав не хотел выглядеть ужаленным. Он продолжал говорить так, будто ничего не слышал.
  
  
  «Язык даёт более полную картину, которая от этого только выигрывает, будучи расплывчатой. В конце концов, истинное видение находится внутри; а живопись смотрит на вас с настойчивой несовершенностью. Я особенно чувствую это в отношении изображений женщин. Как будто женщина — всего лишь цветная поверхность! Нужно ждать движения и тона. Есть разница даже в их дыхании: они меняются от мгновения к мгновению. — Например, эта женщина, которую вы только что видели: как бы вы изобразили её голос, скажите на милость? Но её голос гораздо божественнее всего, что вы видели из её жизни».
  
  
  «Понимаю, понимаю. Ты завидуешь. Никто не должен осмеливаться думать, что может изобразить твой идеал. Это серьезно, мой друг! Твоя двоюродная бабушка! „Негритянка как дядя“ в трагическом смысле — неуклюжая!»
  
  
  «Мы с тобой поссоримся, Науманн, если ты еще раз назовешь эту даму моей тетей».
  
  
  «Как же её тогда называть?»
  
  
  «Миссис Касаубон».
  
  
  «Хорошо. А что, если я познакомлюсь с ней вопреки вам, и обнаружу, что она очень хочет, чтобы её написали?»
  
  
  «Да, полагаю!» — презрительно произнес Вилл Ладислав, намереваясь отмахнуться от темы. Он осознавал, что его раздражают до смешного незначительные причины, которые отчасти были созданы им самим. Зачем он вообще поднимает шум из-за госпожи Казобон? И все же он чувствовал, будто с ним что-то случилось из-за нее. Есть персонажи, которые постоянно создают для себя столкновения и узлы в драмах, в которых никто не готов играть вместе с ними. Их восприимчивость будет сталкиваться с объектами, которые остаются невинно тихими.
  ГЛАВА XX.
  
  
  «Покинутый ребёнок, внезапно проснувшийся…»
  Чей взор, не боящийся всего окружающего, блуждает.
  И видит лишь то, чего не видит.
  «Встреча взглядов любви».
  
  
  Два часа спустя Доротея сидела во внутренней комнате или будуаре красивых апартаментов на Сикстинской улице.
  
  
  С сожалением должен добавить, что она горько рыдала, с таким облегчением, которое женщина, обычно движимая гордостью за себя и заботой о других, иногда позволяет себе, когда чувствует себя в безопасности и наедине с собой. И господин Казобон, несомненно, еще некоторое время пробудет в Ватикане.
  
  
  Однако у Доротеи не было четко сформулированной обиды, которую она могла бы выразить даже самой себе; и посреди ее смутных мыслей и страстей, едва пробивался свет внутренний крик самообвинения, что ее чувство опустошения было виной ее собственной духовной нищеты. Она вышла замуж за человека по своему выбору, и, имея преимущество перед большинством девушек, рассматривала свой брак главным образом как начало новых обязанностей: с самого начала она считала, что ум господина Казобона настолько превосходит ее собственный, что ему часто приходилось заниматься тем, с чем она не могла полностью согласиться; более того, после короткого и узкого опыта своей юности она созерцала Рим, город видимой истории, где прошлое целого полушария словно движется в погребальной процессии со странными изображениями предков и трофеями, собранными издалека.
  
  
  Но эта поразительная фрагментарность усиливала странность ее свадебной жизни, словно сон. Доротея провела в Риме уже пять недель, и в те чудесные утра, когда осень и зима, казалось, шли рука об руку, подобно счастливой пожилой паре, один из членов которой вскоре должен был выжить в еще более холодном одиночестве, она сначала ездила по городу с господином Казобоном, а в последнее время — в основном с Тантриппом и их опытным курьером. Ее водили по лучшим галереям, показывали главные достопримечательности, демонстрировали величественные руины и самые великолепные церкви, и чаще всего она выбирала поездку в Кампанию, где могла почувствовать себя наедине с землей и небом, вдали от гнетущего маскарада веков, в котором и ее собственная жизнь, казалось, превращалась в маскарад с загадочными костюмами.
  
  
  Для тех, кто смотрел на Рим с воодушевляющей силой знания, вдыхающего новую жизнь во все исторические формы и выявляющего подавленные переходы, объединяющие все контрасты, Рим всё ещё может оставаться духовным центром и толкователем мира. Но пусть они представят себе ещё один исторический контраст: гигантские, обрывочные откровения этого имперского и папского города, внезапно обрушившиеся на представления девушки, воспитанной в английском и швейцарском пуританстве, питавшейся скудными протестантскими историческими трудами и искусством, главным образом, ширмами; девушки, чья пылкая натура превратила все её скудные знания в принципы, вплетая в них свои действия, и чьи бурные эмоции придавали самым абстрактным вещам качество удовольствия или боли; девушки, недавно ставшей женой и с энтузиазмом принявшей неизведанный долг, оказавшейся в бурной озабоченности своей личной судьбой. Груз непонятного Рима мог легко лечь на плечи светлых нимф, для которых он служил фоном для блестящего пикника англо-иностранного общества; но у Доротеи не было такой защиты от глубоких впечатлений. Руины и базилики, дворцы и колоссы, расположенные посреди грязного настоящего, где все живое и теплокровное, казалось, погрязло в глубокой деградации суеверия, лишенного благоговения; более тусклая, но все же жаждущая жизни Титанов, смотрящая и борющаяся на стены и потолки; длинные просторы белых форм, чьи мраморные глаза, казалось, удерживали монотонный свет чужого мира: все эти огромные обломки амбициозных идеалов, чувственных и духовных, смешанные в беспорядке со знаками дышащего забвения и деградации, сначала потрясли ее, как электрический разряд, а затем обрушились на нее с той болью, которая возникает от переизбытка запутанных идей, сдерживающих поток эмоций. Бледные и сияющие образы завладели ее юными чувствами и запечатлелись в ее памяти, даже когда она о них не думала, создавая странные ассоциации, которые сохранились на протяжении многих лет. Наше настроение склонно вызывать образы, сменяющие друг друга, подобно картинкам волшебного фонаря во время дремоты; и в некоторых состояниях тупой тоски Доротея всю свою жизнь продолжала видеть необъятность собора Святого Петра, огромный бронзовый балдахин, возбужденное намерение в позах и одеждах пророков и евангелистов на мозаиках над ним, и красные драпировки, которые развешивали к Рождеству, распространяющиеся повсюду, словно болезнь сетчатки.
  
  
  Нельзя сказать, что это внутреннее изумление Доротеи было чем-то исключительным: многие молодые наготы оказываются втянутыми в нелепости и вынуждены «находить опору» среди них, пока их старшие занимаются своими делами. Не могу также предположить, что когда госпожу Казобон обнаружат в приступе рыданий через шесть недель после свадьбы, это будет расценено как трагедия. Некоторое уныние, некоторая слабость духа при виде нового реального будущего, которое заменяет воображаемое, не являются чем-то необычным, и мы не ожидаем, что люди будут глубоко тронуты тем, что не является чем-то необычным. Тот элемент трагедии, который заключается в самом факте частоты событий, еще не проник в грубые эмоции человечества; и, возможно, наши тела едва ли смогли бы выдержать многое из этого. Если бы у нас было острое видение и чувство всей обычной человеческой жизни, это было бы подобно тому, как мы слышим, как растет трава и бьется сердце белки, и мы бы умерли от того рева, который находится по ту сторону тишины. В итоге, даже самые проворные из нас ходят, щедро набитые глупостью.
  
  
  Однако Доротея плакала, и если бы ей пришлось объяснить причину, она могла бы сделать это лишь в общих словах, подобных тем, что я уже использовал: попытка быть более подробной была бы сродни попытке рассказать историю света и тени, ибо это новое реальное будущее, заменяющее воображаемое, черпало материал из бесконечных мелочей, благодаря которым ее представление о господине Казобоне и ее супружеских отношениях, теперь, когда она вышла за него замуж, постепенно менялось, словно тайное движение часовой стрелки, по сравнению с тем, каким оно было в ее девичьей мечте. Ей еще было слишком рано, чтобы полностью осознать или, по крайней мере, признать это изменение, и тем более, чтобы восстановить ту преданность, которая была столь необходимой частью ее душевной жизни, что она почти уверена, что рано или поздно ее восстановит. Постоянное бунтование, беспорядок жизни без какой-либо любящей, благоговейной решимости, были для нее невозможны; но сейчас она находилась в таком периоде, когда сама сила ее натуры усиливала ее смятение. Таким образом, первые месяцы брака часто бывают временем серьезных потрясений — будь то в критическом водоеме или в более глубоких водах, — которые впоследствии сменяются радостным спокойствием.
  
  
  Но разве господин Казобон не был таким же учёным, как и прежде? Изменились ли его манера выражения, или его взгляды стали менее похвальными? О, своенравность женственности! Подвело ли его знание хронологии, или способность изложить не только теорию, но и имена тех, кто её придерживался; или его умение по запросу назвать имена тех, кто её придерживался? И разве Рим не был тем местом во всём мире, где можно было дать волю таким достижениям? Кроме того, разве энтузиазм Доротеи не был особенно сосредоточен на перспективе облегчить бремя и, возможно, печаль, с которыми на плечи того, кто должен их выполнить, лежат великие задачи? — И это бремя, давившее на господина Казобона, стало ещё очевиднее, чем прежде.
  
  
  Все это — мучительные вопросы; но что бы ни оставалось неизменным, свет изменился, и жемчужного рассвета в полдень не найти. Факт неизменен: человек, с природой которого вы знакомы лишь по кратким появлениям и исчезновениям в течение нескольких воображаемых недель, называемых ухаживанием, в непрерывности супружеских отношений может оказаться чем-то лучшим или худшим, чем вы себе представляли, но, безусловно, не будет выглядеть совершенно так же. И было бы удивительно обнаружить, как быстро ощущаются изменения, если бы у нас не было аналогичных изменений, с которыми можно было бы их сравнить. Совместное проживание с блестящим собеседником за обедом или встреча с любимым политиком в министерстве могут привести к столь же быстрым переменам: и в этих случаях мы начинаем с малого, но многого верим, а иногда заканчиваем тем, что переворачиваем эти величины с ног на голову.
  
  
  Тем не менее, подобные сравнения могут ввести в заблуждение, ибо никто не был так неспособен на показную игру воображения, как господин Казобон: он был таким же искренним человеком, как любое жвачное животное, и он не способствовал созданию каких-либо иллюзий о себе. Как же так получилось, что за несколько недель после свадьбы Доротея не только не заметила, но и с удушающей депрессией почувствовала, что обширные просторы и свежий воздух, о которых она мечтала в воображении мужа, сменились прихожими и извилистыми коридорами, которые, казалось, никуда не ведут? Полагаю, дело в том, что в период ухаживания все рассматривается как временное и предварительное, и малейший признак добродетели или достижения считается гарантией восхитительных впечатлений, которые откроет простор брака. Но как только порог брака переступили, ожидания сосредоточены на настоящем. Однажды отправившись в брачное путешествие, невозможно не осознавать, что путь лежит проторенным и что моря не видно — что, по сути, вы исследуете замкнутую лощину.
  
  
  В их разговорах до свадьбы господин Казобон часто останавливался на каком-то объяснении или сомнительной детали, смысл которой Доротея не понимала; но такая неполная связность, казалось, объяснялась прерывистостью их общения, и, поддерживаемая своей верой в их будущее, она с пылким терпением слушала перечисление возможных аргументов против совершенно нового взгляда господина Казобона на филистимского бога Дагона и других божеств-рыб, полагая, что в будущем она будет рассматривать этот вопрос, который так его затронул, с той же позиции, с которой он, несомненно, стал для него так важен. Кроме того, будничное изложение и пренебрежительный тон, с которым он говорил о самых волнующих для нее мыслях, легко объяснялись спешностью и озабоченностью, которые она сама разделяла во время их помолвки. Но теперь, после их пребывания в Риме, когда все глубины ее эмоций были пробуждены к бурной активности, и когда жизнь стала новой проблемой из-за новых обстоятельств, она все больше и больше осознавала, с некоторым ужасом, что ее разум постоянно погружается во внутренние приступы гнева и отвращения, или же в унылую усталость. Насколько рассудительный Хукер или любой другой герой эрудиции был бы таким же во времена жизни мистера Казобона, она не могла знать, поэтому он не мог иметь преимущества сравнения; но манера ее мужа комментировать странно впечатляющие предметы вокруг них начала вызывать у нее своего рода душевную дрожь: возможно, у него были самые лучшие намерения достойно себя проявить, но только проявить. То, что было свежим для ее ума, для него уже приелось; и та способность мыслить и чувствовать, которая когда-либо пробуждалась в нем общей жизнью человечества, давно увяла до некоего высохшего препарата, безжизненного бальзама знаний.
  
  
  Когда он говорил: «Доротея, тебя это интересует? Останемся еще немного? Я готов остаться, если ты этого хочешь», — ей казалось, что и идти, и оставаться одинаково скучно. Или: «Доротея, не хочешь ли сходить в Фарнезину? Там находятся знаменитые фрески, созданные или написанные Рафаэлем, и большинство людей считают, что их стоит посетить».
  
  
  «Но тебе есть до них дело?» — всегда спрашивала Доротея.
  
  
  «Я полагаю, что они высоко ценятся. Некоторые из них изображают басню о Купидоне и Психее, которая, вероятно, является романтическим вымыслом литературной эпохи и, я думаю, не может считаться подлинным мифологическим произведением. Но если вам нравятся эти настенные росписи, мы можем легко съездить туда; и тогда, я думаю, вы увидите главные работы Рафаэля, любую из которых было бы жаль пропустить во время визита в Рим. Он — художник, который, как считается, сочетает в себе наиболее совершенную грацию формы с возвышенностью выражения. По крайней мере, таково мнение знатоков, которое я собрал».
  
  
  Такой ответ, данный сдержанным официальным тоном, словно священник, читающий по церковному уставу, не способствовал оправданию величия Вечного города и не давал ей надежды на то, что, узнав о нем больше, она радостно осознает его значение. Едва ли найдется более удручающий контакт для молодого, пылкого существа, чем общение с умом, в котором годы, полные знаний, словно закончились полным отсутствием интереса и сочувствия.
  
  
  В других вопросах господин Казобон, действительно, проявлял упорство и рвение, которые обычно считаются следствием энтузиазма, и Доротея стремилась следовать этому спонтанному направлению его мыслей, вместо того чтобы чувствовать, что она отвлекает его от них. Но постепенно она перестала ожидать с прежней восхитительной уверенностью, что увидит какой-либо широкий проход, следуя за ним. Бедный господин Казобон сам заблудился среди маленьких чуланов и винтовых лестниц, и в беспокойной полумраке вокруг Кабейри или в разоблачении необдуманных параллелей других мифологов легко терял из виду любую цель, которая побудила его к этим трудам. С потусторонней свечой перед собой он забыл об отсутствии окон, и в горьких рукописных замечаниях о представлениях других людей о солнечных божествах он стал безразличен к солнечному свету.
  
  
  Эти черты характера, неизменные, как кости в мистере Казобоне, могли бы остаться незамеченными для Доротеи, если бы её побудили излить свои девичьи и женственные чувства — если бы он держал её руки в своих и с нежностью и пониманием слушал все маленькие истории, составляющие её опыт, и отвечал бы ей взаимной близостью, так что прошлая жизнь каждого из них могла бы быть включена в их взаимное знание и привязанность — или если бы она могла питать свою привязанность теми детскими ласками, которые свойственны каждой милой женщине, начавшей с поцелуев на твёрдой голове своей лысой куклы, создавая счастливую душу внутри этой деревянной оболочки из богатства собственной любви. Такова была склонность Доротеи. Со всем своим стремлением узнать, что находится далеко от нее, и желанием проявить всеобщую доброжелательность, она испытывала достаточно сильное влечение к тому, что было рядом, чтобы поцеловать рукав пальто господина Казобона или погладить застежку его ботинка, если бы он выразил какое-либо иное одобрение, кроме как, с неизменной учтивостью, назвал ее очень нежной и истинно женственной натурой, одновременно вежливо подавая ей стул, давая понять, что считает эти проявления несколько грубыми и неожиданными. Тщательно приведя себя в порядок утром, он был готов лишь к тем удобствам жизни, которые соответствовали хорошо сидящему жесткому галстуку того времени и уму, отягощенному неопубликованными материалами.
  
  
  И, как ни печально, идеи и решения Доротеи казались тающим льдом, плывущим и теряющимся в теплом потоке, лишь другой формой которого они и были. Она была унижена, обнаружив себя всего лишь жертвой чувств, словно ничего не могла познать иначе, как через это средство: все ее силы рассеивались в приступах волнения, борьбы, уныния, а затем снова в видениях полного отречения, превращая все тяжелые условия в долг. Бедная Доротея! Она, безусловно, доставляла немало хлопот — главным образом себе; но этим утром она впервые доставила хлопоты господину Казобону.
  
  
  Пока они пили кофе, она начала с решимости избавиться от того, что внутренне называла своим эгоизмом, и, обрадовалась мужу, когда он сказал: «Дорогая Доротея, мы должны сейчас подумать обо всем, что еще не сделано, как о подготовке к нашему отъезду. Я бы с удовольствием вернулся домой раньше, чтобы мы могли быть в Лоуике на Рождество; но мои расспросы здесь затянулись дольше, чем предполагалось. Однако я надеюсь, что время, проведенное здесь, не доставило вам неудобств. Среди достопримечательностей Европы Рим всегда считался одним из самых впечатляющих и в некотором смысле поучительных. Я хорошо помню, что считал его эпохой в своей жизни, когда впервые посетил его; после падения Наполеона, события, которое открыло континент для путешественников. Действительно, я думаю, это один из нескольких городов, к которым применялась крайняя гипербола — «Увидеть Рим и умереть»: но в вашем случае я бы предложил поправку и сказал: «Увидеть Рим как невесту и жить отныне» «Как счастливая жена».
  
  
  Господин Казобон произнес эту небольшую речь с самым искренним намерением, слегка моргая и покачивая головой, и закончил улыбкой. Брак не был для него состоянием восторга, но он и представить себе не мог, что станет кем-то иным, кроме безупречного мужа, который сделает очаровательную молодую женщину счастливой настолько, насколько она того заслуживает.
  
  
  «Надеюсь, вы остались полностью довольны нашим пребыванием — я имею в виду, результатами, которые это покажет в плане вашей учёбы», — сказала Доротея, стараясь сосредоточиться на том, что больше всего волновало её мужа.
  
  
  «Да», — ответил г-н Казобон тем своеобразным тоном, который делает слово «половина» отрицательным. «Меня завели дальше, чем я предполагал, и передо мной открылись различные темы для комментариев, от которых, хотя они мне и не нужны напрямую, я не мог отказаться. Задача, несмотря на помощь моего секретаря, оказалась довольно трудоемкой, но ваше общество, к счастью, уберегло меня от слишком непрерывного размышления за пределами учебных часов, которое было ловушкой моей уединенной жизни».
  
  
  «Я очень рада, что мое присутствие хоть как-то на вас повлияло», — сказала Доротея, которая хорошо помнила вечера, когда, как ей казалось, мысли мистера Казобона за день погружались слишком глубоко, чтобы потом снова всплыть на поверхность. Боюсь, в ее ответе чувствовалась нотка раздражения. «Надеюсь, когда мы доберемся до Лоуика, я смогу быть вам более полезна и немного больше узнать о том, что вас интересует».
  
  
  «Безусловно, дорогая моя», — сказал господин Казобон, слегка поклонившись. «Записки, которые я здесь сделал, нуждаются в проверке, и вы можете, если угодно, извлечь их под моим руководством».
  
  
  «И все ваши записи, — сказала Доротея, чье сердце уже горело от этой мысли, так что теперь она не могла удержаться от того, чтобы заговорить. — Все эти ряды томов — неужели вы не сделаете то, о чем говорили? — не решите ли вы, какую часть из них вы используете, и не начнете ли писать книгу, которая сделает ваши обширные знания полезными для мира? Я буду писать под ваш диктовку, или я буду копировать и извлекать то, что вы мне скажете: я ничем другим не смогу быть полезной». Доротея самым необъяснимым, мрачно-женским тоном закончила тихим всхлипом и со слезами на глазах.
  
  
  Чрезмерное проявление чувств само по себе было бы крайне неприятно для господина Казобона, но были и другие причины, по которым слова Доротеи были одними из самых резких и раздражающих, которые она могла произнести. Она была так же слепа к его внутренним переживаниям, как и он к её: она ещё не узнала о тех скрытых конфликтах в своём муже, которые вызывают у нас сочувствие. Она ещё не прислушивалась терпеливо к биению его сердца, а лишь чувствовала, что её собственное бьётся с бешеной силой. В ухе господина Казобона голос Доротеи громко и настойчиво повторял эти приглушённые проблески сознания, которые можно было объяснить как простую фантазию, иллюзию чрезмерной чувствительности: всегда, когда такие проблески недвусмысленно повторяются извне, им сопротивляются как жестоким и несправедливым. Нас возмущает даже полное принятие наших унизительных признаний — тем более, когда мы слышим в устах близкого наблюдателя эти сбивчивые, отчетливые слоги, которые мы пытаемся назвать болезненными и боремся с ними, словно с надвигающимся оцепенением! И этот жестокий внешний обвинитель предстал перед нами в образе жены — нет, молодой невесты, которая, вместо того чтобы с некритическим благоговением элегантной канарейки рассматривать его многочисленные пометки и объем бумаги, казалось, представляла себя шпионкой, наблюдающей за всем со злобной способностью к умозаключениям. В этом отношении, к этой конкретной точке зрения, мистер Казобон обладал чувствительностью, сравнимой с чувствительностью Доротеи, и такой же быстротой в своих догадках, чем в фактах. Ранее он с одобрением отмечал ее способность поклоняться нужному объекту; Теперь он с внезапным ужасом предвидел, что эта способность может быть заменена самонадеянностью, это поклонение — самой раздражающей из всех видов критики, — той, которая смутно видит множество прекрасных целей и не имеет ни малейшего представления о том, чего стоит их достижение.
  
  
  Впервые за все время знакомства Доротеи лицо мистера Казобона вспыхнуло гневным румянцем.
  
  
  «Моя любовь, — сказал он с раздражением, сдерживаемым приличиями, — ты можешь положиться на меня в знании времен года и сезонов, приспособленных к различным этапам работы, которую нельзя оценивать по поверхностным догадкам невежественных наблюдателей. Мне было легко добиться временного эффекта с помощью миража необоснованных мнений; но для скрупулезного исследователя всегда является испытанием встречать нетерпеливое презрение болтунов, которые пытаются совершить лишь самые незначительные достижения, будучи, по сути, неспособными ни на что другое. И было бы хорошо, если бы всех таких можно было предостеречь от суждений, истинная суть которых совершенно недоступна им, от тех, элементы которых можно постичь узким и поверхностным обзором».
  
  
  Эта речь была произнесена с энергией и готовностью, совершенно необычными для господина Казобона. Конечно, это была не совсем импровизация, а скорее результат внутреннего диалога, который вырвался наружу, подобно круглым зернышкам, высыпающимся из плода при внезапном похолодании. Доротея была не просто его женой: она олицетворяла тот поверхностный мир, который окружает уважаемого или унылого автора.
  
  
  Доротея, в свою очередь, возмутилась. Разве она не подавляла в себе все, кроме желания вступить в какое-либо общение с главными интересами своего мужа?
  
  
  «Мое суждение было очень поверхностным — насколько это вообще возможно», — ответила она с немедленным негодованием, которое не нуждалось в пояснениях. «Вы показывали мне ряды блокнотов — вы часто говорили о них, вы часто говорили, что их нужно осмыслить. Но я никогда не слышала, чтобы вы говорили о тексте, который будет опубликован. Это были очень простые факты, и мое суждение не выходило за рамки этого. Я лишь просила вас позволить мне принести вам какую-нибудь пользу».
  
  
  Доротея встала, чтобы покинуть стол, а мистер Казобон ничего не ответил, взяв лежащее рядом письмо, словно собираясь его перечитать. Оба были потрясены сложившейся ситуацией — тем, что каждый из них проявил гнев по отношению к другому. Если бы они были дома, жили бы в Лоуике в обычной жизни среди соседей, конфликт был бы менее неловким: но в свадебном путешествии, главная цель которого — изолировать двух людей на том основании, что они для друг друга весь мир, чувство несогласия, мягко говоря, сбивает с толку и парализует. Резко изменить свое местоположение и уединиться, чтобы устраивать небольшие вспышки гнева, испытывать трудности в разговоре и подавать стакан воды, не глядя, вряд ли можно считать удовлетворительным завершением даже для самых стойких умов. Для неопытной чувствительности Доротеи это казалось катастрофой, меняющей все перспективы; Для господина Казобона это стало новой болью, ведь он никогда прежде не был в свадебном путешествии и не оказывался в этом тесном союзе, который был более смиренным, чем он мог себе представить, поскольку эта очаровательная молодая невеста не только требовала от него большой заботы (которую он старательно проявлял), но и оказалась способной жестоко раздражать его именно там, где ему больше всего нужна была поддержка. Вместо того чтобы получить мягкий забор от холодной, мрачной, неприветливой публики своей жизни, не сделал ли он его еще более внушительным?
  
  
  В данный момент ни один из них не считал возможным снова говорить. Отменить предыдущую договоренность и отказаться от поездки было бы проявлением непрекращающегося гнева, которого совесть Доротеи не позволяла себе, поскольку она уже начала чувствовать себя виноватой. Однако, как бы ни было справедливо её негодование, её идеалом было не требовать справедливости, а проявлять нежность. Поэтому, когда карета подъехала к двери, она поехала с господином Казобоном в Ватикан, прошла с ним по каменной аллее надписей, а когда рассталась с ним у входа в библиотеку, продолжила путь через музей, просто от безразличия к окружающему. У неё не хватило духу обернуться и сказать, что она готова поехать куда угодно. Именно когда господин Казобон отходил от неё, Науманн впервые увидел её, и он одновременно с ней вошёл в длинную галерею скульптур; но здесь Науманну пришлось ждать Ладислава, с которым он должен был уладить спор за бокалом шампанского о загадочной фигуре средневекового вида. Осмотрев фигуру и закончив спор, они разошлись, Ладислав задержался позади, а Науманн вошел в Зал статуй, где снова увидел Доротею, и увидел ее в той задумчивой абстракции, которая делала ее позу особенной. Она видела не столько полоску солнечного света на полу, сколько статуи: внутренне она видела свет грядущих лет в своем доме, над английскими полями, вязами и обсаженными живыми изгородями дорогами; и чувствовала, что путь, по которому они могли бы наполниться радостной преданностью, ей уже не так ясен, как раньше. Но в сознании Доротеи существовал поток, в который рано или поздно должны были вливаться все мысли и чувства — стремление всего сознания к полной истине, к наименьшему частичному благу. Ясно было нечто лучшее, чем гнев и уныние.
  ГЛАВА XXI.
  
  
  «Наши работницы, как женственные, так и простые,
  У нее не было никаких противоречивых терминов.
  «В вопросах, касающихся спермы».
  —Чосер.
  
  
  Именно поэтому Доротея, оставшись одна, начала рыдать. Но тут же ее разбудил стук в дверь, от которого она поспешно вытерла слезы и сказала: «Входите». Тантрипп принес карточку и сказал, что в прихожей ее ждет мужчина. Курьер сказал ему, что дома только госпожа Казобон, но он ответил, что является родственником господина Казобона: не могла бы она с ним встретиться?
  
  
  «Да», — без колебаний ответила Доротея, — «проведите его в гостиную». Главные впечатления о молодом Ладиславе у неё были связаны с тем, что, увидев его в Лоуике, она убедилась в щедрости господина Казобона по отношению к нему, а также заинтересовалась его нерешительностью относительно карьеры. Она была восприимчива ко всему, что давало ей возможность проявить сочувствие, и в этот момент казалось, что визит пришёл, чтобы вырвать её из эгоцентричного недовольства — напомнить ей о доброте мужа и дать ей почувствовать, что теперь она имеет право быть его помощницей во всех добрых делах. Она подождала минуту или две, но, пройдя в соседнюю комнату, она едва заметно плакала, и её открытое лицо выглядело моложе и привлекательнее обычного. Она встретила Ладислава той изысканной улыбкой доброжелательности, не омрачённой тщеславием, и протянула ему руку. Он был старше на несколько лет, но в тот момент выглядел гораздо моложе: его прозрачный цвет лица внезапно покраснел, и он говорил с такой застенчивостью, которая была совершенно не свойственна его равнодушию к собеседнику, в то время как Доротея, охваченная удивлением и желанием расположить его к себе, успокоилась.
  
  
  «Я не знал, что вы и господин Казобон находитесь в Риме, до сегодняшнего утра, когда увидел вас в Ватиканском музее, — сказал он. — Я сразу узнал вас, но… я имею в виду, что я предположил, что адрес господина Казобона можно найти в почтовом отделении «Пост-Рестанте», и мне очень хотелось как можно скорее выразить ему и вам свое почтение».
  
  
  «Пожалуйста, садитесь. Сейчас его нет, но я уверена, он будет рад услышать о вас», — сказала Доротея, бездумно усаживаясь между камином и светом высокого окна и указывая на стул напротив с спокойствием доброжелательной матроны. Признаки девичьей грусти на ее лице были лишь более очевидны. «Господин Казобон очень занят; но вы оставите свой адрес, не так ли? — и он напишет вам».
  
  
  «Вы очень хорошо справляетесь», — сказал Ладислав, постепенно теряя робость, наблюдая за признаками плача, изменившими выражение ее лица. «Мой адрес указан на визитке. Но если вы позволите, я зайду еще раз завтра в такое время, когда господин Казобон, скорее всего, будет дома».
  
  
  «Он каждый день ходит читать в Ватиканскую библиотеку, и увидеть его можно только по предварительной договоренности. Особенно сейчас. Мы скоро уезжаем из Рима, и он очень занят. Обычно его нет почти с завтрака до ужина. Но я уверен, что он захочет, чтобы вы поужинали с нами».
  
  
  Уилл Ладислав на несколько мгновений замолчал. Он никогда не питал симпатии к мистеру Казобону и, если бы не чувство долга, посмеялся бы над ним, как над летучей мышью от эрудиции. Но мысль об этом засохшем педанте, этом скрупулезном толкователе мелких объяснений, столь же важных, как излишки поддельных древностей, хранящиеся в задней комнате торговца, который сначала женился на этой очаровательной юной девушке, а затем провел медовый месяц вдали от нее, гоняясь за своими заплесневелыми бесполезными вещами (Уилл был склонен к преувеличениям) — эта внезапная картина вызвала у него какое-то комическое отвращение: его охватило желание рассмеяться вслух и столь же неуместное желание разразиться презрительными ругательствами.
  
  
  На мгновение ему показалось, что борьба вызывает странное искажение его подвижных черт лица, но, приложив немало усилий, он сумел превратить это в нечто не более оскорбительное, чем веселая улыбка.
  
  
  Доротея удивилась; но улыбка была неотразима и отражалась в её лице. Улыбка Вильгельма Ладислава была восхитительна, если только вы не были на него рассержены до этого: это был поток внутреннего света, освещающий прозрачную кожу и глаза, играющий с каждой линией, словно Ариэль прикасалась к ним новым чарами, навсегда изгоняя следы угрюмости. В отражении этой улыбки не могло не быть и немного веселья, даже под ещё влажными тёмными ресницами, когда Доротея вопросительно спросила: «Что-нибудь вас забавляет?»
  
  
  «Да», — быстро ответил Уилл, найдя нужные ресурсы. — «Я имею в виду то, каким я предстал перед вами при первой встрече, когда вы разнесли в пух и прах мой жалкий эскиз своей критикой».
  
  
  «Моя критика?» — спросила Доротея, еще больше озадаченная. «Конечно, нет. Я всегда чувствую себя особенно невежественной в вопросах живописи».
  
  
  «Я подозревал, что ты так много знаешь, что умеешь сказать именно то, что наиболее едко. Ты сказал — осмелюсь предположить, что ты помнишь это не так хорошо, как я, — что связь моего эскиза с природой была от тебя совершенно скрыта. По крайней мере, ты намекнул на это». Теперь Уилл мог не только улыбаться, но и смеяться.
  
  
  «Это было действительно следствием моего невежества», — сказала Доротея, восхищаясь хорошим настроением Уилла. «Должно быть, я так сказал только потому, что никогда не видел никакой красоты в картинах, которые, по словам моего дяди, все судьи считали очень прекрасными. И я ходил с таким же невежеством в Риме. Там сравнительно мало картин, которыми я действительно могу наслаждаться. Сначала, когда я вхожу в комнату, стены которой покрыты фресками или редкими картинами, я испытываю своего рода благоговение — как ребенок, присутствующий на больших церемониях с великолепными одеждами и процессиями; я чувствую себя в присутствии какой-то высшей жизни, превосходящей мою собственную. Но когда я начинаю рассматривать картины одну за другой, жизнь в них исчезает, или же они кажутся мне чем-то резким и странным. Должно быть, это моя собственная тугодумность. Я вижу так много всего сразу и не понимаю и половины. Это всегда заставляет чувствовать себя глупым. Больно слышать, что что-то очень прекрасно, и не чувствовать этого прекрасного — это как быть слепым, когда люди говорят о небе».
  
  
  «О, в чувстве искусства есть нечто, что нужно приобрести», — сказал Уилл. (Теперь уже невозможно было сомневаться в прямоте признания Доротеи.) «Искусство — это древний язык с множеством искусственных, вычурных стилей, и иногда главное удовольствие, которое получаешь от его познания, — это само ощущение знания. Я получаю огромное удовольствие от искусства всех его видов здесь; но, полагаю, если бы я мог разложить свое удовольствие на составляющие, я бы обнаружил, что оно состоит из множества разных нитей. Есть что-то особенное в том, чтобы самому немного порисовать и иметь представление о процессе».
  
  
  «Вы, возможно, хотите стать художником?» — спросила Доротея с новым интересом. «Вы хотите сделать живопись своей профессией? Господину Казобону будет приятно услышать, что вы выбрали профессию».
  
  
  «Нет, о нет», — холодно ответил Уилл. «Я окончательно решил, что это не так. Это слишком односторонняя жизнь. Я много общался с немецкими художниками здесь: я приехал из Франкфурта с одним из них. Некоторые из них — прекрасные, даже блестящие ребята, но мне бы не хотелось вникать в их взгляд на мир исключительно с точки зрения мастерской».
  
  
  «Это я могу понять, — сердечно сказала Доротея. — И в Риме, кажется, есть много вещей, которые в мире нужны больше, чем картины. Но если у вас есть талант к живописи, разве не следует взять это за образец? Возможно, вы могли бы создавать вещи лучше этих — или другие, чтобы в одном месте не было так много почти одинаковых картин».
  
  
  Эта простота была очевидна, и Уилл, очарованный ею, был склонен к откровенности. «Чтобы совершать подобные перемены, человеку нужен очень редкий гений. Боюсь, мой гений не позволил бы мне даже приблизиться к тому, чтобы хорошо сделать то, что уже сделано, по крайней мере, не настолько хорошо, чтобы это стоило усилий. И я никогда не добьюсь успеха в чем-либо благодаря упорному труду. Если что-то дается мне нелегко, я никогда этого не добьюсь».
  
  
  «Я слышала, как господин Казобон сказал, что сожалеет о вашей нехватке терпения», — мягко сказала Доротея. Она была несколько шокирована таким отношением к жизни как к празднику.
  
  
  «Да, я знаю мнение господина Казобона. Мы с ним расходимся во мнениях».
  
  
  Легкая нотка презрения в этом поспешном ответе оскорбила Доротею. Она стала еще более восприимчива к влиянию господина Казобона из-за своих утренних забот.
  
  
  «Конечно, вы отличаетесь», — сказала она с некоторой гордостью. «Мне и в голову не приходило сравнивать вас: такая способность к упорному и самоотверженному труду, как у господина Казобона, встречается нечасто».
  
  
  Уилл понял, что она обиделась, но это лишь усилило его скрытую неприязнь к мистеру Казобону. Было невыносимо, что Доротея боготворила этого мужа: такая слабость в женщине приятна только самому мужу. Смертные легко поддаются искушению лишить соседа его пылкой красоты и считают, что такое убийство – не убийство.
  
  
  «Нет, конечно», — быстро ответил он. «И поэтому очень жаль, что это отбрасывается, как и большая часть английской науки, из-за незнания того, что делается в остальном мире. Если бы господин Казобон читал по-немецки, он бы избежал множества хлопот».
  
  
  «Я вас не понимаю», — сказала Доротея, испуганная и встревоженная.
  
  
  «Я всего лишь имею в виду, — небрежно заметил Уилл, — что немцы взяли на себя ведущую роль в исторических исследованиях и смеются над результатами, полученными путем блуждания по лесам с карманным компасом, в то время как они проложили хорошие дороги. Когда я был с господином Казобоном, я видел, как он сам себя оглушил в этом направлении: почти против своей воли он читал латинский трактат, написанный немцем. Мне было очень жаль».
  
  
  Уилл лишь подумал о том, чтобы хорошенько ущипнуть его, чтобы свести на нет эту хваленую трудолюбивость, и не смог представить, каким образом будет ранена Доротея. Молодой господин Ладислав сам не был глубоко погружен в творчество немецких писателей; но для того, чтобы пожалеть чужие недостатки, требуется совсем немного таланта.
  
  
  Бедная Доротея почувствовала угрызения совести при мысли о том, что труд всей жизни ее мужа может оказаться напрасным, и у нее не осталось сил даже на то, чтобы задаться вопросом, не следовало ли этому молодому родственнику, столь обязанному ему, подавить свои слова. Она даже не произнесла ни слова, а сидела, глядя на свои руки, поглощенная жалостью этой мысли.
  
  
  Однако Уилл, нанеся этот сокрушительный удар, скорее испытывал стыд, полагая по молчанию Доротеи, что оскорбил ее еще больше; к тому же его мучила совесть за то, что он выщипывает перья у благодетеля.
  
  
  «Я особенно сожалел об этом, — продолжил он, как обычно, переходя от сарказма к неискренней похвале, — из-за моей благодарности и уважения к моему кузену. Это не имело бы такого значения для человека, чьи таланты и характер были менее выдающимися».
  
  
  Доротея подняла глаза, засиявшие от волнения, и произнесла самым печальным тоном: «Как жаль, что я не выучила немецкий, когда была в Лозанне! Там было много учителей немецкого. Но теперь я ничем не могу помочь».
  
  
  В последних словах Доротеи для Уилла появился новый, но все еще таинственный свет. Вопрос о том, как она приняла мистера Казобона — вопрос, который он отмахнулся, когда впервые увидел ее, сказав, что она, должно быть, неприятна, несмотря на внешность, — теперь нельзя было решить таким простым и быстрым способом. Какой бы она ни была, она не была неприятной. Она не была холодно умной и косвенно сатиричной, а была очаровательно простой и полной чувств. Она была ангелом, очарованным. Было бы непреодолимое удовольствие ждать и наблюдать за мелодичными фрагментами, в которых ее сердце и душа так прямо и искренне выплеснулись бы наружу. В его памяти снова всплыла эолийская арфа.
  
  
  Должно быть, в этом браке она создала для себя какую-то оригинальную романтическую историю. И если бы мистер Казобон был драконом, который просто и без всяких юридических формальностей унес бы ее в свое логово когтями, то освобождение ее и падение к ее ногам стало бы неизбежным героическим подвигом. Но он был чем-то более неуправляемым, чем дракон: он был благодетелем, за спиной которого стояло общество, и в этот момент он входил в комнату со всей безупречной элегантностью, в то время как Доротея выглядела оживленной, охваченной вновь пробудившейся тревогой и сожалением, а Уилл был полон восхищенных размышлений о ее чувствах.
  
  
  Мистер Касабон испытал удивление, совершенно не смешанное с удовольствием, но не отступил от своей обычной вежливости приветствия, когда Уилл встал и объяснил свое присутствие. Мистер Касабон был менее счастлив, чем обычно, и это, возможно, делало его еще более тусклым и поблекшим; иначе этот эффект легко мог быть достигнут за счет контраста с внешностью его молодого кузена. Первое впечатление от Уилла было солнечным, что усиливало неуверенность его меняющегося выражения лица. Несомненно, даже его черты лица меняли свою форму, его челюсть казалась то большой, то маленькой; а небольшая волнистость на его носу была подготовкой к метаморфозе. Когда он быстро поворачивал голову, его волосы, казалось, развевались на свету, и некоторые люди думали, что видят в этом сиянии настоящий гений. Мистер Касабон, напротив, стоял безжизненный.
  
  
  Когда взгляд Доротеи был прикован к мужу, она, возможно, не осталась равнодушной к контрасту, но этот контраст, смешанный с другими причинами, лишь усилил ее тревогу за него, которая стала первым проявлением сострадательной нежности, подпитываемой реальностью его участи, а не ее собственными мечтами. Однако присутствие Уилла давало ей больше свободы; его молодость и равенство были приятны, а также, возможно, его открытость к убеждениям. Она чувствовала огромную потребность в ком-то, с кем можно было бы поговорить, и никогда прежде не видела никого, кто казался бы таким быстрым и податливым, таким способным все понять.
  
  
  Господин Казобон искренне надеялся, что Вилл проводит время в Риме с пользой и удовольствием — он думал, что намерен остаться в Южной Германии, — но умолял его прийти пообедать завтра, когда он сможет больше общаться: сейчас он был несколько устал. Ладислав понял это и, приняв приглашение, немедленно удалился.
  
  
  Доротея с тревогой следила взглядом за мужем, который устало опустился на край дивана, подперев голову локтем и опустив взгляд на пол. Слегка покрасневшая, с блестящими глазами, она села рядом с ним и сказала…
  
  
  «Простите, что я так поспешно говорил с вами сегодня утром. Я был неправ. Боюсь, я обидел вас и сделал этот день еще более тяжелым».
  
  
  «Я рад, что вы это чувствуете, дорогая», — сказал мистер Касаубон. Он говорил тихо и слегка склонил голову, но в его глазах, когда он смотрел на нее, все еще читалось какое-то беспокойство.
  
  
  «Но ты же меня прощаешь?» — спросила Доротея, всхлипывая. В своем стремлении к проявлению чувств она была готова преувеличить свою вину. Разве любовь не увидела бы вдали возвращающееся раскаяние, не бросилась бы ему на шею и не поцеловала бы его?
  
  
  «Дорогая Доротея, „не удовлетворенная раскаянием, не от неба и не от земли“, — ты не считаешь меня достойной изгнания таким суровым приговором?» — сказал господин Казобон, стараясь сделать резкое заявление и слегка улыбнувшись.
  
  
  Доротея молчала, но слеза, навернувшаяся на глаза во время рыдания, непременно должна была упасть.
  
  
  «Вы взволнованы, дорогая. И я тоже испытываю неприятные последствия чрезмерного душевного смятения», — сказал господин Казобон. В самом деле, он хотел сказать ей, что ей не следовало принимать юного Ладислава в его отсутствие, но воздержался, отчасти из-за ощущения, что было бы некрасиво высказывать новую жалобу в момент её раскаяния, отчасти потому, что хотел избежать дальнейшего волнения в речи, и отчасти потому, что был слишком горд, чтобы выдать ту ревность, которая не была настолько избалована его учёными коллегами, что не оставалось сил на что-либо ещё. Существует такая ревность, которой нужно совсем немного огня: это едва ли страсть, а скорее бедствие, порожденное мрачным, сырым унынием беспокойного эгоизма.
  
  
  «Думаю, пора одеваться», — добавил он, взглянув на часы. Они оба встали, и больше между ними не было никаких намеков на то, что произошло в этот день.
  
  
  Но Доротея помнила это до последнего с той же живостью, с какой мы все помним эпохи в своей жизни, когда умирает какая-то заветная надежда или рождается новый мотив. Сегодня она начала понимать, что находилась под влиянием дикой иллюзии, ожидая ответа на свои чувства от господина Казобона, и почувствовала пробуждение предчувствия, что в его жизни может существовать печальное сознание, которое требовало от него такой же помощи, как и от нее самой.
  
  
  Все мы рождаемся в моральной глупости, воспринимая мир как вымя, чтобы питать своё высшее «я»: Доротея рано начала выходить из этой глупости, но ей было легче представить, как она посвятит себя господину Казобону и станет мудрой и сильной благодаря его силе и мудрости, чем осознать с той отчетливостью, которая уже не является размышлением, а чувством — идеей, возвращенной к непосредственности ощущений, подобно твердости предметов, — что у него есть эквивалентный центр самосознания, откуда свет и тени всегда должны падать с определенной разницей.
  ГЛАВА XXII.
  
  
  «Nous causames longtemps; elle était simple et bonne.
  Ne sachant pas le mal, elle faisait le bien;
  Des richesses du coeur elle мне подходят l'aumone,
  Et tout en écoutant, comme le coeur se donne,
  Sans oser y penser je lui donnai le mien;
  Elle emporta ma vie, et n’en sut jamais rien».
  —Альфред де Мюссе.
  
  
  На следующий день за обедом Уилл Ладислав был восхитительно приятен в общении и не дал мистеру Казобону ни малейшего повода выразить неодобрение. Напротив, Доротее показалось, что Уилл умел вовлекать ее мужа в разговор и почтительно слушать его лучше, чем она когда-либо видела у кого-либо прежде. Конечно, слушатели в Типтоне не отличались особым талантом! Сам Уилл тоже много говорил, но все его слова произносились с такой быстротой и с таким незначительным видом, словно он говорил что-то между делом, что это напоминало веселый перезвон большого колокола. Если Уилл и не всегда был безупречен, то это был, безусловно, один из его удачных дней. Он описывал мелкие происшествия среди бедняков в Риме, которые мог наблюдать только человек, свободно передвигающийся по городу; он согласился с мистером Казобоном относительно ошибочных взглядов Миддлтона на отношения иудаизма и католицизма; И легко перешел к полувосторженному, полуигривому описанию удовольствия, которое он получал от самого многообразия Рима, делавшего ум гибким благодаря постоянным сравнениям и избавлявшему от восприятия веков мира как набора коробочных перегородок без жизненно важной связи. Уилл заметил, что исследования г-на Казобона всегда были слишком широкими для этого, и, возможно, он никогда не испытывал подобного внезапного эффекта, но сам он признавал, что Рим дал ему совершенно новое понимание истории в целом: фрагменты стимулировали его воображение и делали его конструктивным. Затем время от времени, но не слишком часто, он обращался к Доротее и обсуждал ее слова, как если бы ее мнение было предметом, который следует учитывать даже при вынесении окончательного суждения Мадонне ди Фолиньо или Лаокоону. Ощущение причастности к формированию мнения мира делает беседу особенно приятной; и г-н Казобон тоже не был лишен гордости за свою молодую жену, которая говорила лучше большинства женщин, что он, собственно, и понял, выбрав ее.
  
  
  Поскольку все шло так приятно, заявление г-на Казобона о том, что его работа в библиотеке будет приостановлена на пару дней и что после непродолжительного отдыха у него не будет причин оставаться в Риме, побудило Уилла настоять на том, чтобы г-жа Казобон не уезжала, не посетив одну-две студии. Не возьмет ли ее г-н Казобон? Такое нельзя было упускать: это было нечто особенное: это была форма жизни, которая росла подобно маленькой свежей растительности с популяцией насекомых на огромных окаменелостях. Уилл с удовольствием провел бы их — не к чему-нибудь утомительному, а всего лишь к нескольким образцам.
  
  
  Мистер Касаубон, увидев, как Доротея пристально смотрит на него, не мог не спросить, не заинтересует ли ее такая поездка: теперь он был к ее услугам весь день; и было решено, что Уилл приедет завтра и поедет с ними.
  
  
  Уилл не мог обойти вниманием Торвальдсена, живую знаменитость, о которой расспрашивал даже господин Касаубон, но, не дойдя до позднего вечера, он повел его в мастерскую своего друга Адольфа Наумана, которого он упомянул как одного из главных обновителей христианского искусства, одного из тех, кто не только возродил, но и расширил это великое представление о высших событиях как о тайнах, свидетелями которых были сменяющие друг друга эпохи, и по отношению к которым великие души всех времен стали, так сказать, современниками. Уилл добавил, что на этот раз он стал учеником Наумана.
  
  
  «Я делал под его руководством несколько масляных эскизов, — сказал Уилл. — Я ненавижу копировать. Я должен внести что-то своё. Науманн писал святых, изображающих колесницу церкви, а я делал эскиз картины Марлоу «Тамбурлен, везущий побеждённых королей в своей колеснице». Я не настолько церковный, как Науманн, и иногда подшучиваю над ним излишней многозначностью. Но на этот раз я намерен превзойти его в широте замысла. Я воспринимаю Тамбурлена в колеснице как символ грандиозного хода физической истории мира, обрушивающегося на запряжённые династии. На мой взгляд, это хорошая мифологическая интерпретация». Уилл тут же посмотрел на мистера Казобона, который очень неохотно воспринял такое небрежное обращение с символикой, и поклонился с нейтральным видом.
  
  
  «Эта зарисовка, должно быть, очень величественная, раз она так много передает», — сказала Доротея. «Мне бы понадобилось объяснение даже того смысла, который вы в нее вкладываете. Вы хотите, чтобы Тамбурлен изобразил землетрясения и вулканы?»
  
  
  «О да, — сказал Уилл, смеясь, — и миграции рас, и вырубка лесов, и Америка, и паровой двигатель. Всё, что только можно себе представить!»
  
  
  «Какой сложный вид стенографии!» — сказала Доротея, улыбаясь мужу. — «Чтобы его прочитать, вам понадобились бы все ваши знания».
  
  
  Мистер Касабон украдкой моргнул, глядя на Уилла. У него возникло подозрение, что над ним смеются. Но Доротею в это подозрение не включалось.
  
  
  Они застали Науманна за усердной работой над картиной, но модели не было; его полотна были удачно расположены, а его простая, жизнерадостная фигура подчеркивалась блузкой голубиного цвета и бордовой бархатной шапочкой, так что все было так же удачно, как если бы он ожидал увидеть прекрасную молодую английскую леди именно в это время.
  
  
  Художник, уверенно говоря по-английски, не спеша рассуждал о своих законченных и незаконченных работах, словно наблюдая за господином Казобоном так же внимательно, как и за Доротеей. Уилл время от времени вмешивался, произнося пламенные слова похвалы, отмечая особые достоинства работы своего друга; и Доротея почувствовала, что у нее появляются совершенно новые представления о значении Мадонн, сидящих под непонятными тронами с балдахинами на фоне простой сельской местности, и о святых с архитектурными моделями в руках или ножами, случайно застрявшими в их черепах. Некоторые вещи, которые казались ей чудовищными, обретали понимание и даже естественный смысл: но все это, по-видимому, было областью знаний, которая не интересовала господина Казобона.
  
  
  «Думаю, мне бы больше хотелось чувствовать красоту живописи, чем воспринимать её как загадку; но я бы научилась понимать эти картины раньше, чем ваши, с их очень широким смыслом», — сказала Доротея, обращаясь к Уиллу.
  
  
  «Не говори о моей живописи перед Науманном, — сказал Уилл. — Он тебе скажет, что это всё пфушереи, а это для него самое уничижительное слово!»
  
  
  «Это правда?» — спросила Доротея, обратив свой искренний взгляд на Науманна, который слегка поморщился и сказал…
  
  
  «О, он не воспринимает живопись всерьёз. Его путь, должно быть, связан с изящной словесностью. Это очень широко».
  
  
  Произношение гласного звука Науманном казалось сатирическим преувеличением. Уиллу это совсем не понравилось, но он всё же смог рассмеяться; а господин Казобон, хотя и испытывал некоторое отвращение к немецкому акценту художника, начал проявлять некоторое уважение к его взвешенной строгости.
  
  
  Уважение не уменьшилось, когда Науманн, отведя Уилла в сторону на мгновение и взглянув сначала на большое полотно, а затем на господина Казобона, снова подошел и сказал:
  
  
  «Мой друг Ладислав думает, что вы простите меня, сэр, если я скажу, что эскиз вашей головы был бы для меня бесценен для святого Фомы Аквинского на моей картине. Это слишком много, чтобы просить; но я так редко вижу именно то, что мне нужно — идеалистическое в реальности».
  
  
  «Вы меня очень удивляете, сэр, — сказал г-н Казобон, и его лицо озарилось восторгом; — но если моя скромная внешность, которую я привык считать самой обычной, может оказаться вам полезной в плане подбора черт для ангельского доктора, я буду польщен. То есть, если операция не займет много времени и если г-жа Казобон не будет возражать против задержки».
  
  
  Что касается Доротеи, то ничто не могло бы её больше обрадовать, разве что чудесный голос, объявивший господина Казобона самым мудрым и достойным среди сынов человеческих. В этом случае её пошатнувшаяся вера вновь бы укрепилась.
  
  
  Аппаратура Наумана была под рукой в удивительно полной комплектации, и набросок продолжился так же быстро, как и беседа. Доротея села и погрузилась в спокойное молчание, чувствуя себя счастливее, чем когда-либо за долгое время. Все вокруг казалось ей прекрасным, и она сказала себе, что Рим, если бы она была менее невежественна, был бы полон красоты: его печаль была бы окрылена надеждой. Никакая природа не могла быть менее подозрительной, чем ее: в детстве она верила в благодарность ос и благородную восприимчивость воробьев и соразмерно негодовала, когда их низость становилась очевидной.
  
  
  Ловкий художник задавал мистеру Казобону вопросы об английской политике, на которые получал пространные ответы, а Уилл тем временем расположился на ступеньках на заднем плане, наблюдая за всем происходящим.
  
  
  Вскоре Науманн сказал: «А теперь, если бы я мог отложить это на полчаса и вернуться к этому снова — послушай, Ладислав, — я думаю, пока все идеально».
  
  
  Уилл излил заклинательные междометия, подразумевающие, что восхищение слишком сильно для синтаксиса; а Науманн сказал с жалобным сожалением в голосе:
  
  
  «Ах, вот бы еще… но у вас другие дела, я не могу попросить об этом, даже прийти завтра».
  
  
  «О, позвольте нам остаться!» — сказала Доротея. «Нам сегодня нечего делать, кроме как бродить, не так ли?» — добавила она, умоляюще глядя на господина Казобона. «Было бы жаль не сделать голову как можно лучше».
  
  
  «В этом вопросе я к вашим услугам, сэр», — сказал г-н Казобон с вежливым снисхождением. «Поскольку я предал внутренний мир безделью, хорошо, что и внешний мир работает таким образом».
  
  
  «Вы невероятно хороши — теперь я счастлив!» — сказал Науманн, а затем продолжил говорить по-немецки Виллу, указывая то тут, то там на эскиз, словно обдумывая его. Отложив его на мгновение, он рассеянно огляделся, словно ища, чем занять своих посетителей, а затем, повернувшись к господину Казобону, сказал…
  
  
  «Возможно, прекрасная невеста, любезная дама, не возражала бы против того, чтобы я заполнил время, попытавшись сделать небольшой набросок ее портрета — конечно, не для этой картины, а просто в виде одного этюда».
  
  
  Господин Казобон, поклонившись, не сомневался, что госпожа Казобон окажет ему любезность, и Доротея тут же спросила: «Куда мне деть?»
  
  
  Науманн с извинениями попросил ее встать и позволить ему поправить ее позу, на что она согласилась без всяких напыщенных гримас и смеха, которые часто считались необходимыми в подобных случаях, когда художник сказал: «Я хочу, чтобы вы стояли как Санта-Клара — так, наклонившись, прижав щеку к руке — так — глядя на этот стул, пожалуйста, так!»
  
  
  Уилл разрывался между желанием упасть к ногам святой и поцеловать её одежду и искушением сбить Науманна с ног, пока тот поправлял ей руку. Всё это было дерзостью и осквернением, и он раскаялся в том, что привёл её.
  
  
  Художник был прилежным, и Уилл, придя в себя, двигался и занимал мистера Казобона так изобретательно, как только мог; но в конце концов ему не удалось предотвратить ощущение затянувшегося времени для этого джентльмена, что было ясно из его опасения, что миссис Казобон устанет. Науманн понял намек и сказал…
  
  
  «Теперь, сэр, если вы окажете мне еще раз любезность, я отпущу госпожу».
  
  
  Терпение господина Казобона продолжало расти, и когда в итоге выяснилось, что голова святого Фомы Аквинского будет выглядеть лучше, если удастся сделать еще одну позирование, это было разрешено на завтра. На следующий день статую Санта-Клары тоже несколько раз ретушировали. Результат оказался настолько радужным господину Казобону, что он договорился о покупке картины, на которой святой Фома Аквинский сидит среди учителей Церкви в диспуте, слишком абстрактном для изображения, но слушаемом с более или менее внимательным вниманием слушателями наверху. Санта-Кларой, о которой говорилось во втором пункте, Науманн заявил, что остался недоволен — он не мог по совести взяться за создание достойной картины с ней; поэтому в отношении Санта-Клары договоренность была условной.
  
  
  Я не буду останавливаться на шутках Науманна в адрес господина Казобона в тот вечер, или на его дифирамбах о прелести Доротеи, во всём этом Уилл тоже участвовал, но с одним отличием. Как только Науманн упомянул хоть какие-то подробности о красоте Доротеи, Уилл тут же разозлился на его самонадеянность: в выборе самых обыденных слов была грубость, да и какое ему дело до её губ? Она не была женщиной, о которой следует говорить так, как о других женщинах. Уилл не мог сказать всё, что думал, но он стал раздражённым. И всё же, когда после некоторого сопротивления он согласился отвезти Казобонов в мастерскую своего друга, его соблазнило удовлетворение от гордости за то, что именно он мог предоставить Науманну такую возможность изучить её прелесть — или, скорее, её божественность, ибо обычные выражения, которые могли бы относиться к простой телесной красоте, к ней не подходили. (Конечно, весь Типтон и его окрестности, а также сама Доротея, были бы удивлены тем, сколько внимания уделяется её красоте. В той части мира мисс Брук была всего лишь «прекрасной молодой женщиной».)
  
  
  «Пожалуйста, прекратите эту тему, Науманн. О госпоже Казобон нельзя говорить так, будто она модель», — сказал Уилл. Науманн уставился на него.
  
  
  «Прекрасно! Я расскажу о своем Фоме Аквинском. Голова, в конце концов, неплохая. Осмелюсь предположить, что сам великий схоластик был бы польщен, если бы его портрет попросили написать. Ничто так не привлекает тщеславие, как эти чопорные доктора! Как я и думал: его гораздо меньше интересовал ее портрет, чем его собственный».
  
  
  «Он проклятый белокожий педантичный щеголь», — сказал Уилл с раздражением и скрежетом зубов. Слушатель не знал о его обязательствах перед мистером Казобоном, но сам Уилл думал о них и мечтал бы погасить их все одним чеком.
  
  
  Науманн пожал плечами и сказал: «Хорошо, что они скоро уйдут, дорогая. Они портят тебе прекрасное настроение».
  
  
  Все надежды и планы Уилла теперь были сосредоточены на том, чтобы увидеть Доротею, когда она останется одна. Он лишь хотел, чтобы она обратила на него более пристальное внимание; он лишь хотел стать для нее чем-то особенным, чем он мог себе представить. Он был несколько нетерпелив под этой открытой, пылкой доброжелательностью, которая, как он видел, была ее обычным состоянием. Отстраненное почитание женщины, находящейся вне их досягаемости, играет большую роль в жизни мужчин, но в большинстве случаев поклоняющийся жаждет какого-то королевского признания, какого-то одобрительного знака, которым его государь могла бы ободрить его, не спускаясь со своего высокого места. Именно этого и хотел Уилл. Но в его воображаемых требованиях было много противоречий. Было прекрасно видеть, как глаза Доротеи обратились к мистеру Казобону с супружеской тревогой и мольбой: она бы потеряла часть своего нимба, если бы не эта долгая забота; и все же в следующий момент поглощение мужем этого нектара было слишком невыносимым; И, возможно, не меньшее желание Уилла сказать о нем что-нибудь плохое было от того, что у него были самые веские основания сдерживаться.
  
  
  Уилла не пригласили пообедать на следующий день. Поэтому он убедил себя, что обязан зайти, и что единственное подходящее время — это середина дня, когда мистера Казобона не будет дома.
  
  
  Доротея, не знавшая, что ее прежний прием Уилла расстроил ее мужа, без колебаний отправилась к нему, тем более что он мог прийти с прощальным визитом. Когда он вошел, она рассматривала камеи, которые покупала для Селии. Она поприветствовала Уилла так, словно его визит был само собой разумеющимся, и сразу же сказала, держа в руке браслет с камеями…
  
  
  «Я так рада, что вы приехали. Возможно, вы хорошо разбираетесь в камеях и сможете сказать мне, действительно ли эти хороши. Я хотела, чтобы вы помогли нам с выбором, но господин Казобон возразил: он посчитал, что у нас нет времени. Он закончит свою работу завтра, и мы уедем через три дня. Я очень переживала из-за этих камей. Пожалуйста, сядьте и посмотрите на них».
  
  
  «Я не особенно разбираюсь в этом, но в отношении этих маленьких гомеровских штучек не может быть никаких больших сомнений: они изысканно аккуратны. И цвет прекрасный: он вам очень подойдет».
  
  
  «О, они для моей сестры, у которой совсем другой цвет лица. Вы видели ее со мной в Лоуике: у нее светлые волосы и она очень красивая — по крайней мере, мне так кажется. Мы никогда в жизни так долго не расставались. Она замечательная питомица и никогда в жизни не шалила. Еще до отъезда я узнала, что она хотела, чтобы я купила ей камеи, и мне было бы жаль, если бы они оказались не очень хорошими — по сравнению с другими подобными вещами», — добавила Доротея последние слова с улыбкой.
  
  
  «Похоже, вас не интересуют эпизодические роли», — сказал Уилл, садясь на некотором расстоянии от нее и наблюдая за тем, как она закрывает дела.
  
  
  «Нет, честно говоря, я не считаю их чем-то значимым в жизни», — сказала Доротея.
  
  
  «Боюсь, вы еретик в отношении искусства вообще. Как такое может быть? Я должен был ожидать от вас большой чуткости к красоте повсюду».
  
  
  «Полагаю, я во многом скучна», — просто сказала Доротея. «Мне бы хотелось сделать жизнь прекрасной — я имею в виду жизнь каждого. И все эти огромные затраты на искусство, которое, кажется, находится вне жизни и не делает мир лучше, причиняют боль. Меня угнетает мысль о том, что большинство людей лишены возможности наслаждаться чем-либо».
  
  
  «Я называю это фанатизмом сочувствия», — импульсивно сказал Уилл. «То же самое можно сказать о пейзаже, о поэзии, обо всей изысканности. Если бы вы это осуществили, вы бы страдали от собственной доброты и стали бы злыми, чтобы не иметь никакого преимущества перед другими. Лучшее благочестие — это наслаждаться, когда это возможно. Тогда вы делаете больше всего для сохранения характера Земли как приятной планеты. А наслаждение излучается. Бесполезно пытаться заботиться обо всем мире; забота о нем начинается тогда, когда вы испытываете удовольствие — от искусства или от чего-либо еще. Вы хотите превратить всю молодежь мира в трагический хор, воющий и морализаторствующий по поводу страданий? Подозреваю, что у вас есть ложное убеждение в добродетели страданий, и вы хотите превратить свою жизнь в мученичество». Уилл зашел дальше, чем намеревался, и остановился. Но мысль Доротеи развивалась не в том же направлении, что и его собственная, и она ответила без особых эмоций…
  
  
  «Поистине, вы меня неправильно поняли. Я не печальное, меланхоличное существо. Я никогда не бываю несчастной долгое время. Я бываю злой и непослушной — не как Селия: у меня случаются сильные вспышки гнева, а потом всё снова кажется прекрасным. Я не могу не верить в прекрасные вещи, слепо. Я была бы вполне готова наслаждаться здешним искусством, но так много в нём непонятно, чему я не понимаю — так много кажется мне освящением уродства, а не красоты. Живопись и скульптура могут быть чудесными, но чувство часто низкое и жестокое, а иногда даже смешное. Кое-где я вижу то, что сразу же кажется мне благородным — нечто, что я могла бы сравнить с Альбанскими горами или закатом с холма Пинчиан; но от этого ещё больше жаль, что среди всей этой массы вещей, над которыми так трудились люди, так мало чего-то лучшего».
  
  
  «Конечно, всегда есть много некачественной работы: редким растениям нужна именно эта почва для роста».
  
  
  «О боже», — сказала Доротея, подхватив эту мысль и погрузившись в глубокую тревогу; — «Понимаю, как трудно сделать что-нибудь хорошее. С тех пор, как я в Риме, мне часто казалось, что большая часть нашей жизни выглядела бы гораздо уродливее и неуклюжее, чем на картинах, если бы их можно было повесить на стену».
  
  
  Доротея снова приоткрыла губы, словно собиралась сказать что-то еще, но передумала и замолчала.
  
  
  «Ты слишком молод — это анахронизм, что у тебя такие мысли», — энергично сказал Уилл, быстро покачав головой, как обычно. «Ты говоришь так, будто никогда не знал юности. Это чудовищно — как будто в детстве тебе привиделось Аид, как мальчику из легенды. Тебя воспитали в этих ужасных представлениях, которые выбирают самых прекрасных женщин, чтобы поглотить их, — как минотавров. А теперь тебя запрут в этой каменной тюрьме в Лоуике: тебя похоронят заживо. Меня это бесит! Я бы лучше никогда тебя не видел, чем думал о тебе с такой перспективой».
  
  
  Уилл снова испугался, что зашел слишком далеко; но значение, которое мы придаем словам, зависит от наших чувств, и в его тоне гневного сожаления было столько доброты к сердцу Доротеи, которое всегда излучало пыл и никогда не получало достаточного питания от окружающих ее живых существ, что она почувствовала новое чувство благодарности и ответила нежной улыбкой.
  
  
  «Очень хорошо, что вы беспокоитесь обо мне. Это потому, что вам самим не нравился Лоуик: вы стремились к другому образу жизни. Но Лоуик — мой избранный дом».
  
  
  Последняя фраза была произнесена почти торжественным тоном, и Уилл не знал, что сказать, поскольку ему не хотелось бы обнимать ее туфли и говорить, что он умрет за нее: было ясно, что ей ничего подобного не нужно; и они оба молчали мгновение или два, когда Доротея снова заговорила с видом, будто наконец-то излагает то, что было у нее на уме до этого.
  
  
  «Я хотел бы еще раз спросить вас кое-что, что вы сказали на днях. Возможно, отчасти дело в вашей живой манере говорить: я заметил, что вы любите выражаться резко; я сам часто преувеличиваю, когда говорю поспешно».
  
  
  «Что же это было?» — спросил Уилл, заметив, что она говорила с непривычной для себя робостью. «У меня язык склонен к преувеличениям: он воспламеняется, как только произносится. Осмелюсь предположить, мне придется взять свои слова обратно».
  
  
  «Я имею в виду то, что вы сказали о необходимости знания немецкого языка — я имею в виду, для тех предметов, которыми занимается господин Казобон. Я думала об этом; и мне кажется, что с учетом уровня знаний господина Казобона у него должны быть те же материалы, что и у знатоков немецкого языка, не так ли?» Робость Доротеи объяснялась смутным осознанием того, что она находится в странном положении, консультируясь с третьим лицом по поводу адекватности знаний господина Казобона.
  
  
  «Материалы не совсем те же самые», — сказал Уилл, полагая, что будет достаточно сдержан. «Он же не востоковед, понимаете. Он не претендует на то, чтобы обладать чем-то большим, чем знаниями из вторых рук».
  
  
  «Но ведь существуют очень ценные книги по древностям, написанные давным-давно учеными, которые ничего не знали о современных вещах; и ими до сих пор пользуются. Почему же книга господина Казобона не должна быть такой же ценной, как их?» — сказала Доротея с еще большей энергией и негодованием. Она была вынуждена высказать вслух аргумент, который уже давно крутился у нее в голове.
  
  
  «Это зависит от выбранного направления исследований», — сказал Уилл, также получив в ответ острую реакцию. «Выбранная господином Казобоном тема так же изменчива, как химия: новые открытия постоянно порождают новые точки зрения. Кому нужна система, основанная на четырех элементах, или книга, опровергающая Парацельса? Разве вы не понимаете, что сейчас бесполезно ползать немного вслед за людьми прошлого века — такими, как Брайант, — и исправлять их ошибки? — жить в кладовке и придумывать нелепые теории о Чусе и Мицраиме?»
  
  
  «Как вы можете говорить так легкомысленно?» — спросила Доротея, в её взгляде читались то печаль, то гнев. «Если бы всё было так, как вы говорите, что могло бы быть печальнее, чем столько усердного труда, проведённого впустую? Меня не задевает вас сильнее, если вы действительно считаете, что такой человек, как мистер Казобон, обладающий столькими добротой, силой и знаниями, мог каким-либо образом потерпеть неудачу в том, что было делом его лучших лет». Она начинала быть потрясена тем, что дошла до такого предположения, и негодовала на Уилла за то, что он довёл её до этого.
  
  
  «Вы задали мне вопрос о фактах, а не о чувствах», — сказал Уилл. «Но если вы хотите наказать меня за факты, я согласен. Я не в состоянии выразить свои чувства к господину Казобону: это было бы в лучшем случае панегириком пенсионеру».
  
  
  «Прошу прощения», — сказала Доротея, глубоко потускнев. — «Я понимаю, как вы и говорите, что ошиблась, подняв эту тему. Более того, я совершенно не права. Неудача после долгого упорства гораздо важнее, чем полное отсутствие стремлений, которые можно было бы назвать неудачей».
  
  
  «Я полностью с вами согласен, — сказал Уилл, решив изменить ситуацию, — настолько, что я решил не рисковать и не потерпеть неудачу. Щедрость мистера Казобона, возможно, была для меня опасна, и я намерен отказаться от той свободы, которую она мне дала. Я собираюсь вскоре вернуться в Англию и пробиваться самостоятельно — не полагаясь ни на кого, кроме себя».
  
  
  «Это прекрасно — я уважаю ваши чувства», — ответила Доротея с ответной добротой. «Но я уверена, что господин Казобон никогда не думал ни о чем, кроме того, что было бы наиболее полезно для вашего благополучия».
  
  
  «У нее и так хватает упрямства и гордости, чтобы служить вместо любви, а теперь она вышла за него замуж», — подумал Уилл про себя. Вслух он произнес, поднимаясь…
  
  
  «Больше я вас не увижу».
  
  
  «О, оставайтесь, пока не придёт господин Казобон», — серьёзно сказала Доротея. «Я так рада, что мы встретились в Риме. Мне хотелось познакомиться с вами».
  
  
  «И я разгневал тебя, — сказал Уилл. — Я заставил тебя плохо обо мне думать».
  
  
  «О нет. Моя сестра говорит, что я всегда злюсь на людей, которые не говорят именно то, что мне нравится. Но я надеюсь, что у меня не сложилось о них плохого мнения. В конце концов, мне обычно приходится плохо думать о себе за то, что я такая нетерпеливая».
  
  
  «Тем не менее, я вам не нравлюсь; я стал для вас неприятным человеком».
  
  
  «Вовсе нет», — сказала Доротея с самой искренней добротой. «Вы мне очень нравитесь».
  
  
  Уилл был не совсем доволен, полагая, что, по-видимому, имел бы большее значение, если бы его недолюбливали. Он ничего не сказал, но выглядел угрюмым, если не сказать надувшимся.
  
  
  «И мне очень интересно посмотреть, чем вы займетесь», — весело продолжила Доротея. «Я твердо верю в естественное различие в призваниях. Если бы не эта вера, я полагаю, я была бы очень узкоспециализированной — помимо живописи, есть так много вещей, о которых я совершенно ничего не знаю. Вы бы не поверили, как мало я усвоила музыки и литературы, о которых вы так много знаете. Интересно, каким окажется ваше призвание: может быть, вы станете поэтом?»
  
  
  «Это зависит от обстоятельств. Быть поэтом — значит обладать душой, настолько быстро различающей оттенки, что ни один оттенок качества не ускользает от неё, и настолько быстро чувствующей, что это различение подобно руке, играющей с тонко упорядоченным разнообразием на струнах эмоций — душой, в которой знание мгновенно переходит в чувство, а чувство возвращается как новый орган знания. Такое состояние может возникать лишь эпизодически».
  
  
  «Но вы умалчиваете о стихах, — сказала Доротея. — Мне кажется, они нужны, чтобы поэт был цельным. Я понимаю, что вы имеете в виду, когда говорите о переходе знания в чувство, потому что, похоже, именно это я и испытываю. Но я уверена, что никогда не смогла бы написать стихотворение».
  
  
  «Ты — стихотворение, и это лучшая часть поэта, то, что составляет сознание поэта в его лучшие моменты», — сказал Уилл, демонстрируя ту оригинальность, которую мы все разделяем с утром, весной и другими бесконечными обновлениями.
  
  
  «Я очень рада это слышать», — сказала Доротея, тихонько посмеиваясь и глядя на Уилла с игривой благодарностью в глазах. «Какие добрые слова вы мне говорите!»
  
  
  «Как бы мне хотелось когда-нибудь сделать что-нибудь, что можно было бы назвать добротой, — хоть немного вам помочь. Боюсь, у меня никогда не будет такой возможности», — горячо произнес Уилл.
  
  
  «О да, — сердечно ответила Доротея. — Это обязательно произойдет; и я запомню, как хорошо вы меня желали. Я очень надеялась, что мы подружимся, когда впервые увидела вас — из-за вашего родства с мистером Казобоном». В ее глазах мелькнула какая-то жидкая яркость, и Уилл осознавал, что его собственные глаза, словно подчиняясь закону природы, тоже наполнялись. Намек на мистера Казобона испортил бы все, если бы что-либо в тот момент могло испортить смиряющую силу, сладкое достоинство ее благородной, ничем не примечательной неопытности.
  
  
  «И есть одна вещь, которую ты можешь сделать даже сейчас, — сказала Доротея, поднимаясь и немного отходя под влиянием вновь возникшего побуждения. — Пообещай мне, что ты больше никому не будешь говорить на эту тему — я имею в виду о трудах господина Казобона — я имею в виду в таком ключе. Это я к этому подтолкнула. Это моя вина. Но пообещай мне».
  
  
  Она вернулась после непродолжительной прогулки и встала напротив Уилла, серьезно глядя на него.
  
  
  «Конечно, я обещаю тебе», — сказал Уилл, покраснев. Если он больше никогда не скажет ни одного едкого слова о господине Казобоне и перестанет получать от него благосклонность, то, очевидно, сможет ненавидеть его еще больше. Поэт должен уметь ненавидеть, говорит Гёте; и Уилл, по крайней мере, был готов к этому. Он сказал, что должен уйти сейчас, не дожидаясь господина Казобона, которого он придет попрощаться в последний момент. Доротея протянула ему руку, и они просто попрощались.
  
  
  Но, выйдя из парадного входа, он встретил господина Казобона, и этот джентльмен, выразив наилучшие пожелания своему кузену, вежливо отказался от возможности дальнейших прощаний на следующий день, который и так был бы достаточно переполнен приготовлениями к отъезду.
  
  
  «Мне нужно рассказать тебе кое-что о нашем кузене, господине Ладиславе, и я думаю, это улучшит твое мнение о нем», — сказала Доротея мужу в течение вечера. Сразу после его прихода она упомянула, что Уилл только что ушел и скоро вернется, но господин Казобон ответил: «Я встретил его снаружи, и, кажется, мы попрощались», — сказав это с таким видом и тоном, которые подразумевают, что любая тема, будь то частная или общественная, нас не настолько интересует, чтобы желать дальнейшего обсуждения. Поэтому Доротея подождала.
  
  
  «Что это, моя любовь?» — спросил господин Казобон (он всегда говорил «моя любовь», когда был особенно холоден в своих выражениях).
  
  
  «Он решил немедленно прекратить свои странствия и отказаться от зависимости от вашей щедрости. Он намерен вскоре вернуться в Англию и начать самостоятельную жизнь. Я подумала, что вы сочтете это хорошим знаком», — сказала Доротея, многозначительно глядя на бесстрастное лицо мужа.
  
  
  «Он упомянул точный порядок занятий, к которым он пристрастится?»
  
  
  «Нет. Но он сказал, что чувствует опасность, которая таится в вашей щедрости. Конечно, он напишет вам об этом. Разве вы не стали лучше относиться к нему за его решимость?»
  
  
  «Я буду ждать его ответа по этому вопросу», — сказал г-н Касаубон.
  
  
  «Я сказала ему, что уверена, что во всем, что ты для него делал, ты заботился только о его благополучии. Я помнила твою доброту, которую ты говорил о нем, когда я впервые увидела его в Лоуике», — сказала Доротея, положив руку на руку мужа.
  
  
  «У меня был перед ним долг», — сказал мистер Казобон, положив другую руку на руку Доротеи в знак добросовестного принятия ее ласки, но с взглядом, который он не мог скрыть от беспокойства. «Признаюсь, этот молодой человек меня больше не интересует, и, думаю, нам не нужно обсуждать его дальнейшую судьбу, которую мы не в силах определить за пределами тех границ, которые я достаточно обозначил». Доротея больше не упомянула Уилла.
  КНИГА III.
  В ОЖИДАНИИ СМЕРТИ.
  ГЛАВА XXIII.
  
  
  «Ваши кони Солнца», — сказал он.
  «И первоклассный кнут Аполлона!»
  Что бы это ни было, я съем свою голову.
  Но я разгромлю их в пух и прах.
  
  
  Как мы уже видели, Фред Винси беспокоился о долге, и хотя никакое подобное нематериальное бремя не могло надолго удручить этого жизнерадостного молодого человека, с этим долгом были связаны обстоятельства, которые делали мысль о нем необычайно навязчивой. Кредитором был мистер Бамбридж, торговец лошадьми из окрестностей, чье общество пользовалось большой популярностью в Мидлмарче среди молодых людей, которых считали «пристрастными к удовольствиям». Во время каникул Фреду, естественно, требовалось больше развлечений, чем у него было наличных денег, и мистер Бамбридж был достаточно любезен, чтобы не только доверить ему аренду лошадей и случайные расходы на разорение прекрасного охотничьего коня, но и сделать небольшой аванс, чтобы он мог покрыть некоторые убытки в бильярде. Общая сумма долга составляла сто шестьдесят фунтов. Бамбридж не беспокоился о своих деньгах, будучи уверен, что у молодого Винси есть спонсоры; но ему нужно было что-то предъявить, и Фред сначала выписал вексель со своей подписью. Три месяца спустя он продлил этот законопроект с подписью Калеба Гарта. В обоих случаях Фред был уверен, что сможет оплатить его самостоятельно, поскольку в его распоряжении были достаточные средства, полные надежды. Вряд ли вы будете требовать, чтобы его уверенность основывалась на внешних фактах; такая уверенность, как мы знаем, менее груба и материалистична: это комфортное состояние, заставляющее нас ожидать, что мудрость провидения или глупость наших друзей, тайны удачи или еще большая тайна нашей высокой индивидуальной ценности во Вселенной приведут к приятным результатам, которые соответствуют нашему хорошему вкусу в одежде и нашему общему предпочтению лучшего стиля. Фред был уверен, что получит подарок от дяди, что ему будет сопутствовать удача, что благодаря «обмену» он постепенно превратит лошадь стоимостью сорок фунтов в лошадь, которая в любой момент может стоить сто фунтов — «суд» всегда эквивалентен неопределенной сумме наличных денег. В любом случае, даже если предположить отрицания, которые мог допустить лишь болезненный недоверие, Фред всегда (в то время) использовал карман отца как последний ресурс, так что его запасы надежды обладали своего рода роскошной избыточностью. О возможном объеме кармана отца Фред имел лишь смутное представление: разве торговля не эластична? И разве дефицит одного года не будет компенсирован избытком другого? Винси жили легко и расточительно, не с какой-либо новой показной роскошью, а в соответствии с семейными привычками и традициями, так что у детей не было никаких стандартов экономии, а старшие сохранили часть своего детского представления о том, что отец может заплатить за все, что захочет. Сам мистер Винси придерживался дорогих привычек Мидлмарча — тратил деньги на собачьи бега, на свой погреб и на праздничные обеды, в то время как мама вела регулярные счета с торговцами, что создавало радостное ощущение получения всего, чего хочешь, без всяких вопросов об оплате. Но Фред знал, что отцам свойственно придираться к расходам: его расточительность всегда вызывала небольшую бурю, если ему приходилось признавать долг, а Фред не любил плохую погоду в помещении. Он был слишком почтителен к отцу, чтобы проявлять неуважение, и терпел его гнев с уверенностью, что он мимолетен; но в то же время ему было неприятно видеть, как плачет мать, а также вынужденно выглядеть угрюмым вместо того, чтобы веселиться; ведь Фред был настолько добродушным, что если и выглядел мрачным под выговором, то главным образом из соображений приличия. Проще всего было бы продлить счет с подписью друга. Почему бы и нет? Имея в своем распоряжении излишние гарантии надежды, не было причин, по которым он не мог бы в какой-то степени увеличить чужие обязательства, если бы не тот факт, что люди, чье имя хоть на что-то годится, обычно пессимисты, не склонные верить, что всеобщий порядок вещей обязательно будет приятен приятному молодому джентльмену.
  
  
  Обращаясь к кому-либо с просьбой, мы просматриваем список друзей, отдаем должное их приятным качествам, прощаем мелкие обиды и, по очереди, пытаемся прийти к выводу, что они с готовностью нам помогут, ведь наше собственное стремление быть принятым так же очевидно, как и любая другая теплота. Тем не менее, всегда находится определенное число тех, кого мы считаем лишь умеренно заинтересованными, пока остальные не откажут; и случилось так, что Фред вычеркнул всех своих друзей, кроме одного, на том основании, что обращаться к ним было бы неприятно; будучи неявно убежден, что он, по крайней мере (что бы ни утверждалось о человечестве в целом), имеет право быть свободным от всего неприятного. То, что он когда-либо окажется в совершенно неприятном положении — носить брюки, съеденные после стирки, есть холодную баранину, ходить пешком из-за отсутствия лошади или «пролезать под чем-либо» — было абсурдом, несовместимым с теми радостными интуициями, заложенными в нем природой. И Фред морщился при мысли о том, что на него будут смотреть свысока как на человека, испытывающего недостаток средств для погашения мелких долгов. Так случилось, что другом, к которому он решил обратиться, оказался одновременно самый бедный и самый добрый — а именно, Калеб Гарт.
  
  
  Семья Гарт очень любила Фреда, как и он их; когда он и Розамонд были маленькими, и семья Гарт жила лучше, слабая связь между двумя семьями через двойной брак мистера Фезерстоуна (первый — с сестрой мистера Гарта, а второй — с миссис Винси) привела к знакомству, которое поддерживалось скорее между детьми, чем между родителями: дети пили чай из своих игрушечных чашек и проводили целые дни вместе, играя. Мэри была маленькой проказницей, и шестилетний Фред считал её самой милой девочкой на свете, сделав её своей женой с помощью латунного кольца, которое он вырезал из зонтика. На протяжении всего своего обучения он сохранял привязанность к Гартам и привычку ходить к ним в дом как во второй дом, хотя любое общение между ними и старшими членами его семьи давно прекратилось. Даже когда Калеб Гарт был преуспевающим, Винси относились к нему и его жене свысока, поскольку в Мидлмарче существовали тонкие различия в ранге; и хотя старые фабриканты не могли быть связаны родственными узами так же, как герцоги не могут быть связаны ни с кем, кроме равных себе, они осознавали присущее им социальное превосходство, которое на практике определялось с большой тонкостью, хотя теоретически его было трудно выразить. С тех пор мистер Гарт потерпел неудачу в строительном бизнесе, который он, к сожалению, добавил к своим другим занятиям — землемера, оценщика и агента, некоторое время вел этот бизнес исключительно в интересах своих правопреемников и жил скупо, изо всех сил стараясь в конце концов платить двадцать шиллингов за фунт. Теперь он этого добился, и все, кто не считал это плохим примером, заслужили ему должное уважение; но ни в одной части мира благородный визит не основан на уважении, если нет подходящей мебели и полного столового сервиза. Миссис Винси никогда не чувствовала себя комфортно с миссис Гарт и часто говорила о ней как о женщине, которой приходилось зарабатывать себе на хлеб — имея в виду, что миссис Гарт была учительницей до замужества; в таком случае близость с Линдли Мюрреем и «Вопросами Мангналла» была сродни умению различать ситцевые ткани или знакомству курьера с зарубежными странами: ни одной обеспеченной женщине такое не было нужно. А поскольку Мэри вела хозяйство у мистера Фезерстоуна, неприязнь миссис Винси к Гартам сменилась на нечто более позитивное из-за опасения, что Фред может завязать отношения с этой невзрачной девушкой, чьи родители «жили в очень скромных условиях». Фред, зная об этом, никогда не говорил дома о своих визитах к миссис Гарт, которые в последнее время стали более частыми, поскольку растущая страсть к Мэри всё больше склоняла его к тем, кто принадлежал к её кругу.
  
  
  У мистера Гарта был небольшой офис в городе, и Фред отправился туда со своей просьбой. Он получил его без особых трудностей, поскольку большого количества болезненного опыта было недостаточно, чтобы сделать Калеба Гарта осторожным в собственных делах или недоверчивым к окружающим, когда те не доказывали свою ненадёжность; и он был очень высокого мнения о Фреде, был «уверен, что из парня всё получится — открытый, любящий человек с хорошим характером — ему можно доверять во всём». Таков был психологический аргумент Калеба. Он был одним из тех редких людей, которые строги к себе и снисходительны к другим. Он испытывал определённый стыд за ошибки своих соседей и никогда не говорил о них охотно; поэтому он вряд ли отвлёкся бы от лучших способов укрепления древесины и других хитроумных приспособлений, чтобы предвидеть эти ошибки. Если ему и приходилось кого-то обвинять, то, прежде чем приступить к работе, он обязательно перебирал все бумаги, попадавшиеся ему под руку, или рисовал различные схемы палкой, или делал расчеты, используя имеющиеся в кармане деньги; и он предпочитал делать чужую работу, чем критиковать чужие. Боюсь, он был плохим воспитателем.
  
  
  Когда Фред изложил обстоятельства своего долга, желание погасить его, не беспокоя отца, и уверенность в том, что деньги будут выплачены, чтобы никому не причинить неудобств, Калеб поправил очки, выслушал, посмотрел в ясные молодые глаза своего любимца и поверил ему, не делая различий между уверенностью в будущем и правдивостью в прошлом; но он чувствовал, что это повод для дружеского намека относительно поведения, и что перед тем, как поставить подпись, он должен дать довольно строгое предостережение. Соответственно, он взял бумагу, опустил очки, отмерил свободное место, взял ручку и осмотрел ее, обмакнул в чернила и снова осмотрел, затем немного отодвинул бумагу от себя, снова поднял очки, показал углубленную ямочку во внешнем уголке своих густых бровей, которая придавала его лицу особую мягкость (простите за эти подробности — вы бы полюбили их, если бы знали Калеба Гарта), и сказал дружелюбным тоном:
  
  
  «Это была досадная неудача, правда, сломать лошади колени? А потом, когда приходится иметь дело с симпатичными жокеями, они не отвечают. В другой раз ты будешь мудрее, мой мальчик».
  
  
  После чего Калеб снял очки и принялся ставить свою подпись с той тщательностью, с которой всегда это делал; ведь что бы он ни делал в бизнесе, он делал это хорошо. Он, слегка наклонив голову набок, обдумал крупные, хорошо выверенные буквы и заключительный штрих, затем передал подпись Фреду, сказал «До свидания» и тотчас же вернулся к планированию новых фермерских построек сэра Джеймса Четтама.
  
  
  То ли потому, что его интерес к этой работе вытеснил из его памяти инцидент с подписью, то ли по какой-то другой причине, которую Калеб осознавал лучше, миссис Гарт оставалась в неведении об этом деле.
  
  
  С тех пор, как это произошло, небо над головой Фреда изменилось, что повлияло на его восприятие дали, и именно поэтому денежный подарок от дяди Фезерстоуна был настолько важен, что его лицо то краснело от слишком явных ожиданий, то сменялось соразмерным разочарованием. Неудача на экзамене сделала накопленные им долги за обучение в колледже еще более непростительными для отца, и дома разразилась беспрецедентная буря. Мистер Винси поклялся, что если ему придется терпеть что-то подобное, Фред должен сам зарабатывать себе на жизнь, как сможет; и он так и не смог полностью восстановить свой добродушный тон в разговорах с сыном, который особенно разозлил его, заявив на этом этапе, что не хочет быть священником и предпочел бы «не продолжать этим заниматься». Фред понимал, что с ним поступили бы еще строже, если бы и он сам, и его семья втайне не считали его наследником мистера Фезерстоуна; Гордость этого пожилого джентльмена за него и его явная привязанность к нему служили заменой более образцовому поведению — подобно тому, как когда молодой дворянин крадет драгоценности, мы называем это клептоманией, говорим об этом с философской улыбкой и никогда не думаем о том, что его отправят в исправительный дом, как если бы он был оборванным мальчиком, укравшим репу. На самом деле, неявные ожидания того, что для него сделает дядя Фезерстоун, определяли ракурс, под которым большинство людей воспринимали Фреда Винси в «Мидлмарче»; и в его собственном сознании то, что дядя Фезерстоун сделает для него в чрезвычайной ситуации, или то, что он сделает просто по счастливой случайности, всегда формировало неизмеримую глубину перспективы. Но этот подарок в виде банкнот, однажды сделанный, был измеримым, и, будучи применен к сумме долга, показывал дефицит, который еще предстояло покрыть либо «суждением» Фреда, либо удачей в какой-либо другой форме. Тот небольшой эпизод с предполагаемым заимствованием, когда он назначил отца агентом по получению сертификата Булстроуда, стал новой причиной, по которой он не стал обращаться к отцу за деньгами для погашения своего реального долга. Фред был достаточно проницателен, чтобы предвидеть, что гнев запутает различия, и что его отрицание того, что он брал деньги в долг специально под залог завещания дяди, будет воспринято как ложь. Он пошел к отцу и рассказал ему об одном неприятном случае, а другой оставил нерассказанным: в таких случаях полное раскрытие всегда создает впечатление о предыдущем обмане. Теперь Фред старался избегать лжи и даже обмана; он часто пожимал плечами и многозначительно гримасничал, когда говорил о том, что называл «лживыми выдумками Розамонд» (только братья могут связывать такие мысли с прекрасной девушкой); и вместо того, чтобы навлечь на себя обвинение во лжи, он даже брал на себя некоторые хлопоты и проявлял самообладание. Именно под сильным внутренним давлением такого рода Фред принял мудрое решение положить восемьдесят фунтов на счет матери. Жаль, что он не отдал их сразу мистеру Гарту; но он намеревался дополнить сумму еще шестьюдесятью фунтами, и с этой целью держал двадцать фунтов в кармане в качестве своего рода семенного зерна, которое, если его посадить по рассудительности и полить по счастливой случайности, могло бы дать более чем втрое больший урожай — очень мизерный темп роста, когда полем является безграничная душа молодого джентльмена, владеющего всеми числовыми значениями.
  
  
  Фред не был азартным игроком: у него не было той специфической болезни, при которой приостановка всей нервной энергии на случайность или риск становится столь же необходимой, как рюмка для пьяницы; у него была лишь склонность к той диффузной форме азартных игр, которая не имеет алкогольной интенсивности, но ведется с самой здоровой, подпитываемой хилусом кровью, поддерживая радостную фантазийную активность, которая формирует события в соответствии с желанием и, не боясь собственной погоды, видит лишь выгоду для других, которые присоединятся к ней. Надежда получает удовольствие от любой ставки, потому что перспектива успеха гарантирована; и еще большее удовольствие он получает от предложения как можно большему числу людей разделить выигрыш. Фред любил игры, особенно бильярд, так же как любил охоту или скачки с препятствиями; и любил это еще больше, потому что хотел денег и надеялся выиграть. Но двадцать фунтов посева кукурузы на этом манящем зеленом участке оказались напрасными — по крайней мере, все семена, которые не были разбросаны вдоль дороги, — и Фред оказался на пороге срока оплаты, не имея больше восьмидесяти фунтов, которые он внес матери. Запыхавшийся конь, на котором он ехал, был подарком, сделанным ему давным-давно дядей Фезерстоуном: отец всегда разрешал ему держать лошадь, и привычки самого мистера Винси заставляли его считать это разумным требованием даже для довольно раздражающего сына. Таким образом, этот конь был собственностью Фреда, и в своем стремлении оплатить неизбежный счет он решил пожертвовать имуществом, без которого жизнь, несомненно, мало что стоила бы. Он принял это решение с чувством героизма — героизма, навязанного ему страхом нарушить данное мистеру Гарту слово, своей любовью к Мэри и благоговением перед ее мнением. Он собирался отправиться на конную ярмарку в Хаундсли, которая должна была состояться на следующее утро, и — просто продать лошадь, а деньги привезти на карете? — Ну, лошадь вряд ли сто фунтов стоила бы больше тридцати, и неизвестно, что могло бы произойти; было бы глупо заранее отказываться от удачи. Шансы были сто к одному, что удача улыбнется ему; чем дольше он думал об этом, тем меньше казалось, что у него есть шансы, и тем менее разумно было бы не запастись порохом и дробью, чтобы сбить лошадь. Он поедет в Хаундсли с Бэмбриджем и Хорроком, «ветеринаром», и, не спрашивая их напрямую, практически получит их мнение. Перед отъездом Фред получил восемьдесят фунтов от своей матери.
  
  
  Большинство тех, кто видел, как Фред выезжал из Мидлмарча в компании Бэмбриджа и Хоррока по пути на конную ярмарку в Хаундсли, думали, что молодой Винси, как обычно, предается удовольствиям; и если бы не необычное осознание серьезных дел, он сам, вероятно, чувствовал бы себя распутником и делал то, что можно было бы ожидать от веселого молодого человека. Учитывая, что Фред вовсе не был грубым, что он скорее презирал манеры и речь молодых людей, не учившихся в университете, и что он писал строфы столь же пасторальные и не сладострастные, как и его игра на флейте, его влечение к Бэмбриджу и Хорроку было интересным фактом, который даже любовь к лошади не смогла бы полностью объяснить без того таинственного влияния Имени, которое так сильно определяет смертный выбор. Под любым другим названием, кроме «удовольствие», общество господ Бэмбриджа и Хоррока, безусловно, считалось бы монотонным; Прибыть с ними в Хаундсли дождливым днем, выйти у «Красного Льва» на улице, затененной угольной пылью, и пообедать в комнате, обставленной испачканной грязью картой графства, плохим портретом безымянной лошади в конюшне, Его Величеством Георгом IV с ногами и галстуком, а также различными свинцовыми плевательницами, могло бы показаться непростым делом, если бы не поддерживающая сила номенклатуры, которая определяла, что погоня за этими вещами — это «весело».
  
  
  В мистере Хорроке, безусловно, присутствовала некая непостижимая загадочность, дающая волю воображению. Костюм, с первого взгляда, вызывал захватывающую ассоциацию с лошадьми (достаточно было указать на поля шляпы, которые слегка поднимались вверх, чтобы избежать подозрения в том, что они наклонены вниз), а природа наделила его лицом, которое благодаря монгольским глазам, носу, рту и подбородку, словно следовавшим за полями шляпы с умеренным наклоном вверх, создавало эффект сдержанной, неизменной, скептической улыбки — из всех выражений лица, наиболее властной над восприимчивым умом, и, в сочетании с достаточным молчанием, способной создать репутацию непобедимого ума, обладателя бесконечного запаса юмора — слишком сухого, чтобы течь, и, вероятно, находящегося в состоянии неподвижной корки, — и критического суждения, которое, если вам когда-нибудь посчастливится его узнать, будет именно тем, что нужно. Это черта лица, присущая представителям всех профессий, но, пожалуй, она никогда не оказывала такого сильного влияния на английскую молодежь, как у судьи по лошадям.
  
  
  В ответ на вопрос Фреда о путовом суставе его лошади, мистер Хоррок повернулся боком в седле и в течение трех минут наблюдал за движениями лошади, затем повернулся вперед, дернул уздечку и замолчал, сохраняя тот же скептический настрой.
  
  
  Роль, которую мистер Хоррок сыграл в диалоге, оказалась невероятно эффективной. Фред был охвачен смесью страстей — безумным желанием высказать мнение Хоррока, сдерживаемым тревогой сохранить преимущество дружбы. Всегда существовала вероятность того, что Хоррок мог сказать что-то совершенно ценное в нужный момент.
  
  
  Мистер Бэмбридж отличался более открытыми манерами и, казалось, излагал свои идеи без всяких ограничений. Он был громким, крепким, и о нем иногда говорили как о человеке, «склонном к излишествам» — главным образом к сквернословию, пьянству и избиению жены. Некоторые из тех, кто проиграл ему, называли его порочным человеком; но он считал торговлю лошадьми высшим искусством и вполне мог бы утверждать, что это не имеет ничего общего с моралью. Он, несомненно, был преуспевающим человеком, переносил пьянство лучше, чем другие, и в целом процветал, как зеленый лавр. Но круг его разговоров был ограничен, и, подобно старой доброй мелодии «Капли бренди», через некоторое время начинал возвращаться к истокам, отчего у слабых головок кружилась голова. Но легкий привкус мистера Бэмбриджа, как считалось, придавал тон и характер нескольким кругам в Мидлмарче; и он был видной фигурой в баре и бильярдной «Зеленого дракона». Он знал несколько анекдотов о героях скачек и различные хитрые уловки маркизов и виконтов, которые, казалось, доказывали превосходство крови даже среди черноногих; но его феноменальная память проявлялась главным образом в отношении лошадей, которых он сам покупал и продавал; количество миль, которые они могли пробежать за считанные минуты, не моргнув глазом, спустя годы по-прежнему оставалось предметом страстных утверждений, в которых он подпитывал воображение своих слушателей, торжественно клянясь, что они никогда ничего подобного не видели. Короче говоря, мистер Бамбридж был человеком, любящим развлечения, и веселым собеседником.
  
  
  Фред был хитер и не сказал друзьям, что едет в Хаундсли с намерением продать свою лошадь: он хотел косвенно узнать их истинное мнение о ее стоимости, не понимая, что истинное мнение вряд ли удастся получить от таких уважаемых критиков. Не было слабости мистера Бэмбриджа быть назойливым льстецом. Никогда прежде его так не поражало то, что эта несчастная гнедая лошадь издавала такой сильный рев, что для того, чтобы хоть как-то это описать, потребовалось бы самое грубое слово, обозначающее погибель.
  
  
  «У тебя совсем не получилось с обменом, когда ты обращался к кому-либо, кроме меня, Винси! Да ты никогда не садился на лошадь лучше, чем эта гнедая, а ведь ты отдал её за этого зверя. Если дать ей поскакать, она несётся как двадцать пильщиков. Я никогда в жизни не слышал худшего рыка, и это был гнедой конь: он принадлежал Пегвеллу, торговцу зерном; семь лет назад он управлял им в своей повозке, и он хотел, чтобы я его взял, но я сказал: «Спасибо, Пег, я не торгую духовыми инструментами». Вот что я сказал. Эта шутка облетела всю страну. Но какого черта! Конь был всего лишь пенни-трубой для этого твоего рыка».
  
  
  — Да ты же только что сказал, что у него было хуже, чем у меня, — сказал Фред, раздраженнее обычного.
  
  
  «Тогда я солгал», — с настойчивостью заявил мистер Бамбридж. «Между ними не было ни копейки».
  
  
  Фред пришпорил лошадь, и они проехали немного рысью. Когда они снова сбавили скорость, мистер Бамбридж сказал…
  
  
  «Нет, но этот гнедой конь был лучшим рысаком, чем твой».
  
  
  «Я вполне доволен его движениями, я знаю», — сказал Фред, которому приходилось полагаться на осознание того, что он находится в компании геев, чтобы его поддержать; «Я бы сказал, что его рысь необычайно чистая, не так ли, Хоррок?»
  
  
  Мистер Хоррок смотрел перед собой с таким же полным беспристрастием, словно был портретом великого мастера.
  
  
  Фред отказался от обманчивой надежды получить подлинное мнение; но, поразмыслив, он понял, что и пренебрежительное отношение Бэмбриджа, и молчание Хоррока были, по сути, обнадеживающими и указывали на то, что они считали лошадь лучше, чем хотели сказать.
  
  
  В тот же вечер, еще до начала ярмарки, Фреду показалось, что он увидел благоприятную возможность выгодно продать свою лошадь, но возможность, которая заставила его поздравить себя с дальновидностью, собравшей с собой восемьдесят фунтов. В трактир «Красный лев» зашел молодой фермер, знакомый с мистером Бэмбриджем, и завязал разговор о расставании с охотничьей лошадью, которую он сразу представил как Даймонда, намекая, что это лошадь публичная. Сам он хотел лишь удобную верховую лошадь, которую можно было бы использовать по мере необходимости; он собирался жениться и бросить охоту. Охотничья лошадь находилась в конюшне друга неподалеку; у джентльменов еще было время осмотреть ее до наступления темноты. До конюшни друга можно было добраться через переулок, где можно было так же легко отравиться без затрат на лекарства, как и на любой мрачной улице того антисанитарного периода. Фред не был защищен от отвращения бренди, как его товарищи, но надежда наконец увидеть лошадь, которая позволит ему заработать денег, была настолько волнующей, что заставила его снова отправиться на ту же самую территорию первым делом утром. Он был уверен, что если он не заключит сделку с фермером, это сделает Бамбридж; потому что, как чувствовал Фред, напряженность обстоятельств обостряла его проницательность и наделяла его всей созидательной силой подозрения. Бамбридж обманул Даймонда так, как никогда бы не сделал (лошадь принадлежала его другу), если бы не подумал о ее покупке; каждый, кто смотрел на животное — даже Хоррок — был явно впечатлен его достоинствами. Чтобы извлечь все выгоду из общения с такими людьми, нужно уметь делать выводы и не быть идиотом, воспринимающим все буквально. Лошадь была серо-пятнистого цвета, и Фред случайно знал, что человек лорда Медликота искал именно такую лошадь. После всех своих обвинений Бамбридж вечером, когда фермера не было, признался, что видел лошадей и похуже за восемьдесят фунтов. Конечно, он противоречил сам себе двадцать раз, но когда знаешь, что, скорее всего, правда, можешь проверить признания человека. И Фред не мог не считать свою собственную оценку лошади достойной. Фермер достаточно долго рассматривал почтенного, хотя и задыхающегося, коня Фреда, чтобы показать, что считает его достойным внимания, и казалось вероятным, что он возьмет его, добавив еще двадцать пять фунтов, как эквивалент Даймонда. В таком случае, когда Фред расстанется со своей новой лошадью, заплатив не менее восьмидесяти фунтов, у него останется пятьдесят пять фунтов в кармане, и сто тридцать пять фунтов на оплату счета; таким образом, дефицит, временно образовавшийся у мистера Гарта, составит максимум двадцать пять фунтов. К тому времени, как он утром спешно одевался, он так ясно понимал важность того, чтобы не упустить этот редкий шанс, что, если бы Бамбридж и Хоррок отговорили его, он не был бы обманут прямым толкованием их намерений: он бы осознавал, что в этих руках скрывается нечто большее, чем просто интерес молодого человека. Что касается лошадей, недоверие было единственным аргументом. Но скептицизм, как мы знаем, никогда нельзя применять в полной мере, иначе жизнь остановится: это то, во что мы должны верить и что должны делать, и как бы это «что-то» ни называлось, это, по сути, наше собственное суждение, даже когда оно кажется самым рабским полаганием на чужое. Фред верил в превосходство своей сделки и еще до того, как ярмарка в полной мере началась, получил в свое распятие серого коня по цене своего старого коня и вдобавок к нему тридцати фунтов — всего на пять фунтов больше, чем он рассчитывал отдать.
  
  
  Но он чувствовал себя немного обеспокоенным и уставшим, возможно, из-за внутренних раздумий, и, не дожидаясь дальнейших развлечений на конной ярмарке, отправился в одиночное путешествие длиной в четырнадцать миль, намереваясь пройти его очень спокойно и сохранить лошадь в хорошей форме.
  ГЛАВА XXIV.
  
  
  «Скорбь преступника приносит лишь незначительное облегчение».
  Тому, кто носит крест сильного сопротивления.
  —Шекспир: Сонеты.
  
  
  К сожалению, всего на третий день после благоприятных событий в Хаундсли настроение Фреда Винси ухудшилось до предела. Дело было не в разочаровании относительно возможной цены на его лошадь, а в том, что прежде чем сделка с человеком лорда Медликота была заключена, этот Даймонд, на которого он рассчитывал получить восемьдесят фунтов, без малейшего предупреждения проявил в конюшне невероятную агрессию, чуть не убил конюха и сильно покалечился, зацепившись ногой за веревку, свисавшую над доской конюшни. Исправить это можно было лишь обнаружив скверный характер после свадьбы — о чем, конечно, старые товарищи знали еще до церемонии. По какой-то причине Фред потерял свою обычную выдержку под этим ударом судьбы: он просто понимал, что у него всего пятьдесят фунтов, что сейчас у него нет шансов получить больше, и что счет на сто шестьдесят фунтов будет выставлен через пять дней. Даже если бы Фред обратился к отцу с просьбой спасти мистера Гарта от убытков, его сильно задело, что отец в гневе откажется спасти мистера Гарта от последствий того, что он назвал бы поощрением расточительности и обмана. Он был настолько подавлен, что не мог придумать ничего другого, кроме как отправиться прямо к мистеру Гарту и рассказать ему печальную правду, взяв с собой пятьдесят фунтов и хотя бы эту сумму благополучно забрать из собственных рук. Отец, находясь на складе, еще не знал о происшествии: когда узнает, он будет бушевать из-за свирепого зверя, которого приводят в его конюшню; а прежде чем столкнуться с этой меньшей неприятностью, Фред хотел со всей смелостью встретиться с большей. Он взял отцовскую клячу, потому что решил, что, когда расскажет мистеру Гарту, поедет в Стоун-Корт и во всем признается Мэри. В действительности, вероятно, что если бы не существование Мэри и любовь Фреда к ней, его совесть была бы гораздо менее активна как в плане напоминания о долге, так и в плане побуждения его не щадить себя, как обычно, откладывая неприятное дело, а действовать как можно более прямо и просто. Даже гораздо более сильные смертные, чем Фред Винси, хранят половину своей праведности в душе того, кого они любят больше всего. «Театр всех моих действий рухнул», — сказал один старинный персонаж, когда умер его главный друг; и счастливчики те, кому достался театр, где зрители требуют от них лучшего. Безусловно, для Фреда в то время многое бы изменилось, если бы у Мэри Гарт не было четких представлений о том, что достойно восхищения в характере.
  
  
  Мистер Гарт отсутствовал в офисе, и Фред поехал к своему дому, который находился немного за городом — уютное местечко с фруктовым садом перед ним, разросшееся старомодное фахверковое здание, которое до того, как город разросся, было фермерским домом, а теперь было окружено частными садами горожан. Мы больше любим свои дома, если они обладают собственным обликом, как у наших друзей. Семья Гарт, довольно большая, поскольку у Мэри было четыре брата и одна сестра, очень любила свой старый дом, из которого давно была распродана вся лучшая мебель. Фреду он тоже нравился, он знал его наизусть, даже чердак, который восхитительно пах яблоками и айвой, и до сегодняшнего дня он никогда не приезжал туда без приятных ожиданий; но теперь его сердце тревожно колотилось от мысли, что ему, вероятно, придется признаться миссис Гарт, которой он испытывал скорее больше благоговения, чем перед ее мужем. Нельзя сказать, что она была склонна к сарказму и импульсивным выпадам, как Мэри. По крайней мере, в своем нынешнем почтенном возрасте миссис Гарт никогда не высказывалась поспешно; как она сама говорила, она несла бремя в молодости и научилась самообладанию. У нее было редкое чувство, которое различает то, что неизменно, и подчиняется этому без ропота. Восхищаясь добродетелями своего мужа, она очень рано смирилась с его неспособностью заботиться о собственных интересах и с радостью приняла последствия. Она была достаточно великодушна, чтобы отказаться от всякой гордости за чайники или детские рюши, и никогда не изливала своим соседкам жалкие откровения о неблагоразумии мистера Гарта и о том, какими суммами он мог бы обладать, если бы был похож на других мужчин. Поэтому эти прекрасные соседки считали ее либо гордой, либо эксцентричной и иногда говорили о ней своим мужьям как «ваша прекрасная миссис Гарт». Она не обходилась без критики в свой адрес, будучи образованнее большинства матрон в Мидлмарче и — где же непорочная женщина? — склонная быть несколько суровой по отношению к своему полу, который, по ее мнению, был обречен на полную подчиненность. С другой стороны, она была непропорционально снисходительна к недостаткам мужчин и часто говорила, что они естественны. Также следует признать, что миссис Гарт была несколько слишком категорична в своем сопротивлении тому, что считала глупостями: переход от гувернантки к домохозяйке слишком сильно отпечатался в ее сознании, и она редко забывала, что, хотя ее грамматика и акцент были выше городских стандартов, она носила простую чепчик, готовила семейный обед и штопала все чулки. Иногда она брала учеников на работу, заставляя их ходить за ней по кухне с книгой или грифельной доской. Она считала, что им будет полезно увидеть, как она, не глядя, умеет отлично пениться, исправляя их ошибки, — что женщина с закатанными выше локтей рукавами может знать всё о сослагательном наклонении или «знойной зоне», — что, короче говоря, она может обладать «образованием» и другими хорошими качествами, оканчивающимися на «tion» и достойными того, чтобы их произносили с особым акцентом, не будучи при этом бесполезной куклой. Когда она делала замечания, призванные произвести такое поучительное впечатление, на её лбу появлялась твердая, слегка нахмуренная гримаса, которая, однако, не мешала её лицу выглядеть доброжелательным, а её слова, словно процессия, произносились пылким, приятным контральто. Конечно, у образцовой миссис Гарт были свои забавные черты, но её характер поддерживал её странности, подобно тому как очень хорошее вино поддерживает вкус кожицы.
  
  
  К Фреду Винси она относилась с материнской заботой и всегда была склонна прощать ему ошибки, хотя, вероятно, не простила бы Мэри за то, что та вышла за него замуж, ведь ее дочь тоже подвергалась более строгой оценке, которую она применяла к женщинам. Но именно эта ее исключительная снисходительность к нему еще больше усугубила и без того тяжелое положение Фреда, ведь теперь он неизбежно должен был упасть в ее глазах. А обстоятельства его визита оказались еще более неприятными, чем он ожидал; Калеб Гарт рано ушел, чтобы осмотреть неподалёку ремонтные работы. Миссис Гарт всегда находилась на кухне в определенные часы, и этим утром она занималась там сразу несколькими делами: пекла пироги за тщательно вычищенным сосновым столом в одной части этой просторной комнаты, наблюдала за движениями Салли у печи и тазика с тестом через открытую дверь и давала уроки своим младшим сыну и дочери, которые стояли напротив нее за столом с книгами и грифельными досками перед собой. Ванна и сушилка для белья в другом конце кухни указывали на то, что там также периодически стирали мелкие вещи.
  
  
  Миссис Гарт, с закатанными выше локтей рукавами, ловко обращалась с выпечкой — раскатывала тесто скалкой и делала декоративные щипки, одновременно с грамматическим рвением излагая правильные взгляды на согласование глаголов и местоимений с «существительными, обозначающими множество», — и это зрелище было приятно забавным. Она была того же типажа, что и Мэри, с кудрявыми волосами и квадратным лицом, но красивее, с более изящными чертами лица, бледной кожей, крепкой фигурой почтенной женщины и удивительной твердостью взгляда. В своей белоснежной шапочке с оборками она напоминала ту очаровательную француженку, которую мы все видели на рынке с корзиной под руку. Глядя на мать, можно было бы надеяться, что дочь станет такой же, как она, что является потенциальным преимуществом, равным приданому — мать слишком часто стоит за дочерью, словно злобное пророчество: «Такой, какая я есть, она скоро станет».
  
  
  «А теперь давайте еще раз это повторим», — сказала миссис Гарт, пощипывая яблочное пюре, которое, казалось, отвлекло Бена, энергичного молодого человека с тяжелым лбом, от должного внимания к уроку. «„Не без учета значения этого слова, передающего единство или множественность идей“ — скажи мне еще раз, что это значит, Бен».
  
  
  (У миссис Гарт, как и у более известных педагогов, были свои любимые старинные тропы, и в условиях всеобщего хаоса в обществе она попыталась бы удержать своего «Линдли Мюррея» на плаву.)
  
  
  «Ах, это значит… ты должен понимать, что имеешь в виду», — раздраженно сказал Бен. «Я ненавижу грамматику. Какой от нее толк?»
  
  
  «Чтобы научить вас правильно говорить и писать, чтобы вас понимали», — сказала миссис Гарт с предельной точностью. «Хотите говорить, как говорит старик Иов?»
  
  
  «Да, — твердо сказал Бен, — так смешнее. Он говорит: „Йо гу“ — это так же хорошо, как и „Ты молодец“».
  
  
  «Но он говорит: „В саду корабль“, а не „овца“», — сказала Летти с высокомерным видом. — «Можно подумать, что он имел в виду корабль в открытом море».
  
  
  «Нет, возможно, если бы ты не был таким глупым», — сказал Бен. «Как корабль из открытого моря мог туда добраться?»
  
  
  «Все это относится только к произношению, которое является наименьшей частью грамматики», — сказала миссис Гарт. «Эту яблочную кожуру должны съесть свиньи, Бен; если ты ее съешь, я должна буду дать им твой кусок пирожка. Иову достаточно говорить о самых простых вещах. Как ты думаешь, как бы ты писал или говорил о чем-то более сложном, если бы знал грамматику не больше, чем он? Ты бы использовал неправильные слова, ставил бы слова не на свои места, и вместо того, чтобы люди тебя понимали, они бы отворачивались от тебя, считая тебя надоедливым человеком. Что бы ты тогда сделал?»
  
  
  «Мне бы было все равно, я бы лучше оставил это», — сказал Бен, чувствуя, что в отношении грамматики это вполне приемлемый вопрос.
  
  
  «Вижу, ты устал и стал глупым, Бен», — сказала миссис Гарт, привыкшая к этим упрямым спорам со стороны своих сыновей. Доев пироги, она подошла к сушилке для белья и сказала: «Подойди сюда и расскажи мне историю, которую я тебе рассказывала в среду, о Цинциннате».
  
  
  «Знаю! Он был фермером», — сказал Бен.
  
  
  «Ну, Бен, он был римлянином — дай-ка я расскажу», — сказала Летти, презрительно хлопнув локтем.
  
  
  «Глупышка, он был римским земледельцем и пахал землю».
  
  
  «Да, но до этого — а это было не первым — люди хотели его заполучить», — сказала Летти.
  
  
  «Ну, но сначала ты должен рассказать, каким человеком он был», — настаивал Бен. «Он был мудрым человеком, как мой отец, и поэтому люди обращались к нему за советом. А ещё он был храбрым и умел драться. Мой отец тоже умел — не так ли, мама?»
  
  
  «Ну, Бен, позволь мне рассказать историю прямо, как нам рассказывала мама», — сказала Летти, нахмурившись. «Пожалуйста, мама, скажи Бену, чтобы он молчал».
  
  
  «Летти, мне стыдно за тебя», — сказала мать, отжимая крышки из ванны. «Когда твой брат начал, тебе следовало подождать и посмотреть, сможет ли он рассказать эту историю. Как грубо ты выглядишь, толкаешься и хмуришься, словно хочешь победить локтями! Уверена, Цинциннат пожалел бы, увидев такое поведение своей дочери». (Миссис Гарт произнесла эту ужасную фразу с большой величественностью, и Летти почувствовала, что между подавленной болтливостью и всеобщим презрением, включая презрение к римлянам, жизнь и так уже была мучительной.) «Ну, Бен».
  
  
  «Ну… о… ну… там было много драк, и все они были болванами, и… я не могу пересказать, как вы это рассказали, — но они хотели, чтобы капитаном, королем и всем остальным был мужчина…»
  
  
  «Теперь уже диктатор», — сказала Летти с обиженным видом, не без желания заставить мать раскаяться.
  
  
  «Очень хорошо, диктатор!» — презрительно воскликнул Бен. — «Но это не совсем подходящее слово: он не приказывал им писать на грифельных досках».
  
  
  «Ну же, Бен, ты не настолько невежественен», — сказала миссис Гарт с тщательно выверенной серьезностью. «Слушай, в дверь стучат! Беги, Летти, и открой ее».
  
  
  Стук был от Фреда; и когда Летти сказала, что отца еще нет, а мать на кухне, у Фреда не было другого выбора. Он не мог отступить от своей обычной практики — навещать миссис Гарт на кухне, если она там работала. Он молча обнял Летти за шею и повел ее на кухню, без своих обычных шуток и ласк.
  
  
  Миссис Гарт удивилась, увидев Фреда в это время, но удивление было не из тех чувств, которые она обычно выражала, и она лишь тихо сказала, продолжая свою работу:
  
  
  «Фред, ты так рано утром? Ты выглядишь довольно бледным. Что-нибудь случилось?»
  
  
  «Я хочу поговорить с мистером Гартом, — сказал Фред, еще не готовый сказать больше, — и с вами тоже, — добавил он после небольшой паузы, поскольку не сомневался, что миссис Гарт знает все о законопроекте, и в конце концов он должен будет рассказать о нем ей, если не только ей.
  
  
  «Калеб вернется через несколько минут», — сказала миссис Гарт, представив себе какие-то разногласия между Фредом и его отцом. «Он точно ненадолго, потому что ему нужно закончить работу за столом сегодня утром. Не могли бы вы остаться со мной, пока я закончу свои дела?»
  
  
  «Но нам ведь не стоит вдаваться в подробности о Цинциннате, правда?» — сказал Бен, выхватив у Фреда кнут и испытывая его эффективность на коте.
  
  
  «Нет, уходи сейчас же. Но опусти кнут. Как же подло с твоей стороны бить бедного старика Черепаху! Убери у него кнут, Фред».
  
  
  «Ну давай, старина, дай мне», — сказал Фред, протягивая руку.
  
  
  «Вы позволите мне сегодня прокатиться на вашей лошади?» — спросил Бен, размахивая кнутом, с видом человека, который не был обязан это делать.
  
  
  «Не сегодня — в другой раз. Я не собираюсь ехать на своей лошади».
  
  
  «Вы сегодня увидитесь с Марией?»
  
  
  «Да, думаю, так», — сказал Фред с неприятным ощущением.
  
  
  «Скажите ей, чтобы она поскорее вернулась домой, поучаствовала в розыгрышах призов и повеселилась».
  
  
  «Хватит, хватит, Бен! Беги отсюда!» — сказала миссис Гарт, заметив, что Фреда дразнят.
  
  
  «Летти и Бен — ваши единственные ученики, миссис Гарт?» — спросил Фред, когда дети ушли, и ему нужно было чем-то занять время. Он еще не был уверен, стоит ли ждать мистера Гарта или воспользоваться любой подходящей возможностью в разговоре, чтобы признаться миссис Гарт, отдать ей деньги и уехать.
  
  
  «Один — только один. Фанни Хакбутт приходит в половине десятого. Сейчас у меня не очень большой доход, — сказала миссис Гарт, улыбаясь. — У меня мало учеников. Но я копила свой маленький кошелёк на премию Альфреда: у меня девяносто два фунта. Теперь он может ходить к мистеру Ханмеру; он как раз в нужном возрасте».
  
  
  Это не предвещало ничего хорошего из того, что мистер Гарт вот-вот сбросит девяносто два фунта и больше. Фред молчал. «Молодые люди, которые поступают в колледж, обходятся гораздо дороже», — невинно продолжила миссис Гарт, отрывая окантовку кепки. «А Калеб думает, что Альфред станет выдающимся инженером: он хочет дать мальчику хороший шанс. Вот он! Я слышу, как он входит. Мы пойдем к нему в гостиную, хорошо?»
  
  
  Когда они вошли в гостиную, Калеб сбросил шляпу и сел за свой стол.
  
  
  «Что! Фред, мой мальчик!» — сказал он с легким удивлением, держа ручку не обмакнутой в чернила; «ты здесь вовремя». Но, не заметив обычного радостного приветствия на лице Фреда, он тут же добавил: «Что-нибудь случилось дома? — что-нибудь не так?»
  
  
  «Да, мистер Гарт, я пришел сказать кое-что, что, боюсь, создаст у вас плохое впечатление обо мне. Я пришел сказать вам и миссис Гарт, что не могу сдержать своего слова. В конце концов, я не могу найти деньги, чтобы оплатить счет. Мне не повезло; у меня есть только эти пятьдесят фунтов из ста шестидесяти».
  
  
  Пока Фред говорил, он достал записи и положил их на стол перед мистером Гартом. Он тут же выдал этот простой факт, чувствуя себя по-мальчишески несчастным и не имея слов. Миссис Гарт молча удивилась и посмотрела на мужа в ожидании объяснения. Калеб покраснел и после небольшой паузы сказал…
  
  
  «О, я тебе не говорила, Сьюзен: я подписала счет на Фреда на сто шестьдесят фунтов. Он позаботился о том, чтобы оплатить его сам».
  
  
  На лице миссис Гарт произошли явные перемены, но они были подобны изменениям, происходящим под поверхностью воды, которая остается гладкой. Она устремила взгляд на Фреда и сказала…
  
  
  «Полагаю, вы попросили у отца оставшуюся сумму, но он вам отказал».
  
  
  «Нет, — сказал Фред, прикусив губу и заговорив с большим трудом, — но я знаю, что спрашивать его бесполезно; и если бы это не принесло пользы, я бы не хотел упоминать имя мистера Гарта в этом деле».
  
  
  «Это случилось в самый неподходящий момент, — неуверенно произнес Калеб, опустив взгляд на записи и нервно перебирая бумагу. — Рождество уже близко — у меня сейчас совсем мало денег. Видишь ли, мне приходится все выкраивать, как портному, используя недостающие размеры. Что нам делать, Сьюзен? Мне понадобится каждый фартинг, который у нас есть на счету. Сто десять фунтов, черт возьми!»
  
  
  «Я должна отдать вам девяносто два фунта, которые я отложила на премию Альфреду», — сказала миссис Гарт серьезно и решительно, хотя внимательный слушатель мог бы уловить легкую дрожь в некоторых словах. «И я не сомневаюсь, что к этому времени у Мэри накопилось двадцать фунтов из ее зарплаты. Она отдаст их авансом».
  
  
  Миссис Гарт больше не смотрела на Фреда и ничуть не просчитывала, какие слова ей следует использовать, чтобы как можно эффективнее его задеть. Как и подобает эксцентричной женщине, она в данный момент была поглощена обдумыванием дальнейших действий и не считала, что лучшего результата можно добиться едкими замечаниями или вспышками гнева. Но она впервые заставила Фреда почувствовать что-то вроде угрызений совести. Любопытно, что его боль в этом деле до этого заключалась почти исключительно в ощущении, что он должен выглядеть бесчестным и упасть в глазах Гартов: он не думал о неудобствах и возможном ущербе, который его нарушение могло им причинить, ибо такое размышление о чужих нуждах не свойственно молодым джентльменам, полным надежд. Действительно, большинство из нас воспитывается в убеждении, что высший мотив для несовершенства – это нечто, не зависящее от того, кто пострадает от этого зла. Но в этот момент он вдруг увидел себя жалким негодяем, грабящим двух женщин, забирающим их сбережения.
  
  
  «Я непременно всё оплачу, миссис Гарт, — в конце концов», — пробормотал он.
  
  
  «Да, в конечном счете», — сказала миссис Гарт, которая, питая особую неприязнь к красивым словам в неприятных ситуациях, не смогла сейчас сдержать эпиграмму. «Но мальчиков нельзя отдавать в ученики в конечном счете: их следует отдавать в ученики в пятнадцать лет». Она никогда еще не была так не склонна оправдывать Фреда.
  
  
  «Больше всех виноват я, Сьюзен, — сказал Калеб. — Фред позаботился о том, чтобы найти деньги. Но мне не следовало трогать купюры. Полагаю, ты все осмотрела и перепробовала все честные способы?» — добавил он, устремив свои милосердные серые глаза на Фреда. Калеб был слишком деликатен, чтобы назвать имя мистера Фезерстоуна.
  
  
  «Да, я перепробовал всё — правда. У меня должно было быть наготове сто тридцать фунтов, но случилась беда с лошадью, которую я собирался продать. Дядя дал мне восемьдесят фунтов, и я отдал тридцать фунтов своей старой лошадью, чтобы купить другую, которую собирался продать за восемьдесят или больше — я собирался обойтись без лошади, — но теперь она оказалась злобной и хромой. Жаль, что я и лошади не были на стороне дьявола, прежде чем я навлёк на вас это. Нет никого, кто мне был бы так дорог: вы и миссис Гарт всегда были так добры ко мне. Однако говорить об этом бесполезно. Теперь вы всегда будете считать меня негодяем».
  
  
  Фред развернулся и поспешно вышел из комнаты, понимая, что ведет себя слишком по-женски, и с недоумением осознавая, что его извинения мало чем помогут Гартам. Они видели, как он сел на лошадь и быстро прошел через ворота.
  
  
  «Я разочарована в Фреде Винси, — сказала миссис Гарт. — Раньше я бы не поверила, что он втянет вас в свои долги. Я знала, что он расточителен, но не думала, что он будет настолько скуп, чтобы рисковать, доверяя своему старейшему другу, который меньше всего мог позволить себе проиграть».
  
  
  «Я был дураком, Сьюзен».
  
  
  — Да, это так, — сказала жена, кивая и улыбаясь. — Но мне не стоило публиковать это на рынке. Зачем ты скрывал от меня такие вещи? То же самое с твоими пуговицами: ты позволяешь им оторваться, не сказав мне ни слова, и выходишь на улицу с висящим на запястье браслетом. Если бы я только знала, я бы, наверное, придумала что-нибудь получше.
  
  
  «Я знаю, Сьюзен, ты очень расстроена», — сказал Калеб, с чувством глядя на нее. «Я не могу смириться с тем, что ты потеряешь деньги, которые с трудом собрала для Альфреда».
  
  
  «Хорошо, что я с трудом собрал эти деньги; а страдать придётся тебе, ведь ты сам должен научить мальчика. Ты должен избавиться от своих вредных привычек. Некоторые люди начинают пить, а ты начал работать без оплаты. Ты должен немного меньше себе этого позволять. И ты должен съездить к Мэри и спросить у ребёнка, какие у неё деньги».
  
  
  Калеб отодвинул стул, наклонился вперед, медленно покачал головой и очень аккуратно сложил кончики пальцев.
  
  
  «Бедная Мэри!» — сказал он. «Сьюзен, — продолжил он понижающим тоном, — боюсь, она может быть неравнодушна к Фреду».
  
  
  «О нет! Она всегда смеется над ним, и он вряд ли будет думать о ней как-то иначе, кроме как по-братски».
  
  
  Калеб ничего не возразил, но вскоре опустил очки, придвинул стул к столу и сказал: «Двойка, возьми счет — вот бы он был в Ганновере! Эти дела — досадная помеха для бизнеса!»
  
  
  Первая часть этой речи содержала весь его запас злобных выражений и была произнесена с легкой, легко представляемой усмешкой. Но тем, кто никогда не слышал от него слова «дело», было бы трудно передать тот особый тон пылкого благоговения, религиозного почтения, в который он его облек, подобно тому как освященный символ облекается в льняную ткань с золотой бахромой.
  
  
  Калеб Гарт часто качал головой, размышляя о ценности и незаменимой мощи этого многоликого, многорукого труда, благодаря которому общество получает пищу, одежду и жилье. Он завладел его воображением еще в детстве. Отголоски работы огромного молотка при изготовлении крыш или килей, сигнальные крики рабочих, рев печи, грохот и хруст двигателя – все это было для него возвышенной музыкой; валка и погрузка древесины, огромный ствол, вибрирующий, как звезда, вдали вдоль шоссе, кран, работающий на пристани, сложенная продукция на складах, точность и разнообразие мышечных усилий везде, где требовалась точная работа, – все эти образы его юности воздействовали на него как поэзия без помощи поэтов, создали для него философию без помощи философов, религию без помощи теологии. Его давней мечтой было как можно активнее участвовать в этом возвышенном деле, которое он особенно почитал как «бизнес»; и хотя он недолго проработал у землемера и в основном сам себя обучал, он знал о земле, строительстве и горнодобывающей промышленности больше, чем большинство специалистов в округе.
  
  
  Его классификация человеческих занятий была довольно грубой и, подобно категориям более известных людей, была бы неприемлема в наши прогрессивные времена. Он делил их на «дело, политика, проповедь, наука и развлечения». Он ничего не говорил против последних четырех; но он относился к ним так же благоговейно, как язычник, почитающий других богов, помимо своего собственного. Точно так же он очень хорошо относился ко всем рангам, но сам не хотел бы занимать никакой ранг, где он не был бы так тесно связан с «делом», чтобы часто получать почетные награды в виде следов пыли и раствора, сырости машины или плодородной почвы лесов и полей. Хотя он никогда не считал себя иным, кроме как православным христианином, и стал бы спорить о предваряющей благодати, если бы ему предложили эту тему, я думаю, что его виртуальные божества были хорошими практическими планами, точной работой и верным завершением начинаний: его князем тьмы был ленивый работник. Но в Калебе не было духа отрицания, и мир казался ему настолько чудесным, что он был готов принять любое количество систем, как любое количество небесных сводов, если они явно не мешали наилучшему дренажу земли, прочному строительству, правильным измерениям и разумному бурению (для добычи угля). По сути, у него была благоговейная душа и сильный практический ум. Но он не умел управлять финансами: он хорошо разбирался в ценностях, но ему не хватало воображения относительно денежных результатов в виде прибыли и убытков. Убедившись в этом на собственном горьком опыте, он решил отказаться от всех форм своего любимого «бизнеса», которые требовали этого таланта. Он полностью посвятил себя различным видам работы, которые мог выполнять без обращения с капиталом, и был одним из тех ценных людей в своем районе, на которых все хотели бы работать, потому что он хорошо выполнял свою работу, брал очень мало денег и часто вообще отказывался брать плату. Неудивительно, что Гарты были бедны и «жили скромно». Однако их это не беспокоило.
  ГЛАВА XXV.
  
  
  «Любовь не стремится угодить себе,
  И сам он не заботится ни о чём.
  Но для другого это дает легкость
  И строит рай в отчаянии ада.
  . . . . . . .
  Любовь стремится угодить только себе.
  Чтобы приобщить другого к своему наслаждению,
  Радость от потери комфорта другим человеком,
  И строит ад вопреки воле небес.
  —У. Блейк: Песни опыта.
  
  
  Фред Винси хотел приехать в Стоун-Корт тогда, когда Мэри не сможет его ожидать, и когда его дяди не будет внизу: в таком случае она могла бы сидеть одна в гостиной с деревянными панелями. Он оставил лошадь во дворе, чтобы не шуметь на гравийной площадке перед домом, и вошел в гостиную, не заметив ничего, кроме звука дверной ручки. Мэри сидела в своем обычном уголке, смеясь над воспоминаниями миссис Пиоцци о Джонсоне, и подняла глаза, на ее лице все еще читалось веселье. Оно постепенно исчезло, когда она увидела, как Фред подошел к ней молча и встал перед ней, уперевшись локтем в каминную полку, с болезненным видом. Она тоже молчала, лишь вопросительно поднимая на него глаза.
  
  
  «Мэри, — начал он, — я никчемный негодяй».
  
  
  «Думаю, одного из этих ругательств было бы достаточно», — сказала Мэри, пытаясь улыбнуться, но чувствуя тревогу.
  
  
  «Я знаю, что вы больше никогда не будете хорошо обо мне думать. Вы будете считать меня лжецом. Вы будете считать меня нечестным. Вы будете думать, что мне было наплевать на вас, на ваших отца и мать. Я знаю, вы всегда выставляете меня в самом худшем свете».
  
  
  «Не могу отрицать, что буду так о тебе думать, Фред, если ты приведешь веские причины. Но, пожалуйста, расскажи мне сразу, что ты сделал. Я лучше узнаю горькую правду, чем буду ее выдумывать».
  
  
  «Я был должен деньги — сто шестьдесят фунтов. Я попросил вашего отца подписать вексель. Я думал, что это ничего для него не значит. Я сам позаботился о том, чтобы заплатить, и старался изо всех сил. А теперь мне так не повезло — лошадь попала в беду — я могу заплатить только пятьдесят фунтов. И я не могу попросить денег у отца: он не дал мне и фартинга. А мой дядя дал мне сто фунтов некоторое время назад. Так что же мне делать? И теперь у вашего отца нет свободных денег, и вашей матери придется отдать свои девяносто два фунта, которые она накопила, и она говорит, что ваши сбережения тоже должны уйти. Видите, что…»
  
  
  «О, бедная мама, бедный папа!» — воскликнула Мэри, глаза ее наполнились слезами, и она попыталась подавить тихий всхлип. Она смотрела прямо перед собой и не обращала внимания на Фреда, все последствия происходящего дома стали для нее очевидны. Он тоже молчал несколько мгновений, чувствуя себя несчастнее, чем когда-либо. «Я бы ни за что на свете не причинил тебе боли, Мэри, — наконец сказал он. — Ты никогда меня не простишь».
  
  
  «Какая разница, прощу я тебя или нет?» — с жаром спросила Мэри. «Разве моей матери станет легче от того, что она потеряет деньги, которые зарабатывала на уроках четыре года, чтобы отправить Альфреда к мистеру Ханмеру? Ты сочтешь это достаточно приятным, если я тебя прощу?»
  
  
  «Говори что хочешь, Мэри. Я всё это заслужил».
  
  
  «Я ничего не хочу говорить, — сказала Мэри тише, — и мой гнев бесполезен». Она вытерла глаза, отбросила книгу, встала и принесла свои швейные принадлежности.
  
  
  Фред следил за ней взглядом, надеясь, что их взгляды встретятся, и таким образом он сможет выразить свое умоляющее раскаяние. Но нет! Мэри легко могла не смотреть вверх.
  
  
  «Меня волнует судьба денег вашей матери», — сказал он, когда она снова села и быстро начала шить. «Я хотел спросить вас, Мэри, не думаете ли вы, что мистер Фезерстоун — если вы расскажете ему — я имею в виду, расскажете ему о том, чтобы отдать Альфреда в ученики — выделит вам деньги?»
  
  
  «Моя семья не любит попрошайничать, Фред. Мы предпочитаем зарабатывать деньги своим трудом. Кроме того, ты говоришь, что мистер Фезерстоун недавно дал тебе сто фунтов. Он редко делает подарки; он никогда не делал подарков нам. Я уверен, что мой отец ничего у него не попросит; и даже если бы я решил попросить у него милостыню, это было бы бесполезно».
  
  
  «Мне так плохо, Мэри, — если бы ты знала, как мне плохо, ты бы меня пожалела».
  
  
  «Есть и другие поводы для сожаления. Но эгоистичные люди всегда считают собственные неудобства важнее всего на свете. Я и так вижу это каждый день».
  
  
  «Называть меня эгоистом — это вряд ли справедливо. Если бы вы знали, что делают другие молодые люди, вы бы подумали, что я далеко не самый худший из них».
  
  
  «Я знаю, что люди, которые тратят огромные деньги на себя, не зная, как они за это заплатят, должны быть эгоистами. Они всегда думают только о том, что могут получить для себя, а не о том, что могут потерять другие люди».
  
  
  «Любой человек может оказаться в беде, Мэри, и обнаружить, что не может расплатиться, когда хотел. Нет на свете человека лучше твоего отца, и все же он попал в беду».
  
  
  «Как ты смеешь сравнивать моего отца с собой, Фред?» — сказала Мэри с глубоким негодованием. «Он никогда не попадал в неприятности, думая о своих праздных удовольствиях, а потому что всегда думал о работе, которую делал для других людей. И он много работал, чтобы компенсировать потери всех».
  
  
  «И ты думаешь, что я никогда не попытаюсь исправиться, Мэри? Неблагородно верить в худшее о человеке. Если у тебя есть над ним власть, я думаю, ты могла бы попытаться использовать её, чтобы сделать его лучше; но ты никогда этого не делаешь. Однако я ухожу», — вяло закончил Фред. «Я больше никогда не буду говорить с тобой ни о чём. Мне очень жаль за все неприятности, которые я причинил, — вот и всё».
  
  
  Мэри выронила работу из рук и подняла взгляд. Даже в девичьей любви часто присутствует материнский инстинкт, и суровый жизненный опыт сделал Мэри такой, что она стала очень впечатлительной, совсем не похожей на ту суровую, легкомысленную черту, которую мы называем девичьей. После последних слов Фреда она почувствовала мгновенную боль, подобную той, которую испытывает мать, представляя себе всхлипы или плач своего непослушного ребенка, который может потерять контроль над собой и пострадать. И когда, подняв взгляд, она встретилась с его тусклым, отчаянным взглядом, жалость к нему пересилила гнев и все остальные тревоги.
  
  
  «О, Фред, как же плохо ты выглядишь! Присядь на минутку. Не уходи пока. Позволь мне сказать дяде, что ты здесь. Он удивляется, что не видел тебя целую неделю». Мэри торопливо произнесла первые слова, не совсем понимая, что они означают, но произнесла их полууспокаивающим, полуумоляющим тоном, и поднялась, словно собираясь уйти к мистеру Фезерстоуну. Конечно, Фред почувствовал, будто тучи рассеялись и появился проблеск надежды: он двинулся и встал у нее на пути.
  
  
  «Скажи хоть одно слово, Мэри, и я сделаю всё, что угодно. Скажи, что ты не подумаешь обо мне худшего — не откажешься от меня совсем».
  
  
  «Как будто мне доставляет удовольствие думать о тебе плохо, — сказала Мэри печальным тоном. — Как будто мне не больно видеть тебя праздным, легкомысленным созданием. Как ты можешь терпеть такое презрение, когда другие работают и стремятся к чему-то, и столько всего нужно сделать — как ты можешь терпеть, что ни на что полезное в этом мире не годишься? А с таким добрым нравом, Фред, — ты мог бы многого стоить».
  
  
  «Я постараюсь быть кем угодно, Мэри, если ты скажешь, что любишь меня».
  
  
  «Мне было бы стыдно признаться, что я любила человека, который всегда зависел от других и рассчитывал на то, что они для него сделают. Кем вы станете в сорок лет? Наверное, как мистер Боуэр — таким же праздным, живущим в гостиной миссис Бек — толстым и обшарпанным, надеющимся, что кто-нибудь пригласит вас на обед, — проводящим утро за разучиванием комической песни — о нет! разучиванием мелодии на флейте».
  
  
  Как только Мэри задала вопрос о будущем Фреда (молодые души подвижны), ее губы изогнулись в улыбке, и прежде чем она закончила, ее лицо озарилось весельем. Для него это было словно прекращение тоски, что Мэри могла над ним посмеяться, и с пассивной улыбкой он попытался взять ее за руку; но она быстро ускользнула к двери и сказала: «Я скажу дяде. Ты должен навестить его на минутку-другую».
  
  
  Фред втайне чувствовал, что его будущее гарантировано, если не сбудутся саркастические пророчества Мэри, за исключением того «всего», на что он был готов, если она даст ему определение. В присутствии Мэри он никогда не осмеливался затрагивать тему своих ожиданий от мистера Фезерстоуна, и она всегда игнорировала их, как будто все зависело от него самого. Но если он когда-нибудь действительно приезжал в поместье, она должна была заметить изменение в его положении. Все это промелькнуло у него в голове несколько вяло, прежде чем он отправился к дяде. Он задержался ненадолго, извинившись тем, что простудился; и Мэри не появилась до его ухода. Но по дороге домой он стал больше осознавать свою болезнь, чем тоску.
  
  
  Когда Калеб Гарт прибыл в Стоун-Корт вскоре после наступления сумерек, Мэри не удивилась, хотя у него редко находилось время навестить ее, и он совсем не любил разговаривать с мистером Фезерстоуном. Старик же, напротив, чувствовал себя неловко рядом с зятем, которого он не мог раздражать, которому было все равно, что его считают бедным, который ничего у него не просил и разбирался во всех видах сельского хозяйства и горнодобывающей промышленности лучше, чем он сам. Но Мэри была уверена, что ее родители захотят ее увидеть, и если бы отец не приехал, она бы получила разрешение пойти домой на час-два на следующий день. После обсуждения цен за чаем с мистером Фезерстоуном Калеб встал, чтобы попрощаться, и сказал: «Я хочу поговорить с тобой, Мэри».
  
  
  Она взяла свечу и пошла в другую большую гостиную, где не было камина, поставила слабенький светильник на темный стол из красного дерева, повернулась к отцу, обняла его за шею и поцеловала детскими поцелуями, которые ему очень понравились, — выражение его больших бровей смягчилось, как смягчается выражение большой красивой собаки, когда ее ласкают. Мэри была его любимой дочерью, и что бы ни говорила Сьюзен, и как она была права во всех других вопросах, Калеб считал естественным, что Фред или кто-либо еще считал Мэри более милой, чем другие девочки.
  
  
  — Мне нужно тебе кое-что рассказать, дорогая, — неуверенно произнес Калеб. — Ничего хорошего; но, возможно, будет и хуже.
  
  
  «Отец, насчет денег? Кажется, я знаю, в чем дело».
  
  
  «Ага? Как такое может быть? Видите ли, я снова немного накосячил и подписал счет, а теперь дело дошло до оплаты; и вашей матери придется расстаться со своими сбережениями, вот это самое худшее, и даже они не смогут все компенсировать. Мы хотели сто десять фунтов: у вашей матери девяносто два, а у меня на счету в банке нет ни гроша; и она думает, что у вас есть какие-то сбережения».
  
  
  «О да; у меня больше двадцати четырех фунтов. Я думала, ты придешь, отец, поэтому положила их в сумку. Смотри! Прекрасные белые купюры и золото».
  
  
  Мэри достала сложенные купюры из сумочки и положила их в руку отцу.
  
  
  «Ну, но как? Нам нужно только восемнадцать. Вот, остальное положи обратно, дитя мое. Но откуда ты об этом знаешь?» — спросил Калеб, который, в своем непоколебимом безразличии к деньгам, начал больше всего беспокоиться о том, как этот роман может быть связан с чувствами Мэри.
  
  
  «Фред сказал мне об этом сегодня утром».
  
  
  «Ах! Он пришёл специально?»
  
  
  «Да, думаю, так. Он был сильно расстроен».
  
  
  «Боюсь, Фреду нельзя доверять, Мэри, — сказал отец с нерешительной нежностью. — Возможно, у него благие намерения, которые он не всегда оправдывает. Но мне бы показалось очень жаль, если бы чье-либо счастье зависело от него, и твоей матери тоже так бы показалось».
  
  
  «И мне тоже следует так поступить, отец», — сказала Мэри, не поднимая глаз, но приложив тыльную сторону ладони отца к своей щеке.
  
  
  «Я не хочу вмешиваться, дорогая. Но я боялся, что между тобой и Фредом что-то может быть, и хотел тебя предостеречь. Понимаешь, Мэри, — здесь голос Калеба стал нежнее; он перебирал шляпу на столе и смотрел на нее, но наконец перевел взгляд на дочь, — женщина, какой бы хорошей она ни была, должна мириться с жизнью, которую ей устраивает муж. Твоей матери пришлось многое пережить из-за меня».
  
  
  Мэри поднесла тыльную сторону ладони отца к губам и улыбнулась ему.
  
  
  «Ну, ну, никто не идеален, но…» — тут мистер Гарт покачал головой, пытаясь сгладить неуместность слов, — «я думаю о том, что приходится жене, когда она никогда не уверена в своем муже, когда в нем нет принципов, которые заставляли бы его бояться поступить неправильно по отношению к другим больше, чем того, что ему ущипнут пальцы на ногах. Вот и все, Мэри. Молодые люди могут привязаться друг к другу, прежде чем узнают, что такое жизнь, и им может казаться, что все будет хорошо, если они только смогут быть вместе; но вскоре все превращается в рабочий день, дорогая. Однако у тебя больше здравого смысла, чем у большинства, и тебя не держали в вате: может быть, мне и не стоило этого говорить, но отец трепещет за свою дочь, а ты здесь совсем одна».
  
  
  «Не беспокойся за меня, отец, — сказала Мэри, серьезно глядя отцу в глаза. — Фред всегда был очень добр ко мне; он добросердечный и ласковый, и, думаю, не лживый, несмотря на все свое потакание своим желаниям. Но я никогда не выйду замуж за того, у кого нет мужской независимости и кто слоняется без дела в надежде, что другие его обеспечат. Вы и моя мать научили меня слишком гордыне для этого».
  
  
  «Верно — верно. Тогда я прост», — сказал мистер Гарт, поднимая шляпу. «Но сбежать со своими заработками трудно, правда, дитя мое?»
  
  
  «Отец!» — сказала Мария с глубочайшим негодованием. «И возьми с собой, помимо всего прочего, любовь ко всем им дома», — были её последние слова, прежде чем он закрыл за собой наружную дверь.
  
  
  «Полагаю, вашему отцу нужны были ваши заработки», — сказал старый мистер Фезерстоун со свойственной ему способностью делать неприятные предположения, когда Мэри вернулась к нему. «Думаю, он едва влезает в ваши деньги. Вы уже совершеннолетняя; вам следует начать копить себе сами».
  
  
  «Я считаю своих отца и мать лучшей частью себя, сэр», — холодно сказала Мэри.
  
  
  Мистер Фезерстоун хмыкнул: он не мог отрицать, что от обычной девушки вроде нее можно было бы ожидать полезной помощи, поэтому он придумал еще один ответ, достаточно неприятный, чтобы всегда быть уместным. «Если завтра придет Фред Винси, не заставляйте его болтать: пусть подойдет ко мне».
  ГЛАВА XXVI.
  
  
  Он бьет меня, а я ругаюсь на него: о, достойное удовлетворение! Если бы было иначе — я мог бы бить его, пока он ругается на меня. — Троил и Крессида.
  
  
  Но на следующий день Фред не поехал в Стоун-Корт по совершенно непреклонным причинам. После этих поездок по антисанитарным улицам Хаундсли в поисках Даймонда он привёз не только неудачную сделку с лошадью, но и ещё одно несчастье – недуг, который день или два казался просто депрессией и головной болью, но который так сильно обострился после его возвращения из Стоун-Корта, что, войдя в столовую, он бросился на диван и в ответ на тревожный вопрос матери сказал: «Мне очень плохо: думаю, вам нужно позвать Ренча».
  
  
  Ренч приехал, но не предвидел ничего серьезного, говорил о «небольшом расстройстве» и не упоминал о своем намерении приехать завтра. Он уважал дом Винси, но даже самые осторожные люди склонны притупляться рутиной, и в тревожные утра порой выполняют свои дела с задором звонаря. Мистер Ренч был невысоким, аккуратным, желчным человеком в хорошо подобранном парике: у него была трудоемкая практика, вспыльчивый характер, жена с лимфатической болезнью и семеро детей; и он уже довольно сильно опоздал, прежде чем отправиться в четырехмильную поездку, чтобы встретиться с доктором Минчином на другой стороне Типтона, поскольку смерть Хикса, сельского врача, привела к увеличению практики в Мидлмарче в этом направлении. Великие государственные деятели ошибаются, а почему бы и мелким врачам? Мистер Ренч не забыл отправить обычные белые посылки, которые на этот раз содержали мрачное и тревожное содержимое. Их действия не облегчили страдания бедного Фреда, который, однако, не желая верить, что его ждет болезнь, встал в свое обычное спокойное время на следующее утро и спустился вниз, намереваясь позавтракать, но не добился ничего, кроме как сидеть и дрожать у камина. Мистера Ренча снова позвали, но он уже ушел на обход, и миссис Винси, увидев изменившийся вид и общее уныние своего любимого, расплакалась и сказала, что позовет доктора Спрэга.
  
  
  «Да ну, мама! Ничего страшного, — сказал Фред, протягивая ей свою горячую сухую руку, — я скоро поправлюсь. Наверное, я простудился в той ужасной сырой поездке».
  
  
  «Мама!» — воскликнула Розамонд, сидевшая у окна (окна столовой выходили на ту весьма респектабельную улицу под названием Лоуик-Гейт), — «там мистер Лидгейт, остановился, чтобы поговорить с кем-то. На твоем месте я бы позвала его. Он вылечил Эллен Булстроуд. Говорят, он лечит всех».
  
  
  Миссис Винси подбежала к окну и мгновенно открыла его, думая только о Фреде, а не о правилах поведения в медицинской обстановке. Лидгейт находился всего в двух ярдах от нее, за железным частоколом, и, услышав внезапный звук открывающейся рамы, обернулся, после чего она окликнула его. Через две минуты он был в комнате, и Розамонд вышла, немного подождав, чтобы проявить некое беспокойство, противоречащее ее предчувствию того, что должно произойти.
  
  
  Лидгейту пришлось выслушать рассказ миссис Винси, в котором она с удивительной интуицией настаивала на каждом, даже самом незначительном пункте, особенно на том, что мистер Ренч говорил и не говорил о своем намерении прийти снова. Лидгейт сразу понял, что с Ренчем может быть какая-то неловкая ситуация; но дело было достаточно серьезным, чтобы заставить его отбросить это предположение: он был убежден, что Фред находится в стадии розовой кожи при брюшном тифе и что он принял совершенно не те лекарства. Он должен немедленно лечь спать, ему нужен постоянный нянь, и необходимо использовать различные приспособления и меры предосторожности, к которым Лидгейт относился особенно внимательно. Ужас бедной миссис Винси от этих признаков опасности нашел выход в словах, которые давались ей легче всего. Она считала это «очень неправильным поступком со стороны мистера Вренча, который столько лет посещал их дом, предпочитая его мистеру Пикоку, хотя мистер Пикок был ей тоже другом. Почему мистер Вренч пренебрегал ее детьми больше, чем другими, она никак не могла понять. Он не пренебрегал детьми миссис Ларчер, когда они болели корью, да и миссис Винси не пожелала бы ему этого. А если что-нибудь случится…»
  
  
  Здесь дух бедной миссис Винси совсем сломился, ее горло, как у Ниобы, и добродушное лицо печально содрогнулись. Это происходило в холле, вне слышимости Фреда, но Розамонд открыла дверь гостиной и теперь встревоженно подошла. Лидгейт извинился за мистера Ренча, сказал, что вчерашние симптомы могли быть обманчивыми, и что эта форма лихорадки очень неоднозначна по своему началу: он немедленно отправится в аптеку и закажет рецепт, чтобы не терять времени, но напишет мистеру Ренчу и расскажет ему о том, что было сделано.
  
  
  «Но вы должны прийти снова — вы должны продолжать ухаживать за Фредом. Я не могу оставить своего мальчика кому попало, кто бы ни приходил, а кто нет. Слава Богу, я ни к кому не питаю неприязни, и мистер Ренч спас меня от плеврита, но ему лучше было бы позволить мне умереть — если… если…»
  
  
  «Тогда я встречусь с мистером Ренчем здесь, не так ли?» — сказал Лидгейт, искренне полагая, что Ренч не очень-то подготовлен к разумному решению дела такого рода.
  
  
  «Пожалуйста, договоритесь об этом, мистер Лидгейт», — сказала Розамонд, придя на помощь матери и поддерживая её за руку, чтобы увести.
  
  
  Когда мистер Винси вернулся домой, он был очень зол на Ренча и ему было все равно, если тот больше никогда не придет в его дом. Лидгейт должен продолжать работать, нравится это Ренчу или нет. Подогрев в доме – это не шутка. Всех нужно отправить домой, чтобы они не приходили на обед в четверг. И Притчарду не нужно было доставать вино: бренди – лучшее средство от инфекции. «Я выпью бренди», – добавил мистер Винси с настойчивостью, как бы намекая, что это не повод стрелять холостыми патронами. «Фред – необычайно невезучий парень. Ему понадобится удача, чтобы все это исправить – иначе я не знаю, у кого бы был старший сын».
  
  
  «Не говори так, Винси, — сказала мать дрожащими губами, — если не хочешь, чтобы его забрали у меня».
  
  
  «Это будет тебя до смерти мучить, Люси; это я вижу», — сказал мистер Винси более мягко. «Однако Ренч будет знать, что я думаю по этому поводу». (Мистер Винси смущенно подумал, что лихорадку можно было бы как-то остановить, если бы Ренч проявил должную заботу о его — мэрской — семье.) «Я последний человек, кто поддастся на призывы к новым врачам или новым священникам — независимо от того, люди ли они Булстроуда или нет. Но Ренч будет знать, что я думаю, принимайте это как хотите».
  
  
  Ренч воспринял это крайне негативно. Лидгейт был максимально вежлив в своей непринужденной манере, но вежливость со стороны человека, поставившего вас в невыгодное положение, лишь усиливает раздражение, особенно если он и раньше вызывал неприязнь. Сельские жители раньше были довольно раздражительными, легко поддавались чувствам чести; и мистер Ренч был одним из самых раздражительных среди них. Он не отказался встретиться с Лидгейтом вечером, но в этот раз его терпение было несколько исчерпано. Ему пришлось выслушать слова миссис Винси…
  
  
  «О, мистер Ренч, что же я такого сделал, чтобы вы так со мной поступили? — Ушли и больше никогда не вернулись! А моего мальчика могли бы превратить в труп!»
  
  
  Мистер Винси, который вел острую стрельбу по вражеской Инфекции и из-за этого сильно разозлился, вскочил, услышав, как вошел Ренч, и вышел в коридор, чтобы высказать ему свое мнение.
  
  
  «Знаете что, Ренч, это уже не шутка», — сказал мэр, которому в последнее время приходилось отчитывать нарушителей с официальным видом, а теперь он еще и раздул свою браваду, засунув большие пальцы в рукава. «Позволить лихорадке незаметно проникнуть в такой дом. Есть вещи, за которые следует принимать меры, но не следует — это мое мнение».
  
  
  Но иррациональные упреки было легче переносить, чем чувство наставления, или, скорее, чувство, что молодой человек, подобно Лидгейту, внутренне считал его нуждающимся в наставлении, потому что, как позже сказал мистер Ренч, «по сути, Лидгейт выставлял напоказ легкомысленные, чуждые идеи, которые не приедаются. Он на время сдержал свой гнев, но позже написал, что отказывается от дальнейшего участия в этом деле. Дом, может быть, и хороший, но мистер Ренч не собирался ни перед кем заискивать по профессиональному вопросу. Он с большой долей вероятности полагал, что Лидгейт рано или поздно тоже будет пойман на обмане, и что его неджентльменские попытки дискредитировать продажу лекарств его коллегами-профессионалами рано или поздно обернутся против него самого. Он отпускал едкие замечания по поводу уловок Лидгейта, достойные лишь шарлатана, чтобы создать себе сомнительную репутацию среди доверчивых людей. Эта байка о лекарствах так и не была принята здравыми практиками.
  
  
  Этот момент сильно задел Ренча, и Ренч был в этом крайне недоволен. Хвастовство невежеством было не только унизительным, но и опасным, и не более завидным, чем репутация прорицателя погоды. Он был недоволен глупыми ожиданиями, в условиях которых приходится вести всю работу, и достаточно вероятен, чтобы навредить себе настолько, насколько пожелает мистер Ренч, своей непрофессиональной откровенностью.
  
  
  Однако Лидгейт был назначен врачом Винси, и это событие стало предметом всеобщего обсуждения в Мидлмарче. Некоторые говорили, что Винси вели себя скандально, что мистер Винси угрожал Ренчу, и что миссис Винси обвинила его в отравлении своего сына. Другие считали, что появление мистера Лидгейта было провидением, что он удивительно ловок при лихорадке и что Булстроуд был прав, пригласив его. Многие верили, что приезд Лидгейта в город на самом деле был заслугой Булстроуда; а миссис Тафт, которая всегда считала стежки и собирала информацию по обрывкам, застрявшим между рядами ее вязания, решила, что мистер Лидгейт — внебрачный сын Булстроуда, что, казалось, оправдывало ее подозрения в отношении евангелических мирян.
  
  
  Однажды она сообщила об этом миссис Фэрбразер, которая, в свою очередь, рассказала об этом своему сыну, заметив:
  
  
  «Меня бы ничего не удивило в Булстроуде, но мне было бы жаль думать об этом в отношении мистера Лидгейта».
  
  
  «Мама, — сказал мистер Фэрбразер после взрывного смеха, — ты же прекрасно знаешь, что Лидгейт из хорошей семьи на севере. Он никогда не слышал о Булстроуде, пока не приехал сюда».
  
  
  «Что касается мистера Лидгейта, Кэмден, это вполне устраивает», — сказала старушка с безупречным видом. — «Но что касается Булстроуда, то информация может оказаться верной и в отношении какого-нибудь другого сына».
  ГЛАВА XXVII.
  
  
  Пусть высшая Муза воспевает любовь к олимпийцам:
  Мы всего лишь смертные, и должны воспевать человечество.
  
  
  Один выдающийся философ из числа моих друзей, способный даже вашу невзрачную мебель украсить светом науки, показал мне этот важный факт. Ваше зеркало или обширная поверхность из полированной стали, предназначенная для полировки горничной, будет исцарапана мельчайшими и многочисленными царапинами во всех направлениях; но поставьте на нее зажженную свечу в качестве центра освещения, и вот! царапины, кажется, выстроятся в изящную серию концентрических кругов вокруг этого маленького солнца. Доказуемо, что царапины распространяются повсюду равномерно, и только ваша свеча создает льстивую иллюзию концентрического расположения, ее свет падает с исключительной оптической избирательностью. Это притча. Царапины — это события, а свеча — это эгоизм любого человека, который сейчас отсутствует, например, мисс Винси. У Розамонд было свое собственное Провидение, которое, по милости Божьей, сделало ее очаровательнее других девушек и, казалось, специально устроило болезнь Фреда и ошибку мистера Ренча, чтобы свести ее и Лидгейта вместе. Было бы нарушением этих договоренностей, если бы Розамонд согласилась уехать в Стоун-Корт или куда-нибудь еще, как того желали ее родители, тем более что мистер Лидгейт считал эту меру предосторожности излишней. Поэтому, пока мисс Морган и дети были отправлены на ферму утром после того, как Фред заболел, Розамонд отказалась покинуть папу и маму.
  
  
  Бедная мамаша, поистине, была объектом насмешек для любого существа, рожденного женщиной; и мистер Винси, обожавший свою жену, больше беспокоился о ней, чем о Фреде. Но если бы не его настойчивость, она не успокоилась бы: ее жизнерадостность померкла; не замечая своего наряда, который всегда был таким свежим и веселым, она была похожа на больную птицу с вялыми глазами и взъерошенным оперением, ее чувства притупились к тем видам и звукам, которые раньше больше всего ее интересовали. Бред Фреда, в котором он, казалось, ускользал от нее, разрывал ей сердце. После первого выпада против мистера Ренча она вела себя очень тихо: ее единственный тихий крик был обращен к Лидгейту. Она следовала за ним из комнаты и клала руку ему на руку, стоная: «Спасите моего мальчика». Однажды она умоляла: «Он всегда был добр ко мне, мистер Лидгейт: он никогда не говорил ничего плохого своей матери», — как будто страдания бедного Фреда были обвинением против него. Все самые сокровенные уголки памяти матери всколыхнулись, и молодой человек, чей голос стал мягче, когда он говорил с ней, словно слился с младенцем, которого она любила, с любовью, новой для нее еще до его рождения.
  
  
  «Я очень надеюсь, миссис Винси», — говорил Лидгейт. «Пойдемте со мной, и мы поговорим о еде». Так он проводил ее в гостиную, где находилась Розамонд, и переодевался для нее, неожиданно предлагая ей чай или бульон, приготовленные для нее. Между ним и Розамонд существовало постоянное взаимопонимание по этим вопросам. Он почти всегда навещал ее перед тем, как идти в палату к больному, и она обращалась к нему с просьбой помочь маме. Ее присутствие духа и ловкость в выполнении его намеков были восхитительны, и неудивительно, что мысль о встрече с Розамонд начала смешиваться с его интересом к делу. Особенно когда критическая стадия миновала, и он начал чувствовать уверенность в выздоровлении Фреда. В более сомнительный период он советовал позвать доктора Спрэга (который, если бы мог, предпочел бы оставаться нейтральным по отношению к Ренчу); Но после двух консультаций ведение дела было поручено Лидгейту, и были все основания нанять его настойчивым. Утром и вечером он был у мистера Винси, и постепенно визиты стали радостными, поскольку Фред просто ослабел и нуждался не только в ласке, но и осознавал это, так что миссис Винси чувствовала, будто болезнь, в конце концов, стала праздником для ее нежности.
  
  
  И отец, и мать считали дополнительным поводом для радости, когда старый мистер Фезерстоун передал через Лидгейт сообщения, в которых говорилось, что Фреду нужно поторопиться и выздороветь, поскольку он, Питер Фезерстоун, не может без него обойтись и очень скучает по его визитам. Сам старик уже был прикован к постели. Миссис Винси передавала эти сообщения Фреду, когда он мог слушать, и он поворачивался к ней своим нежным, сморщенным лицом, с которого были обрезаны все густые светлые волосы, а глаза, казалось, увеличились, жаждая каких-нибудь слов о Мэри — гадая, что она думает о его болезни. Ни слова не сорвалось с его губ; но «слышать глазами — это редкое умение любви», и мать в полноте своего сердца не только догадалась о тоске Фреда, но и была готова на любую жертву, чтобы удовлетворить его.
  
  
  «Если бы только я могла снова увидеть своего мальчика сильным, — сказала она в своей безрассудной любви; — и кто знает? — может быть, он станет хозяином Каменного Двора! И тогда он сможет жениться на ком угодно».
  
  
  «Только если они меня не примут, мама», — сказал Фред. Болезнь сделала его инфантильным, и, говоря это, он расплакался.
  
  
  «О, возьмите немного желе, дорогая», — сказала миссис Винси, втайне не веря своим ушам в возможность подобного отказа.
  
  
  Она никогда не отходила от Фреда, когда мужа не было дома, и таким образом Розамонд оказалась в необычном положении, проводя много времени в одиночестве. Лидгейт, естественно, никогда не думал оставаться с ней надолго, но, казалось, короткие, безличные разговоры, которые они вели, создавали ту особую близость, которая заключается в застенчивости. Они были вынуждены смотреть друг другу в глаза во время разговора, и почему-то эти взгляды не могли восприниматься как нечто само собой разумеющееся, каким они на самом деле были. Лидгейт начал чувствовать это неприятное состояние осознанности и однажды опустил взгляд, или куда угодно, словно неуклюжая марионетка. Но это закончилось плохо: на следующий день Розамонд опустила взгляд, и следствием этого стало то, что, когда их взгляды снова встретились, оба были более осознанны, чем прежде. В науке этому не было никакой помощи, а поскольку Лидгейт не хотел флиртовать, казалось, и в глупости не было никакой помощи. Поэтому он с облегчением вздохнул, когда соседи перестали считать дом на карантине, и когда шансы увидеть Розамонд наедине значительно уменьшились.
  
  
  Но та близость взаимного смущения, когда каждый чувствует, что другой что-то чувствует, когда-то существовавшая, не должна исчезать. Разговоры о погоде и других изысканных темах могут показаться пустой формальностью, и поведение вряд ли станет легким, если оно не признает откровенного взаимного интереса — который, конечно, не обязательно должен быть чем-то глубоким или серьезным. Именно так Розамонд и Лидгейт изящно вошли в непринужденность и снова оживили свое общение. Посетители приходили и уходили как обычно, в гостиной снова зазвучала музыка, и вернулось все особое гостеприимство мэра мистера Винси. Лидгейт, когда мог, садился рядом с Розамонд и задерживался, чтобы послушать ее музыку, называя себя ее пленником — имея в виду, что на самом деле он не является ее пленником. Нелепость мысли о том, что он может сразу же создать удовлетворительное заведение, будучи женатым человеком, была достаточной гарантией от опасности. Эта игра в легкую влюбленность была приятной и не мешала более серьезным занятиям. Флирт, в конце концов, не обязательно был мучительным процессом. Розамонд, со своей стороны, никогда прежде не наслаждалась днями так, как сейчас: она была уверена, что ею восхищается кто-то достойный внимания, и она не отличала флирт от любви ни к себе, ни к другому. Казалось, она плыла по попутному ветру, куда бы ни направлялась, и ее мысли были заняты красивым домом на Лоуик-Гейт, который, как она надеялась, со временем освободится. Она твердо решила, что после замужества ловко избавится от всех неприятных ей гостей у отца; и она представляла себе гостиную в своем любимом доме с мебелью разных стилей.
  
  
  Безусловно, ее мысли были заняты самим Лидгейтом; он казался ей почти совершенным: если бы он так хорошо знал ноты, что его очарование под ее музыку было бы менее похоже на очарование слона, и если бы он лучше различал изысканность ее вкуса в одежде, она вряд ли смогла бы упомянуть в нем какой-либо недостаток. Как же он отличался от молодого Плимдейла или мистера Каюса Ларчера! Эти молодые люди не имели ни малейшего представления о французском языке и не могли говорить ни на одном предмете с поразительной компетентностью, за исключением, пожалуй, крашения и пошива одежды, о которых, конечно же, им было стыдно говорить; они были дворянами из Мидлмарча, ликующими от своих кнутов с серебряными головками и атласных колодок, но стеснявшимися в своих манерах и робко шутящими: даже Фред был выше них, имея, по крайней мере, акцент и манеры университетского студента. В то время как Лидгейта всегда слушали, он снисходительно относился к себе с небрежной вежливостью, демонстрируя осознанное превосходство, и, казалось, по какой-то природной склонности носил подходящую одежду, никогда не задумываясь о ней, Розамонд гордилась им, когда он входил в комнату, и когда он подходил к ней с выразительной улыбкой, у нее возникало восхитительное ощущение, что она является объектом завидного почтения. Если бы Лидгейт осознавал всю ту гордость, которую он вызывал в его нежной груди, он мог бы быть так же доволен, как и любой другой мужчина, даже самый невежественный в вопросах гуморальной патологии или фиброзной ткани: он считал одним из самых прекрасных женских качеств обожание мужского превосходства, не слишком точно понимая, в чем оно заключается. Но Розамонд не была одной из тех беспомощных девушек, которые выдают себя неосознанно, и чье поведение неуклюже обусловлено импульсами, а не осторожной грацией и приличиями. Вы можете себе представить, что в её разговорах, даже с мамой, когда-либо проявлялись её быстрые прогнозы и размышления о домашней обстановке и обществе? Напротив, она бы выразила самое милое удивление и неодобрение, если бы услышала, что другая молодая леди была уличена в этой нескромной преждевременности — и, вероятно, даже не поверила бы в такую возможность. Ведь Розамонд никогда не демонстрировала никаких неподобающих знаний и всегда представляла собой сочетание правильных чувств, музыки, танцев, рисования, изящного письма, личного альбома для вырванных стихов и совершенной белокурой красоты, что делало её неотразимой женщиной для обречённого мужчины того времени. Не думайте о ней ничего плохого, пожалуйста: у неё не было никаких коварных замыслов, ничего грязного или корыстного; на самом деле, она никогда не думала о деньгах, кроме как о чём-то необходимом, что всегда обеспечат другие люди. Она не была склонна к лжи, и если её заявления не являлись прямым подтверждением фактов, то, впрочем, они и не преследовали этой цели — они были одним из её изящных талантов, призванных доставить удовольствие. Природа вдохновила многие искусства на создание любимой ученицы миссис Лемон, которая, по общему мнению (за исключением Фреда), представляла собой редкое сочетание красоты, ума и обаяния.
  
  
  Лидгейту становилось все приятнее находиться с ней, и теперь не было никаких ограничений, между их взглядами возникал восхитительный обмен влиянием, и в их словах чувствовалась та избыточность смысла, которую посторонний наблюдает с некоторым оттенком равнодушия; тем не менее, у них не было бесед или отступлений, из которых следовало бы исключить постороннего. Фактически, они флиртовали; и Лидгейт был уверен, что они больше ничего не делали. Если человек не может любить и быть мудрым, то разве он не может флиртовать и быть мудрым одновременно? В самом деле, мужчины в Мидлмарче, за исключением мистера Фэрбразера, были ужасными занудами, а Лидгейта не интересовали коммерческая политика или карточные игры: чем ему было отдыхать? Его часто приглашали к Булстродам; но девушки там почти не выходили из школьной комнаты; Наивная попытка миссис Булстроуд примирить благочестие и мирскую суету, ничтожность этой жизни и привлекательность граненого стекла, одновременное осознание грязных лохмотьев и лучшего дамаска, не приносила достаточного облегчения от бремени неизменной серьезности ее мужа. Дом Винси, со всеми его недостатками, был, напротив, приятнее; кроме того, он питал Розамонд — милую на вид, как полураскрывшаяся роза, и украшенную принадлежностями для изысканного развлечения человека.
  
  
  Но помимо врачей, своим успехом у мисс Винси он нажил себе врагов. Однажды вечером он довольно поздно пришел в гостиную, когда там было несколько других посетителей. Карточный стол отвлек пожилых людей, и мистер Нед Плимдейл (один из удачных женихов в Мидлмарче, хотя и не один из ведущих умов города) беседовал с Розамонд. Он принес последний экземпляр «Сувенира», великолепного издания на шелке с водной росписью, которое в то время ознаменовало собой прогресс современности; и он считал себя очень удачливым, что смог первым просмотреть его вместе с ней, восхищаясь дамами и господами с блестящими щеками и улыбками, и отмечая комические стихи как нечто замечательное, а сентиментальные рассказы как интересные. Розамонд была любезна, и мистер Нед был доволен тем, что у него есть лучшее в искусстве и литературе средство для «обращения» — именно то, что нужно, чтобы порадовать милую девушку. У него были и более веские, чем очевидные, причины быть довольным своей внешностью. Для поверхностных наблюдателей его подбородок казался слишком тонким, словно постепенно уменьшался в размерах. И это действительно создавало ему некоторые трудности с посадкой атласных чулков, для которых подбородок в то время был очень полезен.
  
  
  «Мне кажется, достопочтенная госпожа С. чем-то похожа на вас», — сказал мистер Нед. Он не отрывал глаз от книги, рассматривая завораживающий портрет, и смотрел на него с некоторой томностью.
  
  
  «У нее очень большая спина; похоже, она позировала для этого», — сказала Розамонд, не имея в виду никакой сатиры, а просто размышляя о том, какие красные руки у юной Плимдейл, и удивляясь, почему Лидгейт не пришел. Все это время она продолжала плести кружева.
  
  
  «Я не говорил, что она так же красива, как вы», — сказал мистер Нед, осмелившись перевести взгляд с портрета на его соперника.
  
  
  «Я подозреваю вас в том, что вы искусный льстец», — сказала Розамонд, будучи уверенной, что ей придется отказать этому молодому человеку во второй раз.
  
  
  Но тут вошел Лидгейт; книга была закрыта, прежде чем он дошел до угла Розамонд, и когда он с непринужденной уверенностью сел по другую сторону от нее, челюсть юного Плимдейла отвисла, словно барометр, отражающий безрадостность перемен. Розамонд наслаждалась не только присутствием Лидгейта, но и его влиянием: ей нравилось вызывать ревность.
  
  
  «Какой же ты опоздал!» — сказала она, пожимая друг другу руки. «Мама отдала тебя на усыновление некоторое время назад. Как тебе Фред?»
  
  
  «Как обычно, всё идёт хорошо, но медленно. Я хочу, чтобы он уехал — например, в Стоун-Корт. Но, похоже, твоя мама против».
  
  
  «Бедняга!» — мило воскликнула Розамонд. «Вы увидите, как Фред изменился, — добавила она, обращаясь к другому жениху; — мы во время этой болезни считали мистера Лидгейта своим ангелом-хранителем».
  
  
  Мистер Нед нервно улыбнулся, а Лидгейт, поднеся к себе «сувенир» и открыв его, коротко и презрительно рассмеялся и вскинул подбородок, словно удивляясь человеческой глупости.
  
  
  «Над чем вы так непристойно смеетесь?» — спросила Розамонд с невозмутимым нейтральным видом.
  
  
  «Интересно, что окажется глупее — гравюры или надписи?» — сказал Лидгейт самым убежденным тоном, быстро перелистывая страницы и, как подумала Розамонд, выгодно демонстрируя свои большие белые руки. «Посмотрите на этого жениха, выходящего из церкви: видели ли вы когда-нибудь такое „сладкую выдумку“ — как говорили елизаветинцы? Разве хоть один галантерейщик когда-либо так ухмылялся? И все же я отвечу за это тем, что эта история делает его одним из первых джентльменов в стране».
  
  
  «Вы так суровы, что я вас боюсь», — сказала Розамонд, стараясь сдерживать смех. Бедный юный Плимдейл с восхищением рассматривал именно эту гравюру, и его дух был взволнован.
  
  
  «В журнале „Keepsake“ пишут, во всяком случае, очень многие известные люди, — сказал он одновременно раздраженным и робким тоном. — Я впервые слышу, чтобы его назвали глупостью».
  
  
  «Думаю, я сейчас развернусь и обвиню вас в том, что вы гот», — сказала Розамонд, с улыбкой глядя на Лидгейта. «Подозреваю, вы ничего не знаете о леди Блессингтон и LEL». Сама Розамонд питала не чуждое восхищение этими писателями, но не спешила выражать своё восхищение и чутко реагировала на малейшие намёки на то, что, по мнению Лидгейта, что-то было не в рамках приличий.
  
  
  «Но сэр Вальтер Скотт… полагаю, мистер Лидгейт его знает», — сказал юный Плимдейл, немного обрадованный этим преимуществом.
  
  
  «О, я сейчас вообще не читаю литературу», — сказал Лидгейт, закрывая книгу и отодвигая её. «В юности я так много читал, что, наверное, этого мне хватит на всю жизнь. Раньше я знал стихи Скотта наизусть».
  
  
  «Мне бы хотелось знать, на каком этапе вы остановились, — сказала Розамонд, — потому что тогда я могла бы быть уверена, что знаю что-то, чего вы не знаете».
  
  
  «Мистер Лидгейт сказал бы, что об этом и знать нечего», — намеренно язвительно заметил мистер Нед.
  
  
  «Наоборот», — сказал Лидгейт, не выказывая ни малейшего желания покрасоваться, но с раздражающей уверенностью улыбаясь Розамонд. — «Это стоило бы узнать, если бы мисс Винси могла мне об этом рассказать».
  
  
  Юный Плимдейл вскоре отправился посмотреть на игру в вист, полагая, что Лидгейт был одним из самых самодовольных и неприятных типов, которых ему когда-либо не посчастливилось встретить.
  
  
  «Как же ты опрометчива!» — воскликнула Розамонд, внутренне обрадовавшись. — «Ты понимаешь, что обидела?»
  
  
  «Что! Это книга мистера Плимдейла? Простите, я об этом не подумал».
  
  
  «Я начну признавать то, что вы говорили о себе, когда впервые пришли сюда, — что вы медведь и вам нужно, чтобы вас учили птицы».
  
  
  «Что ж, есть птица, которая может научить меня всему, чему пожелает. Разве я не готова её послушать?»
  
  
  Розамонд казалось, что они с Лидгейтом почти обручились. Мысль о том, что им предстоит обручиться, давно зрела в её голове; а идеи, как известно, стремятся к более прочному существованию, когда необходимые составляющие уже под рукой. Правда, у Лидгейта была противоположная идея — остаться необрученным; но это было всего лишь отрицанием, тенью, отбрасываемой другими решениями, которые сами по себе могли сжаться. Обстоятельства почти наверняка были на стороне идеи Розамонд, которая обладала формирующей силой и смотрела взору бдительными голубыми глазами, в то время как идея Лидгейта оставалась слепой и безразличной, как медуза, которая тает, сама того не замечая.
  
  
  Вечером, вернувшись домой, он с невозмутимым интересом рассматривал свои флаконы, наблюдая за процессом мацерации, и с той же точностью, что и обычно, записывал свои ежедневные заметки. Эти мечтания, от которых ему было трудно оторваться, были идеальным воплощением чего-то иного, чем добродетели Розамонд, а первобытная ткань всё ещё оставалась его прекрасной неизвестностью. Более того, он начал испытывать некоторый интерес к растущей, хотя и наполовину подавленной, вражде между ним и другими врачами, которая, вероятно, станет более явной теперь, когда метод Булстроуда по управлению новой больницей вот-вот будет объявлен; и были различные обнадеживающие признаки того, что его неприятие некоторыми пациентами Пикока может быть компенсировано впечатлением, которое он произвел в других кругах. Всего несколько дней спустя, когда он случайно настиг Розамонд на дороге в Лоуик и слез с лошади, чтобы идти рядом с ней, пока полностью не защитил ее от проходящего мимо стада, его остановил слуга на лошади с сообщением, зовущим его в довольно важный дом, где Пикок никогда не бывал; и это был второй подобный случай. Слуга был сэра Джеймса Четтама, а дом — поместье Лоуик.
  ГЛАВА XXVIII.
  
  
  1-й джентльмен. Любое время подходит для поиска семейного дома.
  Доставлять взаимное удовольствие.
  
  
  2-й джентльмен. Да, это правда.
  В календаре нет ни одного злого дня.
  Ибо души, объединенные любовью и даже смертью,
  Сладость, если бы она накатывала подобно волнам
  Они обнялись и предвидели
  Жизнь вне дома не существует.
  
  
  Мистер и миссис Казобон, возвращаясь из свадебного путешествия, прибыли в поместье Лоуик в середине января. Когда они спускались к дверям, шел легкий снег, и утром, когда Доротея вышла из своей гардеробной в сине-зеленый будуар, который нам известен, она увидела длинную аллею лип, поднимающих свои стволы из белой земли и раскидывающих белые ветви на фоне тусклого и неподвижного неба. Далекая квартира сжималась в однородной белизне и низко свисающем однообразии облаков. Даже мебель в комнате, казалось, уменьшилась с тех пор, как она видела ее раньше: олень на гобелене больше походил на призрака в его призрачном сине-зеленом мире; тома изысканной литературы в книжном шкафу больше походили на неподвижные имитации книг. Яркий огонь сухих дубовых ветвей, горящих на поленьях, казался нелепым обновлением жизни и сияния — как и фигура самой Доротеи, когда она вошла, неся красные кожаные футляры с камеями для Селии.
  
  
  После утреннего посещения туалета она сияла так, как может сиять только здоровая молодость: в ее вьющихся волосах и карих глазах сиял драгоценный блеск; в губах играла теплая румяная жизнь; ее шея была словно дышащая белизна над контрастной белизной меха, который, казалось, обвивал ее шею и прижимался к ее сине-серой пелиссе с нежностью, исходящей от нее самой, чувственной, смешанной с невинностью, которая сохраняла свою прелесть на фоне кристальной чистоты снега за окном. Положив футляры с камеями на стол в эркере, она неосознанно не отпустила их, мгновенно погрузившись в созерцание неподвижного белого пространства, которое делало ее видимым миром.
  
  
  Мистер Казобон, вставший рано и жаловавшийся на сердцебиение, находился в библиотеке, принимая своего священника, мистера Такера. Вскоре Селия предстанет перед нами в образе подружки невесты, а также сестры, и в течение следующих недель будут приниматься и совершаться свадебные визиты; все это в продолжение той переходной жизни, которая, как она понимала, соответствовала волнению свадебного счастья, и поддерживало ощущение суетливой бездеятельности, словно во сне, который начинает подозревать сновидец. Обязанности ее семейной жизни, которые она заранее считала столь важными, казались уменьшающимися вместе с мебелью и белым, словно окутанным паром пейзажем. Ясные вершины, где она рассчитывала ходить в полном единении, стали трудноразличимы даже в ее воображении; восхитительный покой души на совершенном вышестоящем лице был поколебан тревожным усилием и омрачен смутным предчувствием. Когда же начнутся дни той активной супружеской преданности, которая должна была укрепить жизнь ее мужа и возвысить ее собственную? Возможно, никогда, как она себе представляла; Но каким-то образом — всё же каким-то образом. В этом торжественно данном союзе всей её жизни долг проявился бы в какой-то новой форме вдохновения и придал бы новый смысл супружеской любви.
  
  
  Тем временем стоял снег и низкая арка серого пара — там царило удушающее гнетущее чувство мира этой благородной дамы, где всё делалось за неё, и никто не просил о помощи, где чувство связи с многогранным, полным жизни существованием приходилось с трудом поддерживать как внутреннее видение, а не как нечто, приходящее извне в виде требований, которые могли бы наполнить её энергию. — «Что мне делать?» — «Что угодно, дорогая моя»: такова была её краткая история с тех пор, как она перестала брать утренние уроки и разучивать глупые ритмы на ненавистном пианино. Брак, который должен был направить её к достойному и необходимому занятию, ещё не освободил её от угнетающей свободы благородной дамы: он даже не наполнил её досуг задумчивой радостью безудержной нежности. Ее расцветающая, полная жизни юность стояла там в моральном заточении, сливаясь с холодным, бесцветным, суженным пейзажем, с увядшей мебелью, никогда не читавшимися книгами и призрачным оленем в бледном фантастическом мире, который, казалось, исчезал с дневного света.
  
  
  В первые минуты, когда Доротея выглянула в окно, она почувствовала лишь гнетущее чувство; затем её охватило острое воспоминание, и, отвернувшись от окна, она обошла комнату. Идеи и надежды, которые жили в её сознании, когда она впервые увидела эту комнату почти три месяца назад, теперь присутствовали лишь как воспоминания: она оценивала их так же, как мы оцениваем преходящие и ушедшие вещи. Казалось, всё сущее бьётся с более низким пульсом, чем её собственный, а её религиозная вера была одиноким криком, борьбой из кошмара, в котором каждый предмет увядал и отступал от неё. Каждая вещь в комнате, которую она помнила, теряла очарование, становилась мёртвой, как неосвещённая прозрачность, пока её блуждающий взгляд не остановился на группе миниатюр, и там она наконец увидела нечто, обретшее новое дыхание и смысл: это была миниатюра тёти господина Казобона, Юлии, которая заключила несчастливый брак — с бабушкой Уильяма Ладислава. Доротее казалось, что теперь оно ожило — нежное женское лицо, в котором, тем не менее, читалась упрямая упрямость, странность, трудно поддающаяся объяснению. Только ли ее подруги считали ее брак неудачным? Или она сама поняла, что это была ошибка, и ощутила соленую горечь своих слез в милосердной тишине ночи? Какой же богатый жизненный опыт, казалось, пережила Доротея с тех пор, как впервые взглянула на эту миниатюру! Она почувствовала с ней новую связь, словно та услышала ее и видела, как она на нее смотрит. Перед ней была женщина, которая познала некоторые трудности в браке. Более того, цвета стали темнее, губы и подбородок, казалось, увеличились, волосы и глаза словно излучали свет, лицо стало мужественным и сияло тем полным взглядом, который говорит той, на кого он устремлен, что она слишком интересна, чтобы малейшее движение ее века осталось незамеченным и непонятным. Яркое изображение озарило Доротею приятным сиянием: она почувствовала, как на ее лице появляется улыбка, отвернувшись от миниатюры, села и подняла глаза, словно снова разговаривала с фигурой перед собой. Но улыбка исчезла, когда она продолжила размышлять, и наконец произнесла вслух…
  
  
  «О, как жестоко было так говорить! Как это печально — как ужасно!»
  
  
  Она быстро встала и вышла из комнаты, торопливо побежав по коридору, поддавшись непреодолимому желанию навестить мужа и спросить, не может ли она чем-нибудь ему помочь. Возможно, мистер Такер ушел, а мистер Казобон остался один в библиотеке. Ей казалось, что вся утренняя тоска рассеется, если она увидит, как ее муж радуется ее присутствию.
  
  
  Но когда она подошла к верхушке темного дуба, навстречу ей поднималась Селия, а внизу стоял мистер Брук, обмениваясь приветствиями и поздравлениями с мистером Казобоном.
  
  
  «Додо!» — тихо и отрывисто произнесла Селия, затем поцеловала сестру, которая обняла её, и больше ничего не сказала. Думаю, они обе тихонько всплакнули, а Доротея сбежала вниз, чтобы поприветствовать дядю.
  
  
  «Мне не нужно спрашивать, как у вас дела, дорогая», — сказал мистер Брук, поцеловав ее в лоб. «Рим вам понравился, я вижу — счастье, фрески, античность — все в таком духе. Что ж, очень приятно снова вас видеть, и теперь вы все понимаете в искусстве, не так ли? Но Казобон немного бледноват, говорю я ему — немного бледноват, понимаете. Усердно учиться на каникулах — это уже перебор. Я однажды переборщил», — мистер Брук все еще держал Доротею за руку, но повернул лицо к мистеру Казобону, — «насчет топографии, руин, храмов — я думал, что понимаю, но понял, что это заведет меня слишком далеко, и ничего из этого не выйдет. В таких вещах можно зайти как угодно, и ничего из этого не выйдет, понимаете?»
  
  
  Взгляд Доротеи также был прикован к лицу мужа с некоторой тревогой при мысли о том, что те, кто вновь увидел его после отсутствия, могли заметить признаки, которые она не обратила внимания.
  
  
  «Ничего страшного, дорогая», — сказал мистер Брук, заметив выражение её лица. «Немного английской говядины и баранины скоро всё изменит. Знаешь, бледность во время позирования для портрета Фомы Аквинского была вполне уместна — мы получили твоё письмо как раз вовремя. Но Фома Аквинский… он был слишком уж утончённым, не так ли? Кто-нибудь вообще читает Фому Аквинского?»
  
  
  «Он действительно не тот автор, который подходит для поверхностного восприятия», — сказал г-н Касаубон, отвечая на эти актуальные вопросы с достоинством и терпением.
  
  
  «Дядя, вы хотите кофе в своей комнате?» — спросила Доротея, придя на помощь.
  
  
  «Да; и тебе обязательно нужно пойти к Селии: у нее есть для тебя отличные новости, знаешь ли. Я оставляю все на ее усмотрение».
  
  
  Голубовато-зеленый будуар выглядел гораздо веселее, когда Селия сидела там в пелиссе, точно такой же, как у ее сестры, спокойно и с удовлетворением рассматривая камеи, в то время как разговор перешел к другим темам.
  
  
  «Как думаешь, приятно ли отправиться в Рим на свадебное торжество?» — спросила Селия, едва заметно покраснев, к чему Доротея привыкла даже в самых незначительных случаях.
  
  
  «Это подошло бы не всем — тебе, дорогая, например», — тихо сказала Доротея. Никто никогда не узнает, что она думала о свадебном путешествии в Рим.
  
  
  «Миссис Кэдвалладер говорит, что это чепуха, что люди, будучи женатыми, отправляются в долгое путешествие. Она говорит, что они смертельно устают друг от друга и не могут спокойно ссориться, как дома. А леди Четтам говорит, что ездила в Бат». Цвет лица Селии менялся снова и снова — казалось,
  
  
  «Приходить и уходить, неся вести от всего сердца».
  Как и любой курьер, бегущий по улицам.
  
  
  Это должно значить больше, чем обычно значило покраснение Селии.
  
  
  «Селия! Что-то случилось?» — спросила Доротея с сестринской нежностью в голосе. «У тебя есть какие-нибудь замечательные новости, которыми ты хочешь со мной поделиться?»
  
  
  «Это потому, что ты уехала, Додо. Тогда сэру Джеймсу не с кем было поговорить, кроме меня», — сказала Селия с некоторой озорной улыбкой в глазах.
  
  
  «Понимаю. Всё так, как я раньше надеялась и верила», — сказала Доротея, взяв лицо сестры в свои руки и с некоторой тревогой глядя на неё. Брак Селии казался более серьёзным, чем прежде.
  
  
  «Это было всего три дня назад, — сказала Селия. — И леди Четтам очень добрая».
  
  
  «И вы очень счастливы?»
  
  
  «Да. Мы пока не собираемся жениться. Потому что всё ещё готовится. И я не хочу выходить замуж так скоро, потому что считаю, что лучше быть помолвленными. А потом мы будем женаты всю жизнь».
  
  
  «Я искренне верю, что вы не могли бы выйти замуж лучше, Китти. Сэр Джеймс — хороший, честный человек», — тепло сказала Доротея.
  
  
  «Он уехал, Додо, с домиками. Расскажет тебе о них, когда приедет. Обрадуешься ли ты его?»
  
  
  «Конечно, я это сделаю. Как вы можете меня об этом просить?»
  
  
  «Я лишь боялась, что вы станете слишком эрудированными», — сказала Селия, сравнивая эрудированность господина Казобона с влагой, которая со временем может пропитать соседний организм.
  ГЛАВА XXIX.
  
  
  Я обнаружил, что ни один гений в другом человеке не мог меня порадовать. Мои несчастные парадоксы полностью иссушили этот источник утешения. — Голдсмит.
  
  
  Однажды утром, спустя несколько недель после прибытия в Лоуик, Доротея… но почему всегда Доротея? Была ли ее точка зрения единственно возможной в отношении этого брака? Я протестую против того, чтобы все наши интересы, все наши усилия по пониманию были направлены на молодые, цветущие кожи, несмотря на трудности; ибо и они поблекнут и познают более старые и мучительные горести, которые мы помогаем игнорировать. Несмотря на моргающие глаза и белые родинки, которые были неприятны Селии, и отсутствие мускулатуры, которое морально причиняло боль сэру Джеймсу, мистер Касаубон обладал глубоким внутренним сознанием и духовно жаждал, как и все мы. Он не сделал ничего исключительного, женившись — ничего, кроме того, что одобряет общество и считает поводом для венков и букетов. Ему пришло в голову, что он больше не должен откладывать свое намерение жениться, и он подумал, что, вступая в брак, человек из знатного положения должен ожидать и тщательно выбирать цветущую молодую леди — чем моложе, тем лучше, потому что более воспитанная и покорная — равного ему по положению, религиозной, добродетельной и разумной. За такую молодую леди он бы заключил выгодный договор и не пренебрег бы никакими приготовлениями к ее счастью: взамен он получил бы семейные радости и оставил бы после себя ту копию самого себя, которая, как казалось, так настойчиво требовалась от мужчины — для сонетистов шестнадцатого века. С тех пор времена изменились, и ни один сонетист не настаивал на том, чтобы господин Казобон оставил копию самого себя; более того, ему еще не удалось выпустить копии своего мифологического ключа; Но он всегда намеревался оправдать себя браком, и ощущение того, что годы быстро уходят позади, что мир становится все тусклее и что он чувствует себя одиноким, было для него причиной не терять времени и наслаждаться семейными радостями, пока и они не остались позади.
  
  
  И когда он увидел Доротею, он поверил, что нашел даже больше, чем требовал: она действительно могла бы стать для него такой помощницей, которая позволила бы ему обойтись без наемного секретаря, помощника, которого мистер Казобон никогда не нанимал и которого с подозрением боялся. (Мистер Казобон нервно осознавал, что от него ожидают проявления сильного ума.) Провидение, по своей доброте, послало ему жену, в которой он нуждался. Жена, скромная молодая леди, обладающая исключительно благодарными, неамбициозными способностями своего пола, непременно сочтет ум своего мужа сильным. Вопрос о том, проявило ли Провидение такую же заботу о мисс Брук, представив ей мистера Казобона, едва ли приходил ему в голову. Общество никогда не предъявляло нелепого требования, чтобы мужчина думал о своих собственных способностях осчастливить очаровательную девушку так же много, как и о ее способностях осчастливить себя. Как будто мужчина может выбрать не только свою жену, но и мужа своей жены! Или как будто он был обязан даровать своим потомкам чары самим собой! — Когда Доротея приняла его с распростертыми объятиями, это было вполне естественно; и господин Казобон верил, что его счастье вот-вот начнется.
  
  
  В своей прошлой жизни он почти не испытывал предвкушения счастья. Чтобы познать сильную радость без крепкого тела, нужно обладать восторженной душой. У господина Казобона никогда не было крепкого тела, и его душа была чувствительной, но не восторженной: она была слишком вялой, чтобы выйти из состояния самосознания и перерасти в страстный восторг; она продолжала трепетать в болотистой земле, где зародилась, думая о своих крыльях и никогда не взлетая. Его опыт был того жалкого рода, который избегает жалости и больше всего боится, что его узнают: это была гордая, узкая чувствительность, которой не хватает массы для превращения в сочувствие, и которая дрожит, как нить, в небольших потоках самолюбования или, в лучшем случае, эгоистической щепетильности. А у господина Казобона было много угрызений совести: он был способен на суровое самообладание; он был непреклонен в том, чтобы быть человеком чести согласно кодексу; он был бы безупречен перед любым признанным мнением. В своих действиях эти цели были достигнуты; но трудность сделать его «Ключ ко всем мифологиям» безупречным давила на его разум, словно свинец; и брошюры — или «Парерга», как он их называл, — с помощью которых он испытывал свою публику и хранил небольшие монументальные записи о своем походе, были далеки от того, чтобы оценить всю их значимость. Он подозревал архидиакона в том, что тот их не читал; он мучительно сомневался в том, что на самом деле о них думали ведущие умы Бразеноуза, и был горько убежден, что его старый знакомый Карп был автором той уничижительной рецензии, которая хранилась запертой в маленьком ящике стола мистера Казобона, а также в темном шкафу его словесной памяти. Это были тяжелые испытания, с которыми приходилось бороться, и они приносили то меланхолическое горечь, которое является следствием любых чрезмерных притязаний: даже его религиозная вера колебалась вместе с его колеблющейся верой в собственное авторство, а утешения христианской надежды на бессмертие, казалось, опирались на бессмертие еще не написанного «Ключа ко всем мифологиям». Что касается меня, мне его очень жаль. Это, в лучшем случае, непростая участь — быть, как мы говорим, высокообразованным человеком и при этом не наслаждаться жизнью: присутствовать на этом великом зрелище жизни и никогда не освободиться от маленького, голодного, дрожащего «я» — никогда не быть полностью одержимым той славой, которую мы видим, никогда не позволить нашему сознанию восторженно преобразиться в живость мысли, пыл страсти, энергию действия, но всегда оставаться ученым и не вдохновленным, амбициозным и робким, скрупулезным и недальновидным. Боюсь, что должность декана или даже епископа мало что изменила бы в беспокойстве господина Казобона. Несомненно, какой-нибудь древний грек заметил, что за большой маской и трубой всегда, как обычно, выглядывают наши бедные маленькие глазки, а наши робкие губы более или менее находятся под тревожным контролем.
  
  
  К этому образу мышления, сформированному четверть века назад, к таким замкнутым чувствам, мистер Казобон подумывал присоединить счастье с прекрасной молодой невестой; но еще до брака, как мы видели, он обнаружил себя в новом состоянии депрессии, осознавая, что новое блаженство не приносит ему счастья. Склонность возвращалась к старым, более легким обычаям. И чем глубже он погружался в семейную жизнь, тем больше чувство удовлетворения и стремление действовать подобающим образом преобладали над любым другим удовлетворением. Брак, как религия и эрудиция, более того, как само писательство, был обречен стать внешним требованием, и Эдвард Казобон был полон решимости безупречно выполнить все эти требования. Даже привлечение Доротеи к работе в его кабинете, согласно его собственному намерению до брака, было усилием, которое он всегда искушал отложить, и если бы не ее мольбы, оно могло бы никогда и не начаться. Но ей удалось сделать само собой разумеющимся, что она должна была занимать свое место в библиотеке в ранний час и получать задания либо по чтению вслух, либо по переписыванию. Распределить задачи было проще, потому что мистер Казобон сразу же определил цель: должен был выйти новый «Парергон», небольшая монография о некоторых недавно обнаруженных сведениях, касающихся египетских мистерий, которая позволила бы исправить некоторые утверждения Уорбертона. Ссылки были обширными и здесь, но не совсем бесчисленными; а предложения должны были быть написаны в том виде, в котором их будут просматривать Бразеноуз и менее влиятельные потомки. Эти небольшие монументальные работы всегда волновали мистера Казобона; их усвоение затруднялось помехами в виде цитат или соперничеством диалектических фраз, звучащих друг против друга в его голове. И с самого начала должно было быть посвящение на латыни, относительно которого всё было неясно, за исключением того, что оно не должно было быть адресовано карпу: господина Казобона мучило сожаление, что он когда-то посвятил карпу послание, в котором причислил этого представителя животного царства к viros nullo ævo perituros (ничего не значащим), — ошибка, которая непременно выставит автора на посмешище в будущем и, возможно, вызовет насмешки даже у Пайка и Тенча в настоящее время.
  
  
  Таким образом, мистер Казобон переживал один из самых напряженных периодов своей жизни, и, как я уже говорила, Доротея присоединилась к нему рано утром в библиотеке, где он завтракал в одиночестве. Селия в это время находилась в Лоуике во второй раз, вероятно, в последний раз перед замужеством, и ждала сэра Джеймса в гостиной.
  
  
  Доротея научилась считывать сигналы настроения мужа и заметила, что за последний час утро стало еще более туманным. Она молча шла к своему столу, когда он сказал тем отстраненным тоном, который подразумевал, что он выполняет неприятную обязанность…
  
  
  «Доротея, вот письмо для тебя, которое было вложено в письмо, адресованное мне».
  
  
  Это было письмо на двух страницах, и она тут же взглянула на подпись.
  
  
  «Господин Ладислав! Что он может мне сказать?» — воскликнула она с довольным удивлением в голосе. «Но, — добавила она, глядя на господина Казобона, — я могу себе представить, о чем он вам написал».
  
  
  — Можете, пожалуйста, прочитать письмо, — строго сказал г-н Казобон, указывая на него ручкой и не глядя на нее. — Но я должен заранее сказать, что вынужден отклонить содержащееся в нем предложение о визите. Надеюсь, меня простят за желание отдохнуть от всего того, что до сих пор было неизбежным, и особенно от гостей, чья беспорядочная живость делает их присутствие утомительным.
  
  
  С тех пор, как в Риме произошел тот небольшой скандал, между Доротеей и ее мужем не было никаких ссор, и он оставил такой сильный след в ее душе, что с тех пор ей было легче подавить эмоции, чем понести последствия их выплескивания. Но это раздражительное предвкушение того, что она может желать визитов, которые могут быть неприятны ее мужу, эта необоснованная защита его от ее эгоистичных жалоб, было слишком острой обидой, чтобы размышлять о ней, пока она не вызовет негодование. Доротея думала, что могла бы быть терпеливой с Джоном Мильтоном, но никогда не представляла себе его таким; и на мгновение мистер Казобон показался ей глупо неразборчивым и отвратительно несправедливым. Жаль, что этот «новорожденный младенец», которому предстояло управлять многими бурями внутри нее, не «выдержал порыв» в этот раз. Своими первыми словами, произнесенными таким тоном, что он был потрясен, она заставила мистера Казобона посмотреть на нее и встретиться взглядом с блеском ее глаз.
  
  
  «Почему ты приписываешь мне желание чего-либо, что могло бы тебя раздражать? Ты говоришь со мной так, будто я — нечто, с чем тебе нужно бороться. Подожди хотя бы, пока я не посоветуюсь со своими собственными удовольствиями, а не с твоими».
  
  
  «Доротея, ты торопишься», — нервно ответил мистер Касаубон.
  
  
  Безусловно, эта женщина была слишком молода, чтобы быть достойной женой — если только она не была бледной и безликой и не принимала всё как должное.
  
  
  «Думаю, это ты первым поспешно сделал ложные предположения о моих чувствах», — сказала Доротея тем же тоном. Пламя еще не угасло, и она считала, что со стороны мужа было недостойно не извиниться перед ней.
  
  
  «Доротея, пожалуйста, больше не будем говорить на эту тему. У меня нет ни времени, ни сил для подобных дебатов».
  
  
  Здесь господин Казобон обмакнул перо и сделал вид, что собирается вернуться к письму, хотя его рука так дрожала, что слова казались написанными неизвестным шрифтом. Бывают ответы, которые, отвращая гнев, лишь отправляют его в другой конец комнаты, и когда дискуссия хладнокровно прерывается, когда чувствуешь, что справедливость на твоей стороне, в браке еще более раздражает, чем в философии.
  
  
  Доротея оставила два письма Ладислава непрочитанными на письменном столе мужа и ушла к себе, презрение и негодование внутри нее отвергали чтение этих писем, подобно тому как мы выбрасываем любой мусор, к которому, как нам кажется, нас подозревают в низменной алчности. Она нисколько не догадывалась о скрытых причинах дурного настроения мужа по поводу этих писем: она знала лишь, что они оскорбили его. Она сразу же принялась за работу, и ее рука не дрожала; напротив, переписывая цитаты, данные ей накануне, она чувствовала, что пишет письма прекрасно, и ей казалось, что она видит структуру латыни, которую переписывала, и которую начинала понимать яснее, чем обычно. В ее негодовании присутствовало чувство превосходства, но оно на время вышло твердым, четким голосом и не превратилось во внутренний, членораздельный голос, объявляющий некогда «доброжелательного архангела» жалким созданием.
  
  
  Полчаса царила кажущаяся тишина, и Доротея не отрывала глаз от своего стола, когда услышала громкий хлопок книги, упавшей на пол. Быстро обернувшись, она увидела мистера Казобона на ступеньках библиотеки, цепляющегося за что-то, словно испытывающего физическое недомогание. Она вскочила и мгновенно бросилась к нему: очевидно, ему было очень тяжело дышать. Вскочив на табурет, она подошла к его локтю и сказала, вся ее душа растворилась в нежной тревоге…
  
  
  «Можешь опереться на меня, дорогая?»
  
  
  Он неподвижно стоял две или три минуты, которые показались ей бесконечными, не в силах говорить или двигаться, задыхаясь. Когда наконец он спустился по трем ступенькам и упал назад в большом кресле, которое Доротея придвинула к подножию лестницы, он больше не задыхался, а казался беспомощным и вот-вот должен был упасть в обморок. Доротея громко позвонила в звонок, и вскоре мистера Казобона отвели на кушетку: он не упал в обморок и постепенно приходил в себя, когда вошел сэр Джеймс Четтам, которого в холле встретили известием о том, что у мистера Казобона «произошел припадок в библиотеке».
  
  
  «Боже мой! Это именно то, чего можно было ожидать», — подумал он сразу. Если бы его пророческая душа подсказала ему уточнить, то, как ему показалось, именно «припадки» было бы наиболее подходящим выражением. Он спросил своего информатора, дворецкого, был ли вызван врач. Дворецкий никогда раньше не слышал, чтобы его хозяину нужен был врач; но разве не следовало бы вызвать врача?
  
  
  Однако, когда сэр Джеймс вошел в библиотеку, мистер Касаубон смог проявить обычную вежливость, и Доротея, которая после первоначального ужаса стояла на коленях и рыдала рядом с ним, теперь встала и предложила, чтобы кто-нибудь поехал за врачом.
  
  
  «Я рекомендую вам позвать Лидгейта», — сказал сэр Джеймс. «Моя мать уже вызывала его, и он оказался необычайно умным. После смерти моего отца у нее сложилось плохое мнение о врачах».
  
  
  Доротея обратилась к мужу, и он молчаливо одобрительно кивнул. Тогда вызвали мистера Лидгейта, и он прибыл удивительно быстро, потому что посыльный, который был человеком сэра Джеймса Четтама и знал мистера Лидгейта, встретил его, когда тот вел лошадь по дороге в Лоуик и протягивал руку мисс Винси.
  
  
  Селия, находившаяся в гостиной, ничего не знала о случившемся, пока сэр Джеймс не рассказал ей об этом. После рассказа Доротеи он перестал считать болезнь приступом, но все же рассматривал ее как нечто «подобного».
  
  
  «Бедная дорогая Додо, как ужасно!» — сказала Селия, чувствуя горе настолько сильным, насколько позволяло её собственное совершенное счастье. Её маленькие ручки были сцеплены и обхвачены сэром Джеймсом, как бутон, окутанный пышной чашечкой. «Очень ужасно, что мистер Казобон болен; но он мне никогда не нравился. И я думаю, что он недостаточно любит Доротею; а зря, ведь я уверена, никто другой бы его не взял — как вы думаете, кто бы взял?»
  
  
  «Я всегда считал, что ваша сестра пожертвовала собой ужасно», — сказал сэр Джеймс.
  
  
  «Да. Но бедная Додо никогда не делала того, что делают другие, и я думаю, она никогда этого не сделает».
  
  
  «Она благородное создание», — сказал верный своему сердцу сэр Джеймс. У него только что сложилось подобное впечатление: он увидел, как Доротея нежно обнимает мужа и смотрит на него с неописуемой скорбью. Он и не подозревал, сколько раскаяния скрывалось за этой скорбью.
  
  
  «Да», — сказала Селия, подумав, что сэр Джеймс поступил очень правильно, но Додо бы ему не понравилось. «Пойти к ней? Как думаешь, я смогу ей помочь?»
  
  
  «Думаю, вам было бы неплохо просто сходить к ней до приезда Лидгейта», — великодушно сказал сэр Джеймс. «Только не задерживайтесь надолго».
  
  
  Пока Селии не было, он ходил взад и вперед, вспоминая свои первоначальные чувства по поводу помолвки Доротеи, и вновь ощущая отвращение к безразличию мистера Брука. Если бы Кэдвалладер — если бы все остальные относились к этому делу так же, как он, сэр Джеймс, — брак мог бы сорваться. Было подло позволить молодой девушке слепо решать свою судьбу таким образом, не прилагая никаких усилий, чтобы спасти ее. Сэр Джеймс давно перестал сожалеть о чем-либо: его сердце было удовлетворено помолвкой с Селией. Но у него была рыцарская натура (разве бескорыстное служение женщине не было одним из идеальных проявлений старого рыцарства?): его отвергнутая любовь не превратилась в горечь; ее смерть породила сладкие ароматы — плавающие воспоминания, которые с освящающим эффектом прилипли к Доротее. Он мог оставаться ее братским другом, с великодушной доверчивостью объясняя ее поступки.
  ГЛАВА XXX.
  
  
  Qui veut délasser hors de propos, lasse. — ПАСКАЛЬ.
  
  
  У мистера Казобона не было второго приступа такой же тяжести, как первый, и через несколько дней он начал выздоравливать. Но Лидгейт, казалось, считал этот случай достойным особого внимания. Он не только использовал свой стетоскоп (который в то время еще не стал само собой разумеющимся), но и спокойно сидел рядом со своим пациентом и наблюдал за ним. На вопросы мистера Казобона о себе он ответил, что источником болезни является распространенная ошибка интеллектуалов — слишком усердное и монотонное применение знаний: лекарством является удовлетворение умеренной работой и поиск разнообразия в отдыхе. Мистер Брук, который однажды сидел рядом, предложил мистеру Казобону пойти на рыбалку, как это делал Кадвалладер, и обустроить мастерскую, где можно делать игрушки, ножки для столов и тому подобное.
  
  
  «Короче говоря, вы советуете мне с нетерпением ждать наступления моего второго детства», — с некоторой горечью сказал бедный мистер Казобон. «Все это, — добавил он, глядя на Лидгейт, — было бы для меня таким же отдыхом, как сбор дубовых бревен для заключенных в исправительном учреждении».
  
  
  «Признаюсь, — сказал Лидгейт, улыбаясь, — развлечение — довольно неудовлетворительное лекарство. Это все равно что говорить людям, чтобы они не падали духом. Возможно, мне лучше сказать, что вам следует смириться с легкой скукой, чем продолжать работать».
  
  
  «Да-да, — сказал мистер Брук. — Пусть Доротея играет с тобой в нарды по вечерам. А еще в волан — я не знаю игры лучше, чем волан днем. Помню, как все было модно. Конечно, твои глаза могут этого не выдержать, Казобон. Но ты должен расслабиться, понимаешь. Ты мог бы заняться чем-нибудь легким: например, конхологией — я всегда думаю, что это должно быть легким занятием. Или пусть Доротея почитает тебе что-нибудь легкое, Смолетт — «Родерик Рэндом», «Хамфри Клинкер»: они немного грубоваты, но она может читать что угодно, теперь, когда замужем, понимаешь. Помню, они меня необычайно смешили — там есть забавный эпизод про штаны почтальона. Сейчас у нас нет такого юмора. Я все это уже пережил, но для тебя это может быть в новинку».
  
  
  «Это так же ново, как есть чертополох», — таким был бы ответ, отражающий чувства господина Казобона. Но он лишь смиренно поклонился, с должным уважением к дяде своей жены, и заметил, что, несомненно, упомянутые им произведения «служили источником знаний для определенного круга людей».
  
  
  «Видите ли, — сказал способный судья Лидгейту, когда они стояли за дверью, — Касаубон немного узколоб: он оказывается в затруднительном положении, когда вы запрещаете ему заниматься его конкретной работой, которая, как я полагаю, действительно очень глубока — в области исследований, понимаете. Я бы никогда не поддался этому; я всегда был разносторонним. Но священник немного скован. Если бы его сейчас сделали епископом! — он написал бы очень хорошую брошюру для Пила. Тогда у него было бы больше движения, больше зрелищности; он мог бы немного развернуться. Но я рекомендую вам поговорить с миссис Касаубон. Она достаточно умна для всего, моя племянница. Скажите ей, что ее мужу нужна живость, развлечение: поручите ей забавные трюки».
  
  
  Без совета мистера Брука Лидгейт решил поговорить с Доротеей. Она не присутствовала, когда ее дядя излагал свои приятные предложения о том, как можно оживить жизнь в Лоуике, но обычно она была рядом со своим мужем, и неприкрытые признаки сильной тревоги на ее лице и в голосе по поводу всего, что касалось его разума или здоровья, создавали драму, за которой Лидгейт был склонен наблюдать. Он говорил себе, что поступает правильно, говоря ей правду о вероятном будущем ее мужа, но, безусловно, считал также, что было бы интересно поговорить с ней наедине. Врач любит делать психологические наблюдения, и иногда в ходе таких исследований слишком легко поддается искушению делать важные пророчества, которые жизнь и смерть легко сводят на нет. Лидгейт часто иронизировал над этим необоснованным предсказанием, и теперь он намеревался быть осторожным.
  
  
  Он спросил о миссис Казобон, но, узнав, что она на прогулке, собирался уйти, когда появились Доротея и Селия, обе сиявшие от борьбы с мартовским ветром. Когда Лидгейт попросил поговорить с ней наедине, Доротея открыла дверь библиотеки, которая оказалась ближайшей, думая в тот момент только о том, что он мог бы сказать о мистере Казобоне. Она впервые вошла в эту комнату с тех пор, как ее муж заболел, и слуга решил не открывать ставни. Но света было достаточно, чтобы читать, проникая сквозь узкие верхние стекла окон.
  
  
  «Вам не помешает этот мрачный свет», — сказала Доротея, стоя посреди комнаты. «С тех пор как вы запретили книги, о библиотеке не может быть и речи. Но я надеюсь, что господин Казобон скоро снова здесь появится. Разве у него нет успехов?»
  
  
  «Да, прогресс намного быстрее, чем я первоначально ожидал. В самом деле, он уже почти в своем обычном состоянии здоровья».
  
  
  «Вы не боитесь, что болезнь вернется?» — спросила Доротея, чей острый слух уловил некий смысл в тоне Лидгейта.
  
  
  «В таких случаях выносить вердикт крайне сложно», — сказал Лидгейт. «Единственное, в чем я могу быть уверен, это то, что следует проявлять особую бдительность в отношении заявления г-на Казобона, чтобы он каким-либо образом не перенапряг свои нервы».
  
  
  «Умоляю вас говорить прямо», — сказала Доротея умоляющим тоном. «Я не могу смириться с мыслью, что могло быть что-то, чего я не знала, и что, если бы я знала это, заставило бы меня поступить иначе». Слова прозвучали как крик: было очевидно, что это голос какого-то внутреннего переживания, которое находилось совсем недалеко.
  
  
  «Садитесь», — добавила она, усаживаясь на ближайший стул и сбрасывая шляпку и перчатки, инстинктивно отбросив формальности в том, что касалось важного вопроса судьбы.
  
  
  «Ваши слова сейчас подтверждают мою точку зрения, — сказал Лидгейт. — Я считаю, что задача врача — по возможности избегать подобных сожалений. Но прошу вас отметить, что случай г-на Казобона — именно тот случай, когда решение по нему крайне сложно принять. Возможно, он проживет пятнадцать лет или больше, не испытывая значительного ухудшения здоровья по сравнению с тем, что было до сих пор».
  
  
  Доротея сильно побледнела, и когда Лидгейт замолчал, она тихо сказала: «Вы имеете в виду, если мы будем очень осторожны?»
  
  
  «Да, следует избегать любых видов психического возбуждения и чрезмерного напряжения».
  
  
  «Ему было бы очень плохо, если бы пришлось бросить работу», — сказала Доротея, быстро предвосхитив это несчастье.
  
  
  «Я это осознаю. Единственный выход — всеми возможными способами, прямыми и косвенными, попытаться смягчить и разнообразить его занятия. При благоприятном стечении обстоятельств, как я уже сказал, непосредственной опасности от этого сердечного заболевания, которое, как я полагаю, стало причиной его недавнего приступа, нет. С другой стороны, возможно, что болезнь может развиваться быстрее: это один из тех случаев, когда смерть иногда наступает внезапно. Не следует пренебрегать ничем, что может пострадать от такого исхода».
  
  
  Наступила тишина на несколько мгновений, пока Доротея сидела, словно превратившись в мрамор, хотя жизнь в ней была настолько насыщенной, что ее разум никогда прежде не мог за такое короткое время перебрать столь широкий спектр сцен и мотивов.
  
  
  «Помоги мне, помолись», — наконец сказала она тем же тихим голосом, что и прежде. «Скажи мне, что я могу сделать».
  
  
  «Что вы думаете о зарубежных поездках? Кажется, вы недавно были в Риме».
  
  
  Воспоминания, сделавшие этот ресурс совершенно безнадежным, стали новым потоком, который вывел Доротею из бледного оцепенения.
  
  
  «О, так не пойдет — это будет хуже всего», — сказала она с детской тоской, и слезы потекли по щекам. «Ничто не принесет пользы, если ему это не понравится».
  
  
  «Как жаль, что я не смог избавить тебя от этой боли», — сказал Лидгейт, глубоко тронутый, но в то же время размышляющий о своем браке. Женщины, подобные Доротее, не вписывались в его традиции.
  
  
  «Вы поступили правильно, сказав мне это. Спасибо, что сказали правду».
  
  
  «Хочу, чтобы вы поняли, что я не буду говорить ничего, что могло бы просветить самого господина Казобона. Думаю, ему желательно знать лишь то, что он не должен переутомляться и должен соблюдать определенные правила. Любая тревога была бы для него крайне неблагоприятной ситуацией».
  
  
  Лидгейт поднялся, и Доротея в то же время механически поднялась, расстегнув плащ и сбросив его, словно он душил ее. Он кланялся и уходил, когда внезапное побуждение, которое, если бы она была одна, превратилось бы в молитву, заставило ее со всхлипом произнести:
  
  
  «О, вы мудрый человек, не так ли? Вы знаете всё о жизни и смерти. Посоветуйте мне. Подумайте, что я могу сделать. Он всю жизнь трудился и смотрел в будущее. Его ничто другое не волнует. — И меня ничто другое не волнует…»
  
  
  Годами после этого Лидгейт помнил, какое впечатление произвел на него этот невольный призыв — этот крик души к душе, без какого-либо иного осознания, кроме их сопереживания родственным натурам в одной и той же запутанной среде, в той же беспокойной, непостоянно освещенной жизни. Но что он мог сказать теперь, кроме того, что завтра снова увидит мистера Казобона?
  
  
  Когда он ушел, слезы хлынули из глаз Доротеи, облегчив удушающее чувство тяжести. Затем она вытерла глаза, напомнив мужу, что не должна выдавать свою скорбь, и оглядела комнату, думая, что должна приказать служанке, как обычно, заняться этим, поскольку господин Казобон мог в любой момент захотеть войти. На его письменном столе лежали письма, нетронутые с утра, когда он заболел, и среди них, как хорошо помнила Доротея, были письма молодого Ладислава, одно из которых, адресованное ей, все еще не было открыто. Воспоминания об этих письмах стали еще более болезненными из-за внезапного приступа болезни, который, как ей казалось, она могла спровоцировать из-за волнения, вызванного ее гневом: когда они снова дадут о себе знать, у нее не было желания брать их из библиотеки. Но теперь ей пришло в голову, что их следует убрать с глаз долой мужа: какими бы ни были причины его раздражения по этому поводу, он должен, если это возможно, больше не раздражаться; и она сначала пробежала взглядом по адресованному ему письму, чтобы убедиться, нужно ли его писать, чтобы предотвратить этот неприятный визит.
  
  
  Уилл написал из Рима и начал с того, что его обязательства перед мистером Казобоном были слишком велики, чтобы всякая благодарность казалась неуместной. Было ясно, что если он не благодарен, то он самый бедный негодяй, которому когда-либо доводилось находить щедрого друга. Многословно выражать благодарность было бы все равно что сказать: «Я честен». Но Уилл понял, что его недостатки — недостатки, на которые сам мистер Казобон часто указывал, — требуют для исправления более сложных условий, которые щедрость его родственника до сих пор не позволяла сделать неизбежными. Он надеялся получить наилучший результат, если это вообще возможно, продемонстрировав эффективность образования, за которое он был ему обязан, и перестав впредь нуждаться в отвлечении средств, на которые другие могли бы иметь больше оснований. Он ехал в Англию, чтобы попытать счастья, как и многие другие молодые люди, чей единственный капитал заключался в их интеллекте. Его друг Науманн попросил его заняться «Спором» — картиной, написанной для господина Казобона, с разрешения которого и госпожи Казобон Уилл лично передаст её Лоуику. Письмо, адресованное в парижскую почтовую службу в течение двух недель, помешало бы ему, если потребуется, прибыть в неподходящий момент. Он приложил письмо госпоже Казобон, в котором продолжил начатую с ней в Риме дискуссию об искусстве.
  
  
  Открыв своё письмо, Доротея увидела, что это живое продолжение его протеста, сопровождаемое её фанатичным сочувствием и отсутствием твёрдой нейтральной радости от того, как обстоят дела, — излияние его юношеской живости, которое сейчас было невозможно прочитать. Ей немедленно пришлось подумать, что делать с другим письмом: возможно, ещё есть время, чтобы помешать Уиллу приехать в Лоуик. В конце Доротея передала письмо своему дяде, который всё ещё находился в доме, и умоляла его сообщить Уиллу, что мистер Казобон болен и что его здоровье не позволяет принимать посетителей.
  
  
  Никто не был так готов написать письмо, как мистер Брук: единственная трудность заключалась в том, чтобы написать короткое письмо, а его мысли в данном случае разворачивались на трёх больших страницах и внутренних сгибах. Он просто сказал Доротее…
  
  
  «Конечно, я напишу, дорогая. Этот молодой человек — Ладислав — очень умный, смею предположить, он станет восходящей звездой. Это хорошее письмо — оно показывает его рассудительность, понимаешь. Однако я расскажу ему о Казобоне».
  
  
  Но кончик пера мистера Брука был мыслящим органом, выстраивающим предложения, особенно доброжелательного характера, прежде чем остальная часть его разума успевала их обработать. Он выражал сожаления и предлагал решения, которые, когда мистер Брук их читал, казались удачно сформулированными — удивительно правильными, и определяли продолжение, о котором он никогда прежде не думал. В данном случае его перо сочло таким жалким, что молодой Ладислав не появился в окрестностях именно в это время, чтобы мистер Брук мог познакомиться с ним поближе и они могли вместе просмотреть давно забытые итальянские рисунки — оно также проявило такой интерес к молодому человеку, начинающему жизнь с запасом идей, — что к концу второй страницы убедило мистера Брука пригласить молодого Ладислава, поскольку его не могли принять в Лоуике, в Типтон-Грейндж. Почему бы и нет? Они могли найти множество занятий для совместного времяпрепровождения, и это был период необычайного роста — политический горизонт расширялся, и, короче говоря, перо мистера Брука принялось записывать небольшую речь, которую оно недавно опубликовало в этом несовершенно отредактированном органе «Миддлмарч Пионер». Пока мистер Брук запечатывал это письмо, его переполняли смутные идеи: молодой человек, способный облечь идеи в форму, «Пионер», купленный для расчистки пути новому кандидату, используемые документы — кто знает, что из всего этого может получиться? Поскольку Селия собиралась выйти замуж немедленно, было бы очень приятно видеть за столом с ним молодого человека, хотя бы на некоторое время.
  
  
  Но он ушел, не сказав Доротее, что написал в письме, потому что она была помолвлена со своим мужем, и, по сути, эти вещи не имели для нее никакого значения.
  ГЛАВА XXXI.
  
  
  Как вы узнаете высоту звука этого огромного колокола?
  Слишком большой объем, чтобы его размешать? Пусть будет флейта.
  Играйте под звуки прекрасного смешанного металла: слушайте внимательно.
  Пока не зазвучит правильная нота, словно серебристый ручеек:
  Тогда задрожит огромный колокол, а затем начнётся месса.
  При одновременном возникновении бесчисленных волн ответят
  Низкий, тихий унисон.
  
  
  В тот вечер Лидгейт поговорил с мисс Винси о миссис Казобон и особо подчеркнул сильные чувства, которые, как ей показалось, она испытывала к этому строгому, прилежному мужчине, который был на тридцать лет старше ее.
  
  
  «Конечно, она предана своему мужу», — сказала Розамонд, подразумевая неизбежную последовательность, которую учёный считал самым прекрасным образом для женщины; но в то же время она думала, что быть хозяйкой поместья Лоуик с мужем, которому, скорее всего, скоро достанется смерть, не так уж и печально. «Вы считаете её очень красивой?»
  
  
  «Она, безусловно, красива, но я об этом не думал», — сказал Лидгейт.
  
  
  «Полагаю, это было бы непрофессионально», — сказала Розамонд, ямочки на щеках. «Но как же расширяется ваша практика! Кажется, вас раньше приглашали к Четтамам, а теперь — к Казаубонам».
  
  
  «Да, — сказал Лидгейт с навязчивой уверенностью. — Но мне не очень нравится так тщательно лечить таких людей, как бедняков. Дела у них более монотонные, приходится больше возиться и с большим почтением выслушивать всякую чепуху».
  
  
  «Не больше, чем в Мидлмарче», — сказала Розамонд. «И, по крайней мере, проходя по широким коридорам, повсюду чувствуешь аромат розовых лепестков».
  
  
  «Это правда, мадемуазель де Монморенси», — сказал Лидгейт, склонив голову к столу и приподняв безымянным пальцем ее изящный платок, лежавший у края ее сумочки, словно желая насладиться его ароматом, и посмотрел на нее с улыбкой.
  
  
  Но эта приятная свобода отдыха, которой был пронизан Лидгейт, возвышающийся над Мидлмарчем, не могла продолжаться бесконечно. В этом городе было невозможно найти больше социальной изоляции, чем где-либо еще, и двум постоянно флиртующим людям никак не удавалось избежать «различных запутанных отношений, тягот, ударов, столкновений, движений, которыми все это сопровождается». Что бы ни делала мисс Винси, это заслуживало внимания, и, возможно, она была тем более заметна для поклонников и критиков, что только что миссис Винси, после некоторых усилий, уехала с Фредом ненадолго погостить в Стоун-Корт, поскольку не было другого способа одновременно угодить старому Фезерстоуну и присматривать за Мэри Гарт, которая казалась менее терпимой невесткой по мере того, как болезнь Фреда проходила.
  
  
  Например, тетя Булстроуд стала чаще приезжать в Лоуик-Гейт, чтобы навестить Розамонд, теперь она была одна. Ведь миссис Булстроуд испытывала к брату истинные сестринские чувства; она всегда думала, что ему следовало бы жениться лучше, но желала детям всего наилучшего. Миссис Булстроуд также связывала давняя близость с миссис Плимдейл. У них были почти одинаковые предпочтения в шелках, выкройках нижнего белья, фарфоре и священниках; они делились друг с другом своими мелкими проблемами со здоровьем и ведением домашнего хозяйства, а различные небольшие преимущества миссис Булстроуд, а именно, большая серьезность, большее восхищение ее умом и дом за городом, иногда придавали остроту их разговорам, не разделяя их — обе женщины с благими намерениями, мало осознающие собственных мотивов.
  
  
  Миссис Булстроуд, навестив утром миссис Плимдейл, сказала, что не может остаться дольше, потому что собирается навестить бедную Розамонд.
  
  
  «Почему вы говорите „бедная Розамонд“?» — спросила миссис Плимдейл, круглоглазая, проницательная женщина невысокого роста, похожая на прирученного сокола.
  
  
  «Она такая красивая, и её воспитывали в такой беззаботной атмосфере. У матери, знаете ли, всегда была эта лёгкость, и это меня беспокоит за детей».
  
  
  «Что ж, Гарриет, если уж говорить откровенно, — сказала миссис Плимдейл с нажимом, — то должна сказать, что любой бы предположил, что вы и мистер Булстроуд были бы в восторге от произошедшего, ведь вы сделали все, чтобы выдвинуть кандидатуру мистера Лидгейта».
  
  
  «Селина, что вы имеете в виду?» — с неподдельным удивлением спросила миссис Булстроуд.
  
  
  «Нет, но я искренне благодарна Неду, — сказала миссис Плимдейл. — Он, конечно, мог бы содержать такую жену лучше, чем некоторые другие; но я бы хотела, чтобы он поискал себе другую. У матери тоже бывают тревоги, и некоторые молодые люди из-за этого выбирают плохую жизнь. Кроме того, если бы я была обязана высказаться, я бы сказала, что не люблю, когда в город приезжают чужестранцы».
  
  
  «Не знаю, Селина», — сказала миссис Булстроуд, слегка подчеркнув свою реплику. «Мистер Булстроуд когда-то был здесь чужестранцем. Авраам и Моисей были чужестранцами в этой земле, и нам велено принимать чужестранцев. И особенно», — добавила она после небольшой паузы, — «когда они безупречны».
  
  
  «Я говорила не в религиозном смысле, Харриет. Я говорила как мать».
  
  
  «Селина, я уверен, ты никогда не слышала от меня ничего против того, чтобы моя племянница вышла замуж за твоего сына».
  
  
  «О, мисс Винси гордится собой — я уверена, что это ничто иное», — сказала миссис Плимдейл, которая никогда прежде не доверяла «Гарриет» в этом вопросе. «Ни один молодой человек в Мидлмарче не был для нее достаточно хорош: я слышала, как об этом говорила ее мать. Думаю, это не христианский дух. Но теперь, судя по всему, она нашла мужчину, столь же гордого, как и она сама».
  
  
  «Вы же не имеете в виду, что между Розамонд и мистером Лидгейтом что-то есть?» — спросила миссис Булстроуд, несколько смущенная осознанием собственного невежества.
  
  
  «Неужели ты этого не знаешь, Харриет?»
  
  
  «О, я так мало хожу по домам; и я не люблю сплетни; я их практически никогда не слышу. Вы видите так много людей, которых я не вижу. Ваш круг общения довольно сильно отличается от нашего».
  
  
  «Ну, но ведь он — ваша собственная племянница и любимица мистера Булстроуда, и, я уверена, ваша тоже, Харриет! Я когда-то думала, что вы хотели бы видеть его с Кейт, когда она немного подрастет».
  
  
  «Я не думаю, что сейчас может быть что-то серьезное», — сказала миссис Булстроуд. «Мой брат наверняка бы мне сказал».
  
  
  «Что ж, у людей разные взгляды, но я понимаю, что никто не может видеть мисс Винси и мистера Лидгейта вместе, не приняв их за помолвленных. Однако это не мое дело. Может, мне вывесить выкройку варежек?»
  
  
  После этого миссис Булстроуд поехала к племяннице с обновленными мыслями. Сама она была прекрасно одета, но с некоторым сожалением, больше обычного, заметила, что Розамонд, которая только что вошла и встретила ее в вечернем платье, была одета почти так же дорого. Миссис Булстроуд была женственной, уменьшенной копией своего брата, и в ней не было той бледной, как у ее мужа, кожи. У нее был добрый, честный взгляд, и она не использовала никаких окольных путей.
  
  
  «Вижу, вы одни, дорогая», — сказала она, когда они вместе вошли в гостиную, серьезно оглядываясь. Розамонд была уверена, что у ее тети есть что-то особенное, что она хочет сказать, и они сели рядом. Тем не менее, вышивка внутри чепчика Розамонд была настолько очаровательна, что невозможно было не захотеть чего-то подобного для Кейт, и глаза миссис Булстроуд, довольно изящные, обводили этот пышный узор из перьев, пока она говорила.
  
  
  «Я только что услышала о вас кое-что, что меня очень удивило, Розамонд».
  
  
  «Что это, тётя?» Взгляд Розамонд также скользил по большому вышитому воротнику тёти.
  
  
  «Я с трудом могу в это поверить — что ты обручилась без моего ведома, без слов твоего отца». В этот момент взгляд миссис Булстроуд наконец остановился на Розамонд, которая сильно покраснела, и она сказала…
  
  
  «Я не помолвлена, тётя».
  
  
  «Как же так получается, что все так говорят — что об этом говорят все в городе?»
  
  
  «Думаю, разговоры в городе не имеют большого значения», — сказала Розамонд, внутренне удовлетворенная.
  
  
  «О, дорогая моя, будь внимательнее; не презирай так своих соседей. Помни, тебе уже двадцать два, и у тебя не будет состояния: твой отец, я уверена, ничего тебе не сможет выделить. Мистер Лидгейт очень интеллигентен и умен; я знаю, в этом есть что-то привлекательное. Мне самой нравится общаться с такими людьми; и твой дядя находит его очень полезным. Но эта профессия здесь не самая лучшая. Конечно, эта жизнь — не всё; но редко у врача бывают истинные религиозные взгляды — слишком много гордости за свой интеллект. И ты не годишься для замужества с бедным человеком».
  
  
  «Мистер Лидгейт — не бедный человек, тётя. У него очень влиятельные связи».
  
  
  «Он сам мне сказал, что беден».
  
  
  «Это потому, что он привык к людям, ведущим роскошный образ жизни».
  
  
  «Дорогая Розамонд, тебе не следует думать о роскошной жизни».
  
  
  Розамонд опустила взгляд и теребила свою сумочку. Она не была вспыльчивой молодой леди и не отличалась острым умом, но намеревалась жить так, как ей нравится.
  
  
  — Значит, это действительно правда? — спросила миссис Булстроуд, очень серьезно глядя на свою племянницу. — Ты имеешь в виду мистера Лидгейта — между вами есть некое взаимопонимание, хотя твой отец об этом не знает. Будь откровенна, дорогая Розамонд: мистер Лидгейт действительно сделал тебе предложение?
  
  
  Бедная Розамонд испытывала очень неприятные чувства. До этого она довольно спокойно относилась к чувствам и намерениям Лидгейта, но теперь, когда тетя задала этот вопрос, ей не нравилось, что она не может ответить «да». Ее гордость была задета, но привычная сдержанность в манерах помогала ей.
  
  
  «Простите меня, тётя. Я бы предпочла не говорить на эту тему».
  
  
  «Надеюсь, дорогая, ты не отдашь своё сердце мужчине без определённых перспектив. И подумай о двух отличных предложениях, от которых ты уже отказалась! — и об одном, которое всё ещё в пределах твоей досягаемости, если ты не откажешься от него. Я знала очень красивую девушку, которая в итоге неудачно вышла замуж. Мистер Нед Плимдейл — хороший молодой человек, кто-то может подумать, что он симпатичный; и единственный сын; а крупный бизнес такого рода лучше, чем профессия. Не то чтобы замужество — это всё. Я бы посоветовала тебе прежде всего искать Царствие Божие. Но девушка должна держать своё сердце в своих руках».
  
  
  «Я бы ни за что не отдала это мистеру Неду Плимдейлу, если бы это было так. Я уже отказала ему. Если бы я любила, я бы любила сразу и без колебаний», — сказала Розамонд с большим чувством себя романтической героиней, прекрасно исполняя эту роль.
  
  
  «Я понимаю, дорогая моя, — сказала миссис Булстроуд печальным голосом, поднимаясь, чтобы уйти. — Ты позволила своим чувствам остаться безответными».
  
  
  «Нет, тётя», — с нажимом ответила Розамонд.
  
  
  «Значит, вы совершенно уверены, что мистер Лидгейт испытывает к вам серьёзные чувства?»
  
  
  К этому времени щеки Розамонд неустанно горели, и она испытывала сильное смущение. Она предпочла молчать, и ее тетя ушла, еще больше убежденная в правдивости ее слов.
  
  
  Мистер Булстроуд, будучи равнодушным к мирским делам, был склонен делать то, что ему велела жена, и теперь, не объясняя причин, она попросила его при первой же возможности поговорить с мистером Лидгейтом, не собирается ли он вскоре жениться. Результат был однозначным: нет. Мистер Булстроуд, отвечая на вопросы, показал, что Лидгейт говорил так, как не стал бы говорить мужчина, имеющий какие-либо отношения, которые могли бы привести к браку. Миссис Булстроуд почувствовала, что перед ней стоит серьезный долг, и вскоре ей удалось организовать беседу с Лидгейтом, в ходе которой она перешла от вопросов о здоровье Фреда Винси и выражения искренней заботы о большой семье брата к общим замечаниям об опасностях, подстерегающих молодых людей в отношении их жизненного пути. Молодые люди часто бывают распущенными и разочаровывающими, мало что дают за потраченные на них деньги, а девушка подвергается множеству обстоятельств, которые могут помешать ее перспективам.
  
  
  «Особенно когда она очень привлекательна, и ее родители видят много людей», — сказала миссис Булстроуд. «Джентльмены уделяют ей внимание и полностью погружаются в нее ради мимолетного удовольствия, и это отпугивает других. Я думаю, мистер Лидгейт, это большая ответственность — вмешиваться в перспективы любой девушки». Тут миссис Булстроуд устремила на него взгляд с несомненным намерением предостеречь, если не упрекнуть.
  
  
  «Совершенно очевидно», — сказал Лидгейт, глядя на нее, возможно, даже слегка прищурившись в ответ. «С другой стороны, нужно быть большим щеголем, чтобы ходить с мыслью, что он не должен обращать внимания на молодую леди, чтобы она не влюбилась в него или чтобы другие не подумали, что она влюблена».
  
  
  «О, мистер Лидгейт, вы прекрасно знаете, в чем ваши преимущества. Вы знаете, что наши молодые люди здесь не смогут с вами справиться. Ваше частое пребывание в доме может серьезно помешать девушке создать себе достойное семейное положение и отбить у нее желание принимать предложения, даже если они поступят».
  
  
  Лидгейт был не столько польщен своим преимуществом перед Орландо из Мидлмарча, сколько раздражен тем, как была понята суть слов миссис Булстроуд. Она считала, что произнесла достаточно убедительно, и что, используя благородное слово «воинствовать», она накинула благородную драпировку на множество деталей, которые все еще были достаточно очевидны.
  
  
  Лидгейт, слегка разозлившись, одной рукой откинул волосы назад, другой с любопытством пошарил в кармане жилета, а затем наклонился, чтобы поманить крошечного черного спаниеля, который, проявив благоразумие, отказался от его пустых ласк. Уходить было бы неприлично, ведь он обедал с другими гостями и только что выпил чай. Но миссис Булстроуд, не сомневаясь, что ее поняли, перевела разговор на другую тему.
  
  
  Мне кажется, в Притчах Соломона упущено, что, как больное нёбо нащупывает песок, так и беспокойное сознание слышит намёки. На следующий день мистер Фэрбразер, прощаясь с Лидгейтом на улице, предположил, что им следует встретиться вечером у Винси. Лидгейт коротко ответил: нет, у него работа, ему нужно перестать выходить по вечерам.
  
  
  «Что! Вас сейчас привяжут к мачте, да, и заткнут уши?» — сказал викарий. «Что ж, если вы не хотите поддаться влиянию сирен, то вы правы, приняв меры предосторожности вовремя».
  
  
  Еще несколько дней назад Лидгейт не воспринял бы эти слова иначе, чем как обычную манеру викария выражаться. Теперь же они, казалось, содержали намек, подтверждающий впечатление, что он выставлял себя дураком и вел себя так, чтобы его неправильно поняли: не Розамонд, как он полагал, а она, как он был уверен, ко всему относилась так же легкомысленно, как он и хотел. Она обладала изысканным тактом и проницательностью во всех вопросах этикета; но люди, среди которых она жила, были неуклюжими и сплетниками. Однако на этом ошибка не должна была зайти. Он решил — и сдержал свое решение — что не будет ходить к мистеру Винси, кроме как по делам.
  
  
  Розамонд стала очень несчастна. Тревога, первоначально вызванная вопросами тети, нарастала и нарастала, пока через десять дней, так и не увидев Лидгейта, она не переросла в ужас перед неизбежным разочарованием — в предчувствие той роковой, губительной болезни, которая так легко уничтожает надежды смертных. Мир предстанет перед ней в новой мрачности, словно пустыня, которую заклинания волшебника на время превратили в сад. Она почувствовала, что начинает познавать муки разочарованной любви, и что ни один другой мужчина не сможет стать поводом для такого восхитительного воздушного действа, которым она наслаждалась последние шесть месяцев. Бедная Розамонд потеряла аппетит и чувствовала себя такой же одинокой, как Ариадна — словно очаровательная сцена, которую Ариадна оставила позади со всеми своими ящиками, полными костюмов, и без надежды на карету.
  
  
  В мире существует множество чудесных сочетаний, которые все одинаково называются любовью и претендуют на привилегии возвышенной ярости, являющейся оправданием всего (в литературе и драматургии). К счастью, Розамонд не думала о совершении какого-либо отчаянного поступка: она, как обычно, красиво заплела свои светлые волосы и сохраняла гордое спокойствие. Ее самым радостным предположением было то, что ее тетя Булстроуд каким-то образом вмешалась, чтобы помешать визитам Лидгейта: все было лучше, чем спонтанное безразличие к нему. Тот, кто считает десять дней слишком коротким сроком — не для того, чтобы впасть в истощение, легкость или другие измеримые последствия страсти, а — для всего духовного круговорота тревожных предположений и разочарований, не знает, что может происходить в элегантном уединении молодой леди.
  
  
  Однако на одиннадцатый день, покидая Стоун-Корт, Лидгейт получил от миссис Винси просьбу сообщить мужу о заметных изменениях в здоровье мистера Фезерстоуна и о желании, чтобы он приехал в Стоун-Корт в тот же день. Лидгейт мог бы зайти на склад или написать записку на листке своей записной книжки и оставить её у двери. Но эти простые решения, по-видимому, ему не пришли в голову, из чего можно заключить, что он не возражал против того, чтобы зайти в дом в час, когда мистера Винси не было дома, и оставить записку у мисс Винси. Человек может по разным причинам отказаться от компании, но, возможно, даже мудрец не был бы рад, что никто его не заметил. Было бы изящным и простым способом привить новые привычки к старым, немного пошутив с Розамондом о его нежелании предаваться расточительству и твердой решимости соблюдать длительные посты даже при малейших признаках слабости. Следует также признать, что мимолетные размышления о возможных основаниях намеков миссис Булстроуд незаметно вплелись, словно тонкие волоски, в более основательную паутину его мыслей.
  
  
  Мисс Винси была одна и так сильно покраснела, когда вошел Лидгейт, что он почувствовал соответствующее смущение, и вместо игривости он сразу же начал рассказывать о причине своего визита и почти формально умолять ее передать сообщение отцу. Розамонд, которая в первый момент почувствовала, будто к ней возвращается счастье, была сильно задета поведением Лидгейта; ее румянец сошел, и она холодно согласилась, не добавив ни слова лишнего, на какую-то мелочь, связанную с цепью, которая была у нее в руках и позволяла ей не смотреть на Лидгейта выше его подбородка. Во всех неудачах начало, безусловно, – это половина целого. После двух долгих минут ожидания, пока он двигал кнут и ничего не мог сказать, Лидгейт встал, чтобы уйти, и Розамонд, нервничая из-за борьбы между смущением и желанием не выдать его, уронила цепь, словно испугавшись, и тоже механически поднялась. Лидгейт мгновенно наклонился, чтобы поднять цепь. Поднявшись, он оказался совсем рядом с очаровательным личиком на красивой длинной шее, которое он привык видеть, изящно и грациозно поворачивающимся с самодовольством. Но, подняв глаза, он увидел некое беспомощное дрожание, которое тронуло его совершенно по-новому и заставило взглянуть на Розамонд с вопросительным блеском в глазах. В этот момент она была так же естественна, как и в пятилетнем возрасте: она почувствовала, что у нее навернулись слезы, и бесполезно было пытаться сделать что-либо, кроме как позволить им остаться, как воде на голубом цветке, или просто стечь по щекам, как им вздумается.
  
  
  Этот момент естественности был словно кристаллизующее прикосновение перышка: он превратил игривость в любовь. Помните, что амбициозный человек, рассматривавший незабудки под водой, был очень добросердечным и опрометчивым. Он не знал, куда делась цепочка; в глубинах его души промелькнула идея, которая чудесным образом возродила силу страстной любви, погребенной там не в запечатанной гробнице, а под самой легкой, легко прокалываемой глиной. Его слова были довольно резкими и неуклюжими; но тон придавал им пылкое, притягательное признание.
  
  
  «Что случилось? Ты в скорби. Расскажи мне, помолись».
  
  
  Розамонд никогда прежде не слышала таких слов. Я не уверена, понимала ли она, что это были за слова, но она посмотрела на Лидгейта, и слезы потекли по ее щекам. Более полного ответа, чем это молчание, быть не могло, и Лидгейт, забыв обо всем остальном, полностью охваченный приливом нежности от внезапной уверенности в том, что это милое юное создание зависит от него в своем счастье, обнял ее, нежно и защитно прижав к себе — он привык быть нежным со слабыми и страдающими — и поцеловал каждую из двух больших слезинок. Это был странный способ прийти к взаимопониманию, но он был быстрым. Розамонд не рассердилась, но немного отступила назад в робком счастье, и Лидгейт теперь мог сидеть рядом с ней и говорить более связно. Розамонд должна была сделать свое небольшое признание, и он с импульсивной щедростью излил слова благодарности и нежности. Через полчаса он покинул дом помолвленным человеком, чья душа принадлежала не ему, а женщине, с которой он связал себя узами брака.
  
  
  Вечером он снова пришел поговорить с мистером Винси, который, только что вернувшись из Стоун-Корт, был уверен, что скоро узнает о кончине мистера Фезерстоуна. Удачное слово «кончина», которое вовремя пришло ему в голову, подняло ему настроение еще выше обычного вечернего уровня. Правильное слово всегда обладает силой и передает определенность нашим действиям. Рассматриваемая как кончина, смерть старого Фезерстоуна приобрела чисто юридический характер, так что мистер Винси мог постукивать по ней табакеркой и быть веселым, даже без малейшего проявления торжественности; а мистер Винси ненавидел и торжественность, и притворство. Кто когда-либо испытывал благоговение перед завещателем или пел гимн о праве собственности на недвижимость? В тот вечер мистер Винси был склонен относиться ко всему с юмором: он даже заметил Лидгейту, что Фред все-таки получил семейное наследство и скоро снова станет таким же прекрасным человеком, как и прежде; А когда его попросили одобрить помолвку Розамонд, он дал это с удивительной легкостью, сразу перейдя к общим замечаниям о привлекательности брака для молодых людей и девушек и, по-видимому, сделав из всего этого вывод о необходимости добавить немного остроты.
  ГЛАВА XXXII.
  
  
  Они прислушиваются к советам так же, как кошка лакает молоко.
  —Шекспир: Буря.
  
  
  Торжественная уверенность мэра, основанная на настойчивом требовании мистера Фезерстоуна не оставлять Фреда и его мать, была слабым чувством по сравнению со всем тем, что волновало родственников старика, которые, естественно, проявляли большее чувство семейной привязанности и были более многочисленны теперь, когда он слег в постель. Естественно: ведь когда «бедный Питер» занимал свое кресло в отделанной панелями гостиной, никакие назойливые жуки, для которых повар готовит кипяток, не могли быть менее желанными гостями в камине, который они по праву предпочитали, чем те люди, чья кровь Фезерстоунов была плохо питана не из-за их бедности, а из-за нищеты. Брат Соломон и сестра Джейн были богаты, и семейная откровенность и полное отсутствие ложной вежливости, с которыми их всегда принимали, не казались им аргументом в пользу того, что их брат в торжественном акте составления завещания проигнорирует превосходство богатства. По крайней мере, самих его он никогда не был настолько нечист на руку, чтобы изгонять из своего дома, и казалось совсем не странным, что он держал подальше брата Иону, сестру Марфу и остальных, у которых не было и тени подобных оснований. Они знали изречение Петра: деньги – это хорошее яйцо, и его следует нести в теплом гнезде.
  
  
  Но брат Иона, сестра Марфа и все нуждающиеся изгнанники придерживались иной точки зрения. Вероятности столь же разнообразны, как и лица, которые можно увидеть по своему желанию в ажурной резьбе или на обоях: там есть любая форма, от Юпитера до Джуди, если только смотреть с творческим побуждением. Беднейшим и наименее обеспеченным казалось вероятным, что, поскольку Пётр ничего для них не сделал при жизни, он вспомнит о них в конце. Иона утверждал, что люди любят удивлять своими завещаниями, в то время как Марфа говорила, что никто не должен удивляться, если он оставляет лучшую часть своих денег тем, кто меньше всего этого ожидает. Также нельзя было думать, что родной брат, «лежащий там» с водянкой, должен почувствовать, что кровь гуще воды, и если он не изменит своё завещание, у него могут быть деньги. Во всяком случае, некоторые кровные родственники должны быть начеку и следить за теми, кто едва ли является родственниками. Подобные вещи были известны как поддельные завещания и спорные завещания, которые, казалось, обладали тем самым неким смутным преимуществом, которое позволяло лицам, не являющимся наследниками, жить на их основании. Опять же, тех, кто не был кровным родственником, могли поймать на краже имущества — и бедный Питер, «лежащий там» беспомощным! Кто-то должен был следить за этим. Но в этом они были едины с Соломоном и Джейн; кроме того, некоторые племянники, племянницы и кузены, споря с еще большей тонкостью о том, что может сделать человек, способный «завещать» свое имущество и позволить себе большие суммы денег, чувствовали себя довольно привлекательно, что есть семейные интересы, которые необходимо учитывать, и считали Стоун-Корт местом, которое им было бы совершенно необходимо посетить. Сестра Марта, иначе известная как миссис Кранч, живущая с некоторой хрипотой в Чалки-Флэтс, не могла совершить эту поездку; Но ее сын, будучи племянником бедного Петра, мог выгодно представлять ее интересы и следить за тем, чтобы его дядя Иона не злоупотребил невероятными событиями, которые, казалось, могли произойти. В действительности, в крови Фезерстоунов царило общее чувство, что все должны следить друг за другом, и что всем было бы полезно помнить, что Всевышний наблюдает за ними.
  
  
  Таким образом, в Стоун-Корте постоянно появлялись и исчезали те или иные родственники, и Мэри Гарт приходилось выполнять неприятную задачу — передавать их сообщения мистеру Фезерстоуну, который никого из них не принимал и отправлял ее вниз с еще более неприятной задачей — сообщать им об этом. Как управляющая домашним хозяйством, она считала себя обязанной в лучших традициях провинции приглашать их остаться и поесть; но она предпочла посоветоваться с миссис Винси по поводу дополнительного питания внизу, поскольку мистер Фезерстоун был болен.
  
  
  «О, дорогая моя, вы должны всё делать с размахом там, где последние болезни и есть дом. Бог знает, я не завидую им, когда у них есть вся ветчина в доме — только, самое лучшее оставьте на похороны. Всегда держите при себе фаршированную телятину и хороший нарезанный сыр. Вы должны быть готовы держать дом открытым даже во время этих последних болезней», — сказала великодушная миссис Винси, снова с бодрым видом и в ярком оперении.
  
  
  Но некоторые из посетителей сошли с трапезы и не ушли после обильного угощения телятиной и ветчиной. Например, брат Иона (такие неприятные люди встречаются в большинстве семей; возможно, даже в высшей аристократии есть экземпляры из Бробдингнага, погрязшие в долгах и раздутые от еще больших расходов) — брат Иона, как я уже сказал, спустившись с небес на землю, в основном содержался на работе, которой он был достаточно скромен, чтобы не хвастаться, хотя она была намного лучше, чем мошенничество на бирже или торговле торфом, но которая не требовала его присутствия в Брассинге, пока у него был хороший уголок, где можно было сидеть, и запас еды. Он выбрал кухонный уголок, отчасти потому, что он ему больше всего нравился, а отчасти потому, что не хотел сидеть с Соломоном, к которому у него было твердое братское мнение. Сидя в знаменитом кресле и в своем лучшем костюме, постоянно находясь в поле зрения веселья, он ощущал себя комфортно в этом месте, смешанное с мимолетными воспоминаниями о воскресенье и баре в «Зеленом человеке»; И он предупредил Мэри Гарт, что ему не следует выходить из-под контроля своего брата Питера, пока этот бедняга находится на поверхности. В семье обычно самые проблемные либо умники, либо идиоты. Иона был умником среди Фезерстоунов и шутил со служанками, когда они приходили к очагу, но, похоже, считал мисс Гарт подозрительной личностью и смотрел на нее холодным взглядом.
  
  
  Мэри бы с легкостью смирилась с этой парой глаз, но, к несчастью, был юный Кранч, который, проделав долгий путь из Чокки-Флэтс, чтобы представлять свою мать и присматривать за дядей Ионой, также считал своим долгом остаться и сидеть в основном на кухне, составляя дяде компанию. Юный Кранч не был идеальным балансом между остроумием и глупостью, слегка склоняясь ко второму типу и щурясь так, что все его чувства вызывали сомнения, за исключением того, что они не носили навязчивого характера. Когда Мэри Гарт вошла на кухню, и мистер Джона Фезерстоун начал следить за ней своими холодными детективными глазами, юный Кранч, повернув голову в том же направлении, словно настаивал, чтобы она заметила, как он щурится, как будто делал это намеренно, подобно цыганам, когда Борроу читал им Новый Завет. Для бедной Мэри это было уже слишком; иногда это вызывало у нее желчь, иногда нарушало ее серьезность. Однажды, когда у неё появилась возможность, она не удержалась и описала Фреду сцену на кухне, который ничуть не смутился и тут же отправился посмотреть, сделав вид, что просто проходит мимо. Но едва он оказался перед очкариками, как ему пришлось броситься через ближайшую дверь, которая, как оказалось, вела в молочную, и там, под высоким потолком и среди кастрюль, он разразился смехом, от которого по кухне отчетливо доносился глухой резонанс. Он убежал через другую дверь, но мистер Джона, который раньше не видел бледного лица Фреда, его длинных ног и изящной гримасы, приготовил множество саркастических замечаний, в которых эти черты остроумно сочетались с самыми низкими моральными качествами.
  
  
  «Ну, Том, ты же не носишь такие джентльменские брюки — у тебя и половины таких длинных и изящных ног нет», — сказал Джона своему племяннику, одновременно подмигнув, подразумевая, что в этих словах есть нечто большее, чем их неоспоримая истинность. Том посмотрел на свои ноги, но не смог определиться, что он предпочитает: свои моральные преимущества более внушительной длине конечностей и предосудительной изысканности брюк.
  
  
  В просторной гостиной с деревянными панелями тоже постоянно находились люди, за которыми наблюдали, и родственники, жаждущие занять их места. Многие приходили, обедали и уходили, но брат Соломон и дама, которая двадцать пять лет была Джейн Фезерстоун, прежде чем стать миссис Уоул, находили приятным проводить там каждый день по несколько часов, не имея других дел, кроме наблюдения за хитрой Мэри Гарт (которая была настолько глубокомысленна, что ее можно было найти в ничем) и изредка сухо и морщинисто изображая плач — словно способный на ливень в дождливое время года — при мысли о том, что им не разрешают заходить в комнату мистера Фезерстоуна. Ведь неприязнь старика к собственной семье, казалось, усиливалась по мере того, как ему становилось все труднее развлекать себя, говоря им едкие вещи. Слишком вялый, чтобы ужалить, он источал больше яда в крови.
  
  
  Не совсем поверив сообщению, переданному через Мэри Гарт, они вместе предстали перед дверью спальни, оба в черном — миссис Уоул держала в руке частично развернутый белый платок — и оба с лицами, окрашенными в полутраурный пурпур; в то время как миссис Винси с розовыми щеками и развевающимися розовыми лентами раздавала утешение их собственному брату, а светлокожий Фред, с короткими вьющимися волосами, как и следовало ожидать от игрока, непринужденно развалился в большом кресле.
  
  
  Как только старый Фезерстоун увидел эти погребальные фигуры, появившиеся вопреки его приказам, ярость окрепла в нем сильнее, чем зелье. Он лежал на подушке, и его палка с золотым наконечником всегда лежала рядом. Теперь он схватил ее и начал размахивать ею взад-вперед на как можно большей площади, видимо, чтобы отпугнуть этих отвратительных призраков, издавая при этом хриплый визг…
  
  
  «Назад, назад, миссис Вауле! Назад, Соломон!»
  
  
  «О, брат. Питер», — начала миссис Ваул, — но Соломон сдержанно протянул ей руку. Это был широкощёкий мужчина, почти семидесяти лет, с маленькими, скрытными глазами, и он был не только гораздо более вспыльчивым, но и считал себя гораздо глубже, чем его брат Питер; действительно, вряд ли его можно было обмануть в ком-либо из своих ближних, поскольку они вряд ли могли быть более жадными и лживыми, чем он подозревал. Даже невидимые силы, думал он, можно было бы успокоить мягкой отговоркой тут и там — от человека с состоянием, который мог быть таким же нечестивым, как и другие.
  
  
  «Брат Питер, — сказал он заискивающим, но в то же время серьезным и официальным тоном, — совершенно справедливо, что я должен поговорить с тобой о Трех Крофтах и марганце. Всевышний знает, что меня волнует…»
  
  
  «Значит, он знает больше, чем я хотел бы знать», — сказал Пётр, отложив свою палку в знак перемирия, в котором, и без того, содержалась угроза: он перевернул палку так, чтобы золотая рукоять превратилась в дубинку на случай более близкого боя, и пристально посмотрел на лысую голову Соломона.
  
  
  «Брат, есть вещи, в которых ты мог бы раскаяться из-за того, что не разговаривал со мной», — сказал Соломон, однако не подошел ближе. «Я мог бы посидеть с тобой сегодня вечером, и Джейн со мной, если захочет, а ты мог бы уделить время себе или позволить высказаться мне».
  
  
  «Да, я не буду торопиться — вам не нужно будет предлагать мне своё время», — сказал Пётр.
  
  
  «Но ты не можешь позволить себе умирать в своё удовольствие, брат», — начала миссис Ваул своим обычным невнятным тоном. «И когда ты будешь лежать безмолвным, ты можешь устать от присутствия незнакомцев рядом, и ты можешь думать обо мне и моих детях», — но здесь её голос дрогнул под трогательной мыслью, которую она приписывала своему потерявшему дар речи брату; упоминание о нас самих, естественно, трогало до глубины души.
  
  
  «Нет, не буду», — противоречиво ответил старый Фезерстоун. «Я не буду думать ни о ком из вас. Я составил завещание, говорю вам, составил». Тут он повернул голову к миссис Винси и проглотил еще немного своего эликсира.
  
  
  «Некоторым людям было бы стыдно занимать место, которое по праву принадлежит другим», — сказала миссис Вауле, пристально глядя в ту же сторону.
  
  
  «О, сестра, — сказал Соломон с ироничной мягкостью, — мы с тобой недостаточно хороши, красивы и умны: мы должны быть смиренными и позволить умным людям претендовать на наше место».
  
  
  Фред не выдержал этого: поднявшись и взглянув на мистера Фезерстоуна, он сказал: «Может, нам с матерью выйти из комнаты, сэр, чтобы вы могли остаться наедине со своими друзьями?»
  
  
  — Садитесь, говорю вам, — резко сказал старый Фезерстоун. — Остановитесь на месте. До свидания, Соломон, — добавил он, снова пытаясь взять в руки палку, но безуспешно, так как перевернул рукоятку. — До свидания, миссис Ваул. Больше сюда не приходите.
  
  
  «Я буду внизу, брат, независимо от того, буду я или нет», — сказал Соломон. «Я исполню свой долг, а вот что позволит Всевышний».
  
  
  «Да, это касается имущества, переходящего из одной семьи в другую, — продолжила миссис Вауле, — и там, где есть крепкие молодые люди, способные продолжить дело. Но мне жаль тех, кто не из их числа, и мне жаль их матерей. До свидания, брат Питер».
  
  
  «Помни, брат, я старший после тебя, и с самого начала преуспевал, как и ты, и уже имею землю под названием Фезерстоун», — сказал Соломон, во многом полагаясь на это размышление, которое могло бы возникнуть в ночную стражу. «Но я прощаюсь с тобой на время».
  
  
  Их уход ускорился, когда они увидели, как старик Фезерстоун поправил парик на боках и закрыл глаза, широко раскрыв рот, словно твердо решил быть глухим и слепым.
  
  
  Тем не менее, они ежедневно приходили в Каменный двор и садились внизу на свой пост, иногда ведя медленный диалог шепотом, в котором наблюдение и ответ были настолько далеки друг от друга, что любой, кто их слышал, мог представить себя слушающим говорящих автоматов, сомневаясь, действительно ли этот хитроумный механизм заработает или же заведется надолго, чтобы замереть. Соломон и Джейн пожалели бы о своей спешке: к чему это привело, можно было увидеть по другую сторону стены в лице брата Ионы.
  
  
  Но их бдение в отделанной деревянными панелями гостиной иногда прерывалось присутствием других гостей издалека или поблизости. Теперь, когда Питер Фезерстоун был наверху, его имущество можно было обсуждать со всеми местными знатоками, которых можно было найти на месте: некоторые сельские жители и соседи из Мидлмарча выражали большую поддержку семье и сочувствие их интересам в противостоянии с Винси, а женщины-гости даже плакали в разговоре с миссис Уоул, вспоминая, что в прошлом их самих разочаровывали дополнения к завещаниям и браки, заключенные из мести неблагодарными пожилыми джентльменами, которые, как можно было предположить, были пощажены ради чего-то лучшего. Разговор внезапно прерывался, как орган, когда опускаются меха, если в комнату входила Мэри Гарт; и все взгляды обращались на нее как на возможную наследницу или ту, кто могла бы получить доступ к железным сундукам.
  
  
  Однако молодые люди, родственники или близкие по семье, были склонны восхищаться ею именно в таком неоднозначном свете: как девушкой, демонстрирующей прекрасные манеры и способной, среди всех открывающихся возможностей, оказаться хотя бы умеренно ценным приобретением. Поэтому она получала комплименты и знаки внимания.
  
  
  Особенно от мистера Бортропа Трамбулла, видного холостяка и аукциониста тех мест, активно занимавшегося продажей земли и скота: человек, пользовавшийся всеобщей известностью, чье имя можно было увидеть на широко распространенных плакатах, и который вполне мог бы сожалеть о тех, кто его не знал. Он был двоюродным братом Питера Фезерстоуна и пользовался его расположением больше, чем любой другой родственник, будучи полезным в деловых вопросах; и в программе его похорон, которую сам старик продиктовал, он был указан в качестве одного из гробовщиков. В мистере Бортропе Трамбулле не было отвратительной алчности — только искреннее чувство собственной значимости, которое, как он понимал, в случае соперничества могло сыграть против конкурентов; Так что, если бы Питер Фезерстоун, который, по мнению Трамбулла, вел себя как самый порядочный человек на свете, сделал бы ему что-нибудь хорошее, все, что он мог бы сказать, это то, что он никогда не заискивал и не льстил, а давал ему советы, основываясь на своем опыте, который теперь насчитывает более двадцати лет с момента его пятнадцатилетнего ученичества и, вероятно, даст знания не тайного характера. Его восхищение далеко не ограничивалось им самим, он привык, как в профессиональной, так и в личной жизни, получать удовольствие от завышенной оценки вещей. Он был любителем изысканных выражений и никогда не использовал плохие слова, не исправив себя немедленно — что было к счастью, поскольку он был довольно громким и склонным к преобладанию, часто стоя или ходя, поправляя жилет с видом человека, который очень самоуверен, быстро поправляя волосы указательным пальцем и отмечая каждую новую серию этих движений оживленной игрой своими большими печатями. Иногда в его поведении проскальзывала некоторая резкость, но она была направлена главным образом против ложных мнений, которых в мире так много, что терпение человека, обладающего определенным опытом и знаниями, неизбежно подвергается испытанию. Он считал, что семья Фезерстоун в целом обладает ограниченным пониманием, но, будучи человеком светским и публичным, воспринимал все как должное и даже ходил беседовать с мистером Джоной и молодым Кранчем на кухню, не сомневаясь, что произвел на последнего большое впечатление своими наводящими вопросами о Чокки-Флэтс. Если бы кто-нибудь заметил, что мистер Бортроп Трамбулл, будучи аукционистом, обязан знать все досконально, он бы улыбнулся и молча подправил повязку, понимая, что он близок к этому. В целом, как аукционист, он был честным человеком, не стыдившимся своего дела и считавшим, что «знаменитый Пил, ныне сэр Роберт», если бы его представили, не преминул бы признать его важность.
  
  
  «Не возражаю, мисс Гарт, если вы позволите мне кусочек этой ветчины и стакан этого эля», — сказал он, войдя в гостиную в половине десятого, после того как ему выпала исключительная честь увидеть старый Фезерстоун и встать спиной к камину между миссис Уоул и Соломоном.
  
  
  «Вам не нужно выходить; — позвольте мне позвонить в звонок».
  
  
  «Спасибо, — сказала Мэри, — мне нужно кое-что сделать».
  
  
  «Что ж, мистер Трамбулл, вы пользуетесь большим расположением», — сказала миссис Вауле.
  
  
  «Что! Видишь старика?» — сказал аукционист, бесстрастно перебирая свои печати. «Ах, видите ли, он очень на меня полагался». Тут он сжал губы и задумчиво нахмурился.
  
  
  «Разве кто-нибудь может спросить, что говорил его брат?» — спросил Соломон мягким, смиренным тоном, в котором чувствовалась изысканная хитрость, ведь он был богатым человеком и не нуждался в деньгах.
  
  
  «О да, любой может спросить», — сказал мистер Трамбулл с громким и добродушным, хотя и едким сарказмом. «Любой может задать вопрос. Любой может придать своим замечаниям вопросительный оттенок», — продолжил он, его звучность возрастала вместе с его манерой речи. «Это постоянно делают хорошие ораторы, даже когда они не ожидают ответа. Это то, что мы называем фигурой речи — речью на высоком уровне, как можно сказать». Красноречивый аукционист улыбнулся, радуясь собственной изобретательности.
  
  
  «Мне не следовало бы сожалеть, что он вспомнил о вас, мистер Трамбулл, — сказал Соломон. — Я никогда не был против тех, кто этого заслуживает. Я против тех, кто этого не заслуживает».
  
  
  «Ах, вот оно что, видите ли, вот оно что», — многозначительно произнес мистер Трамбулл. «Нельзя отрицать, что незаслуженно получателями завещательных распоряжений становились и незаслуженные наследники, и даже наследники остаточного имущества. Это так и с завещательными распоряжениями». Он снова поджал губы и слегка нахмурился.
  
  
  «Вы хотите с уверенностью сказать, мистер Трамбулл, что мой брат оставил свою землю нашей семье?» — спросила миссис Вауле, на которую эти длинные слова, как на безнадёжную женщину, произвели удручающее впечатление.
  
  
  «Человек с тем же успехом может превратить свою землю в благотворительную, чем оставить ее кому-нибудь», — заметил Соломон, не получив ответа на вопрос своей сестры.
  
  
  «Что, страна Сине-Мускулин?» — снова спросила миссис Ваул. «О, мистер Трамбулл, вы никогда не должны так говорить. Это было бы против Всемогущего, который даровал ему процветание».
  
  
  Пока миссис Уоул говорила, мистер Бортроп Трамбулл отошел от камина к окну, обводя указательным пальцем внутреннюю часть приклада, затем усы и изгибы волос. Затем он подошел к рабочему столу мисс Гарт, открыл лежащую там книгу и с помпезным акцентом прочитал ее название, словно предлагая ее на продажу:
  
  
  «„Анна из Гейерштейна“ (произносится как Йерстин) или „Девушка из тумана“, от автора „Уэверли“». Затем, перевернув страницу, он звучно начал: «С тех пор, как на континенте произошли события, описанные в следующих главах, прошло почти четыре столетия». Последнее поистине восхитительное слово он произнес с ударением на последнем слоге, не потому что не знал о вульгарном употреблении, а потому что чувствовал, что такое необычное исполнение усиливает звучную красоту, которую его чтение придало всему тексту.
  
  
  И тут вошёл слуга с подносом, так что время для ответа на вопрос миссис Уоул прошло благополучно, а она и Соломон, наблюдая за передвижениями мистера Трамбулла, думали, что высокая образованность печально мешает серьёзным делам. Мистер Бортроп Трамбулл действительно ничего не знал о завещании старого Фезерстоуна; но его вряд ли можно было бы заставить признаться в каком-либо незнании, если бы его не арестовали за сокрытие государственной измены.
  
  
  «Я возьму всего лишь кусочек ветчины и стакан эля», — ободряюще сказал он. «Как человек, занятый общественными делами, я перекусываю, когда могу. Я готов поставить на эту ветчину, — добавил он, с пугающей поспешностью проглотив несколько кусочков, — против любой ветчины во всех трех королевствах. На мой взгляд, она лучше, чем ветчина в Фрешитт-холле — а я считаю себя неплохим судьей».
  
  
  «Некоторым не нравится такое количество сахара в ветчине, — сказала миссис Вауле. — Но мой бедный брат всегда добавлял сахар».
  
  
  «Если кто-то требует лучшего, он волен это сделать; но, дай Бог ему здоровья, какой аромат! Я был бы рад купить ветчину такого качества, я знаю. Для джентльмена есть определенное удовольствие», — здесь в голосе мистера Трамбулла звучало эмоциональное негодование, — «иметь такую ветчину на своем столе».
  
  
  Он отодвинул тарелку, налил себе эля и немного подвинул стул, воспользовавшись случаем, чтобы взглянуть на внутреннюю сторону своих ног, которые он одобрительно погладил — мистер Трамбулл отличался всеми теми менее легкомысленными манерами и жестами, которые отличают преобладающие расы севера.
  
  
  «У вас интересная работа, мисс Гарт, — заметил он, когда Мэри снова вошла. — Это автор «Уэверли»: сэр Вальтер Скотт. Я сам купил одно из его произведений — очень хорошее, очень качественное издание, под названием «Айвенго». Думаю, ни один писатель не сможет быстро его превзойти — по моему мнению, его не удастся быстро обогнать. Я только что читал отрывок из начала «Анны из Джирстина». Начало хорошее». (У мистера Бортропа Трамбулла ничего не начиналось: всё всегда начиналось, как в личной жизни, так и на его рекламных листовках.) «Вы читатель, я вижу. Вы подписаны на нашу библиотеку Мидлмарча?»
  
  
  «Нет, — сказала Мэри. — Эту книгу принес мистер Фред Винси».
  
  
  «Я сам большой книголюб», — ответил мистер Трамбулл. «У меня не менее двухсот томов в переплете из телячьей кожи, и я льщу себе мыслью, что они хорошо подобраны. Также есть иллюстрации Мурильо, Рубенса, Тенирса, Тициана, Ван Дейка и других. Я с удовольствием одолжу вам любую работу, которую вы захотите упомянуть, мисс Гарт».
  
  
  «Я вам очень благодарна, — сказала Мэри, снова торопливо удаляясь, — но у меня мало времени на чтение».
  
  
  «Следует сказать, что мой брат кое-что для нее сделал в своем завещании», — тихо произнес мистер Соломон, когда она закрыла за собой дверь, указывая головой на отсутствующую Мэри.
  
  
  «Его первая жена была ему не подходящей партией, — сказала миссис Вауле. — Она ничего ему не дала, а эта молодая женщина — всего лишь ее племянница, и очень гордая. И мой брат всегда платил ей зарплату».
  
  
  «На мой взгляд, она очень разумная девушка», — сказал мистер Трамбулл, допивая эль и энергично поправляя жилет. «Я наблюдал за ней, когда она разбавляла лекарство каплями. Она следит за тем, что делает, сэр. Это очень ценное качество женщины, и очень ценное качество для нашего друга наверху, бедного старого чудака. Мужчина, чья жизнь чего-то стоит, должен думать о своей жене как о няне: именно так бы поступил я, если бы женился; и я думаю, что прожил достаточно долго холостым, чтобы не ошибиться в этом. Некоторым мужчинам нужно жениться, чтобы немного подняться, но когда мне это понадобится, я надеюсь, кто-нибудь мне об этом скажет — я надеюсь, кто-нибудь мне об этом сообщит. Желаю вам доброго утра, миссис Ваул. Доброе утро, мистер Соломон. Надеюсь, мы встретимся при менее печальных обстоятельствах».
  
  
  Когда мистер Трамбулл ушел, красиво поклонившись, Соломон, наклонившись вперед, заметил своей сестре: «Можете не сомневаться, Джейн, мой брат оставил этой девушке внушительную сумму».
  
  
  «По манере говорить мистера Трамбулла так и подумает любой», — сказала Джейн. Затем, после паузы, добавила: «Он говорит так, будто моим дочерям нельзя доверить даже капельницу».
  
  
  «Аукционисты болтают всякую чушь, — сказал Соломон. — Но только не о том, сколько денег заработал Трамбулл».
  ГЛАВА XXXIII.
  
  
  «Закройте ему глаза и задерните занавеску;
  И давайте все займемся медитацией.
  —2 Генрих VI.
  
  
  В ту ночь после полуночи Мэри Гарт сменила дежурную в комнате мистера Фезерстоуна и просидела там одна до поздней ночи. Она часто выбирала это занятие, которое доставляло ей некоторое удовольствие, несмотря на раздражительность старика, когда он требовал от нее внимания. Бывали моменты, когда она могла сидеть совершенно неподвижно, наслаждаясь внешней тишиной и приглушенным светом. Красный огонь с его едва слышным движением казался ей торжественным существованием, спокойным и независимым от мелких страстей, глупых желаний, погони за никчемными неопределенностями, которые ежедневно вызывали у нее презрение. Мэри любила свои мысли и могла хорошо развлечь себя, сидя в сумерках с руками на коленях; ибо, имея веские основания полагать, что обстоятельства вряд ли будут складываться к ее особому удовлетворению, она не теряла времени, удивляясь и раздражаясь этому факту. И она уже тогда воспринимала жизнь как комедию, в которой с гордостью, даже великодушием, решила не играть подлую или коварную роль. Мэри могла бы стать циничной, если бы у нее не было родителей, которых она почитала, и источника искренней благодарности, который был еще полнее, потому что она научилась не предъявлять необоснованных требований.
  
  
  Сегодня вечером она, как обычно, прокручивала в голове события дня, ее губы часто искривлялись от веселья при виде странностей, к которым ее фантазия добавляла новые ироничные нотки: люди были так смешны со своими иллюзиями, неосознанно носили свои шутовские колпаки, считая свою ложь непрозрачной, в то время как ложь всех остальных была прозрачной, делая себя исключениями из всего, как будто, когда весь мир казался желтым под лампой, только они одни были розовыми. Однако в глазах Мэри были и такие иллюзии, которые ей не казались совсем смешными. Она была втайне убеждена, хотя у нее не было других оснований, кроме внимательного наблюдения за характером старого Фезерстоуна, что, несмотря на его любовь к Винси, они с такой же вероятностью могли разочароваться, как и любые другие родственники, которых он держал на расстоянии. Она испытывала немалое презрение к явной тревоге миссис Винси по поводу того, что они с Фредом могут остаться наедине, но это не мешало ей с тревогой думать о том, как это повлияет на Фреда, если окажется, что дядя оставил его таким же бедным, как и прежде. Она могла высмеять Фреда, когда он был рядом, но не наслаждалась его глупостями в его отсутствие.
  
  
  И все же ей нравились ее мысли: энергичный молодой ум, не обремененный страстями, находит удовольствие в знакомстве с жизнью и с интересом наблюдает за собственными силами. В душе Мэри было много веселья.
  
  
  Её мысли не были пронизаны ни торжественностью, ни пафосом по поводу старика на кровати: такие чувства легче вызвать, чем испытывать к старому существу, чья жизнь, по всей видимости, представляет собой лишь пережиток пороков. Она всегда видела в мистере Фезерстоуне самую неприятную сторону: он не гордился ею, и она была ему лишь полезна. Беспокойство о душе, которая постоянно огрызается, — удел святых земли; а Мэри не была одной из них. Она никогда не отвечала ему резким словом и верно служила ему: это было для неё самым главным. Сам старик Фезерстоун ничуть не беспокоился о своей душе и отказался от разговора с мистером Такером на эту тему.
  
  
  Сегодня вечером он не сорвался, и первые час-два лежал на удивление спокойно, пока наконец Мэри не услышала, как он звенит связкой ключей о жестяную коробку, которую всегда держал в кровати рядом с собой. Около трех часов он с удивительной отчетливостью произнес: «Мисси, иди сюда!»
  
  
  Мэри послушалась и обнаружила, что он уже вытащил жестяную коробку из-под одежды, хотя обычно просил, чтобы это сделали за него; и он выбрал ключ. Теперь он отпер коробку и, вытащив из нее другой ключ, посмотрел прямо на нее глазами, которые, казалось, вновь обрели всю свою остроту, и сказал: «Сколько их в доме?»
  
  
  — Вы имеете в виду своих родственников, сэр, — сказала Мэри, хорошо привыкшая к манере речи старика. Он слегка кивнул, и она продолжила.
  
  
  «Здесь спят мистер Джона Фезерстоун и юный Кранч».
  
  
  «Ага, они прилипают, да? А остальные — они приходят каждый день, гарантирую — Соломон и Джейн, и все малыши? Они приходят, подглядывают, считают и бросают монетки?»
  
  
  «Не все из них приходят каждый день. Мистер Соломон и миссис Вауле здесь каждый день, а остальные приходят часто».
  
  
  Старик слушал ее с гримасой, а затем, расслабив лицо, сказал: «Тем больше дураков. Послушайте, мисс. Сейчас три часа ночи, и я в полном порядке, как никогда в жизни. Я знаю все свое имущество, куда вложены деньги и все остальное. И я все подготовил, чтобы в конце концов передумать и сделать, что захочу. Слышите, мисс? Я в полном порядке».
  
  
  «Ну что, сэр?» — тихо спросила Мэри.
  
  
  Теперь он понизил тон, в его голосе звучала еще большая хитрость. «Я составил два завещания, и одно из них собираюсь сжечь. Теперь делайте, как я вам скажу. Вот ключ от моего железного сундука, он в шкафу. Хорошо надавите на латунную пластину сверху, пока она не защелкнется, как засов: затем вставьте ключ в передний замок и поверните его. Смотрите и сделайте это; и достаньте верхний лист — Завещание — крупным шрифтом».
  
  
  «Нет, сэр, — твердо сказала Мэри, — я не могу этого сделать».
  
  
  «Не сделать этого? Говорю вам, вы должны это сделать», — сказал старик, голос его начал дрожать от шока, вызванного этим сопротивлением.
  
  
  «Я не могу прикоснуться к вашей железной груди или вашей воле. Я должен отказаться от всего, что может вызвать у меня подозрения».
  
  
  «Говорю вам, я в здравом уме. Разве я не могу в конце концов поступить так, как захочу? Я специально составил два завещания. Возьмите ключ, говорю я».
  
  
  «Нет, сэр, я не буду», — сказала Мэри еще более решительно. Ее отвращение становилось все сильнее.
  
  
  «Уверяю вас, времени терять нельзя».
  
  
  «Я ничего не могу с этим поделать, сэр. Я не позволю, чтобы конец вашей жизни омрачил начало моей. Я не прикоснусь к вашей железной груди или вашей воле». Она отошла немного от постели.
  
  
  Старик на мгновение замер с пустым взглядом, держа единственный ключ на связке; затем, взволнованно дернув, он начал своей костлявой левой рукой опустошать жестяную коробку перед собой.
  
  
  «Мисси, — начал он торопливо, — посмотри сюда! Возьми деньги — банкноты и золото — посмотри сюда — возьми — ты получишь все это — сделай, как я тебе скажу».
  
  
  Он постарался протянуть к ней ключ как можно дальше, и Мэри снова отступила.
  
  
  «Я не буду трогать ни ваши ключи, ни ваши деньги, сэр. Пожалуйста, больше не просите меня об этом. Если вы это сделаете, я должен буду пойти и позвать вашего брата».
  
  
  Он опустил руку, и Мэри впервые в жизни увидела, как старый Питер Фезерстоун начал по-детски плакать. Она сказала как можно мягче: «Пожалуйста, положите свои деньги, сэр», а затем ушла к своему месту у камина, надеясь, что это поможет убедить его в бесполезности дальнейших слов. Вскоре он оживился и с энтузиазмом сказал…
  
  
  «Послушайте. Позовите этого парня. Позовите Фреда Винси».
  
  
  Сердце Мэри забилось чаще. В ее голове пронеслись различные мысли о том, что может означать сожжение второго завещания. Ей нужно было срочно принять трудное решение.
  
  
  «Я позвоню ему, если вы позволите мне позвонить мистеру Джоне и другим, кто с ним».
  
  
  «Никто другой, говорю я. Молодой человек. Я буду делать, что захочу».
  
  
  «Подождите до рассвета, сэр, когда все проснутся. Или позвольте мне сейчас позвонить Симмонсу, чтобы он поехал за адвокатом? Он может быть здесь меньше чем через два часа».
  
  
  «Адвокат? Зачем мне адвокат? Никто не должен знать — говорю, никто не должен знать. Я буду делать, что захочу».
  
  
  «Позвольте мне позвать кого-нибудь другого, сэр», — убедительно сказала Мэри. Ей не нравилось ее положение — наедине со стариком, который, казалось, проявлял странный всплеск нервной энергии, позволявший ему говорить снова и снова, не впадая в свой обычный кашель; однако она не хотела без необходимости поднимать этот противоречивый вопрос, который его беспокоил. «Позвольте мне, пожалуйста, позвать кого-нибудь другого».
  
  
  «Оставьте меня в покое, говорю я. Послушай, мисс. Возьми деньги. У тебя больше никогда не будет такой возможности. Там почти двести — в коробке есть ещё, и никто не знает, сколько там было. Возьми и сделай, как я тебе скажу».
  
  
  Мэри, стоя у камина, увидела, как красный свет падает на старика, лежащего на подушках и подстилке, с костлявой рукой, протягивающей ключ, и деньгами, лежащими перед ним на одеяле. Она никогда не забудет это видение человека, желающего в конце концов делать все, что ему вздумается. Но то, как он предложил деньги, заставило ее заговорить с еще большей решительностью.
  
  
  «Это бесполезно, сэр. Я этого делать не буду. Отдайте свои деньги. Я не буду трогать ваши деньги. Я сделаю все возможное, чтобы вас утешить, но я не буду трогать ваши ключи или ваши деньги».
  
  
  «Что угодно другое — что угодно другое!» — прорычал старый Фезерстоун с хриплым гневом, который, словно в кошмаре, пытался звучать громко, но едва был слышен. «Мне больше ничего не нужно. Приходи сюда — приходи сюда».
  
  
  Мэри осторожно подошла к нему, зная его слишком хорошо. Она увидела, как он уронил ключи и попытался схватить трость, а сам смотрел на нее, как старая гиена, мышцы его лица деформировались от напряжения руки. Она остановилась на безопасном расстоянии.
  
  
  «Позвольте мне угостить вас чем-нибудь вкусненьким, — тихо сказала она, — и постарайтесь успокоиться. Возможно, вы уснете. А завтра, с рассветом, можете делать, что захотите».
  
  
  Он поднял палку, несмотря на то, что она была вне его досягаемости, и с усилием, которое казалось лишь бессилием, бросил её. Палка упала, соскользнув с изножья кровати. Мэри оставила её и вернулась к своему креслу у камина. Со временем она подойдёт к нему с лекарством. Усталость сделает его пассивным. Приближался самый холодный момент утра, огонь почти погас, и она видела сквозь щель между фиолетовыми занавесками свет, проникающий сквозь жалюзи. Подбросив дров в огонь и накрывшись шалью, она села, надеясь, что мистер Фезерстоун наконец-то заснёт. Если она подойдёт к нему, раздражение может усилиться. После того, как он бросил палку, он ничего не сказал, но она видела, как он снова взял ключи и положил правую руку на деньги. Однако он не убрал их, и она подумала, что он засыпает.
  
  
  Но сама Мария стала испытывать большее волнение от воспоминаний о пережитом, чем от реальности, — она стала сомневаться в тех своих поступках, которые были совершены спонтанно и исключали всякие вопросы в критический момент.
  
  
  Вскоре сухие дрова испустили пламя, осветившее каждую щель, и Мария увидела, что старик спокойно лежит, слегка повернув голову набок. Она подошла к нему неслышными шагами и подумала, что его лицо выглядит странно неподвижным; но в следующее мгновение движение пламени, передающееся на все предметы, заставило ее усомниться. Сильное биение сердца настолько ослабило ее восприятие, что даже когда она прикоснулась к нему и прислушалась к его дыханию, она не могла доверять своим выводам. Она подошла к окну и осторожно отодвинула занавеску и жалюзи, так что тихий свет неба упал на кровать.
  
  
  В следующее мгновение она подбежала к звонку и энергично позвонила. Очень скоро уже не оставалось никаких сомнений в том, что Питер Фезерстоун мертв: его правая рука сжимала ключи, а левая лежала на куче банкнот и золота.
  КНИГА IV.
  ТРИ ЛЮБОВНЫЕ ПРОБЛЕМЫ.
  ГЛАВА XXXIV.
  
  
  «1-й джентльмен. Такие люди — это перья, щепки и солома».
  Не нести никакого груза, не применять силу.
  
  
  2-й джентльмен. Но легкомыслие.
  Также имеет причинно-следственную связь и составляет сумму весов.
  Ведь власть находит своё место в отсутствии власти;
  Продвижение вперед – это уступка, и корабль, гонимый течением,
  Может сесть на мель из-за мыслей рулевого.
  Ему не хватало силы, чтобы уравновесить противоположности.
  
  
  Утром в мае Питера Фезерстоуна похоронили. В прозаичном районе Мидлмарч май не всегда был теплым и солнечным, и в это утро холодный ветер гнал цветы из окрестных садов на зеленые холмы кладбища Лоуик. Быстро движущиеся облака лишь изредка позволяли проблеску света осветить любой предмет, будь то уродливый или красивый, оказавшийся в этом золотом дожде. На кладбище были обнаружены самые разные предметы, ведь небольшая сельская толпа ждала похорон. Распространилась новость о том, что похороны будут «большими»; старик оставил письменные указания обо всем и намеревался устроить похороны «выше всяких ожиданий». Это было правдой; ведь старый Фезерстоун не был Гарпагоном, чьи страсти были поглощены ненасытной и ненасытной жаждой сбережений, и который заранее заключал сделку со своим гробовщиком. Он любил деньги, но также любил тратить их на удовлетворение своих особых пристрастий, и, возможно, больше всего он любил их как средство, позволяющее другим ощущать свою власть более или менее некомфортно. Если кто-то здесь будет утверждать, что в старом Фезерстоуне должны были быть черты добродетели, я не осмелюсь это отрицать; но я должен заметить, что добродетель по своей природе скромна, легко поддается подавлению, и, будучи лишенным уединения в юности из-за неприкрытых пороков, склонна уходить в крайнюю изоляцию, так что в нее легче поверить тем, кто теоретически конструирует образ эгоистичного старика, чем тем, кто формирует более узкие суждения, основанные на его личном знакомстве. В любом случае, он был полон решимости устроить роскошные похороны и добиться того, чтобы на них «приглашали» тех, кто предпочел бы остаться дома. Он даже желал, чтобы родственницы сопровождали его до самой могилы, и бедная сестра Марта совершила для этого трудное путешествие из Чокки-Флэтс. Она и Джейн были бы совершенно тронуты (до слез) этим знаком того, что брат, который не любил видеться с ними при жизни, в будущем будет рад их присутствию, когда станет завещателем, если бы этот знак не был двусмысленным, поскольку он был адресован миссис Винси, чье дорогое платье из красивого крепа, казалось, подразумевало самые самонадеянные надежды, усугубляемые румянцем, который довольно ясно говорил о том, что она не кровная родственница, а принадлежит к тому обычно нежелательному классу, который называют «родственниками жены».
  
  
  Все мы в той или иной форме обладаем богатым воображением, ибо образы — это порождение желания; и бедный старик Фезерстоун, который много смеялся над тем, как другие уговаривали себя, не избежал единения с иллюзиями. Составляя программу своих похорон, он, конечно же, не дал себе понять, что его удовольствие от этой небольшой драмы, частью которой она являлась, ограничивалось лишь предвкушением. Усмехаясь над досадными угрызениями совести, которые он мог причинить жестким сжатием своей мертвой руки, он неизбежно смешивал свое сознание с этим бледным, застоявшимся присутствием, и, поскольку он был озабочен будущей жизнью, то это была жизнь, полная наслаждений внутри гроба. Таков был старик Фезерстоун, в своем собственном стиле, человек с богатым воображением.
  
  
  Однако три траурные кареты были заполнены в соответствии с письменным распоряжением покойного. Гробоносцы ехали верхом на лошадях, в богатейших шарфах и шляпных лентах, и даже у помощников были скорбные атрибуты хорошего, дорогого качества. Черная процессия, спешившись, казалась больше из-за небольших размеров церковного двора; тяжелые человеческие лица и черные драпировки, дрожащие на ветру, словно говорили о мире, странно несовместимом с легко опадающими цветами и бликами солнца на ромашках. Священником, встречавшим процессию, был мистер Кадвалладер — также по просьбе Питера Фезерстоуна, как обычно, по странным причинам. Испытывая презрение к викариям, которых он всегда называл «помощниками», он решил быть похороненным священником из бенефициарного прихода. Г-н Казобон был исключен из списка кандидатов не только потому, что отказывался от подобных обязанностей, но и потому, что Фезерстоун особенно недолюбливал его как настоятеля своего прихода, имевшего право на землю в виде десятины, а также как читателя утренних проповедей, которые старик, сидя на своей скамье и совсем не сонный, был вынужден выслушивать с внутренним недовольством. Он возражал против того, чтобы над его головой возвышался священник, проповедующий ему. Но его отношения с г-ном Кадвалладером были иного рода: форелевый ручей, протекавший по земле г-на Казобона, также протекал и по земле Фезерстоуна, так что г-н Кадвалладер был священником, которому пришлось просить об одолжении вместо того, чтобы проповедовать. Более того, он принадлежал к высшему дворянству, проживавшему в четырех милях от Лоуика, и поэтому был возведен в один ряд с шерифом графства и другими высокопоставленными лицами, смутно считавшимися необходимыми для существующего порядка вещей. Было бы приятно быть похороненным рядом с мистером Кадвалладером, чье имя само по себе предоставляло прекрасную возможность для неправильного произношения, если угодно.
  
  
  Эта честь, оказанная настоятелю Типтона и Фрешитта, стала причиной того, что миссис Кадвалладер вошла в группу, наблюдавшую за похоронами старого Фезерстоуна из верхнего окна поместья. Она не любила посещать этот дом, но, как она говорила, ей нравилось видеть коллекции странных животных, подобных тем, что будут на этих похоронах; и она уговорила сэра Джеймса и молодую леди Четтам отвезти настоятеля и ее саму в Лоуик, чтобы поездка прошла в полной мере приятно.
  
  
  «Я пойду с вами куда угодно, миссис Кэдвалладер, — сказала Селия, — но похороны я не люблю».
  
  
  «О, дорогая моя, когда в твоей семье есть священник, ты должна учитывать свои вкусы: я сделала это очень рано. Когда я вышла замуж за Хамфри, я решила, что мне нравятся проповеди, и с самого начала мне очень нравился их конец. Вскоре это распространилось и на середину, и на начало, потому что я не могла представить себе конец без них».
  
  
  «Нет, конечно же, нет», — с важным видом ответила вдовствующая леди Четтам.
  
  
  Верхнее окно, из которого хорошо было видно похороны, находилось в комнате, которую занимал мистер Касаубон, когда ему было запрещено работать; но теперь, несмотря на предупреждения и предписания, он почти вернулся к своему привычному образу жизни и, вежливо поприветствовав миссис Кадвалладер, снова проскользнул в библиотеку, чтобы обдумать какую-нибудь эрудированную ошибку о Куше и Мицраиме.
  
  
  Но если бы не её посетители, Доротея тоже могла бы запереться в библиотеке и не стала бы свидетельницей этой сцены похорон старого Фезерстоуна, которая, казалось бы, была далека от сути её жизни, всегда впоследствии возвращалась к ней при соприкосновении с определёнными чувствительными моментами памяти, подобно тому как видение собора Святого Петра в Риме было пронизано унынием. Сцены, которые вносят важные изменения в судьбу наших соседей, являются лишь фоном для нашей собственной, однако, подобно определённому виду полей и деревьев, они ассоциируются у нас с эпохами нашей собственной истории и составляют часть того единства, которое заключается в отборе нашего самого острого сознания.
  
  
  Сказочная ассоциация чего-то чуждого и непонятного с глубочайшими тайнами её жизни, казалось, отражала то чувство одиночества, которое было обусловлено самой пылкостью натуры Доротеи. Деревенская знать старых времён жила в утончённой социальной среде: разбросанные по своим горным посёлкам, они с несовершенной проницательностью смотрели вниз, на более людные уголки жизни. И Доротее было не по себе в этой холодной и отталкивающей обстановке на высоте.
  
  
  «Я больше не буду смотреть», — сказала Селия, когда поезд въехал в церковь, и встала чуть позади локтя мужа, чтобы игриво коснуться его пальто щекой. «Полагаю, Додо это нравится: ей нравятся меланхоличные вещи и некрасивые люди».
  
  
  «Мне нравится узнавать что-нибудь о людях, среди которых я живу», — сказала Доротея, которая наблюдала за всем происходящим с интересом монаха, отправившегося в отпуск. «Мне кажется, мы ничего не знаем о своих соседях, если только они не дачники. Постоянно задаешься вопросом, какую жизнь ведут другие люди и как они к чему относятся. Я очень благодарна миссис Кадвалладер за то, что она пришла и позвала меня из библиотеки».
  
  
  «Вполне оправданно чувствовать себя обязанными мне», — сказала миссис Кадвалладер. «Ваши богатые фермеры из Лоуика такие же любопытные, как любые буйволы или бизоны, и, смею предположить, вы их часто видите в церкви. Они совсем не похожи на арендаторов вашего дяди или сэра Джеймса — эти чудовища — фермеры без землевладельцев — невозможно сказать, как их классифицировать».
  
  
  «Большинство этих последователей не из Лоуика, — сказал сэр Джеймс; — полагаю, это наследники издалека или из Мидлмарча. Лавгуд говорит мне, что старик оставил не только землю, но и немало денег».
  
  
  «Только подумайте! Столько младших сыновей не могут пообедать за свой счёт», — сказала миссис Кэдвалладер. «Ах», — обернувшись на звук открывающейся двери, — «вот мистер Брук. Раньше мне казалось, что у нас чего-то не хватает, и вот объяснение. Вы, конечно же, пришли посмотреть на эти странные похороны?»
  
  
  «Нет, я пришла присмотреть за Казобоном — посмотреть, как у него дела, понимаешь. И принести кое-какие новости — кое-какие новости, дорогая моя», — сказал мистер Брук, кивая Доротее, когда она подошла к нему. «Я заглянула в библиотеку и увидела Казобона, склонившегося над книгами. Я сказала ему, что так не пойдет: я сказала: „Так не пойдет, понимаешь: подумай о своей жене, Казобоне“. И он пообещал мне приехать. Я не сказала ему своих новостей: я сказала, что он должен приехать».
  
  
  «Ах, они выходят из церкви!» — воскликнула миссис Кадвалладер. «Боже мой, какая чудесная компания! Мистер Лидгейт, наверное, в роли доктора. Но это действительно очень красивая женщина, а этот симпатичный молодой человек, должно быть, ее сын. Кто они, сэр Джеймс, вы знаете?»
  
  
  «Я вижу Винси, мэра Мидлмарча; это, вероятно, его жена и сын», — сказал сэр Джеймс, вопросительно глядя на мистера Брука, который кивнул и сказал…
  
  
  «Да, очень порядочная семья — Винси очень хороший человек; гордость промышленного сектора. Вы же видели его у меня дома, знаете ли».
  
  
  «Ах, да: один из членов вашего секретного комитета», — вызывающе заметила миссис Кэдвалладер.
  
  
  «Какой же он наглый тип», — сказал сэр Джеймс с отвращением охотника на лис.
  
  
  «И один из тех, кто высасывает жизнь из несчастных ткачей ручного ткачества в Типтоне и Фрешитте. Вот почему его семья выглядит такой светлой и элегантной», — сказала миссис Кадвалладер. «Эти темноволосые, багряные люди — отличный контраст. Боже мой, они как кувшины! Посмотрите на Хамфри: можно представить его как уродливого архангела, возвышающегося над ними в своем белом стихаре».
  
  
  «Это, конечно, торжественное событие, похороны, — сказал мистер Брук, — если рассматривать это в таком свете».
  
  
  «Но я не воспринимаю это в таком свете. Я не могу слишком часто проявлять свою серьезность, иначе она придет в негодность. Старику пора было умереть, и никто из этих людей не сожалеет».
  
  
  «Как жалко!» — сказала Доротея. «Эти похороны кажутся мне самым ужасным зрелищем, которое я когда-либо видела. Это пятно на утре. Мне невыносимо думать, что кто-то может умереть и не оставить после себя любви».
  
  
  Она хотела сказать что-то ещё, но увидела, как вошёл муж и сел чуть в стороне. Его присутствие не всегда приносило ей радость: ей казалось, что он часто внутренне возражает против её слов.
  
  
  «Конечно же, — воскликнула миссис Кэдвалладер, — из-за этого широкоплечего мужчины появилось новое лицо, страннее всех остальных: маленькая круглая головка с выпученными глазами — что-то вроде лягушачьего лица. Думаю, он другой крови».
  
  
  «Дай-ка посмотрю!» — воскликнула Селия с пробудившимся любопытством, стоя позади миссис Кадвалладер и наклонившись над ее головой. «О, какое странное лицо!» Затем, быстро сменив выражение лица на другое удивленное, она добавила: «Да ну, Додо, ты же мне никогда не говорил, что мистер Ладислав снова пришел!»
  
  
  Доротею охватил приступ тревоги: все заметили ее внезапную бледность, когда она тут же подняла глаза на своего дядю, а господин Казобон смотрел на нее.
  
  
  «Он приехал со мной, понимаете? Он мой гость — терпит меня в поместье», — сказал мистер Брук самым непринужденным тоном, кивая Доротее, словно это объявление было именно тем, чего она могла ожидать. «И мы привезли картину на крышу кареты. Я знал, что вам понравится сюрприз, Казобон. Вот вы и вживую — как Фома Аквинский, понимаете. Вполне подходящая вещь. И вы услышите, как молодой Ладислав будет о ней рассказывать. Он говорит необычайно хорошо — указывает на то, на это и на другое — разбирается в искусстве и во всем подобном — общительный, понимаете — всегда готов помочь — то, чего я давно ждал».
  
  
  Мистер Касаубон холодно и вежливо поклонился, сдерживая раздражение, но лишь настолько, чтобы замолчать. Он помнил письмо Уилла так же хорошо, как и Доротея; он заметил, что его не было среди писем, предназначенных для него после выздоровления, и, тайно предположив, что Доротея передала Уиллу весть не приезжать в Лоуик, он с гордой чувствительностью избегал возвращаться к этой теме. Теперь он сделал вывод, что она попросила своего дядю пригласить Уилла в поместье; и в тот момент она чувствовала себя неспособной дать какое-либо объяснение.
  
  
  Взгляд миссис Кадвалладер, отвлеченный от церковного двора, привлек внимание к невнятному представлению, которое было ей не столь понятно, как хотелось бы, и она не смогла подавить в себе вопрос: «Кто такой мистер Ладислав?»
  
  
  «Молодой родственник мистера Казобона», — быстро ответил сэр Джеймс. Его добродушие часто позволяло ему быстро и ясно видеть личные дела, и по взгляду Доротеи на мужа он догадался, что она чем-то обеспокоена.
  
  
  «Очень хороший молодой человек — Касаубон сделал для него всё», — объяснил мистер Брук. «Он окупает ваши затраты, Касаубон», — продолжил он, ободряюще кивая. «Надеюсь, он останется у меня надолго, и мы что-нибудь сделаем с моими документами. У меня много идей и фактов, знаете ли, и я вижу, что он как раз тот человек, который сможет их привести в порядок — помнит, какие цитаты нужны, omne tulit punctum и всё такое — придаёт темам новый поворот. Я пригласил его некоторое время назад, когда вы болели, Касаубон; Доротея сказала, что вы не можете никого пускать в дом, знаете ли, и попросила меня писать».
  
  
  Бедная Доротея чувствовала, что каждое слово её дяди было для мистера Казобона таким же неприятным, как песчинка в глазу. Сейчас было бы совершенно неуместно объяснять, что она не хотела, чтобы её дядя приглашал Уилла Ладислава. Она совершенно не могла понять причины неприязни мужа к его присутствию — неприязни, болезненно запечатлённой в её памяти сценой в библиотеке; но она чувствовала себя неловко, говоря что-либо, что могло бы передать это другим. Мистер Казобон, действительно, не до конца объяснил себе эти противоречивые причины; раздражённое чувство, как и у всех нас, скорее искало оправдания, чем самопознания. Но он хотел подавить внешние признаки, и только Доротея могла заметить изменения на лице мужа, прежде чем он стал наблюдать за ней с более достойным поклоном и напевным тоном, чем обычно.
  
  
  «Вы чрезвычайно гостеприимны, мой дорогой господин; и я должен выразить вам благодарность за оказанное гостеприимство моему родственнику».
  
  
  Похороны закончились, и начали расчищать церковный двор.
  
  
  «Теперь вы можете его увидеть, миссис Кадвалладер, — сказала Селия. — Он как миниатюрная копия тети мистера Казобона, которая висит в будуаре Доротеи — очень симпатичный».
  
  
  «Очень симпатичная ветвь», — сухо заметила миссис Кэдвалладер. «Кем же станет ваш племянник, мистер Казобон?»
  
  
  «Простите, он не мой племянник. Он мой двоюродный брат».
  
  
  «Ну, знаете ли, — вмешался мистер Брук, — он пробует свои силы. Он как раз тот молодой человек, который может добиться успеха. Я был бы рад дать ему шанс. Из него получился бы хороший секретарь, как из Гоббса, Мильтона, Свифта — из таких людей».
  
  
  «Понимаю, — сказала миссис Кэдвалладер. — Тот, кто умеет писать речи».
  
  
  «Я сейчас его приведу, а, Казобон?» — сказал мистер Брук. «Он бы не вошел, пока я его не объявлю, понимаете. А мы спустимся вниз и посмотрим на картину. Вот она, вживую: глубокий, тонкий мыслитель, касающийся указательным пальцем страницы, в то время как святой Бонавентура или кто-то еще, довольно полный и румяный, смотрит на Троицу. Все символично, понимаете — высший стиль искусства: мне он нравится до определенного момента, но не слишком — за ним довольно сложно угнаться, понимаете. Но вы в этом чувствуете себя как дома, Казобон. И ваша плоть художника хороша — солидность, прозрачность, все в этом роде. Я когда-то много этим занимался. Однако я пойду и приведу Ладислава».
  ГЛАВА XXXV.
  
  
  «Нет, я не понимаю pas de pluscharmant plaisir.
  Que de voir d'héritiers une troupe affligée
  Le maintien interdit, et la my allongée,
  Lire un long testament où бледнеет, étonnés
  On leur laisse un bonsoir avec un pied de nez.
  Pour voir au naturall leur tristesse profonde
  Je reviendrais, je crois, exprès de l'autre monde».
  РЕГНАР: Le Legataire Universel.
  
  
  Когда животные входили в Ковчег парами, можно представить, что родственные виды обменивались множеством взаимных замечаний и, возможно, считали, что такое количество особей, питающихся одним и тем же запасом корма, совершенно излишне, поскольку это уменьшает количество пищи. (Боюсь, роль, которую сыграли в тот раз стервятники, была бы слишком болезненной для изображения в искусстве, поскольку эти птицы были невыгодно голыми в области пищевода и, по-видимому, не имели никаких обрядов и церемоний.)
  
  
  Подобное искушение постигло и христианских хищников, составлявших похоронную процессию Питера Фезерстоуна; большинство из них были сосредоточены на ограниченном запасе, который каждый хотел бы получить по максимуму. Давно известные кровные родства и связи по браку уже составляли внушительное число, которое, умноженное на возможности, представляло собой прекрасный простор для ревнивых домыслов и жалких надежд. Ревность к Винси породила враждебное сообщество среди всех людей крови Фезерстоунов, так что в отсутствие каких-либо явных признаков того, что кто-то из них получит больше, чем остальные, страх перед тем, что длинноногий Фред Винси получит землю, неизбежно преобладал, хотя это оставляло достаточно места и для более смутных проявлений ревности, таких как ревность к Мэри Гарт. Соломон нашел время, чтобы подумать, что Иона недостоин, а Иона — чтобы оскорбить Соломона, назвав его жадным; Джейн, старшая сестра, считала, что детям Марты не следует ожидать столько, сколько молодым Уолам; а Марта, более снисходительная в вопросе первородства, сожалела, что Джейн так "богата". Эти ближайшие родственники, естественно, были впечатлены необоснованностью ожиданий от кузенов и троюродных братьев и сестер и использовали свои арифметические способности, чтобы подсчитать крупные суммы, до которых могли бы вырасти небольшие завещания, если бы их было слишком много. На оглашении завещания присутствовали два кузена, а также троюродный брат, помимо мистера Трамбулла. Этот троюродный брат был торговцем из Мидлмарча, отличавшимся изысканными манерами и излишними притязаниями. Два кузена были пожилыми мужчинами из Брассинга, один из них осознавал свои претензии по поводу неудобных расходов, понесенных им в виде подарков в виде устриц и других продуктов своему богатому кузену Питеру; Другой же был совершенно угрюм, опирался руками и подбородком на палку и осознавал свои претензии, основанные не на узких заслугах, а на общих достоинствах: оба были безупречными жителями Брассинга, которые желали, чтобы Джона Фезерстоун там не жил. Остроумие семьи обычно лучше всего воспринимается в кругу незнакомцев.
  
  
  «Да сам Трамбулл почти уверен в пятистах — можете не сомневаться, — я бы не удивился, если бы мой брат пообещал ему», — размышлял Соломон вслух со своими сестрами вечером накануне похорон.
  
  
  «Боже мой!» — воскликнула бедная сестра Марта, чье представление о сотнях людей обычно ограничивалось лишь суммой неоплаченной арендной платы.
  
  
  Но утром все обычные потоки предположений были нарушены появлением странного скорбящего, который ворвался среди них, словно с Луны. Это был тот самый незнакомец, которого миссис Кадвалладер описала как человека с лягушачьим лицом: мужчина лет тридцати-трех трех, чьи выразительные глаза, тонкие губы, опущенные вниз, и волосы, гладко откинутые от лба, внезапно опустившегося выше линии бровей, несомненно, придавали его лицу батраковскую неизменность выражения. Здесь, очевидно, появился новый наследник; иначе зачем его пригласили в качестве скорбящего? Здесь появились новые возможности, породившие новую неопределенность, которая почти заставила замолчать всех в траурных каретах. Мы все унижены внезапным открытием факта, который существовал очень комфортно и, возможно, смотрел на нас в уединении, пока мы создавали свой мир, полностью игнорируя его. Никто, кроме Мэри Гарт, не видел этого подозрительного незнакомца, и она ничего о нем не знала, кроме того, что он дважды бывал в Стоун-Корт, когда мистер Фезерстоун был внизу, и несколько часов сидел с ним наедине. Она нашла повод рассказать об этом отцу, и, возможно, глаза Калеба были единственными, кроме взгляда адвоката, который рассматривал незнакомца скорее с вопросом, чем с отвращением или подозрением. Калеб Гарт, не питавший особых надежд и не отличавшийся алчностью, был заинтересован в подтверждении своих собственных догадок, и спокойствие, с которым он полуулыбаясь потирал подбородок и бросал умные взгляды, словно оценивая дерево, резко контрастировало с тревогой или презрением, которые были видны на лицах других людей, когда неизвестный скорбящий, которого, как предполагалось, звали Ригг, вошел в отделанную панелями гостиную и сел у двери, чтобы присоединиться к слушаниям, когда будет зачитано завещание. В этот момент мистер Соломон и мистер Джона поднялись наверх с адвокатом, чтобы поискать завещание; А миссис Ваул, увидев два свободных места между собой и мистером Бортропом Трамбуллом, набралась смелости и пересела рядом с этим великим авторитетом, который занимался своими печатями и подравнивал свои очертания, стремясь не показать ничего столь компрометирующего для способного человека, как удивление или изумление.
  
  
  «Полагаю, вы знаете всё о том, что натворил мой бедный брат, мистер Трамбулл», — сказала миссис Уоул самым тихим своим невнятным голосом, поворачивая свой чепчик, слегка покрытый тесьмой, к уху мистера Трамбулла.
  
  
  «Миледи, все, что мне рассказали, было сказано по секрету», — сказал аукционист, подняв руку, чтобы скрыть эту тайну.
  
  
  «Те, кто позаботился о своей удаче, могут еще разочароваться», — продолжила миссис Вауле, найдя в этом сообщении некоторое утешение.
  
  
  «Надежды часто бывают обманчивыми», — сказал г-н Трамбулл, по-прежнему действуя конфиденциально.
  
  
  «Ах!» — воскликнула миссис Ваул, взглянув на Винси и отойдя обратно к своей сестре Марте.
  
  
  «Удивительно, насколько близок был к нам бедный Питер», — сказала она тем же тоном. «Никто из нас не знает, что могло быть у него на уме. Я лишь надеюсь и верю, что его печень не была хуже, чем мы думаем, Марта».
  
  
  Бедная миссис Кранч была крупной комплекции, и, страдая астмой, имела дополнительную причину для того, чтобы её замечания были безобидными и носили общий характер, так что даже её шёпот был громким и мог внезапно прерываться, подобно звукам вышедшего из-под контроля шарманки.
  
  
  — Я никогда не была жадной, Джейн, — ответила она; — но у меня шестеро детей, троих я похоронила, и я не вышла замуж за богатого человека. Старшему, который сидит там, всего девятнадцать, — так что оставляю тебе гадать. И запасов всегда мало, а земли очень неудобные. Но если я когда-либо и просила и молилась, то только к Богу Всевышнему; хотя, когда один брат холост, а другой бездетен после двух браков — кто угодно может так подумать!
  
  
  Тем временем мистер Винси мельком взглянул на безразличное лицо мистера Ригга, достал табакерку, постучал по ней, но затем снова положил, не открывая, из чувства снисхождения, которое, хотя и проясняло ситуацию, было неуместно в данном случае. «Я бы не удивился, если бы у Фезерстоуна были более теплые чувства, чем кто-либо из нас думал», — заметил он на ухо своей жене. «Эти похороны показывают, что каждый из нас заботится о себе: хорошо, когда человек хочет, чтобы за ним следовали друзья, и если они скромны, то не стыдятся этого. Я был бы еще больше рад, если бы он оставил много небольших наследств. Они могут оказаться необычайно полезными для других, пусть и в небольшой степени».
  
  
  «Всё просто великолепно, креп, шёлк и всё такое», — довольно сказала миссис Винси.
  
  
  К сожалению, Фред с трудом сдерживал смех, который был бы неуместнее, чем табакерка его отца. Фред подслушал, как мистер Джона намекал на что-то про «внебрачного ребенка», и с этой мыслью в голове лицо незнакомца, оказавшегося напротив, показалось ему слишком нелепым. Мэри Гарт, заметив его беспокойство по подергиваниям губ и кашлю, ловко пришла ему на помощь, попросив поменяться с ней местами, так что он оказался в темном углу. Фред старался относиться ко всем, включая Ригга, как можно добродушнее; и, проявляя снисходительность ко всем этим людям, которым повезло меньше, чем он сам осознавал, он ни за что на свете не стал бы вести себя неподобающе; тем не менее, смеяться ему было особенно легко.
  
  
  Но появление адвоката и двух братьев привлекло всеобщее внимание. Адвокатом был мистер Стэндиш, и он пришел сегодня утром в Стоун-Корт, полагая, что прекрасно знает, кто будет доволен, а кто разочарован к концу дня. Завещание, которое он рассчитывал зачитать, было последним из трех, которые он составил для мистера Фезерстоуна. Мистер Стэндиш не был человеком, который менял свои манеры: он вел себя с одинаковой, низким голосом и непринужденной вежливостью со всеми, как будто не видел между ними никакой разницы, и говорил главным образом об урожае сена, который, как сообщалось в последних бюллетенях о короле, будет «очень хорошим, ей-богу!», и о герцоге Кларенсе, который был моряком до мозга костей и как раз тем человеком, который должен был править таким островом, как Британия.
  
  
  Старик Фезерстоун, сидя и глядя на огонь, часто размышлял, что однажды Стэндиш удивится: правда, если бы он в конце концов поступил как ему вздумается и сжег завещание, составленное другим юристом, он бы не добился этой незначительной цели; тем не менее, он получал удовольствие, размышляя об этом. И, конечно же, мистер Стэндиш был удивлен, но ничуть не огорчен; напротив, ему даже нравилось небольшое любопытство, которое обнаружение второго завещания добавило к будущему изумлению семьи Фезерстоун.
  
  
  Что касается чувств Соломона и Ионы, то они пребывали в полном напряжении: им казалось, что старое завещание будет иметь определенную юридическую силу, и что может произойти такое переплетение прежних и поздних намерений бедного Петра, что это создаст бесконечные «законы» до того, как кто-либо выскажет свое мнение — неудобство, которое, по крайней мере, будет выгодно всем. Поэтому братья, возвращаясь с мистером Стэндишем, проявили совершенно нейтральную серьезность; но Соломон снова достал свой белый платок, понимая, что в любом случае будут трогательные моменты, а плач на похоронах, каким бы сухим он ни был, обычно подается на лужайке.
  
  
  Пожалуй, больше всего волнения в этот момент испытывала Мэри Гарт, осознавая, что именно она фактически определила составление этого второго завещания, которое могло оказать существенное влияние на судьбу некоторых присутствующих. Никто, кроме неё самой, не знал, что произошло в ту последнюю ночь.
  
  
  «Завещание, которое я держу в руке, — сказал мистер Стэндиш, сидя за столом посреди комнаты и не торопясь, в том числе и издавая кашель, которым он, казалось, пытался очистить голос, проговаривая все, — было составлено мной и подписано нашим покойным другом 9 августа 1825 года. Но я обнаружил, что существует еще один документ, доселе мне неизвестный, датированный 20 июля 1826 года, всего на год позже предыдущего. И, как я вижу, есть еще и дополнение к этому последнему завещанию, датированное 1 марта 1828 года», — мистер Стэндиш осторожно просматривал документ в очках.
  
  
  «Боже мой!» — воскликнула сестра Марта, не желая, чтобы ее слова прозвучали вслух, но вынужденная выговориться под давлением дат.
  
  
  «Я начну с прочтения более раннего завещания, — продолжил г-н Стэндиш, — поскольку именно таково было намерение покойного, судя по тому, что он не уничтожил этот документ».
  
  
  Вступление показалось довольно длинным, и несколько человек, кроме Соломона, жалобно покачали головами, глядя в землю: все взгляды избегали встречи друг с другом и были в основном прикованы либо к пятнам на скатерти, либо к лысой голове мистера Стэндиша; за исключением Мэри Гарт. Пока все остальные пытались смотреть в никуда, ей было безопасно смотреть на них. И при звуке первого «дарить и завещать» она заметила, как у всех слегка изменилось выражение лица, словно по ним проходила какая-то слабая вибрация, кроме мистера Ригга. Он сидел в неизменном спокойствии, и, по сути, компания, занятая более важными проблемами и сложностью рассмотрения завещаний, которые могли быть отменены, перестала думать о нем. Фред покраснел, а мистер Винси не мог обойтись без табакерки в руке, хотя и держал ее закрытой.
  
  
  Сначала были небольшие завещания, и даже воспоминание о другом завещании и о том, что бедный Питер, возможно, подумал бы об этом лучше, не могло унять нарастающее отвращение и негодование. Хочется, чтобы с тобой хорошо обращались во всех смыслах: в прошлом, настоящем и будущем. А ведь еще пять лет назад Питер мог оставить своим братьям и сестрам всего по двести фунтов, а племянникам и племянницам — всего по сто фунтов: о Гартах не упоминалось, но миссис Винси и Розамонд должны были получить по сто фунтов. Мистер Трамбулл должен был получить трость с золотым набалдашником и пятьдесят фунтов; другие троюродные братья и присутствующие кузены должны были получить по такой же внушительной сумме, которая, как заметил угрюмый кузен, была своего рода наследством, оставляющим человека ни с чем; и было еще много подобных оскорбительных растрат в пользу отсутствующих лиц — проблематичных и, как следовало опасаться, имеющих низкие связи. В общей сложности, поспешно подсчитав, было отчуждено около трех тысяч. Куда же Питер хотел девать оставшиеся деньги — и куда делась земля? Что было отозвано, а что нет — и было ли это отмена к лучшему или к худшему? Все эмоции условны и могут оказаться неподходящими. Мужчины были достаточно сильны, чтобы выдержать и молчать в этом смутном напряжении; одни опускали нижнюю губу, другие поджимали ее, в соответствии с привычкой своих мышц. Но Джейн и Марта провалились под потоком вопросов и начали плакать; бедная миссис Кранч была наполовину утешена тем, что получила хоть какие-то сотни, не работая за них, и наполовину осознавала, что ее доля ничтожна; тогда как разум миссис Уоул был полностью затуманен ощущением того, что она родная сестра и получает мало, в то время как кто-то другой получит много. Теперь все ожидали, что «большая часть» достанется Фреду Винси, но сами Винси были удивлены, когда было объявлено о завещании ему десяти тысяч фунтов стерлингов в виде определенных инвестиций: неужели земля тоже достанется ему? Фред прикусил губы: было трудно не улыбнуться, а миссис Винси чувствовала себя самой счастливой женщиной — возможность отмены завещания отступала на второй план в этом ослепительном зрелище.
  
  
  Остаток личного имущества, а также земли, всё было оставлено одному человеку, и этим человеком был — о возможности! О ожидания, основанные на благосклонности «близких» старых джентльменов! О бесконечные возгласы, которые всё ещё не позволяли выразить словами, что невозможно сдержать смертную глупость! — этим остаточным наследником был Джошуа Ригг, который также был единственным душеприказчиком и которому предстояло с тех пор носить фамилию Фезерстоун.
  
  
  Послышался шорох, похожий на дрожь, прокатившуюся по комнате. Все снова уставились на мистера Ригга, который, судя по всему, не испытал никакого удивления.
  
  
  «Совершенно необычное завещание!» — воскликнул мистер Трамбулл, предпочитая на этот раз считать себя в прошлом неосведомленным. «Но есть и второе завещание — есть еще один документ. Мы еще не слышали последних пожеланий покойного».
  
  
  Мэри Гарт чувствовала, что то, что им ещё предстояло услышать, не является окончательной волей. Второе завещание отменяло всё, кроме завещаний в пользу упомянутых ранее низших слоёв населения (некоторые изменения в них стали поводом для составления кодицила), а также завещание всей земли, расположенной в приходе Лоуик, со всем скотом и домашней утварью, Джошуа Риггу. Остаток имущества должен был быть направлен на строительство и обеспечение богаделен для стариков, которые должны были называться богадельнями Фезерстоуна и быть построены на участке земли недалеко от Мидлмарча, уже купленном для этой цели завещателем, который желал — как говорилось в документе — угодить Всемогущему Богу. Ни у кого из присутствующих не было ни фартинга; но у мистера Трамбулла была трость с золотым набалдашником. Потребовалось некоторое время, чтобы компания пришла в себя. Мэри не осмеливалась смотреть на Фреда.
  
  
  Мистер Винси заговорил первым — энергично потирая табакерку, — и произнес это с громким негодованием. «Самое необъяснимое завещание, которое я когда-либо слышал! Должен сказать, он был не в своем уме, когда составлял его. Должен сказать, это последнее завещание недействительно», — добавил мистер Винси, чувствуя, что это выражение лица проливает свет на всю ситуацию. «Эй, Стэндиш?»
  
  
  «Мне кажется, наш покойный друг всегда знал, чего хочет», — сказал мистер Стэндиш. «Все вполне закономерно. Вот письмо от Клемменса из Брассинга, приложенное к завещанию. Он его составил. Очень уважаемый адвокат».
  
  
  «Я никогда не замечал у покойного мистера Фезерстоуна никакого отчуждения ума — никаких отклонений в интеллектуальной деятельности, — сказал Бортроп Трамбулл, — но я называю это завещание эксцентричным. Я всегда охотно служил этой старой душе; и он довольно ясно дал понять о чувстве долга, которое проявится в его завещании. Трость с золотым набалдашником выглядит нелепо, если рассматривать ее как знак благодарности мне; но, к счастью, я выше корыстных соображений».
  
  
  «Насколько я понимаю, в этом деле нет ничего удивительного», — сказал Калеб Гарт. «У любого были бы больше оснований для сомнений, если бы завещание соответствовало ожиданиям от открытого и прямолинейного человека. Лично я хотел бы, чтобы завещаний вообще не существовало».
  
  
  «Какое странное мнение для христианина, ей-богу!» — сказал адвокат. «Мне бы хотелось узнать, как вы это подтвердите, Гарт!»
  
  
  «О», — сказал Калеб, наклонившись вперед, вежливо поправляя кончики пальцев и задумчиво глядя в землю. Ему всегда казалось, что слова — самая сложная часть «бизнеса».
  
  
  Но тут мистер Джона Фезерстоун дал о себе знать. «Ну, мой брат Питер всегда был прекрасным лицемером. Но это завещание всё исключает. Если бы я знал, мне бы не стоило ехать из Брассинга на повозке с шестью лошадьми. Завтра надену белую шляпу и невзрачный сюртук».
  
  
  «Боже мой, — плакала миссис Кранч, — мы потратили столько денег на дорогу, а этот бедняга так долго сидит здесь без дела! Впервые я слышу, чтобы мой брат Питер так сильно хотел угодить Всемогущему Богу; но если бы меня и можно было остановить, то, должна сказать, это было бы тяжело — я не могу представить ничего другого».
  
  
  «Там, куда он отправился, ему ничем не поможет, я в этом уверен», — сказал Соломон с удивительно искренней горечью, хотя в его тоне не обошлось без лукавства. «Петр был больным человеком, и богадельни не покроют его расходы, когда он осмелился показать это в конце».
  
  
  «И всё это время у него была своя законная семья — братья, сёстры, племянники и племянницы — и он сидел с ними в церкви всякий раз, когда считал нужным прийти», — сказала миссис Ваул. «И мог бы оставить своё имущество в таком приличном состоянии тем, кто никогда не был склонен к расточительности или неуравновешенности, — и не таким бедным, как они, которые могли бы сэкономить каждую копейку и заработать больше. А я — сколько усилий я прилагала, чтобы приехать сюда и побыть сестрой — и он всё это время был занят такими вещами, от которых у любого могло бы содрогнуться сердце. Но если Всевышний допустил это, он намерен наказать его за это. Брат Соломон, я пойду, если ты меня подвезёшь».
  
  
  «У меня нет никакого желания снова ступать на эту территорию, — сказал Соломон. — У меня есть собственная земля и имущество, которые я могу завещать».
  
  
  «Жуткая история о том, как в этом мире везет», — сказал Джона. «Ни капли духа не принесет пользы. Лучше уж быть собакой на сене. Но тем, кто наверху, можно извлечь урок. Одной глупой воли в семье достаточно».
  
  
  «Есть множество способов быть дураком, — сказал Соломон. — Я не позволю своим деньгам валяться в раковине и не оставлю их подкидышам из Африки. Мне нравятся сорта пива Featherstones, сваренные именно так, а не переделанные с нанесением названия».
  
  
  Соломон, поднимаясь, чтобы проводить её, громко обратился к миссис Ваул, произнеся эти замечания. Брат Джона считал, что способен на гораздо более едкие шутки, но подумал, что нет смысла оскорблять нового владельца Стоун-Корт, пока не убедишься, что он совершенно не намерен проявлять гостеприимство к остроумным людям, чьё имя ему предстоит носить.
  
  
  Мистер Джошуа Ригг, казалось, не слишком беспокоился о каких-либо двусмысленных намеках, но заметно изменил свое поведение, спокойно подойдя к мистеру Стэндишу и задавая деловые вопросы с большим хладнокровием. У него был высокий, щебечущий голос и отвратительный акцент. Фред, которого он больше не вызывал смехом, счел его самым низким чудовищем, которого когда-либо видел. Но Фреду было довольно плохо. Торговец из Мидлмарча ждал возможности завязать разговор с мистером Риггом: неизвестно, сколько пар ног может понадобиться новому владельцу для чулочных изделий, а на прибыль можно было рассчитывать больше, чем на наследство. Кроме того, торговец, как двоюродный брат, был достаточно беспристрастен, чтобы испытывать любопытство.
  
  
  После своего единственного всплеска эмоций мистер Винси гордо молчал, хотя и был слишком поглощен неприятными чувствами, чтобы думать о том, чтобы пошевелиться, пока не заметил, что его жена подошла к Фреду и тихо плакала, держа за руку своего любимого. Он тут же встал и, повернувшись спиной к собравшимся, тихо сказал ей: «Не уступай дорогу, Люси; не выставляй себя дурой перед этими людьми», — добавил он своим обычным громким голосом, — «Иди и закажи фаэтон, Фред; у меня нет времени терять».
  
  
  До этого Мэри Гарт готовилась отправиться домой с отцом. Она встретила Фреда в прихожей и впервые набралась смелости взглянуть на него. У него была та иссохшая бледность, которая иногда появляется на молодых лицах, и его рука была очень холодной, когда она пожала ее. Мэри тоже волновалась; она понимала, что, по своей воле, она, возможно, фатально изменила судьбу Фреда.
  
  
  «До свидания», — сказала она с нежной грустью. «Будь храбрым, Фред. Я верю, что тебе лучше без денег. Какая от них была польза мистеру Фезерстоуну?»
  
  
  «Всё это прекрасно, — раздраженно сказал Фред. — Что же мне делать? Мне нужно идти в церковь». (Он знал, что это расстроит Мэри: ну что ж, тогда она должна сказать ему, что ещё он может сделать.) «А я думал, что смогу сразу же расплатиться с твоим отцом и всё уладить. А у тебя даже ста фунтов не осталось. Что же тебе теперь делать, Мэри?»
  
  
  «Конечно, я найду другую работу, как только смогу. У отца и так дел по горло, без меня. До свидания».
  
  
  Вскоре Стоун-Корт был очищен от хорошо сваренных Фезерстоунов и других давно завсегдатаев. В окрестности Мидлмарча привезли еще одного чужестранца, но в случае с мистером Риггом Фезерстоуном недовольство, имевшее немедленные видимые последствия, вызвало больше предположений о том, какое влияние его присутствие может оказать в будущем. Никто не обладал достаточной пророческой интуицией, чтобы предвидеть, что может произойти на суде над Джошуа Риггом.
  
  
  И здесь я, естественно, начинаю размышлять о способах возвышения низшего человека. Исторические параллели в этом отношении удивительно эффективны. Главное возражение против них заключается в том, что усердному рассказчику может не хватать места, или (что часто одно и то же) он может не суметь представить их с достаточной степенью детализации, хотя у него может быть философская уверенность, что, если бы они были известны, они были бы показательными. Кажется, более простой и короткий путь к достоинству — заметить, что, поскольку никогда не было правдивой истории, которую нельзя было бы рассказать в виде притч, где обезьяну можно было бы заменить маркграфом, и наоборот, — все, что я рассказывал или собираюсь рассказать о низших людях, может быть облагорожено, если рассматривать это как притчу; так что, если будут показаны какие-либо дурные привычки и неприглядные последствия, читатель может с облегчением рассматривать их не более чем в переносном смысле как неблагородные и может почувствовать себя практически в компании людей определенного стиля. Таким образом, хотя я и говорю правду о лоби, воображение моего читателя не должно быть полностью исключено из рассмотрения вопроса о владении лордами; и ничтожные суммы, на которых любой высокопоставленный банкрот пожалел бы уйти на пенсию, могут быть подняты до уровня крупных коммерческих сделок путем недорогого добавления пропорциональных шифров.
  
  
  Что касается любой провинциальной истории, в которой все действующие лица обладают высокими моральными качествами, то она должна относиться к периоду, значительно более позднему, чем первый закон о реформе, а Питер Фезерстоун, как вы понимаете, умер и был похоронен за несколько месяцев до того, как лорд Грей вступил в должность.
  ГЛАВА XXXVI.
  
  
  Странно наблюдать за нравами этих людей.
  Эти великие, стремящиеся к успеху души, должны быть мудрыми:
  . . . . . . . .
  Потому что любовь — это природа великих душ.
  Находиться там, где они смогут занять наиболее видное положение;
  Они, оценивая себя настолько высоко,
  Нас, самонадеянных, с которыми они часто общаются,
  Представьте, как мы удивляемся и ценим
  Всё, что они делают или говорят, побуждает их к стремлению.
  Чтобы усилить наше восхищение,
  Они полагают, что не смогут этого сделать, если не дадут
  Обратите внимание на их крайние и глубочайшие мысли.
  —ДАНИЭЛЬ: Трагедия Филоты.
  
  
  После оглашения завещания мистер Винси вернулся домой, и его точка зрения по многим вопросам значительно изменилась. Он был человеком непредубежденным, но склонным к косвенным способам выражения: когда он разочаровался в рынке своих шелковых тесьм, он обругал конюха; когда его зять Булстроуд его разозлил, он отпустил язвительные замечания о методизме; и теперь стало очевидно, что он относится к безделью Фреда с внезапной суровостью, выбросив вышитую шапку из курительной комнаты на пол в прихожей.
  
  
  — Что ж, сэр, — заметил он, когда тот молодой человек собирался ложиться спать, — надеюсь, вы уже решили поступить в следующем семестре и сдать экзамен. Я принял своё решение, поэтому советую вам не терять времени и принять своё.
  
  
  Фред ничего не ответил: он был слишком подавлен. Двадцать четыре часа назад он думал, что вместо того, чтобы знать, что ему делать, он к этому времени должен был понять, что ему ничего не нужно делать: что он должен охотиться в розовом, иметь первоклассного охотника, добираться до укрытия на прекрасной лошади и пользоваться всеобщим уважением за это; более того, что он должен был сразу же расплатиться с мистером Гартом, и что у Мэри больше не было причин не выходить за него замуж. И все это должно было произойти без подготовки или других неудобств, исключительно по милости провидения в виде прихоти старого джентльмена. Но теперь, по истечении двадцати четырех часов, все эти твердые ожидания рухнули. Было «довольно жестко» то, что, пока он страдал от этого разочарования, с ним обращались так, как будто он мог этому помешать. Но он молча ушел, и мать умоляла его.
  
  
  «Не будь строг к бедному мальчику, Винси. У него всё ещё всё будет хорошо, хотя этот злодей его и обманул. Я так же уверен, как и сейчас, что у Фреда всё будет хорошо — иначе зачем его вернули с края могилы? И я называю это ограблением: это было всё равно что дать ему землю в обещание; а что такое обещание, если не заставить всех поверить? И видите ли, он оставил ему десять тысяч фунтов, а потом снова их забрал».
  
  
  «Опять забрали!» — раздраженно воскликнул мистер Винси. «Люси, мальчишка — невезучий. И ты всегда его баловала».
  
  
  «Ну что ж, Винси, он был моим первенцем, и ты очень радовалась его появлению. Ты была невероятно горда», — сказала миссис Винси, легко вернув себе свою жизнерадостную улыбку.
  
  
  «Кто знает, во что превратятся младенцы? Осмелюсь сказать, я и так был достаточно глуп», — сказал муж, хотя и более мягко.
  
  
  «Но у кого еще могут быть такие красивые и лучшие дети, как у нас? Фред намного превосходит чужих сыновей: вы можете услышать это по его речи, что он общался с однокурсниками. А Розамонд — где еще есть такая девушка? Она могла бы стоять рядом с любой леди страны, и от этого только выиграла бы. Видите ли, мистер Лидгейт общался с самыми высокопоставленными лицами и побывал везде, и он сразу же влюбился в нее. Как жаль, что Розамонд вышла замуж. Она могла бы встретить кого-нибудь во время визита, кто подошел бы ей гораздо лучше; я имею в виду ее одноклассницу мисс Уиллоби. В этой семье есть родственники столь же высокого положения, как и у мистера Лидгейта».
  
  
  «Проклятые родственники!» — воскликнул мистер Винси. — «С меня хватит. Мне не нужен зять, у которого нет ничего, кроме родственников, чтобы его рекомендовать».
  
  
  «Дорогая моя, — сказала миссис Винси, — ты, кажется, была очень довольна. Правда, меня не было дома, но Розамонд сказала мне, что ты ни слова не сказала против помолвки. И она уже начала покупать лучшее льняное и камбриковое полотно для нижнего белья».
  
  
  «Не по моей воле, — сказал мистер Винси. — В этом году мне и так хватает дел с этим праздным сыном-бездельником, без необходимости еще и свадебные наряды оплачивать. Времена и так тяжелые; все разоряются; и я не думаю, что у Лидгейта есть хоть гроша. Я не дам своего согласия на их брак. Пусть подождут, как это делали их старшие до них».
  
  
  «Розамонд тяжело это воспримет, Винси, и ты же знаешь, что никогда не осмелился бы ей перечить».
  
  
  «Да, я мог бы. Чем скорее расторгнут помолвка, тем лучше. Не верю, что он когда-нибудь начнет зарабатывать, судя по тому, как он себя ведет. Он наживает врагов; я только об этом и слышу».
  
  
  «Но он пользуется большим уважением у мистера Булстроуда, дорогая моя. Думаю, этот брак ему бы понравился».
  
  
  «Да ладно, пожалуйста!» — сказал мистер Винси. «Булстроуд не хочет платить за их содержание. И если Лидгейт думает, что я дам им денег на обустройство дома, он ошибается, вот и все. Полагаю, мне скоро придется усыпить своих лошадей. Лучше передай Рози, что я скажу».
  
  
  Это была нередкая практика в отношениях с мистером Винси — он опрометчиво, в шутливой форме, соглашался, а затем, осознав свою опрометчивость, привлекал других к оскорбительному отказу от своих слов. Однако миссис Винси, которая никогда добровольно не возражала против своего мужа, на следующее утро незамедлительно сообщила Розамонд о том, что он сказал. Розамонд, рассматривая вышивку на муслине, молча слушала, а в конце изящно повернула шею, и только многолетний опыт подсказывал, что это означает абсолютное упрямство.
  
  
  «Что скажешь, дорогая?» — с нежной почтительностью спросила мать.
  
  
  «Папа ничего подобного не имел в виду», — спокойно сказала Розамонд. «Он всегда говорил, что хочет, чтобы я вышла замуж за человека, которого люблю. И я выйду замуж за мистера Лидгейта. Прошло уже семь недель с тех пор, как папа дал свое согласие. И я надеюсь, что нам достанется дом миссис Бреттон».
  
  
  «Ну что ж, дорогая, я оставлю тебя присматривать за папой. Ты всегда всем держишь под контролем. Но если мы когда-нибудь пойдем покупать дамаск, то лучше всего обратиться в магазин Сэдлера — он намного лучше, чем у Хопкинса. Правда, магазин миссис Бреттон очень большой: я бы очень хотела, чтобы у тебя был такой дом; но для него потребуется много мебели — ковров и всего остального, кроме посуды и стекла. И слышишь, папа говорит, что денег не даст. Думаешь, мистер Лидгейт на это рассчитывает?»
  
  
  «Мама, ты и представить не можешь, что мне нужно спрашивать его. Конечно, он сам разбирается в своих делах».
  
  
  «Но, возможно, он искал денег, дорогая, и мы все думали, что у тебя, как и у Фреда, будет неплохое наследство; — а теперь все так ужасно — нет никакого удовольствия думать о чем-либо, когда этот бедный мальчик так разочарован».
  
  
  «Это никак не связано с моим браком, мама. Фреду пора перестать бездельничать. Я иду наверх, чтобы отнести эту работу мисс Морган: она очень хорошо делает ажурную подшивку. Думаю, Мэри Гарт могла бы сейчас что-нибудь для меня сделать. Она шьет восхитительно; это самое приятное, что я знаю о Мэри. Мне бы очень хотелось, чтобы всю мою камбриковую оборку подшили двойным швом. А это занимает много времени».
  
  
  Убеждение миссис Винси в том, что Розамонд сможет справиться со своим отцом, было вполне обоснованным. Помимо обедов и ухаживаний, мистер Винси, несмотря на свою браваду, не имел возможности влиять на ситуацию так же, как если бы он был премьер-министром: сила обстоятельств легко оказывалась для него непреодолимой, как и для большинства любящих удовольствия пышнотелых мужчин; а обстоятельство, называемое Розамонд, было особенно сильным благодаря той мягкой настойчивости, которая, как известно, позволяет белому мягкому живому веществу пробиваться сквозь препятствия. Отец не был скалой: у него не было никакой другой устойчивости, кроме той устойчивости чередующихся импульсов, которую иногда называют привычкой, и это было совершенно неблагоприятно для того, чтобы он выбрал единственный решающий путь в отношении помолвки своей дочери, а именно: тщательно выяснить обстоятельства Лидгейта, заявить о своей неспособности предоставить деньги и запретить как скорый брак, так и слишком длительную помолвку. В самом заявлении это кажется очень простым и легким; Но неприятное решение, принятое в холодные утренние часы, имело столько же препятствий, сколько и ранний мороз, и редко сохранялось под влиянием тепла дня. Косвенное, хотя и выразительное, выражение мнения, к которому мистер Винси был склонен, в данном случае отличалось большой сдержанностью: Лидгейт был гордым человеком, перед которым намеки явно были небезопасны, а бросить шляпу на пол было исключено. Мистер Винси немного побаивался его, немного тщеславен был тем, что хотел жениться на Розамонд, немного не хотел поднимать вопрос о деньгах, в котором его собственное положение было невыгодно, немного боялся проиграть в диалоге человеку более образованному и воспитанному, чем он сам, и немного боялся сделать то, что не понравится его дочери. Мистер Винси предпочитал играть роль щедрого хозяина, которого никто не критикует. В первой половине дня были дела, препятствующие формальному сообщению о неблагоприятном решении; во второй половине дня был обед, вино, вист и всеобщее удовлетворение. А тем временем часы оставляли свой маленький вклад, постепенно формируя последнюю причину бездействия, а именно: действовать было слишком поздно. Принятый влюблённый проводил большую часть вечеров в Лоуик-Гейт, и любовные ласки, отнюдь не зависящие от денежных авансов от тестя или предполагаемого дохода от профессии, процветали на глазах у самого мистера Винси. Юношеские любовные ласки — эта невесомая паутина! Даже точки, за которые она цепляется, — вещи, от которых отходят её тонкие переплетения, — едва различимы: мимолетные прикосновения кончиков пальцев, встречи лучей голубых и тёмных глаз, незаконченные фразы, лёгкие движения щеки и губы, едва уловимые дрожания. Сама паутина соткана из спонтанных убеждений и неопределённых радостей, стремления одной жизни к другой, видений полноты, неопределённого доверия. И Лидгейт с удивительной быстротой плел эту паутину из своего внутреннего «я», несмотря на опыт, который, как предполагалось, должен был завершиться драмой Лоры, — несмотря также на медицину и биологию; ибо осмотр измельченных мышц или глаз, представленных на блюде (как у Санта-Люсии), и другие случаи научного исследования, как известно, менее несовместимы с поэтической любовью, чем природная вялость или живая пристрастие к самой простой прозе. Что касается Розамонд, то она была в восхищении растущей кувшинкой своей более полной жизнью и тоже усердно плела эту общую паутину. Все это происходило в углу гостиной, где стояло пианино, и, хотя свет был едва заметен, он превращался в своего рода радугу, видимую многим наблюдателям, помимо мистера Фэрбразера. Уверенность в помолвке мисс Винси и мистера Лидгейта стала всеобщей в Мидлмарче без официального объявления.
  
  
  Тетя Булстроуд снова встревожилась; но на этот раз она обратилась к своему брату, специально отправившись на склад, чтобы избежать вспышек гнева миссис Винси. Его ответы не удовлетворили ее.
  
  
  «Уолтер, ты ведь не хочешь сказать, что позволил всему этому продолжаться, не поинтересовавшись перспективами мистера Лидгейта?» — сказала миссис Булстроуд, с большей серьезностью глядя на брата, который был в своем раздражительном складском настроении. «Подумай об этой девушке, выросшей в роскоши — к сожалению, слишком светской, — что она будет делать на скромный доход?»
  
  
  «Да ну что за черт, Харриет! Что я могу сделать, когда мужчины приходят в город без моего разрешения? Ты что, закрыла свой дом от Лидгейта? Булстроуд продвинул его вперед больше всех. Я никогда не поднимала шум из-за этого молодого человека. Тебе следует поговорить об этом со своим мужем, а не со мной».
  
  
  «Ну, правда же, Уолтер, как мистер Булстроуд может быть виноват? Я уверен, он не желал этой помолвки».
  
  
  «О, если бы Булстроуд не взял его за руку, я бы никогда его не пригласил».
  
  
  «Но вы позвали его, чтобы он присмотрел за Фредом, и я уверена, что это было милостью судьбы», — сказала миссис Булстроуд, запутавшись в тонкостях этого вопроса.
  
  
  «Не знаю, как быть с милосердием», — раздраженно сказал мистер Винси. «Я знаю, что беспокоюсь о своей семье больше, чем хотелось бы. Я был хорошим братом для тебя, Харриет, до того, как ты вышла замуж за Булстроуда, и должен сказать, что он не всегда проявляет ту дружелюбную натуру по отношению к твоей семье, которую от него можно было бы ожидать». Мистер Винси был очень далек от иезуита, но ни один выдающийся иезуит не смог бы задать вопрос так ловко. Харриет пришлось защищать своего мужа, а не обвинять брата, и разговор закончился в точке, столь же далекой от начала, как недавняя перепалка между зятьями на собрании церковного совета.
  
  
  Миссис Булстроуд не стала рассказывать мужу о жалобах брата, но вечером она поговорила с ним о Лидгейте и Розамонде. Однако он не разделял ее искреннего интереса и лишь с покорностью говорил о рисках, связанных с началом медицинской практики, и о необходимости проявлять осмотрительность.
  
  
  «Уверена, мы обязаны молиться за эту безрассудную девочку, воспитанную в таких условиях», — сказала миссис Булстроуд, желая пробудить чувства своего мужа.
  
  
  «Поистине, дорогая моя, — согласился мистер Булстроуд. — Те, кто не от мира сего, мало что могут сделать, чтобы остановить заблуждения упрямых мирских людей. Именно это мы должны привыкнуть признавать в отношении семьи вашего брата. Я мог бы пожелать, чтобы мистер Лидгейт не вступал в такой союз; но мои отношения с ним ограничиваются использованием его даров во благо Божьи, чему нас учит божественное правление в каждом периоде».
  
  
  Миссис Булстроуд больше ничего не сказала, объяснив свое недовольство собственным отсутствием духовности. Она считала, что ее муж был одним из тех людей, чьи мемуары следует написать после смерти.
  
  
  Что касается самого Лидгейта, то, получив одобрение, он был готов принять все последствия, которые, как ему казалось, он предвидел с абсолютной ясностью. Конечно, он должен был жениться через год — возможно, даже через полгода. Это не входило в его планы; но другие планы не были бы омрачены: они просто перестроятся. К браку, конечно, нужно было подготовиться обычным способом. Вместо комнат, которые он занимал в настоящее время, нужно было снять дом; и Лидгейт, услышав, как Розамонд с восхищением отзывается о доме старой миссис Бреттон (расположенном на Лоуик-Гейт), обратил на него внимание, когда он освободился после смерти старушки, и немедленно заключил с ней договор.
  
  
  Он делал это эпизодически, подобно тому как отдавал распоряжения своему портному относительно всех требований к безупречной одежде, не имея ни малейшего представления о расточительности. Напротив, он презирал бы любую показную роскошь; его профессия познакомила его со всеми степенями бедности, и он очень сочувствовал тем, кто страдал от лишений. Он вел бы себя безупречно за столом, где соус подавался в кувшине без ручки, и ничего не помнил бы о пышном обеде, кроме того, что там был человек, который хорошо говорил. Но ему никогда не приходило в голову жить как-то иначе, кроме того, что он назвал бы обычным образом жизни, с зелеными очками вместо носков и превосходным обслуживанием за столом. Согреваясь французскими социальными теориями, он не выносил никакого запаха гари. Мы можем безнаказанно относиться даже к крайним мнениям, в то время как наша мебель, наше застолье и предпочтение гербов в нашем случае неразрывно связывают нас с установленным порядком. Лидгейт не был склонен к крайним взглядам: он не терпел никаких доктрин, придерживаясь строгих правил при выборе обуви; он не был радикалом ни в чем, кроме медицинской реформы и развития научных открытий. В остальной практической жизни он руководствовался наследственной привычкой; отчасти из-за личной гордости и необдуманного эгоизма, которые я уже назвал обыденностью, а отчасти из-за наивности, свойственной увлечению любимыми идеями.
  
  
  Любые внутренние размышления Лидгейта о последствиях этой внезапно навязавшейся помолвки сводились скорее к нехватке времени, чем денег. Безусловно, любовь и постоянное ожидание со стороны женщины, которая всегда оказывалась красивее, чем можно было себе представить, мешали усердно использовать свободные часы, которые могли бы помочь какому-нибудь «неутомимому немцу» сделать важное, неизбежное открытие. На самом деле, это был аргумент в пользу того, чтобы не откладывать свадьбу слишком долго, как он намекнул мистеру Фэрбразеру однажды, когда викарий пришел к нему в комнату с какими-то прудовыми продуктами, которые он хотел изучить под микроскопом получше своего, и, обнаружив на столе Лидгейта беспорядок с приборами и образцами, саркастически сказал:
  
  
  «Эрос деградировал; он начал с установления порядка и гармонии, а теперь возвращает хаос».
  
  
  «Да, на некоторых этапах», — сказал Лидгейт, приподняв брови и улыбнувшись, и начал настраивать микроскоп. «Но лучший порядок воцарится позже».
  
  
  «Скоро?» — спросил викарий.
  
  
  «Я очень на это надеюсь. Эта нестабильная ситуация отнимает время, а когда у человека есть идеи в науке, каждый момент — это возможность. Я уверена, что брак — это лучшее, что может случиться с мужчиной, который хочет стабильно работать. Тогда у него будет все дома — никаких личные спекуляции — он сможет обрести спокойствие и свободу».
  
  
  «Ты завидный пёс, — сказал викарий, — тебе так повезло: Розамонд, спокойствие и свобода — всё это тебе достанется. А я здесь, только с трубкой и прудовыми зверьками. Ну что, ты готов?»
  
  
  Лидгейт не упомянул викарию еще одну причину, по которой он хотел сократить период ухаживания. Даже с вином любви в жилах его довольно сильно раздражало, что ему приходилось так часто общаться с гостями в доме Винси и так много времени уделять сплетням, затянувшимся весельям, игре в вист и общей бесполезности. Ему приходилось проявлять почтение, когда мистер Винси решал вопросы с поразительным невежеством, особенно касающиеся тех напитков, которые лучше всего защищали от воздействия плохого воздуха. Открытость и простота миссис Винси были совершенно лишены подозрения в том, что она может оскорбить вкус своего будущего зятя; и в целом Лидгейт должен был признаться себе, что он немного сдал позиции по отношению к семье Розамонд. Но и это восхитительное создание страдало подобным образом: по крайней мере, его радовала мысль, что, женившись на ней, он сможет сделать ей столь необходимую пересадку органов.
  
  
  «Дорогая!» — сказал он ей однажды вечером самым нежным тоном, садясь рядом и внимательно разглядывая ее лицо.
  
  
  Но сначала я должна сказать, что он застал ее одну в гостиной, где большое старинное окно, почти такое же большое, как и стена комнаты, было открыто для летних ароматов сада за домом. Ее отец и мать ушли на вечеринку, а остальные были на улице, любуясь бабочками.
  
  
  «Дорогая! У тебя красные веки.»
  
  
  «Неужели?» — спросила Розамонд. — «Интересно, почему». Ей не свойственно было изливать свои желания или обиды. Они выходили наружу только по просьбе.
  
  
  «Как будто ты можешь это от меня скрыть!» — сказал Лидгейт, нежно положив руку на обе ее руки. «Разве я не вижу крошечную капельку на одном из ресниц? Тебя что-то беспокоит, а ты мне не говоришь. Это нелюбовь».
  
  
  «Зачем мне говорить вам то, что вы не можете изменить? Это обыденные вещи, — возможно, в последнее время они стали немного хуже».
  
  
  «Семейные неприятности. Не бойтесь говорить о них. Я их угадаю».
  
  
  «В последнее время папа стал более раздражительным. Фред его злит, а сегодня утром произошла новая ссора, потому что Фред угрожает бросить всё его образование и сделать что-то совершенно недостойное его. И кроме того…»
  
  
  Розамонд замерла, и ее щеки слегка покраснели. Лидгейт никогда не видел ее в беде с утра их помолвки, и он никогда не испытывал к ней такой страсти, как в этот момент. Он нежно поцеловал ее дрожащие губы, словно желая подбодрить ее.
  
  
  «Мне кажется, папа не очень доволен нашей помолвкой, — продолжила Розамонд почти шепотом, — и вчера вечером он сказал, что обязательно должен поговорить с тобой и сказать, что от нее нужно отказаться».
  
  
  «Вы откажетесь?» — с невероятной энергией, почти с гневом, спросил Лидгейт.
  
  
  «Я никогда не отказываюсь от того, что выбираю делать», — сказала Розамонд, вновь обретя спокойствие при этом прикосновении к струнам души.
  
  
  «Бог тебя благословит!» — сказал Лидгейт, снова целуя её. Эта неизменная целеустремленность в нужный момент была очаровательна. Он продолжил: —
  
  
  «Сейчас уже слишком поздно для того, чтобы твой отец говорил, что нашу помолвку нужно расторгнуть. Ты совершеннолетняя, и я считаю тебя своей. Если что-то будет сделано, чтобы тебя огорчить, — это повод ускорить нашу свадьбу».
  
  
  В голубых глазах, встретившихся с его взглядом, сияла безошибочная радость, и казалось, что этот блеск озаряет все его будущее мягким солнечным светом. Идеальное счастье (такое, какое познают в «Тысяче и одной ночи», когда тебя приглашают выйти из рутины и рая в рай, где все дается тебе даром и ничего не требуется) казалось делом, которое можно было ждать всего несколько недель.
  
  
  «Зачем нам откладывать?» — с пылким настойчивым видом сказал он. «Я уже снял дом: все остальное можно будет подготовить в ближайшее время, не так ли? С новой одеждой вы не будете возражать. Ее можно будет купить позже».
  
  
  «Какие оригинальные идеи у вас, умные люди!» — воскликнула Розамонд, заливаясь более глубоким, чем обычно, смехом от этой забавной нелепости. «Я впервые слышу о том, чтобы свадебные наряды покупали после свадьбы».
  
  
  «Но ты же не хочешь сказать, что будешь настаивать на том, чтобы я ждала несколько месяцев ради одежды?» — спросил Лидгейт, отчасти думая, что Розамонд мило его мучает, а отчасти опасаясь, что она действительно боится скорой свадьбы. «Помни, мы с нетерпением ждём даже лучшего счастья, чем это — быть постоянно вместе, независимыми от других и строить свою жизнь так, как нам хочется. Ну же, дорогая, скажи мне, как скоро ты сможешь стать полностью моей».
  
  
  В тоне Лидгейта звучала серьёзная мольба, словно он боялся, что любая её нелепая задержка причинит ему вред. Розамонд тоже посерьезнела и немного задумалась; на самом деле, она прорабатывала множество тонкостей кружевной отделки, чулок и складок на нижней юбке, пытаясь дать хотя бы приблизительный ответ.
  
  
  «Шести недель будет вполне достаточно — скажи так, Розамонд», — настаивал Лидгейт, отпуская ее руки и нежно обнимая ее.
  
  
  Маленькая ручка тут же потянулась к ее волосам, пока она задумчиво поворачивала шею, а затем серьезно произнесла…
  
  
  «Нужно было подготовить постельное белье и мебель. Впрочем, мама могла бы этим заняться, пока нас не было».
  
  
  «Да, конечно. Мы, должно быть, будем отсутствовать около недели».
  
  
  «О, даже больше!» — серьезно воскликнула Розамонд. Она думала о вечерних платьях для визита к сэру Годвину Лидгейту, на который давно тайно надеялась, рассчитывая, что это займет хотя бы четверть медового месяца, даже если ей придется отложить знакомство с дядей, который был доктором богословия (тоже приятный, хотя и сдержанный, титул, если он получен по крови). Говоря это, она с некоторым удивлением и упреком посмотрела на своего возлюбленного, и он легко понял, что она, возможно, хочет продлить сладкое время двойного уединения.
  
  
  «Что бы ты ни пожелала, дорогая, когда будет назначен день. Но давай выберем решительный путь и положим конец любым твоим страданиям. Шесть недель! — Уверена, этого будет достаточно».
  
  
  «Конечно, я могла бы ускорить работу», — сказала Розамонд. «Тогда скажи об этом папе? — Думаю, лучше написать ему». Она покраснела и посмотрела на него так, как садовые цветы смотрят на нас, когда мы счастливо гуляем среди них в возвышенном вечернем свете: разве нет души, невыразимой словами, наполовину нимфы, наполовину ребенка, в этих нежных лепестках, которые светятся и дышат вокруг сердцевины глубокого цвета?
  
  
  Он коснулся губами ее уха и небольшой части шеи под ним, и они сидели совершенно неподвижно много минут, которые пролетали мимо, словно маленький журчащий ручеек, омываемый поцелуями солнца. Розамонд думала, что никто не может любить ее сильнее; а Лидгейт думал, что после всех своих безумных ошибок и абсурдной доверчивости он обрел совершенную женственность — чувствуя себя, словно уже окутанным изысканной супружеской любовью, подобной той, которую даровала бы совершенная женщина, почитающая его высокие размышления и важные труды и никогда не вмешивающаяся в них; которая с помощью тихой магии наводит порядок в доме и счетах, но при этом держит пальцы наготове, чтобы в любой момент коснуться лютни и превратить жизнь в романтику; которая была научена истинному женскому пределу и ни на волосок за его пределы — покорная, следовательно, и готовая исполнять поручения, исходящие из этого предела. Теперь стало яснее, чем когда-либо, что его замысел оставаться холостяком ещё долгое время был ошибкой: брак станет не препятствием, а шагом вперёд. И вот на следующий день, сопровождая пациента в Брассинг, он увидел там столовый сервиз, который показался ему настолько подходящим, что он тут же его купил. Это экономило время, когда такие вещи только приходили в голову, а Лидгейт ненавидел некрасивую посуду. Столовый сервиз был дорогим, но это, возможно, свойственно столовым сервизам. Мебель, естественно, дорога; но ведь её нужно было покупать всего один раз.
  
  
  «Должно быть, это чудесно», — сказала миссис Винси, когда Лидгейт, с некоторыми описательными деталями, упомянул о своей покупке. «Именно то, что должно быть у Рози. Я верю, что на небесах оно не сломается!»
  
  
  «Нужно нанимать слуг, которые не будут ничего ломать», — говорил Лидгейт. (Конечно, это были рассуждения, основанные на несовершенном понимании последовательностей. Но в тот период не существовало ни одного вида рассуждений, который не был бы в той или иной степени одобрен учеными.)
  
  
  Конечно, не было необходимости откладывать обсуждение чего-либо до мамы, которая не склонна была принимать нерадостные взгляды и, будучи счастливой женой, испытывала лишь гордость за замужество дочери. Но у Розамонд были веские причины предложить Лидгейту обратиться к папе в письменной форме. Она подготовилась к получению письма, отправившись с папой на склад на следующее утро и по дороге сообщив ему, что мистер Лидгейт хочет вскоре жениться.
  
  
  «Чепуха, дорогая!» — сказал мистер Винси. «На что он женится? Тебе лучше разорвать помолвку. Я тебе это уже довольно ясно говорил. Зачем тебе такое образование, если ты собираешься выйти замуж за бедного человека? Это жестоко со стороны отца».
  
  
  «Мистер Лидгейт не беден, папа. Он купил практику мистера Пикока, которая, как говорят, приносит восемь или девять сотен долларов в год».
  
  
  «Всякая чепуха! Зачем покупать практику? С таким же успехом он мог бы купить и ласточек на следующий год. Всё это ускользнет из его рук».
  
  
  «Наоборот, папа, он будет расширять практику. Посмотри, как его приглашают Четтамы и Казобоны».
  
  
  «Надеюсь, он знает, что я ничего не дам — в свете этого разочарования по поводу Фреда, роспуска парламента, повсеместного разрушения партийных машин и приближающихся выборов…»
  
  
  «Дорогой папа! Какое отношение это может иметь к моему браку?»
  
  
  «Какая выгодная сделка! Насколько я знаю, мы все можем оказаться в плачевном положении — страна в таком состоянии! Некоторые говорят, что это конец света, и пусть меня повесят, если я не считаю, что это так! В любом случае, сейчас не время для того, чтобы выводить деньги из своего бизнеса, и я хотел бы, чтобы компания Lydgate это знала».
  
  
  «Я уверен, что он ничего не ожидает, папа. И у него такие связи на высоком уровне: он обязательно добьется успеха тем или иным способом. Он занят научными открытиями».
  
  
  Мистер Винси молчал.
  
  
  «Я не могу отказаться от единственной надежды на счастье, папа. Мистер Лидгейт — настоящий джентльмен. Я никогда не смогла бы полюбить человека, который не был бы безупречным джентльменом. Ты же не хотел бы, чтобы я заболела чахоткой, как Арабелла Хоули. И ты знаешь, что я никогда не меняю своего мнения».
  
  
  Папа снова молчал.
  
  
  «Пообещай мне, папа, что ты согласишься на то, чего мы хотим. Мы никогда не расстанемся друг с другом; и ты же знаешь, что всегда возражал против долгих ухаживаний и поздних браков».
  
  
  Ситуация несколько накалилась, пока мистер Винси не сказал: «Ну-ну, дитя мое, сначала он должен написать мне, прежде чем я смогу ему ответить», — и Розамонд была уверена, что добилась своего.
  
  
  Ответ мистера Винси состоял главным образом в требовании, чтобы Лидгейт застраховал свою жизнь — требование, которое было немедленно удовлетворено. Это была приятно обнадеживающая мысль, если бы Лидгейт умер, но в то же время не слишком самодостаточная. Тем не менее, казалось, это упростило брак Розамонд; и необходимые покупки были сделаны с большим энтузиазмом. Однако не без благоразумия. Невесте (которая собирается навестить баронета) нужно несколько первоклассных носовых платков; но помимо абсолютно необходимых шести, Розамонд довольствовалась даже самыми изысканными вышитыми и валенсийскими платками. Лидгейт также, обнаружив, что его сумма в восемьсот фунтов значительно уменьшилась с тех пор, как он приехал в Мидлмарч, сдержал свое желание купить тарелку старинного образца, которую ему показали, когда он зашел в магазин Киббла в Брассинге, чтобы купить вилки и ложки. Он был слишком горд, чтобы вести себя так, будто предполагал, что мистер Винси даст деньги на покупку мебели; и хотя, поскольку платить за всё сразу не нужно было, некоторые счета всё равно останутся неоплаченными, он не стал тратить время на предположения о том, сколько его тесть даст в качестве приданого, чтобы облегчить оплату. Он не собирался делать ничего экстравагантного, но необходимые вещи нужно было купить, и было бы неразумно покупать их низкого качества. Все эти вопросы были второстепенны. Лидгейт предвидел, что наука и его профессия — это то, чем он должен заниматься с энтузиазмом; но он не мог представить себя занимающимся ими в таком доме, как у Ренча — двери открыты, клеенка изношена, дети в грязных фартуках, а обед застрял в виде костей, ножей с чёрными ручками и узоров из ивовых прутьев. Но у Ренча была несчастная жена, страдающая лимфатической болезнью, которая превратила себя в мумию в большом платке; И, должно быть, он начал с совершенно неудачно подобранного бытового оборудования.
  
  
  Однако Розамонд была на её стороне, много занимаясь предположениями, хотя её быстрая способность к подражанию предупреждала её о том, что не стоит слишком грубо их выдавать.
  
  
  «Мне бы очень хотелось познакомиться с вашей семьей», — сказала она однажды, когда обсуждалась свадебная поездка. «Возможно, мы выберем такой маршрут, который позволит нам навестить их по возвращении. Кто из ваших дядей вам нравится больше всего?»
  
  
  «Ах, кажется, это мой дядя Годвин. Он добродушный старик».
  
  
  «В детстве ты постоянно бывал у него дома в Куоллингэме, не так ли? Мне бы очень хотелось увидеть это старое место и все, к чему ты привык. Он знает, что ты собираешься жениться?»
  
  
  «Нет», — небрежно ответил Лидгейт, повернувшись в кресле и поправив волосы.
  
  
  «Передай ему об этом весть, непослушный племянник. Возможно, он попросит тебя отвезти меня в Куоллингем; тогда ты сможешь показать мне окрестности, и я смогу представить тебя там, когда ты был мальчиком. Помни, ты видишь меня в моем доме, таким, каким он был с тех пор, как я был ребенком. Несправедливо, что я так не знаю о твоем. Но, возможно, тебе было бы немного стыдно за меня. Я забыл об этом».
  
  
  Лидгейт нежно улыбнулся ей и действительно принял предложение о том, что гордое удовольствие от показа такой очаровательной невесты стоит некоторых хлопот. А теперь, когда он об этом подумал, ему бы хотелось увидеть старые пятна вместе с Розамонд.
  
  
  «Тогда я ему напишу. Но мои кузены — зануды».
  
  
  Розамонд считала великолепным возможность так пренебрежительно отзываться о семье баронета и испытывала большое удовлетворение от перспективы презрительно относиться к ним и по собственной вине.
  
  
  Но мама чуть не испортила всё, сказав день или два спустя…
  
  
  «Надеюсь, ваш дядя, сэр Годвин, не будет смотреть на Рози свысока, мистер Лидгейт. Думаю, он бы неплохо на неё отреагировал. Тысяча-две долларов — ничто для баронета».
  
  
  «Мама!» — воскликнула Розамонд, сильно покраснев; Лидгейт так пожалел её, что замолчал и отошёл в другой конец комнаты, чтобы с любопытством рассмотреть гравюру, словно рассеянный. После этого мама отчитала его за сыновнюю неприязнь и, как обычно, вела себя послушно. Но Розамонд подумала, что если бы кто-нибудь из этих высокопоставленных кузенов, которые были такими скучными, посетил Мидлмарч, они бы увидели в её собственной семье много такого, что могло бы их шокировать. Поэтому казалось желательным, чтобы Лидгейт со временем получил какую-нибудь первоклассную должность где-нибудь подальше от Мидлмарча; а это вряд ли было бы сложно для человека, у которого был титулованный дядя и который мог делать открытия. Как вы понимаете, Лидгейт горячо рассказывал Розамонд о своих надеждах относительно высшего предназначения своей жизни и находил приятным, что его слушает существо, которое дарит ему сладкое наслаждение от удовлетворяющей привязанности, красоты, покоя — такую помощь, какую наши мысли получают от летнего неба и лугов, окаймленных цветами.
  
  
  Лидгейт во многом опирался на психологическую разницу между теми, кого для разнообразия я назову гусем и гусем: особенно на врожденную покорность гуся, которая прекрасно соответствует силе гуся.
  ГЛАВА XXXVII.
  
  
  Трижды счастлива та, которая так уверена в себе.
  Она посвятила себя себе и утвердилась в сердце.
  Ни один из них не станет лучше поддаваться искушению.
  Не опасается, что ситуация ухудшится при любой возможности начать игру.
  Но подобно зыбучему кораблю, он крепко расстается.
  Бушующие волны не позволяют ей сбиться с курса;
  От него не отступает ничто из-за бури.
  Ничто не служит ложной радости хорошей погоды.
  Подобная уверенность в себе не должна вызывать страх перед презрением.
  О завистливых врагах; не искать благосклонности друзей;
  Но благодаря своей непоколебимой силе она смогла удержаться на плаву.
  Ни к одной из них, ни к другим изгибам.
  Счастлива та, кто наиболее уверена в своем покое.
  Но больше всего счастлив тот, кого он любит больше всего.
  —СПЕНСЕР.
  
  
  Сомнения, высказанные мистером Винси, относительно того, приближаются ли всеобщие выборы или же конец света, после смерти Георга IV, роспуска парламента, общего обесценивания Веллингтона и Пила и извинений нового короля, были слабым отражением неопределенности в провинциальных кругах того времени. В свете светящихся червей в сельской местности, как люди могли отличить свои собственные мысли от собственных в суматохе, когда консервативное правительство принимало либеральные меры, когда лоялисты-дворяне и избиратели стремились избрать либералов, а не друзей отступников-министров, и когда призывы к исправлению ситуации, казалось, имели таинственно отдаленное отношение к частным интересам и вызывали подозрения из-за поддержки неприятных соседей? Покупатели газет из Мидлмарча оказались в аномальном положении: во время агитации по католическому вопросу многие отказались от «Пионера» — газеты, девиз которой принадлежал Чарльзу Джеймсу Фоксу и которая шла в авангарде прогресса, — потому что она встала на сторону Пила в вопросе о католиках и тем самым запятнала свой либерализм терпимостью к иезуитам и Ваалу; но они были недовольны «Трубой», которая — после своих нападок на Рим и в условиях общей вялости общественного мнения (никто не знал, кто кого поддержит) — ослабла в своем величии.
  
  
  Согласно примечательной статье в газете «Пионер», это было время, когда насущные потребности страны вполне могли компенсировать нежелание к общественной деятельности со стороны людей, чей ум благодаря долгому опыту обрел широту и сосредоточенность, способность к взвешенным суждениям и терпимость, беспристрастность и энергию — по сути, все те качества, которые в печальном опыте человечества были наименее склонны к сосуществованию.
  
  
  Г-н Хакбутт, чья беглая речь в тот момент распространялась шире обычного, оставляя много неопределенности относительно ее конечного канала, как сообщается, заявил в кабинете г-на Хоули, что обсуждаемая статья «исходит» от Брука из Типтона и что Брук тайно купил «Пионера» несколько месяцев назад.
  
  
  «Это значит, что он затевает что-то неладное, да?» — сказал мистер Хоули. «Теперь он стал популярным человеком, после того как долго висел на месте, как заблудившаяся черепаха. Тем хуже для него. Я давно за ним слежу. Его нужно хорошенько подтолкнуть. Он чертовски плохой землевладелец. Какое дело старому деревенскому парню за то, чтобы заискивать перед низшими слоями темнокожих свободных людей? Что касается его газеты, я только надеюсь, что он сам будет писать. Это стоило бы наших денег».
  
  
  «Насколько я понимаю, он привлек к редактированию очень талантливого молодого человека, способного писать статьи высочайшего уровня, ничем не уступающие лондонским газетам. И он намерен занять очень высокую позицию по отношению к реформам».
  
  
  «Пусть Брук реформирует свою систему оплаты аренды. Он проклятый старый зануда, и здания по всему его имению вот-вот рухнут. Полагаю, этот молодой человек — какая-то нелегальная рыба из Лондона».
  
  
  «Его зовут Ладислав. Говорят, он иностранного происхождения».
  
  
  «Я знаю таких, — сказал мистер Хоули; — каких-нибудь посланников. Они начинают с рассуждений о правах человека, а заканчивают убийством девицы. Вот такой у них стиль».
  
  
  «Вы должны признать, что злоупотребления имеют место, Хоули», — сказал мистер Хакбатт, предвидя некоторые политические разногласия со своим семейным адвокатом. «Я сам никогда не стал бы придерживаться чрезмерных взглядов — на самом деле я стою на стороне Хаскиссона, — но я не могу закрывать глаза на то, что отсутствие представительства крупных городов…»
  
  
  «К чёрту крупные города!» — сказал мистер Хоули, нетерпеливо ожидая объяснений. «Я слишком много знаю о выборах в Мидлмарче. Пусть завтра закроют все карманные избирательные округа и примут все грибные городки королевства — это только увеличит расходы на избрание в парламент. Я полагаюсь на факты».
  
  
  Отвращение мистера Хоули к мысли о том, что «Пионер» редактируется посланником, и что Брук становится активным политиком — словно черепаха, полная беспорядочных увлечений, амбициозно высунула свою маленькую голову и разгулялась, — едва ли могло сравниться с раздражением, которое испытывали некоторые члены собственной семьи мистера Брука. Результат проявлялся постепенно, подобно открытию того, что ваш сосед создал неприятное производство, которое навсегда останется у вас под носом без законных оснований. «Пионер» был тайно куплен еще до приезда Уилла Ладислава, ожидаемая возможность представилась в готовности владельца расстаться с ценной собственностью, которая не приносила дохода; и за время, прошедшее с тех пор, как мистер Брук написал свое приглашение, те зарождающиеся идеи о том, чтобы поделиться своим мнением с миром, которые присутствовали в нем с юных лет, но до сих пор препятствовали этому, начали прорастать под прикрытием.
  
  
  Развитие событий значительно ускорилось благодаря восторгу, который он испытал от своего гостя, превзошедшему даже его ожидания. Казалось, что Уилл не только прекрасно разбирается во всех тех художественных и литературных темах, которые мистер Брук когда-то затрагивал, но и удивительно искусно улавливает суть политической ситуации и излагает её в том широком смысле, который, при наличии хорошей памяти, способствует цитированию и общей эффективности изложения.
  
  
  «Он мне кажется чем-то вроде Шелли, понимаете?» — воспользовался случаем мистер Брук, чтобы порадовать мистера Казобона. — «Я не имею в виду ничего предосудительного — легкомыслие, атеизм или что-то подобное, понимаете, — я уверен, что взгляды Ладислава во всех отношениях хороши — мы много говорили об этом вчера вечером. Но у него такой же энтузиазм по отношению к свободе, эмансипации — прекрасному делу, если его правильно направлять, понимаете. Думаю, я смогу направить его на правильный путь; и я тем более рад, что он ваш родственник, Казобон».
  
  
  Если правильная формулировка подразумевала что-то более точное, чем остальная часть речи мистера Брука, мистер Касаубон молча надеялся, что она относится к какой-то работе, расположенной далеко от Лоуика. Он недолюбливал Уилла, пока тот ему помогал, но теперь, когда Уилл отказался от его помощи, его неприязнь к нему усилилась. Так бывает и с нами, когда в нашем характере присутствует некая зависть: если наши таланты в основном связаны с рытьем нор, то наш любящий мед кузен (к которому у нас есть серьезные основания для возражений) скорее всего будет тайно презирать нас, и любой, кто им восхищается, будет косвенно критиковать нас. Обладая в душе твердыми принципами праведности, мы выше подлости причинять ему вред — скорее, мы отвечаем на все его требования активными действиями; а выписывание ему чеков, как проявление превосходства, которое он должен признать, смягчает нашу горечь. Теперь же господин Касаубон внезапно и капризно лишился этого чувства превосходства (хотя и не просто воспоминаний). Его антипатия к Уиллу не была вызвана обычной ревностью измученного зимой мужа: она была чем-то более глубоким, порожденным его многолетними притязаниями и недовольством; но Доротея, теперь, когда она была рядом — Доротея, как молодая жена, которая сама проявила неприятную способность к критике, — неизбежно сосредоточила внимание на беспокойстве, которое прежде было неясным.
  
  
  Вилл Ладислав, со своей стороны, чувствовал, что его неприязнь процветает за счет благодарности, и много времени тратил на внутренние рассуждения, оправдывая свою неприязнь. Казобон ненавидел его — он это прекрасно знал; при первом появлении он мог разглядеть горечь во рту и яд во взгляде, которые почти оправдывали бы объявление войны, несмотря на прошлые выгоды. В прошлом он был очень благодарен Казобону, но сам факт женитьбы на этой женщине был противоречием этому долгу. Вопрос заключался в том, не должна ли благодарность, которая относится к тому, что делается для себя, уступать место негодованию по поводу того, что делается против другого. А Казобон причинил Доротее зло, женившись на ней. Мужчина должен был знать себя лучше, и если он решил отрастить серые хрустящие кости в пещере, то ему не следовало заманивать девушку в свое общество. «Это самое ужасное из жертвоприношений девственниц», — сказал Вилл; И он рисовал для себя внутренние печали Доротеи, словно сочиняя хоровую скорбь. Но он никогда не терял ее из виду: он будет оберегать ее — даже если откажется от всего остального в жизни, он будет оберегать ее, и она должна знать, что у нее есть единственный раб в мире. У Уилла была — если использовать выражение сэра Томаса Брауна — «страстная щедрость» в высказываниях как самому себе, так и другим. Простая истина заключалась в том, что ничто тогда не привлекало его так сильно, как присутствие Доротеи.
  
  
  Однако официальных приглашений не хватало, поскольку Уилла никогда не приглашали в Лоуик. Мистер Брук, будучи уверенным, что сделает все приятное, о чем бедняга Казобон был слишком занят, чтобы думать, несколько раз организовывал поездки Ладислава в Лоуик (не забывая при этом представлять его при каждой возможности как «молодого родственника Казобона»). И хотя Уилл не виделся с Доротеей наедине, их встреч было достаточно, чтобы восстановить ее прежнее чувство юношеской дружбы с человеком, который был умнее ее, но, казалось, был готов поддаться ее влиянию. Бедная Доротея до замужества никогда не находила места в чужих мыслях для того, что ей больше всего хотелось сказать; и, как мы знаем, она не получила от превосходного обучения мужа столько удовольствия, сколько ожидала. Если она и говорила с господином Казобоном с каким-либо интересом, он слушал ее с таким терпением, словно она цитировала знакомую ему с юных лет «Делектус», и иногда кратко упоминал, какие древние секты или личности придерживались подобных идей, как будто подобных идей и так было предостаточно; в других случаях он говорил ей, что она ошибается, и подтверждал то, что она ставила под сомнение.
  
  
  Но Уилл Ладислав, казалось, всегда видел в её словах больше, чем она сама. Доротея была немного тщеславна, но в ней жила пылкая женская потребность благотворно влиять на других, принося им радость. Поэтому даже случайная встреча с Уиллом была подобна люнету, открывшемуся в стене её тюрьмы и позволявшему ей мельком увидеть солнечный воздух; и это удовольствие начало сводить на нет её первоначальную тревогу по поводу того, что её муж мог подумать о появлении Уилла в качестве гостя её дяди. На этот счёт мистер Касаубон хранил молчание.
  
  
  Но Уилл хотел поговорить с Доротеей наедине и был недоволен затянувшимися событиями. Каким бы незначительным ни было общение Данте и Беатриче или Петрарки и Лауры, время меняет пропорции вещей, и в более поздние времена предпочтительнее иметь меньше сонетов и больше разговоров. Необходимость оправдывала хитрость, но хитрость ограничивалась страхом обидеть Доротею. В конце концов он узнал, что хочет сделать определенный набросок в Лоуике; и однажды утром, когда мистер Брук должен был ехать по дороге в Лоуик в окружной город, Уилл попросил, чтобы его усадили с блокнотом и походным стулом в Лоуике, и, не объявляя о своем приходе в поместье, устроился делать наброски в таком месте, где он должен был видеть Доротею, если она выйдет на прогулку — а он знал, что она обычно гуляет около часа утром.
  
  
  Но хитрость провалилась из-за непогоды. Тучи с надвигающейся скоростью натянулись, пошёл дождь, и Уиллу пришлось укрыться в доме. Он намеревался, опираясь на родственные связи, пройти в гостиную и подождать там, не дожидаясь предупреждения; и, увидев в холле своего старого знакомого, дворецкого, он сказал: «Не упоминайте о моём присутствии, Пратт; я подожду до обеда; я знаю, что мистер Казобон не любит, когда его беспокоят, когда он находится в библиотеке».
  
  
  «Хозяина нет, сэр; в библиотеке только миссис Казобон. Лучше я скажу ей, что вы здесь, сэр», — сказал Пратт, краснощёкий мужчина, склонный к оживлённым беседам с Тантрипп и часто соглашавшийся с ней, что мадам, должно быть, скучно.
  
  
  «Ну и ладно; этот проклятый дождь помешал мне делать наброски», — сказал Уилл, чувствуя себя настолько счастливым, что с восхитительной легкостью изобразил безразличие.
  
  
  Через минуту он уже был в библиотеке, и Доротея встречала его своей милой, непринужденной улыбкой.
  
  
  «Господин Казобон ушел к архидиакону, — сразу сказала она. — Не знаю, вернется ли он домой задолго до ужина. Он не был уверен, как долго ему нужно оставаться. Вы хотели ему что-нибудь сказать?»
  
  
  «Нет; я пришел сделать набросок, но дождь заставил меня уйти. Иначе я бы пока вас не беспокоил. Я предположил, что господин Казобон здесь, и знаю, что он не любит, когда его беспокоят в это время».
  
  
  «Значит, я благодарна дождю. Я так рада тебя видеть». Доротея произнесла эти простые слова с искренностью несчастного ребенка, попавшего в школу.
  
  
  «Я действительно пришел, чтобы увидеться с тобой наедине», — сказал Уилл, загадочным образом вынужденный говорить так же просто, как и она. Он не мог остаться, чтобы спросить себя, почему? «Я хотел поговорить о разных вещах, как мы это делали в Риме. Всегда есть разница, когда рядом есть другие люди».
  
  
  «Да», — сказала Доротея своим чистым, полным тоном согласия. «Садитесь». Она села на темный пуфик, за ней лежали коричневые книги. В своем простом платье из тонкой белой шерстяной ткани, без единого украшения, кроме обручального кольца, она выглядела так, словно дала обет отличаться от всех других женщин. Напротив нее, в двух метрах, сел Уилл. Свет падал на его светлые локоны и изящный, но довольно капризный профиль с вызывающими изгибами губ и подбородка. Каждый смотрел на другого, словно на два распустившихся цветка. Доротея на мгновение забыла о таинственном раздражении мужа по отношению к Уиллу: казалось, это освежающая вода для ее жаждущих губ — говорить без страха с единственным человеком, которого она нашла восприимчивым; ибо, оглядываясь назад сквозь печаль, она преувеличивала прежнее утешение.
  
  
  «Я часто думала, что хотела бы снова поговорить с тобой», — тут же сказала она. — «Мне кажется странным, как много я тебе сказала».
  
  
  «Я помню их всех», — сказал Уилл, испытывая неописуемое удовлетворение от того, что находится в присутствии существа, достойного совершенной любви. Думаю, его собственные чувства в тот момент были совершенны, ибо у нас, смертных, бывают божественные мгновения, когда любовь находит удовлетворение в полноте возлюбленного объекта.
  
  
  «С тех пор, как мы были в Риме, я многому научилась, — сказала Доротея. — Я немного читаю по-латыни и начинаю немного понимать греческий. Теперь я могу лучше помогать господину Казобону. Я могу находить для него справочные материалы и во многом беречь его глаза. Но учиться очень сложно; кажется, будто люди изнемогают на пути к великим идеям и никогда не могут наслаждаться ими, потому что слишком устали».
  
  
  «Если у человека есть способность к великим мыслям, он, скорее всего, воплотит их в жизнь прежде, чем дряхлеет», — сказал Уилл с неудержимой быстротой. Но Доротея, благодаря своим особым способностям, была столь же быстра, как и он, и, увидев изменение выражения её лица, тут же добавил: «Но совершенно верно, что лучшие умы порой испытывают чрезмерное напряжение, разрабатывая свои идеи».
  
  
  «Поправьте меня, — сказала Доротея. — Я выразился неудачно. Мне следовало сказать, что те, у кого есть великие мысли, слишком устают, воплощая их в жизнь. Я сам так думал, даже когда был маленьким; и мне всегда казалось, что я хотел бы посвятить свою жизнь тому, чтобы помочь тому, кто совершает великие дела, чтобы облегчить его бремя».
  
  
  Доротею завели на этот фрагмент автобиографии без всякого чувства, что она собирается сделать какое-то откровение. Но она никогда прежде не говорила Уиллу ничего, что так сильно пролило бы свет на ее брак. Он не пожал плечами; и из-за отсутствия той мышечной разрядки он еще более раздраженно подумал о прекрасных губах, целующих святые черепа и прочие пустоты, освященные в церкви. Кроме того, ему нужно было следить за тем, чтобы его речь не выдала эту мысль.
  
  
  «Но вы легко можете переборщить с помощью, — сказал он, — и сами переутомиться. Не слишком ли вы замкнуты? Вы и так выглядите бледнее. Господину Казобону было бы лучше иметь секретаря; он легко мог бы найти человека, который делал бы за него половину работы. Это сэкономило бы ему больше времени, а вам нужно было бы помогать ему лишь в более лёгких формах».
  
  
  «Как ты можешь такое думать?» — сказала Доротея с серьезным негодованием. «Я не буду счастлива, если не помогу ему в работе. Что я могу сделать? В Лоуике ничего хорошего не сделаешь. Единственное, чего я желаю, — это помочь ему больше. А он возражает против секретаря: пожалуйста, больше не упоминайте об этом».
  
  
  «Конечно, нет, теперь я понимаю ваши чувства. Но я слышал, что и мистер Брук, и сэр Джеймс Четтам выражали такое же желание».
  
  
  «Да, — сказала Доротея, — но они не понимают — они хотят, чтобы я много времени проводила верхом, чтобы я переделала сад и построила новые оранжереи, чтобы заполнить свои дни. Я думала, вы понимаете, что у человека есть и другие желания, — добавила она довольно нетерпеливо, — кроме того, господин Казобон терпеть не может секретаря».
  
  
  «Моя ошибка простительна, — сказал Уилл. — Раньше я слышал, как мистер Касаубон говорил так, будто с нетерпением ждал появления секретаря. И действительно, он предлагал мне эту должность. Но я оказался недостаточно хорош для этого».
  
  
  Доротея пыталась найти оправдание явному отвращению мужа, сказав с игривой улыбкой: «Ты был недостаточно надежным работником».
  
  
  «Нет», — сказал Уилл, слегка покачав головой назад, как резвый конь. И тут, поддавшись старому раздражительному инстинкту, он снова хорошенько ущипнул беднягу, мистера Казобона, и продолжил: «А я с тех пор заметил, что мистер Казобон не любит, когда кто-то следит за его работой и досконально знает, что он делает. Он слишком сомневается — слишком неуверен в себе. Я, может, и мало на что способен, но он меня недолюбливает, потому что я с ним не согласен».
  
  
  Уилл не был лишен намерений всегда проявлять великодушие, но наши языки — это маленькие спусковые крючки, которые обычно срабатывают еще до того, как успевают высказать общие намерения. И было слишком невыносимо, что неприязнь Казобона к нему не была справедливо объяснена Доротее. И все же, когда он заговорил, он был несколько обеспокоен тем, как это повлияет на нее.
  
  
  Но Доротея была на удивление молчалива — не сразу возмущена, как это было в Риме. И причина была глубокой. Она больше не боролась с осознанием фактов, а приспосабливалась к их наиболее ясному пониманию; и теперь, когда она пристально смотрела на неудачу своего мужа, и тем более на его возможное осознание этой неудачи, ей казалось, что она идет по единственному пути, где долг превращается в нежность. Отсутствие сдержанности у Уилла могло бы быть встречено с большей строгостью, если бы он уже не был рекомендован ей на милость из-за неприязни мужа, что, должно быть, казалось ей слишком суровым, пока она не увидела для этого более веских причин.
  
  
  Она не ответила сразу, но, задумчиво опустив взгляд, с некоторой серьезностью сказала: «Господин Казобон, должно быть, преодолел свою неприязнь к вам в том, что касалось его поступков, и это достойно восхищения».
  
  
  «Да, он проявил чувство справедливости в семейных делах. Это было отвратительно, что мою бабушку лишили наследства за то, что она заключила так называемый брак, хотя против ее мужа нельзя было сказать ничего, кроме того, что он был польским беженцем, который зарабатывал на хлеб уроками».
  
  
  «Как бы мне хотелось знать о ней всё!» — сказала Доротея. «Интересно, как она пережила переход от богатства к бедности? Интересно, была ли она счастлива со своим мужем! А вы что-нибудь о них знаете?»
  
  
  «Нет; я знаю только, что мой дед был патриотом — умным человеком — говорил на многих языках — был музыкальным — зарабатывал на жизнь преподаванием самых разных вещей. Оба они умерли довольно рано. А о своем отце я почти ничего не знала, кроме того, что рассказывала мне мать; но музыкальные таланты он унаследовал. Я помню его медленную походку и длинные тонкие руки; и один день до меня остался, когда он лежал больной, а я была очень голодна и у меня было совсем немного хлеба».
  
  
  «Ах, какая совсем другая жизнь по сравнению с моей!» — с большим интересом воскликнула Доротея, сложив руки на коленях. «У меня всегда всего было в избытке. Но расскажи, как это было — мистер Казобон тогда точно ничего о тебе не знал».
  
  
  «Нет; но мой отец дал о себе знать господину Казобону, и это был мой последний голодный день. Вскоре после этого мой отец умер, и о нас с матерью хорошо заботились. Господин Казобон всегда прямо заявлял, что считает своим долгом заботиться о нас из-за жестокой несправедливости, проявленной по отношению к сестре его матери. Но сейчас я рассказываю вам то, что для вас не ново».
  
  
  В глубине души Уилл осознавал желание рассказать Доротее нечто довольно новое даже в его собственном понимании вещей, а именно, что мистер Казобон никогда не делал для него ничего, кроме как отдавал ему долг. Уилл был слишком хорошим человеком, чтобы легко поддаваться чувству неблагодарности. А когда благодарность становится вопросом рассуждений, существует множество способов вырваться из её оков.
  
  
  «Нет, — ответила Доротея, — господин Казобон всегда избегал разговоров о своих собственных благородных поступках». Она не считала, что поведение ее мужа было заслуженным, но мысль о том, чего требовала справедливость в его отношениях с Виллом Ладиславом, прочно засела в ее голове. После недолгой паузы она добавила: «Он никогда не говорил мне, что поддерживал вашу мать. Она еще жива?»
  
  
  «Нет; она погибла в результате несчастного случая — падения — четыре года назад. Любопытно, что моя мать тоже сбежала от своей семьи, но не ради мужа. Она никогда ничего не рассказывала мне о своей семье, кроме того, что оставила их, чтобы зарабатывать себе на жизнь — фактически, вышла на сцену. Она была темноволосой, с четкими локонами, и, казалось, совсем не старела. Видите ли, у меня бунтарская кровь с обеих сторон», — закончил Уилл, ярко улыбаясь Доротее, которая все еще пристально смотрела перед собой, словно ребенок, впервые увидевший драму.
  
  
  Но и на ее лице появилась улыбка, когда она сказала: «Полагаю, это ваше извинение за то, что вы сами проявили некоторое неповиновение; я имею в виду, за неповиновение желаниям господина Казобона. Вы должны помнить, что вы не сделали того, что он считал для вас лучшим. И если он вас недолюбливает — вы говорили о неприязни совсем недавно, — но я бы скорее сказала, что если он проявил к вам какие-либо обидные чувства, вы должны учесть, насколько чувствительным он стал из-за изнурительной учебы. Возможно, — продолжила она, переходя на умоляющий тон, — мой дядя не рассказал вам, насколько серьезной была болезнь господина Казобона. Было бы очень мелочно с нашей стороны, здоровой и способной переносить трудности, придавать большое значение мелким проступкам тех, кто несет на себе бремя испытаний».
  
  
  «Ты меня научишь лучше», — сказал Уилл. «Я больше никогда не буду ворчать на эту тему». В его тоне звучала мягкость, проистекающая из невыразимого удовлетворения от осознания — чего Доротея почти не замечала, — что она приближается к состоянию чистой жалости и преданности своему мужу. Уилл был готов восхищаться ее жалостью и преданностью, если она согласится разделить их с ним. «Я действительно иногда бывал странным человеком», — продолжал он, — «но я больше никогда, если смогу этого избежать, не буду делать или говорить то, что тебе не понравится».
  
  
  «Это очень мило с вашей стороны», — сказала Доротея с очередной открытой улыбкой. «Тогда у меня будет маленькое королевство, где я буду издавать законы. Но вы скоро уедете, полагаю, из-под моей власти. Вам скоро надоест оставаться в поместье».
  
  
  «Это один из моментов, который я хотел бы вам упомянуть — одна из причин, почему я хотел поговорить с вами наедине. Мистер Брук предлагает мне остаться в этом районе. Он купил одну из газет Мидлмарча и хочет, чтобы я руководил ею, а также помогал ему в других делах».
  
  
  «Разве это не означало бы для вас пожертвовать лучшими перспективами?» — спросила Доротея.
  
  
  «Возможно; но меня всегда обвиняли в том, что я думаю о перспективах, а не о том, чтобы соглашаться на что-то одно. А здесь мне кое-что предлагают. Если вы не хотите, чтобы я это принял, я откажусь. В противном случае я лучше останусь в этой части страны, чем уеду. Я никому не принадлежу нигде больше».
  
  
  «Мне бы очень хотелось, чтобы вы остались», — сказала Доротея сразу же, так же просто и непринужденно, как и в Риме. В тот момент у нее не было ни малейшего повода возразить.
  
  
  «Тогда я останусь», — сказал Ладислав, покачав головой назад, поднялся и подошел к окну, словно желая проверить, прекратился ли дождь.
  
  
  Но в следующий миг Доротея, следуя привычке, которая становилась все сильнее, начала задумываться о том, что ее муж чувствует иначе, чем она сама, и ее охватило глубокое смущение от того, что она выразила то, что могло противоречить чувствам мужа, и от необходимости намекнуть на это противоречие Уиллу. Его лицо не было обращено к ней, и это облегчило ей задачу сказать…
  
  
  «Но мое мнение по этому вопросу имеет мало значения. Думаю, вам следует руководствоваться мнением господина Казобона. Я говорил, не думая ни о чем, кроме собственных чувств, которые не имеют никакого отношения к сути вопроса. Но теперь мне пришло в голову — возможно, господин Казобон поймет, что это предложение было неразумным. Не могли бы вы подождать и упомянуть об этом ему?»
  
  
  «Сегодняшний день меня не покидает», — сказал Уилл, внутренне охваченный мыслью о появлении мистера Касаубона. «Дождь уже совсем закончился. Я сказал мистеру Бруку не звать меня: я лучше пройду пять миль пешком. Я перейду через Халселл Коммон и полюбуюсь блеском мокрой травы. Мне это нравится».
  
  
  Он поспешно подошел к ней, чтобы пожать руку, с желанием, но не решаясь сказать: «Не упоминайте об этом господину Казобону». Нет, он не осмелился, не мог этого сказать. Попросить ее быть менее прямолинейной было бы все равно что дышать на хрусталь, сквозь который хочется увидеть свет. И всегда был еще один великий страх — страх того, что он сам потускнеет и навсегда станет безжизненным в ее глазах.
  
  
  «Жаль, что вы не остались», — сказала Доротея с оттенком грусти, вставая и протягивая руку. У нее также была мысль, которую она не хотела высказывать: — Уиллу, безусловно, следовало бы немедленно посоветоваться с господином Казобоном, но настаивать на этом было бы излишним диктатом.
  
  
  Поэтому они лишь попрощались, и Уилл вышел из дома, пройдя через поля, чтобы не рисковать встретить карету мистера Казобона, которая, однако, появилась у ворот только в четыре часа. Это было неподходящее время для возвращения домой: было слишком рано, чтобы, преодолев скуку, подготовиться к обеду, и слишком поздно, чтобы отвлечься от дневных легкомысленных церемоний и дел и подготовиться к серьезному занятию – учебе. В таких случаях он обычно устраивался в удобном кресле в библиотеке и позволял Доротее читать ему лондонские газеты, закрывая глаза. Сегодня, однако, он отказался от этой передышки, заметив, что ему уже пришлось выслушать слишком много публичных заявлений; но он говорил веселее обычного, когда Доротея спросила о его усталости, и добавил с тем видом формального напряжения, которое никогда не покидало его, даже когда он говорил без жилета и галстука…
  
  
  «Сегодня мне выпала честь встретиться со своим бывшим знакомым, доктором Спаннингом, и получить похвалу от человека, который сам заслуживает похвалы. Он очень лестно отзывался о моем недавнем трактате об египетских мистериях, используя, по сути, выражения, которые мне не подобало бы повторять». Произнося последнюю фразу, г-н Касаубон наклонился над локтем стула и покачивал головой вверх и вниз, видимо, для расслабления мышц, а не для повторения сказанного, что было бы неуместно.
  
  
  «Я очень рада, что вы получили это удовольствие», — сказала Доротея, обрадовавшись, что ее муж в это время суток чувствует себя менее уставшим, чем обычно. «До вашего приезда я сожалела, что вас сегодня нет дома».
  
  
  «Почему же, дорогая?» — спросил мистер Казобон, снова откидываясь назад.
  
  
  «Поскольку господин Ладислав был здесь, и он упомянул предложение моего дяди, о котором я хотел бы узнать ваше мнение». Она чувствовала, что ее муж действительно обеспокоен этим вопросом. Даже несмотря на ее невежество, у нее было смутное ощущение, что предложенная Уиллу должность не соответствует его семейным связям, и, безусловно, господин Касаубон имел право на то, чтобы с ним посоветовались. Он ничего не сказал, а лишь поклонился.
  
  
  «Дорогой дядя, как вы знаете, у него много проектов. Похоже, он купил одну из газет Мидлмарча и попросил господина Ладислава остаться в этом районе и руководить газетой, а также помогать ему и в других делах».
  
  
  Доротея смотрела на мужа, пока говорила, но он сначала моргнул, а затем закрыл глаза, словно спасая их; его губы напряглись. «Каково ваше мнение?» — добавила она довольно робко после небольшой паузы.
  
  
  «Господин Ладислав специально пришел спросить мое мнение?» — спросил господин Касаубон, приоткрыв глаза и бросив на Доротею пронзительный взгляд. Она действительно чувствовала себя неловко из-за его вопроса, но лишь немного посерьезнела, и взгляд ее не отвелся.
  
  
  «Нет, — тут же ответила она, — он не говорил, что пришел спросить ваше мнение. Но когда он упомянул это предложение, он, конечно же, ожидал, что я вам о нем расскажу».
  
  
  Господин Касаубон молчал.
  
  
  «Я опасался, что вы можете возразить. Но, безусловно, молодой человек с таким талантом мог бы быть очень полезен моему дяде — мог бы помочь ему добиться большего. А господин Ладислав хочет иметь какое-нибудь постоянное занятие. По его словам, его упрекали в том, что он не стремится к чему-то подобному, и он хотел бы остаться в этом районе, потому что в других местах о нем никто не заботится».
  
  
  Доротея посчитала, что это попытка смягчить поведение мужа. Однако он ничего не сказал, и вскоре она вернулась к завтраку у доктора Спаннинга и архидиакона. Но и на эти темы уже не было светлого будущего.
  
  
  На следующее утро, без ведома Доротеи, господин Касаубон отправил следующее письмо, начинающееся словами «Уважаемый господин Ладислав» (ранее он всегда обращался к нему как к «Уиллу»):
  
  
  «Госпожа Казобон сообщает мне, что вам было сделано предложение, и (судя по вполне обоснованному выводу) вы в некоторой степени его рассматривали, которое предполагает ваше проживание в этом районе в качестве, которое, как я вправе сказать, затрагивает мое собственное положение таким образом, что делает не только естественным и оправданным с моей стороны, если рассматривать это с точки зрения законных чувств, но и обязательным с моей стороны, если рассматривать это в свете моих обязанностей, сразу заявить, что ваше принятие вышеуказанного предложения было бы для меня крайне оскорбительным. Я полагаю, что любой разумный человек, осведомленный о наших отношениях, не станет отрицать, что я имею право на вето в данном случае: отношениях, которые, хотя и были отброшены в прошлое вашей недавней процедурой, не аннулируются в качестве определяющих факторов. Я не буду здесь размышлять о чьем-либо суждении. Мне достаточно указать вам самим, что существуют определенные социальные нормы и приличия, которые должны препятствовать относительно близкому родственнику…» Мне это не позволит мне стать заметной фигурой в этих краях, занимая положение не только намного ниже моего собственного, но и, в лучшем случае, ассоциирующееся с сатирическим поведением литературных или политических авантюристов. Во всяком случае, противоположный исход исключит возможность вашего дальнейшего приема в моем доме.
  
  
  Искренне Ваш,
  «ЭДВАРД КАСОБОН».
  
  
  Тем временем мысли Доротеи невинно терзали ее мужа, и она, с сочувствием, перераставшим в волнение, размышляла о том, что Уилл рассказал ей о своих родителях и бабушке с дедушкой. Любые свободные часы дня она обычно проводила в своем сине-зеленом будуаре, и ей очень нравилась его бледная, причудливая атмосфера. Внешне там ничего не изменилось; но пока лето постепенно продвигалось над западными полями за аллеей вязов, в пустой комнате скопились воспоминания о внутренней жизни, которые наполняют воздух, словно облако добрых или злых ангелов, невидимые, но действенные воплощения наших духовных триумфов или духовных падений. Она так привыкла бороться и находить решимость, глядя вдоль аллеи на арку западного света, что само видение обрело способность передавать эмоции. Даже бледный олень, казалось, бросал на нее напоминающие взгляды и молчаливо говорил: «Да, мы знаем». И группа изящно выполненных миниатюр привлекла внимание людей, которых больше не беспокоила их земная участь, но которые по-прежнему проявляли человеческий интерес. Особенно загадочная «тётя Юлия», о которой Доротее никогда не было легко расспросить своего мужа.
  
  
  И теперь, после разговора с Уиллом, вокруг тети Джулии, бабушки Уилла, собралось множество новых образов; присутствие этой хрупкой миниатюры, столь похожей на живое лицо, которое она знала, помогало сосредоточить ее чувства. Какая несправедливость — лишить девушку семейной защиты и наследства только потому, что она выбрала бедного мужчину! Доротея, с самого начала тревожившая старших вопросами об окружающих ее фактах, наконец-то обрела некоторую самостоятельность в понимании исторических и политических причин, по которым старшие сыновья имели превосходящие права и почему земля должна передаваться по наследству: эти причины, внушавшие ей благоговение, могли быть более весомыми, чем она предполагала, но здесь речь шла о связях, которые оставляли их нетронутыми. Перед ней была дочь, чей ребенок — даже согласно обычному подражанию аристократическим институтам со стороны людей, которые не более аристократичны, чем отставные бакалейщики, и у которых земли, которую нужно «сохранить вместе», не больше, чем лужайка и пастбище, — имел бы первоочередное право на наследство. Вопрос наследования заключался в симпатии или в ответственности? Вся энергия натуры Доротеи была направлена на ответственность — на исполнение обязательств, основанных на наших собственных поступках, таких как брак и происхождение.
  
  
  Она подумала про себя, что господин Касаубон действительно должен Ладиславам — что он должен возместить им причиненный вред. И тут она начала думать о завещании мужа, составленном во время их свадьбы, в котором большая часть его имущества была оставлена ей с оговоркой на случай рождения у нее детей. Это завещание следовало изменить, и нельзя было терять время. Именно этот вопрос, только что возникший по поводу владения Уильямом Ладиславом, стал поводом для того, чтобы поставить все на новую, правильную основу. Она была уверена, что ее муж, судя по всему его предыдущему поведению, будет готов занять справедливую позицию, если она предложит ее — она, в интересах которой настаивали на несправедливом распределении имущества. Его чувство справедливости превзошло и будет продолжать превзойти все, что можно назвать антипатией. Она подозревала, что план ее дяди не был одобрен господином Казобоном, и это делало еще более целесообразным начать новое соглашение, чтобы вместо того, чтобы Уилл начал жизнь без гроша в кармане и принял первую предложенную должность, он получил бы законный доход, который должен был бы выплачиваться ее мужем при жизни и, путем немедленного изменения завещания, был бы обеспечен после его смерти. Представление обо всем этом как о том, что должно быть сделано, показалось Доротее внезапным проблеском света, пробудившим ее от прежней глупости и равнодушного, поглощенного собой невежества относительно родственных связей ее мужа с другими людьми. Уилл Ладислав отказал господину Казобону в будущей помощи по причине, которая больше не казалась ей справедливой; а господин Казобон сам никогда до конца не понимал, на что он претендует. «Но он поймет!» — сказала Доротея. «Главная сила его характера заключается именно в этом. А что мы делаем со своими деньгами? Мы не используем и половины своего дохода. Мои собственные деньги не приносят мне ничего, кроме тревожной совести».
  
  
  Доротею особенно привлекало это разделение имущества, предназначенное ей самой и всегда считавшееся ею чрезмерным. Видите ли, она была слепа ко многим вещам, очевидным для других, — склонна была ступать не туда, куда нужно, как предупреждала её Селия; однако её слепота к тому, что не соответствовало её собственным чистым намерениям, благополучно привела её к краю пропасти, где даже видение могло бы быть опасным и пугающим.
  
  
  Мысли, оживившиеся в уединении ее будуара, непрестанно занимали ее весь день, пока мистер Казобон не отправил письмо Уиллу. Все казалось ей препятствием, пока она не находила возможности открыть свое сердце мужу. К его озабоченному уму следовало подходить мягко, и с тех пор, как он заболел, она не переставала бояться его волновать. Но когда юношеский пыл обдумывает замысел скорого поступка, сам поступок, кажется, начинается с независимой жизни, преодолевая идеальные препятствия. День прошел мрачно, что не было чем-то необычным, хотя мистер Казобон, возможно, был необычайно молчалив; но были часы ночи, которые можно было считать возможностью для разговора; ведь Доротея, зная о бессоннице мужа, выработала привычку вставать, зажигать свечу и читать ему перед сном. И в эту ночь она с самого начала не спала, взволнованная своими решениями. Он проспал как обычно несколько часов, но она тихонько встала и просидела в темноте почти час, прежде чем он сказал…
  
  
  «Доротея, раз ты не спишь, зажги свечу!»
  
  
  «Ты плохо себя чувствуешь, дорогой?» — спросила она первой, послушно выслушав его.
  
  
  «Нет, ни в коем случае; но, раз уж вы проснулись, я буду вам благодарен, если вы прочитаете мне несколько страниц Лоута».
  
  
  «Могу я вместо этого немного поговорить с вами?» — спросила Доротея.
  
  
  "Конечно."
  
  
  «Весь день я думаю о деньгах — о том, что у меня их всегда слишком много, и особенно о перспективе того, что их станет слишком много».
  
  
  «Это, дорогая Доротея, — стечение обстоятельств».
  
  
  «Но если человек слишком сильно страдает из-за несправедливости, причиненной другим, то, как мне кажется, необходимо повиноваться божественному голосу, который призывает нас исправить эту несправедливость».
  
  
  «Что, моя любовь, означает твоё замечание?»
  
  
  «Вы были слишком щедры в отношении моих договоренностей — я имею в виду, в отношении имущества; и это меня расстраивает».
  
  
  «Почему? У меня нет никаких связей, кроме сравнительно отдаленных».
  
  
  «Мне пришла в голову мысль о вашей тете Юлии и о том, как она оказалась в нищете только потому, что вышла замуж за бедного человека, что само по себе не было позорным поступком, поскольку он не был недостойным. Именно поэтому, я знаю, вы дали образование господину Ладиславу и обеспечили его мать».
  
  
  Доротея несколько мгновений ждала ответа, который помог бы ей двигаться дальше. Ответа не последовало, и следующие ее слова показались ей еще более резкими, беспрерывно звуча в темной тишине.
  
  
  «Но, безусловно, мы должны рассматривать его притязания как гораздо более веские, даже на половину того имущества, которое, как я знаю, вы мне предназначили. И я думаю, что на этом основании его следует немедленно обеспечить. Неправильно, чтобы он жил в нищете, в то время как мы богаты. И если есть какие-либо возражения против упомянутого им предложения, то предоставление ему его законного места и законной доли устранит любые мотивы для его принятия».
  
  
  «Вероятно, господин Ладислав уже говорил вам на эту тему?» — спросил господин Касаубон с несвойственной ему язвительностью.
  
  
  «Нет, конечно!» — серьезно ответила Доротея. «Как ты можешь себе это представить, ведь он совсем недавно от всего тебя отказывал? Боюсь, ты слишком сурово о нем думаешь, дорогая. Он рассказал мне лишь немного о своих родителях и бабушке с дедушкой, и почти все в ответ на мои вопросы. Ты такая добрая, такая справедливая — ты сделала все, что считала правильным. Но мне кажется очевидным, что нужно сделать больше, чем это; и я должна об этом сказать, поскольку именно мне было бы выгодно, если бы это «большее» не было сделано».
  
  
  Перед ответом господина Касаубона повисла заметная пауза, но уже не так быстро, как прежде, а с еще большей резкостью.
  
  
  «Доротея, моя дорогая, это не первый случай, но хорошо, что он стал последним, когда ты берёшь на себя суждение по вопросам, выходящим за рамки твоей компетенции. В вопрос о том, в какой степени поведение, особенно в отношении союзов, является лишением семейных прав, я сейчас не вмешиваюсь. Достаточно сказать, что ты здесь не вправе судить. Я хочу, чтобы ты поняла, что я не принимаю пересмотра, тем более диктата в той области дел, которые я рассматривал как свои собственные и по праву принадлежащие мне. Тебе не следует вмешиваться в мои отношения с господином Ладиславом, и тем более поощрять его сообщения тебе, содержащие критику моей процедуры».
  
  
  Бедная Доротея, окутанная тьмой, пребывала в смятении противоречивых чувств. Тревога по поводу возможного влияния гнева мужа на неё саму подавила бы любое выражение её негодования, даже если бы она была совершенно свободна от сомнений и угрызений совести, осознавая, что в его последнем намёке может быть доля правды. Услышав, как он учащённо дышит после своих слов, она сидела и слушала, испуганная, несчастная — с немым внутренним криком о помощи, чтобы вынести этот кошмар жизни, в котором каждая энергия была подавлена страхом. Но ничего больше не произошло, кроме того, что они оба долгое время оставались без сна, не говоря ни слова.
  
  
  На следующий день г-н Касаубон получил от Уилла Ладислава следующий ответ:
  
  
  «Уважаемый господин Касобон, — Я внимательно ознакомился с вашим вчерашним письмом, но не могу точно понять вашу точку зрения на наше взаимное положение. При всем признании вашей щедрости по отношению ко мне в прошлом, я все же должен утверждать, что обязательство такого рода не может справедливо сковывать меня, как вы, кажется, ожидаете. Допустим, пожелания благодетеля могут представлять собой требование; всегда следует оговориться относительно качества этих пожеланий. Они могут противоречить более важным соображениям. Или же вето благодетеля может наложить такое ограничение на жизнь человека, что последующее закрытие может быть более жестоким, чем щедрость самого пожертвования. Я лишь привожу яркие примеры. В данном случае я не могу понять вашу точку зрения на то, какое влияние окажет мое принятие должности — безусловно, не обогащающее, но и не бесчестное — на ваше положение, которое, как мне кажется, слишком существенно, чтобы быть затронутым таким туманным образом. И хотя я не верю, что произойдут какие-либо изменения в наших отношениях (конечно, никаких изменений не произошло), (если таковые еще не произошли), которые могут аннулировать обязательства, наложенные на меня в прошлом, простите меня за то, что я не понимал, что эти обязательства должны препятствовать мне пользоваться обычной свободой жить там, где я выбираю, и обеспечивать себя любой законной профессией, которую я могу выбрать. Сожалею, что между нами существует это различие в отношениях, в которых предоставление благ было полностью на вашей стороне —
  
  
  Остаюсь с вами, Ваш с неизменной благодарностью,
  Уилл Лэдисоу.
  
  
  Бедный мистер Казобон чувствовал (и разве мы, будучи беспристрастными, не должны немного ему сочувствовать?), что ни у кого не было более веских оснований для отвращения и подозрения, чем у него. Молодой Ладислав, он был уверен, намеревался бросить ему вызов и разозлить его, намеревался завоевать доверие Доротеи и посеять в её сознании неуважение, а возможно, и отвращение к мужу. Необходим был какой-то скрытый мотив, чтобы объяснить внезапную смену курса Уилла, когда он отверг помощь мистера Казобона и прекратил свои путешествия; и это вызывающее стремление закрепиться в этом районе, выбрав нечто настолько противоположное его прежним планам, как проекты мистера Брука в Мидлмарче, достаточно ясно указывало на то, что неявный мотив был связан с Доротеей. Ни на секунду господин Касаубон не подозревал Доротею в двуличии: у него не было никаких подозрений в ней, но он (что было немногим менее неприятно) точно знал, что ее склонность формировать мнение о поведении мужа сопровождалась желанием благосклонно относиться к Уиллу Ладиславу и поддаваться его словам. Его собственная гордая сдержанность не позволяла ему когда-либо убедиться в том, что Доротея изначально попросила своего дядю пригласить Уилла к себе домой.
  
  
  И вот, получив письмо от Уилла, мистер Касаубон должен был задуматься о своем долге. Ему было бы непросто назвать свой поступок чем-либо иным, кроме долга; но в данном случае противоречивые мотивы заставили его снова пойти на уступки.
  
  
  Следует ли ему обратиться напрямую к мистеру Бруку и потребовать от этого надоедливого джентльмена отменить свое предложение? Или же ему следует проконсультироваться с сэром Джеймсом Четтамом и заручиться его поддержкой и возражением против шага, затрагивающего всю семью? В любом случае мистер Казобон понимал, что неудача столь же вероятна, как и успех. Он не мог упомянуть имя Доротеи в этом деле, и без крайней необходимости мистер Брук, после того как бы и не согласился со всеми предложениями, скорее всего, закончил бы словами: «Не бойтесь, Казобон! Можете быть уверены, молодой Ладислав окажет вам доверие. Можете быть уверены, я нащупал правильное решение». И мистер Казобон нервно избегал общения на эту тему с сэром Джеймсом Четтамом, между которым и им самим никогда не было никакой сердечности, и который сразу же подумал бы о Доротее, даже не упомянув о ней.
  
  
  Бедный мистер Казобон не доверял чувствам окружающих, особенно как к мужу. Позволить кому-либо предположить, что он ревнив, означало бы признать их (предполагаемое) мнение о его недостатках: дать им понять, что он не находит брак особенно счастливым, означало бы признать его обратное — их (вероятно) прежнее неодобрение. Это было бы так же плохо, как дать Карпу и Бразеноузу в целом понять, насколько он отстал в организации материала для своего «Ключа ко всем мифологиям». Всю свою жизнь мистер Казобон старался не признавать даже самому себе внутренние раны неуверенности в себе и ревности. А в самом деликатном из всех личных вопросов привычка гордой подозрительной замкнутости говорила вдвойне.
  
  
  Таким образом, мистер Касаубон хранил гордое, горькое молчание. Но он запретил Уиллу приезжать в поместье Лоуик, и мысленно готовил другие способы выразить свое недовольство.
  ГЛАВА XXXVIII.
  
  
  «C'est beaucoup que le jugement des hommes sur les human action; tôt ou tard il il devient efficace» (ГИЗО).
  
  
  Сэр Джеймс Четтам не мог с удовлетворением оценить новые методы мистера Брука; но возражать было проще, чем препятствовать. Сэр Джеймс объяснил свое появление однажды в одиночестве на обеде с Кадвалладерами следующими словами:
  
  
  «Я не могу говорить с тобой так, как хочу, в присутствии Селии: это может её обидеть. Более того, это было бы неправильно».
  
  
  «Я понимаю, о чём ты говоришь — о «первопроходце» в «Грейндже»!» — вмешалась миссис Кадвалладер, едва успев закончить слово. «Это ужасно — покупать свистки и дудеть в них на виду у всех. Лежать весь день в постели и играть в домино, как бедный лорд Плесси, было бы гораздо спокойнее и терпимее».
  
  
  «Я вижу, что они начинают нападать на нашего друга Брука в «Трубе», — сказал ректор, откинувшись на спинку кресла и легко улыбаясь, как бы он сделал это, если бы на него самого напали. — Они отпускают огромные саркастические замечания в адрес землевладельца, живущего всего в ста милях от Мидлмарча, который получает арендную плату сам и не получает никакой прибыли».
  
  
  «Как бы мне хотелось, чтобы Брук это убрала», — сказал сэр Джеймс, слегка нахмурившись от раздражения.
  
  
  «Но его действительно собираются выдвинуть в качестве кандидата?» — спросил мистер Кэдвалладер. «Я видел Фэрбразера вчера — он сам вигг, поддерживает Броэма и Полезные Знания; это худшее, что я о нем знаю; — и он говорит, что Брук собирает довольно сильную партию. Булстроуд, банкир, — его главный человек. Но он считает, что Брук плохо бы выглядел при выдвижении в качестве кандидата».
  
  
  «Именно так», — серьезно ответил сэр Джеймс. «Я изучал этот вопрос, потому что никогда раньше ничего не знал о политике Мидлмарча — графство — это мое дело. Брук уверен, что Оливера выдвинут, потому что он сторонник Пила. Но Хоули говорит мне, что если они и выдвинут вига, то это наверняка будет Багстер, один из тех кандидатов, которые появляются неизвестно откуда, но категорически против министров и опытный парламентарий. Хоули довольно груб: он забыл, что разговаривает со мной. Он сказал, что если Брук хочет получить по заслугам, он может получить это дешевле, чем на предвыборной дебатах».
  
  
  «Я вас всех предупреждала», — сказала миссис Кэдвалладер, махнув руками в сторону. «Я давно говорила Хамфри, что мистер Брук собирается устроить настоящий переполох. И вот он это сделал».
  
  
  «Возможно, ему просто вздумалось жениться», — сказал ректор. «Это обернулось бы гораздо большими неприятностями, чем легкое увлечение политикой».
  
  
  «Возможно, он сделает это позже, — сказала миссис Кэдвалладер, — когда выйдет из грязи, заболев лихорадкой».
  
  
  «Больше всего меня волнует его собственное достоинство, — сказал сэр Джеймс. — Конечно, это тем более важно, чем больше его семья. Но он уже в преклонном возрасте, и мне не хочется думать о том, что он может себя опозорить. Тогда все начнут выискивать против него все, что только можно».
  
  
  «Полагаю, нет смысла пытаться его уговаривать», — сказал ректор. «В Бруке странное сочетание упрямства и переменчивости. Вы пытались поговорить с ним на эту тему?»
  
  
  — Нет, — сказал сэр Джеймс, — мне кажется деликатным делать вид, что я диктую условия. Но я разговаривал с этим молодым Ладиславом, которого Брук делает своим подчинённым. Ладислав кажется достаточно умным для всего. Я подумал, что стоит выслушать его; и на этот раз он против кандидатуры Брука. Думаю, он его переубедит: думаю, выдвижение может быть предотвращено.
  
  
  «Знаю», — сказала миссис Кэдвалладер, кивнув. «Независимый депутат недостаточно хорошо выучил свои речи наизусть».
  
  
  «Но этот Ладислав — опять же, это неприятная история, — сказал сэр Джеймс. — Мы приглашали его два или три раза на обед в поместье (вы, кстати, с ним знакомы) в качестве гостя Брука и родственника Казобона, думая, что он просто ненадолго прилетел. А теперь я обнаружил, что о нем все в Мидлмарче говорят как о редакторе «Пионера». Ходят слухи, что он — иностранец, работающий пером, иностранный посланник и тому подобное».
  
  
  «Казаубону это не понравится», — сказал ректор.
  
  
  «В Ладиславе есть примесь чужеземной крови, — ответил сэр Джеймс. — Надеюсь, он не будет придерживаться крайних взглядов и продолжит дело Брука».
  
  
  «О, этот мистер Ладислав – опасный молодой задира, – сказала миссис Кадвалладер, – со своими оперными песнями и острым языком. Своего рода байронический герой – любвеобильный заговорщик, как мне кажется. И Фома Аквинский его не любит. Я это поняла еще в тот день, когда принесли картину».
  
  
  «Я бы не хотел начинать разговор с Касаубоном, — сказал сэр Джеймс. — У него больше прав вмешиваться, чем у меня. Но это неприятное дело для всех. Какая же это личность для человека с приличными связями — один из этих газетчиков! Достаточно взглянуть на Кека, который управляет «Трумпетом». Я видел его на днях с Хоули. Я считаю, что его статьи достаточно хороши, но он такой низкий тип, что я пожелал, чтобы он был на неправильной стороне».
  
  
  «Чего вы можете ожидать от этих расхитителей «Мидлмарча»?» — спросил ректор. «Не думаю, что где-нибудь можно найти высокопоставленного человека, который бы писал о вещах, которые его на самом деле не волнуют, да еще и за такую плату, которая едва ли позволит ему работать в полную силу».
  
  
  «Совершенно верно: меня ужасно раздражает, что Брук поставила человека, имеющего определенные связи с семьей, в такое положение. Лично я считаю, что Ладислав поступил довольно глупо, согласившись на это».
  
  
  «Это вина Фомы Аквинского, — сказала миссис Кадвалладер. — Почему он не использовал свои интересы, чтобы назначить Ладислава атташе или отправить его в Индию? Именно так семьи избавляются от непослушных детей».
  
  
  «Неизвестно, до каких крайностей может дойти этот беспредел, — с тревогой сказал сэр Джеймс. — Но если Казобон ничего не скажет, что я могу сделать?»
  
  
  «О, мой дорогой сэр Джеймс, — сказал ректор, — давайте не будем раздувать из всего этого слишком много. Скорее всего, все это закончится ничем. Через месяц-два Брук и этот мастер Ладислав устанут друг от друга; Ладислав взлетит; Брук продаст «Пионера», и все снова вернется на круги своя».
  
  
  «Есть одна большая вероятность, что ему не понравится, как утекают его деньги», — сказала миссис Кэдвалладер. «Если бы я знала, на что были потрачены деньги на предвыборную кампанию, я бы его напугала. Бесполезно сыпать на него пустыми словами вроде «Расходы»: я бы и не стала говорить о флеботомии, я бы вылила на него горшок с пиявками. Чего мы, добрые и скупые люди, не любим, так это когда у нас высасывают наши гроши».
  
  
  «И ему не понравится, когда на него будут сваливать вину», — сказал сэр Джеймс. «Есть еще управление его имением. Этим уже начали заниматься. И мне действительно больно на это смотреть. Это неприятность прямо у тебя под носом. Я думаю, что каждый обязан делать все возможное для своей земли и арендаторов, особенно в эти трудные времена».
  
  
  «Возможно, «Труба» пробудит в нем желание что-то изменить, и из всего этого выйдет что-то хорошее», — сказал ректор. «Я знаю, что должен радоваться. Я должен слышать меньше ропота, когда мне платят десятину. Я не знаю, что бы я делал, если бы в Типтоне не было соответствующего порядка».
  
  
  «Я хочу, чтобы у него был достойный человек, который бы занимался делами — я хочу, чтобы он снова взял Гарта под свое управление», — сказал сэр Джеймс. «Он избавился от Гарта двенадцать лет назад, и с тех пор все идет наперекосяк. Я думаю о том, чтобы поручить управление Гарту — он разработал такой масштабный план для моих зданий; а Лавгуд едва ли соответствует требованиям. Но Гарт не возьмется снова за поместье Типтон, если Брук не передаст его ему полностью».
  
  
  «И в этом я прав», — сказал настоятель. «Гарт — независимый человек: оригинальный, простодушный парень. Однажды, когда он проводил для меня оценку, он прямо сказал мне, что священники редко что-либо понимают в делах и натворили бед, когда вмешивались; но он сказал это так же тихо и уважительно, как если бы говорил со мной о моряках. Он бы сделал Типтон другим приходом, если бы Брук позволил ему управлять. Я бы хотел, чтобы с помощью «Трубы» вы смогли изменить это».
  
  
  «Если бы Доротея держалась рядом со своим дядей, был бы какой-то шанс, — сказал сэр Джеймс. — Со временем она могла бы получить над ним некоторую власть, и ее всегда беспокоило положение в имении. У нее были замечательные представления о таких вещах. Но теперь Казобон полностью ее поглотил. Селия много жалуется. Мы едва можем уговорить ее пообедать с нами, с тех пор как он пришел в себя». Сэр Джеймс закончил с выражением сочувствующего отвращения на лице, а миссис Кадвалладер пожала плечами, как бы говоря, что вряд ли она увидит что-то новое в этом направлении.
  
  
  «Бедный Казобон!» — сказал ректор. «Это было ужасное нападение. Мне показалось, что он был совершенно разбит на днях у архидиакона».
  
  
  «По правде говоря, — продолжил сэр Джеймс, не желая останавливаться на слове «припадки», — Брук не желает зла своим арендаторам или кому-либо еще, но у него есть привычка экономить и сокращать расходы».
  
  
  «Ну, это же благословение, — сказала миссис Кэдвалладер. — Это помогает ему прийти в себя по утрам. Он может и не осознавать собственных взглядов, но зато отлично знает, чего хочет».
  
  
  «Я не верю, что человек может нажиться на скупости в отношении своей земли», — сказал сэр Джеймс.
  
  
  «О, скупость можно использовать не по назначению, как и другие добродетели: нельзя же содержать собственных свиней в похудении», — сказала миссис Кадвалладер, поднявшись, чтобы посмотреть в окно. «Но стоит заговорить о независимом политике, и он обязательно появится».
  
  
  «Что?! Брук?» — спросил её муж.
  
  
  «Да. Теперь ты, Хамфри, будешь его оглушать трубой, а я натравлю на него пиявок. Что ты будешь делать, сэр Джеймс?»
  
  
  «Честно говоря, я не хотел бы начинать разговор с Брук, учитывая наше общее положение; вся эта ситуация настолько неприятна. Я бы очень хотел, чтобы люди вели себя как джентльмены», — сказал почтенный баронет, считая, что это простая и всеобъемлющая программа для социального благополучия.
  
  
  «Вот вы все здесь, да?» — сказал мистер Брук, шаркая ногами и пожимая руки. «Я собирался подняться в зал, Четтам. Но приятно всех видеть, знаете ли. Ну, что вы думаете о происходящем? — Все как-то быстро движется! Это правда, что сказал Лафитт: «С вчерашнего дня прошло столетие» — они уже в следующем столетии, знаете ли, по другую сторону воды. Все происходит быстрее, чем мы».
  
  
  «Да, конечно», — сказал ректор, взяв в руки газету. — «Вот эта „Труба“ обвиняет вас в отставании — вы видели?»
  
  
  «Э? Нет», — сказал мистер Брук, бросив перчатки в шляпу и поспешно поправив очки. Но мистер Кэдвалладер не отрывал бумагу от руки, говоря с улыбкой в глазах…
  
  
  «Послушайте! Всё это из-за землевладельца, живущего всего в ста милях от Мидлмарча, который получает арендную плату сам. Говорят, он самый отсталый человек в графстве. Думаю, вы научили их этому слову из газеты «Пионер»».
  
  
  «Ах, это Кек — неграмотный тип, знаете ли. Отсталый, вот кто! Да ладно, это же круто. Он думает, что это значит разрушительный: они хотят выставить меня разрушителем, понимаете?» — сказал мистер Брук с той бодростью, которая обычно поддерживается невежеством противника.
  
  
  «Думаю, он знает значение этого слова. Вот пара острых замечаний. Если бы нам нужно было описать человека, который является регрессивным в самом злом смысле этого слова, — мы бы сказали, что это тот, кто называет себя реформатором нашей конституции, в то время как все интересы, за которые он непосредственно отвечает, обречены на упадок; филантроп, который не выносит повешения ни одного негодяя, но не возражает против того, чтобы пять честных арендаторов были полуголодными; человек, который кричит о коррупции и держит свои фермы под непомерную арендную плату; который негодует по поводу прогнивших избирательных округов и не возражает, если на каждом поле его фермы прогнили ворота; человек, несомненно, очень открытый к Лидсу и Манчестеру; он готов дать любое количество представителей, которые заплатят за свои места из собственных карманов; против чего он возражает, так это небольшой доход от арендной платы, чтобы помочь арендатору купить скот, или расходы на ремонт, чтобы защитить дверь сарая от непогоды или немного придать своему дому более ухоженный вид. «Совсем не похож на ирландского крестьянина. Но все мы знаем остроумное определение филантропа: человек, чья благотворительность возрастает прямо пропорционально квадрату расстояния. И так далее. Все остальное — лишь для того, чтобы показать, каким законодателем, скорее всего, станет филантроп», — закончил ректор, бросив бумагу и сложив руки за затылком, глядя на мистера Брука с насмешливым нейтральным видом.
  
  
  «Ну, это довольно неплохо, знаете ли», — сказал мистер Брук, взяв газету и пытаясь выдержать нападки так же легко, как его сосед, но при этом нервно раскрасневшись и улыбаясь; «это про то, как он рычит в ярости на гнилые избирательные округа — я никогда в жизни не произносил речей о гнилых избирательных округах. А что касается того, как он рычит в ярости и тому подобного — эти люди никогда не понимают, что такое хорошая сатира. Сатира, знаете ли, должна быть правдивой до определенного момента. Я помню, что где-то в «Эдинбурге» об этом говорили — это должно быть правдой до определенного момента».
  
  
  «Ну, это действительно критика ворот», — сказал сэр Джеймс, стараясь говорить осторожно. «Дэгли жаловался мне на днях, что у него на ферме нет приличных ворот. Гарт придумал новый тип ворот — хотелось бы, чтобы вы попробовали. Стоит использовать часть древесины таким образом».
  
  
  «Знаете, Четтам, вы увлекаетесь изысканным фермерством, — сказал мистер Брук, словно бросив взгляд на колонки газеты «Трумпет». — Это ваше хобби, и вас не беспокоят расходы».
  
  
  «Я думала, что самое дорогое хобби в мире — это баллотироваться в парламент», — сказала миссис Кэдвалладер. «Говорили, что последний неудачливый кандидат в Мидлмарче — Джайлз, кажется, так его звали? — потратил десять тысяч фунтов и потерпел поражение, потому что дал недостаточно взяток. Какое горькое разочарование для человека!»
  
  
  «Кто-то говорил, — со смехом заметил ректор, — что Ист-Ретфорд ничто по сравнению с Мидлмарчем из-за взяточничества».
  
  
  «Ничего подобного», — сказал мистер Брук. «Тори подкупают, знаете ли: Хоули и его компания подкупают угощениями, горячими угощениями и тому подобным; и они приводят избирателей пьяными на избирательные участки. Но в будущем они не будут добиваться своего — в будущем, знаете ли. Мидлмарч немного отсталый, я признаю, — свободные граждане немного отсталые. Но мы их обучим — мы их привлечем, знаете ли. Лучшие люди там на нашей стороне».
  
  
  «Хоули говорит, что у вас есть люди, которые причинят вам вред», — заметил сэр Джеймс. «Он говорит, что вам причинит вред банкир Булстроуд».
  
  
  «А если вас забросают яйцами, — вмешалась миссис Кэдвалладер, — то половина тухлых яиц будет означать ненависть к вашему члену комитета. Боже мой! Только представьте, каково это — быть забросанным яйцами за неправильные мнения. И, кажется, я помню историю про человека, которого они якобы возглавляли, а потом специально пустили в кучу мусора!»
  
  
  «Забрасывание камнями — ничто по сравнению с тем, что они найдут дыры в пальто», — сказал ректор. «Признаюсь, именно этого я бы и боялся, если бы нам, священникам, приходилось участвовать в выборах за повышение по службе. Я бы боялся, что они вспомнят все мои рыбацкие дни. Честное слово, я думаю, правда — это самый сильный снаряд, которым можно забросать человека».
  
  
  «Дело в том, — сказал сэр Джеймс, — что если человек идет по общественной жизни, он должен быть готов к последствиям. Он должен защитить себя от клеветы».
  
  
  «Дорогой Четтам, всё это, конечно, прекрасно, — сказал мистер Брук. — Но как ты защитишь себя от клеветы? Тебе следует почитать историю — почитать об остракизме, преследованиях, мученичестве и тому подобном. Это всегда случается с лучшими людьми, знаешь ли. Но что это у Горация? — fiat justitia, ruat… что-то там».
  
  
  «Именно так», — сказал сэр Джеймс с чуть большей, чем обычно, яростью. «Под "неуязвимостью перед клеветой" я подразумеваю способность указать на факт как на противоречие».
  
  
  «И оплата счетов, на которые человек сам нажился», — сказала миссис Кэдвалладер.
  
  
  Но больше всего мистера Брука возмутило явное раздражение сэра Джеймса. «Ну, знаете ли, Четтам, — сказал он, поднимаясь, поправляя шляпу и опираясь на трость, — у нас с вами другая система. Вы всецело за расточительство на ваших фермах. Я не хочу сказать, что моя система хороша при любых обстоятельствах — при любых обстоятельствах, понимаете?»
  
  
  «Время от времени следует проводить новую оценку», — сказал сэр Джеймс. «Иногда доходность бывает очень высокой, но мне нравится справедливая оценка. Что вы скажете, Кэдвалладер?»
  
  
  «Я с вами согласен. На месте Брука я бы немедленно задушил «Трубу», заставив Гарта провести новую оценку ферм и предоставив ему полную свободу действий в вопросах ворот и ремонта: таково мое мнение о политической ситуации», — сказал ректор, расправив плечи, засунув большие пальцы в проймы рукавов, и рассмеялся в сторону мистера Брука.
  
  
  «Знаете, это довольно показной поступок, — сказал мистер Брук. — Но я хотел бы, чтобы вы рассказали мне о другом домовладельце, который так же мало, как и я, беспокоил своих арендаторов из-за задолженности. Я позволяю старым арендаторам оставаться. Я необычайно снисходителен, поверьте мне, необычайно снисходителен. У меня есть свои идеи, и я отстаиваю их. Человека, который так поступает, всегда обвиняют в эксцентричности, непоследовательности и тому подобном. Когда я меняю свою позицию, я следую своим собственным идеям».
  
  
  После этого мистер Брук вспомнил, что забыл отправить из поместья посылку, и поспешно попрощался со всеми.
  
  
  «Я не хотел вольно обращаться с Бруком, — сказал сэр Джеймс; — я вижу, что он раздражен. Но что касается его слов о старых арендаторах, то по сути ни один новый арендатор не согласился бы на фермы на нынешних условиях».
  
  
  «У меня есть предположение, что со временем он изменится, — сказал настоятель. — Но ты тянула его в одну сторону, Элинор, а мы — в другую. Ты хотела отпугнуть его от расходов, а мы хотим заставить его их потратить. Лучше пусть попробует завоевать популярность и увидит, что его характер землевладельца стоит у него на пути. Я не думаю, что это говорит о двух мелочах, связанных с «Пионером», или Ладиславом, или с речью Брука перед жителями Мидлмарча. Но это говорит о том, что прихожане в Типтоне живут в достатке».
  
  
  «Простите, это вы двое сбились с пути, — сказала миссис Кэдвалладер. — Вам следовало доказать ему, что он теряет деньги из-за плохого управления, и тогда нам всем следовало бы объединиться. Если вы посадите его верхом на политическую лошадь, я предупреждаю вас о последствиях. Было очень хорошо ездить на палках дома и называть это идеями».
  ГЛАВА XXXIX.
  
  
  «Если вы, как и я, поступаете так же,
  Добродетель, одетая в женское платье, смотрите,
  И осмельтесь любить это и говорить об этом тоже!
  И забудьте про «Он» и «Она»;
  
  
  И если эта любовь, пусть и в таком положении,
  От людей профанов ты прячешься,
  Которая не дарует веру в это,
  Или, если так, то они будут насмехаться:
  
  
  Тогда вы совершили более смелый поступок.
  Чем все Достойные,
  И оттуда появится более смелый.
  А именно, чтобы это сохранить в тайне.
  —Доктор Донн.
  
  
  Замысел сэра Джеймса Четтама не приносил результатов, но его растущее стремление «действовать в соответствии с Бруком», однажды приблизившись к его неизменной вере в способность Доротеи оказывать влияние, приняло определяющий оборот и вылилось в небольшой план: сослаться на недомогание Селии как на причину, по которой Доротею следует отвезти в поместье одной, а в Грейндже оставить ее с каретой по дороге, предварительно подробно рассказав ей о ситуации с управлением имением.
  
  
  Так случилось, что однажды около четырех часов, когда мистер Брук и Ладислав сидели в библиотеке, дверь открылась, и объявили о приходе госпожи Казобон.
  
  
  Уилл еще мгновение назад пребывал в глубокой скуке и, будучи вынужден помогать мистеру Бруку в подготовке «документов» о повешении похитителей овец, демонстрировал способность нашего разума управлять несколькими лошадьми одновременно, внутренне планируя меры по поиску жилья в Мидлмарче и сокращению своего постоянного пребывания в Грейндже; в то же время, сквозь все эти более устойчивые образы промелькнуло щекочущее видение эпической истории о похитителях овец, написанной с гомеровской точностью. Когда объявили миссис Казобон, он вздрогнул, словно от удара электрическим током, и почувствовал покалывание в кончиках пальцев. Любой наблюдатель заметил бы изменение в цвете его лица, в поправке лицевых мышц, в выразительности его взгляда, что могло бы заставить их подумать, что каждая молекула в его теле получила послание волшебного прикосновения. Так оно и было. Ибо действенная магия – это трансцендентная природа; И кто сможет измерить тонкость тех прикосновений, которые передают качества души, а также тела, и делают страсть мужчины к одной женщине отличной от его страсти к другой, подобно тому как радость в утреннем свете над долиной, рекой и белой вершиной горы отличается от радости среди китайских фонариков и стеклянных панелей? Уилл тоже был сделан из очень впечатлительного материала. Искусно проведенный рядом с ним смычок скрипки одним движением мог изменить для него облик мира, и его точка зрения менялась так же легко, как и его настроение. Появление Доротеи было свежестью утра.
  
  
  «Ну что ж, дорогая, это приятно», — сказал мистер Брук, целуя её и приветствуя. «Полагаю, вы ушли от Казобона с его книгами. Верно. Понимаете, вам не следует слишком много учиться для женщины».
  
  
  «Не стоит этого бояться, дядя», — сказала Доротея, повернувшись к Уиллу и с открытой радостью пожав ему руку. Никаких других приветствий она не сделала, а продолжила отвечать дяде. «Я очень медлительная. Когда я хочу заниматься книгами, я часто отвлекаюсь на посторонние мысли. Я обнаружила, что быть учёным не так-то просто, как строить коттеджи».
  
  
  Она села рядом со своим дядей напротив Уилла и, очевидно, была чем-то занята, почти не обращая на него внимания. Он был до смешного разочарован, как будто ему показалось, что ее приезд как-то связан с ним.
  
  
  «Да, дорогая моя, рисовать чертежи было твоим настоящим хобби. Но хорошо, что мы немного от этого отошли. Знаешь, хобби часто выходят из-под контроля; не стоит позволять им себя загонять. Нужно держать вожжи под контролем. Я никогда не позволяла себя загонять; я всегда останавливалась. Вот что я говорю Ладиславу. Мы с ним похожи, знаешь: он любит во всем вникать. Мы работаем над смертной казнью. Вместе мы многого добьемся, Ладислав и я».
  
  
  «Да, — сказала Доротея с присущей ей прямотой, — сэр Джеймс говорил мне, что надеется на скорые большие перемены в вашем управлении поместьем — что вы подумываете о том, чтобы оценить фермы, сделать ремонт и улучшить коттеджи, чтобы Типтон выглядел совсем по-другому. О, как я счастлива!» — продолжила она, сложив руки, с возвращением к той детской, импульсивной манере поведения, которая поутихла после замужества. «Если бы я все еще была дома, я бы снова начала ездить верхом, чтобы объехать вас и все это увидеть! И вы собираетесь нанять мистера Гарта, который, как говорит сэр Джеймс, хвалил мои коттеджи».
  
  
  «Четтам немного торопится, дорогая моя, — сказал мистер Брук, слегка покраснев; — немного торопится, понимаешь. Я никогда не говорил, что должен делать что-то подобное. Я никогда не говорил, что не должен этого делать, понимаешь».
  
  
  «Он уверен, что ты справишься, — сказала Доротея голосом чистым и уверенным, словно голос молодого хориста, распевающего кредо, — потому что ты намерена войти в парламент как член, которому небезразлично благополучие народа, а одним из первых шагов должно стать улучшение положения земли и рабочих. Подумай о Ките Даунсе, дяде, который живет со своей женой и семью детьми в доме с одной гостиной и одной спальней, едва превышающей по размеру этот стол! — и о бедных Дагли в их ветхом фермерском доме, где они живут на задней кухне, а остальные комнаты оставляют крысам! Вот почему мне не нравились здешние картины, дорогой дядя, — из-за чего ты считаешь меня глупой. Я приезжала из деревни, и вся эта грязь и грубое безобразие причиняли мне боль, а жеманные картины в гостиной казались мне злой попыткой найти удовольствие в лжи, в то время как нам все равно, насколько тяжела правда для соседей за стенами нашего дома». Я считаю, что у нас нет права выступать с призывами к более масштабным позитивным изменениям, пока мы не попытаемся исправить зло, которое лежит в наших собственных руках.
  
  
  Доротея, продолжая говорить, наполнилась эмоциями и забыла обо всем, кроме облегчения от возможности без стеснения излить свои чувства: это чувство когда-то было для нее привычным, но почти исчезло после замужества, которое стало для нее постоянной борьбой энергии со страхом. В этот момент восхищение Уилла сопровождалось леденящим душу чувством отчужденности. Мужчина редко стыдится того, что не может так сильно любить женщину, когда видит в ней определенное величие: природа предназначила величие для мужчин. Но природа иногда допускала печальные ошибки в осуществлении своего замысла; как в случае с добрым мистером Бруком, чье мужское сознание в этот момент было в довольно заикающемся состоянии под красноречием его племянницы. Он не смог сразу найти другой способ выразить себя, кроме как встать, поправить очки и перебирать бумаги перед собой. Наконец он сказал…
  
  
  «В твоих словах есть доля правды, дорогая, есть доля правды — но не во всём, да, Ладислав? Нам с тобой не нравится, когда наши картины и статуи подвергаются критике. Молодые леди немного пылкие, знаешь ли, немного односторонние, дорогая. Изобразительное искусство, поэзия, всё это возвышает нацию — momollit mores — ты теперь немного понимаешь латынь. Но… да? Что?»
  
  
  Эти вопросы были адресованы лакею, который пришел сообщить, что сторож обнаружил одного из мальчиков Дагли с только что убитым зайцем в руке.
  
  
  «Я пойду, я пойду. Я его легко отпущу, знаете ли», — сказал мистер Брук в сторону Доротее и очень весело удалился.
  
  
  «Надеюсь, вы понимаете, насколько правильны эти перемены, которых я… которых желает сэр Джеймс», — сказала Доротея Уиллу, как только ее дядя ушел.
  
  
  «Да, теперь, когда я услышал ваши слова, я их точно не забуду. Но не могли бы вы сейчас подумать о чем-нибудь другом? Возможно, у меня больше не будет возможности поговорить с вами о случившемся», — сказал Уилл, нетерпеливо поднимаясь и обеими руками держась за спинку стула.
  
  
  «Скажите, пожалуйста, что это?» — с тревогой спросила Доротея, тоже вставая и подходя к открытому окну, через которое заглядывал монах, тяжело дыша и виляя хвостом. Она прислонилась спиной к оконной раме и положила руку на голову собаки; ведь, как известно, она не любила животных, которых нужно держать на руках или на которых нужно наступать, она всегда была внимательна к чувствам собак и очень вежлива, если ей приходилось отказывать им.
  
  
  Уилл проследил за ней взглядом и сказал: «Полагаю, вы знаете, что господин Касаубон запретил мне ходить к нему домой».
  
  
  «Нет, я этого не делала», — сказала Доротея после минутного молчания. Она была явно очень тронута. «Мне очень, очень жаль», — добавила она с грустью. Она думала о том, о чем Уилл ничего не знал, — о разговоре между ней и ее мужем в темноте; и ее вновь охватило чувство безнадежности, что она сможет повлиять на действия мистера Казобона. Но выразительное выражение ее скорби убедило Уилла, что это не было дано ему лично, и что Доротею не посещала мысль о том, что неприязнь и ревность мистера Казобона к нему обратились против нее самой. Он испытывал странную смесь радости и досады: радости от того, что он мог пребывать и быть любимым в ее мыслях, как в чистом доме, без подозрений и ограничений, — и досады от того, что он был для нее слишком незначителен, недостаточно внушителен, к нему относились с безоговорочной доброжелательностью, которая ему не льстила. Но страх перед любыми изменениями в Доротее был сильнее его недовольства, и он снова заговорил простым пояснительным тоном.
  
  
  «Причина, по которой господин Касаубон занимает эту должность, заключается в его недовольстве тем, что я ее занял, и что она, по его мнению, не соответствует моему положению его кузена. Я сказал ему, что не могу уступить в этом вопросе. Мне слишком тяжело ожидать, что мой жизненный путь будет затруднен предрассудками, которые я считаю нелепыми. Обязательства могут быть растянуты до такой степени, что станут чем-то вроде клейма рабства, наложенного на нас, когда мы были слишком молоды, чтобы понимать его смысл. Я бы не принял эту должность, если бы не намеревался сделать ее полезной и почетной. Я не обязан рассматривать достоинство семьи в каком-либо ином свете».
  
  
  Доротея чувствовала себя ужасно. Она считала, что ее муж совершенно не прав, причем не по тем причинам, которые упомянул Уилл.
  
  
  «Лучше нам не говорить на эту тему, — сказала она с нехарактерной для ее голоса дрожью, — поскольку вы с господином Казобоном не согласны. Вы намерены остаться?» Она смотрела на лужайку, погруженная в меланхоличные размышления.
  
  
  «Да; но теперь я тебя почти никогда не увижу», — сказал Уилл с почти мальчишеской жалобой в голосе.
  
  
  «Нет, — сказала Доротея, устремив на него взгляд, — почти никогда. Но я услышу о вас. Я узнаю, что вы делаете для моего дяди».
  
  
  «Я почти ничего о тебе не узнаю, — сказал Уилл. — Никто мне ничего не расскажет».
  
  
  «О, моя жизнь очень проста», — сказала Доротея, ее губы изогнулись в изысканной улыбке, которая отражала ее меланхолию. «Я всегда в Лоуике».
  
  
  «Это ужасное заключение», — импульсивно сказал Уилл.
  
  
  «Нет, не думай так, — сказала Доротея. — У меня нет никаких желаний».
  
  
  Он молчал, но она отреагировала на изменение выражения его лица. «Я имею в виду, что для себя. Хотя мне бы не хотелось иметь намного больше, чем мне положено, ничего не делая для других. Но у меня есть собственное убеждение, и оно меня утешает».
  
  
  «Что это такое?» — спросил Уилл, немного завидуя этому убеждению.
  
  
  «Желая совершенного блага, даже когда мы не совсем понимаем, что это такое, и не можем сделать то, что хотели бы, мы становимся частью божественной силы, противостоящей злу, — расширяя границы света и сужая борьбу с тьмой».
  
  
  «Это прекрасный мистицизм — это…»
  
  
  «Пожалуйста, не называйте это никаким именем, — умоляюще сказала Доротея, протягивая руки. — Вы скажете, что это персидское или что-то еще географическое. Но это моя жизнь. Я познала ее и не могу с ней расстаться. Я всегда искала свою религию с самого детства. Раньше я так много молилась, а теперь почти никогда. Я стараюсь не питать желаний только для себя, потому что они могут быть вредны для других, а у меня их и так слишком много. Я сказала вам это только для того, чтобы вы могли хорошо знать, как проходят мои дни в Лоуике».
  
  
  «Боже, благослови тебя Бог, что ты мне рассказал!» — восторженно воскликнул Уилл, несколько удивленный собой. Они смотрели друг на друга, как два любящих ребенка, доверительно обсуждающих птиц.
  
  
  «Какова твоя религия?» — спросила Доротея. «Я имею в виду не то, что ты знаешь о религии, а то убеждение, которое тебе больше всего помогает?»
  
  
  «Любить всё хорошее и прекрасное, когда я это вижу, — сказал Уилл. — Но я бунтарь: я не чувствую себя обязанным, как вы, подчиняться тому, что мне не нравится».
  
  
  «Но если вам нравится все хорошее, то это равносильно тому же самому», — сказала Доротея, улыбаясь.
  
  
  «Теперь ты действуешь тонко», — сказал Уилл.
  
  
  «Да; мистер Казобон часто говорит, что я слишком деликатна. Я не считаю себя деликатной», — игриво сказала Доротея. «Но как долго мой дядя здесь! Я должна пойти и поискать его. Мне действительно нужно идти в зал. Селия меня ждет».
  
  
  Уилл предложил сказать мистеру Бруку, который вскоре пришел и сказал, что сядет в карету и поедет с Доротеей до дома Дэгли, чтобы поговорить о маленьком правонарушителе, которого поймали с зайчиком. Доротея возобновила разговор о наследстве по дороге, но мистер Брук, не будучи застигнутым врасплох, взял разговор под свой контроль.
  
  
  — Ну, Четтам, — ответил он, — он меня критикует, дорогая; но я бы не стал беречь дичь, если бы не Четтам, и он не может сказать, что эти расходы идут на благо арендаторов, понимаешь? Это немного противоречит моим чувствам: — браконьерство, если ты вникаешь в это, — я часто думал поднять эту тему. Не так давно Флавелла, проповедника-методиста, упрекнули за то, что он сбил зайца, который попался ему на пути, когда они с женой гуляли вместе. Он был довольно быстр и сбил его с ног по шее.
  
  
  «Это было очень жестоко, я думаю», — сказала Доротея.
  
  
  «Ну, признаюсь, мне это показалось довольно отвратительным в лице методистского проповедника. А Джонсон сказал: „Можете судить, какой он лицемер“». И, честное слово, мне показалось, что Флавелл совсем не похож на «высший образец мужества» — как кто-то называет христианина — Янга, поэта Янга, кажется, — вы знаете Янга? Ну вот, Флавелл в своих потрепанных черных гетрах, умоляющий, что, по его мнению, Господь послал ему и его жене хороший обед, и он имеет право его съесть, хотя и не могучий охотник перед Господом, как Нимрод, — уверяю вас, это было довольно комично: Филдинг бы над этим что-нибудь придумал — или Скотт, вот — Скотт мог бы это раздуть. Но, честно говоря, когда я подумал об этом, мне невольно понравилось, что у этого парня есть кусочек зайца, чтобы произнести молитву. Все дело в предрассудках — предрассудках, когда закон на его стороне, знаете ли, — насчет палки и гетр и так далее. Однако рассуждать о вещах не стоит; а закон есть закон. Но я заставил Джонсона замолчать и замял дело. Сомневаюсь, что Четтам Он не стал бы суровее, и всё же он набрасывается на меня так, будто я самый крутой парень в округе. Но вот мы здесь, у Дагли».
  
  
  Мистер Брук вышел у ворот фермерского двора, и Доротея поехала дальше. Удивительно, насколько хуже всё выглядит, когда мы лишь подозреваем, что в этом виноваты мы сами. Даже те, кого мы видим в зеркале, склонны менять своё выражение лица после того, как мы услышим от них откровенное замечание об их менее достойных качествах; с другой стороны, поразительно, как приятно совесть воспринимает наши посягательства на тех, кто никогда не жалуется или кому не на кого пожаловаться. Усадьба Дагли никогда прежде не казалась мистеру Бруку такой мрачной, как сегодня, и его разум был так зол из-за придирок «Трубы», которые повторил сэр Джеймс.
  
  
  Правда, наблюдатель, находящийся под смягчающим влиянием изящных искусств, которые делают чужие трудности живописными, мог бы быть очарован этим домом под названием «Конец Фримена»: старый дом имел мансардные окна в темно-красной крыше, два дымохода были заросли плющом, большая веранда была завалена связками хвороста, а половина окон была закрыта серыми, изъеденными червями ставнями, вокруг которых пышно росли ветви жасмина; ветхая садовая стена с выглядывающими из-за нее мальвами представляла собой прекрасный образец смешанных приглушенных цветов, а у открытой задней двери кухни лежала старая коза (несомненно, содержащаяся по интересным суеверным соображениям). Замшелая соломенная крыша коровника, сломанные серые двери сарая, нищие рабочие в рваных штанах, почти закончившие разгрузку телеги с зерном в сарай для утренней молотьбы; скудный молочный скот, привязанный для дойки, оставляющий половину сарая в коричневой пустоте; даже свиньи и белые утки, словно бродящие по неровному заброшенному двору в подавленном настроении от слишком скудного корма, — все эти объекты в тихом свете неба, затянутого высокими облаками, создали бы картину, над которой мы все останавливались как над «очаровательным фрагментом», затрагивающим иные чувства, чем те, которые вызывают упадок сельскохозяйственного сектора и печальная нехватка фермерского капитала, как это постоянно показывали газеты того времени. Но эти тревожные ассоциации сейчас особенно сильно отразились на мистере Бруке и испортили ему впечатление. Сам мистер Дагли выделялся на фоне пейзажа, держа в руках вилы и в своей доильной шляпе — очень старой бобровой шляпе, приплюснутой спереди. Его пальто и бриджи были лучшими из того, что у него были, и он не надел бы их в этот будний день, если бы не сходил на рынок и не вернулся позже обычного, позволив себе редкое удовольствие пообедать за общим столом в трактире «Синий Бык». Как он дошёл до такой расточительности, возможно, станет для него самого предметом удивления на следующий день; но перед обедом что-то в состоянии страны, небольшая пауза в сборе урожая перед тем, как срубили Фар-Дипс, рассказы о новом короле и многочисленные листовки на стенах, казалось, оправдывали некоторую безрассудность. В Мидлмарче существовала аксиома, считавшаяся само собой разумеющейся, что к хорошему мясу нужно хороший напиток, что Дагли в конце концов истолковал как обилие столового эля, за которым следует ром с водой. В этих выпивках было столько правды, что она не была настолько ложной, чтобы бедный Дагли казался веселым: она лишь сделала его недовольство менее сдержанным, чем обычно. Он также слишком увлекся грязными политическими разговорами, стимулятором, опасно подрывавшим его фермерский консерватизм, который заключался в убеждении, что все, что есть, плохо, и любые перемены, скорее всего, приведут к еще худшим последствиям. Он был раскрасневшимся, и в его глазах читался явно сварливый взгляд, когда он неподвижно стоял, сжимая вилы, в то время как хозяин трактира приближался своей неторопливой походкой, держа одну руку в кармане брюк, а другой размахивая тонкой тростью.
  
  
  «Дагли, мой добрый друг», — начал мистер Брук, понимая, что сейчас он будет очень дружелюбно отзываться о мальчике.
  
  
  «О, да, я хороший парень, правда? Спасибо, сэр, спасибо», — сказал Дэгли с громким рычащим ироничным тоном, от которого овчарка Фэг встала со своего места и насторожила уши; но, увидев, как Монк вошел во двор после некоторого праздношатания на улице, Фэг снова сел, приняв наблюдательную позу. «Рад слышать, что я хороший парень».
  
  
  Мистер Брук подумал, что сегодня рыночный день и что его уважаемый арендатор, вероятно, обедал, но не увидел причин, почему бы ему не продолжить, поскольку он мог бы предупредить миссис Дагли о необходимости повторить то, что хотел сказать.
  
  
  «Твой маленький Джейкоб попался на убийстве зайчата, Дагли: я велел Джонсону запереть его в пустой конюшне на час-два, просто чтобы напугать, понимаешь. Но его привезут домой до наступления ночи: ты просто присмотришь за ним, хорошо, и отчитаешь его, понимаешь?»
  
  
  «Нет, не буду: будь я проклят, если буду избивать своего мальчика, чтобы угодить тебе или кому-либо еще, даже если бы ты был двадцатью помещиками вместо одного, а это уже плохо».
  
  
  Слова Дэгли прозвучали достаточно громко, чтобы позвать жену к задней кухонной двери — единственному входу, который когда-либо использовался и всегда был открыт, за исключением плохой погоды, — и мистер Брук, успокаивающе сказав: «Ну-ну, я поговорю с вашей женой — я не имел в виду избиение, понимаете», повернулся и направился к дому. Но Дэгли, еще больше склонный «высказать свое мнение» джентльмену, который от него отвернулся, тут же последовал за ним, а Фэг, сутулясь, следовал за ним по пятам и угрюмо уклоняясь от небольших и, вероятно, благородных ухаживаний со стороны Монка.
  
  
  «Здравствуйте, миссис Дагли?» — поспешно спросил мистер Брук. «Я пришел рассказать вам о вашем сыне: я не хочу, чтобы вы его ругали, понимаете?» На этот раз он старался говорить довольно прямо.
  
  
  Переутомленная миссис Дагли — худая, измученная женщина, из жизни которой так совсем исчезли радости, что у нее не было даже воскресной одежды, которая могла бы доставить ей удовольствие при подготовке к церкви, — уже поссорилась с мужем после его возвращения домой и была в подавленном настроении, ожидая худшего. Но муж ответил ей раньше.
  
  
  «Нет, и палку он не возьмет, хочешь ты ее или нет», — продолжал Дагли, повышая голос, словно желая произвести сильное впечатление. «У тебя нет никакого права приходить и говорить о палках этих примасов, раз ты и палку не потратишь на починку. Иди в Мидлмарч и забери топор для своего чарриктера».
  
  
  «Дагли, лучше держи язык за зубами, — сказала жена, — и не опрокидывай собственное корыто. Когда такой человек, как отец семейства, потратил деньги на рынке и напился до беспамятства, он натворил достаточно бед за один день. Но мне бы хотелось знать, что натворил мой сын, сэр».
  
  
  «Даже не волнует, что он сделал, — сказал Дэгли еще более резко, — это мое дело говорить, а не ваше. И я тоже буду говорить. Я выскажусь — за ужином или без. И вот что я скажу: поскольку я жил на вашей земле еще со времен моего отца и деда, и вложил в нее свои деньги, то я и мои дети могли бы лежать и гнить на земле, если бы у нас не было денег на подкормку, если бы король не остановил это».
  
  
  «Добрый мой, вы, знаете ли, пьяны», — сказал мистер Брук доверительно, но неразумно. «Еще один день, еще один день», — добавил он, поворачиваясь, как будто собираясь уйти.
  
  
  Но Дэгли тут же выдвинулся вперед, а Фэг, идя следом, низко рычал, когда голос его хозяина становился все громче и оскорбительнее, в то время как Монк тоже приблизился, молча и с достоинством наблюдая. Рабочие на повозке остановились, чтобы послушать, и казалось разумнее оставаться пассивным, чем пытаться совершить нелепый побег, преследуемый кричащим человеком.
  
  
  «Я не пьян, и вы тоже, хотя и не настолько», — сказал Дагли. «Я могу пить, и я знаю, что имею в виду. И я имею в виду, что король положит этому конец, потому что говорят те, кто знает, что будет Рининформ, и с теми землевладельцами, которые никогда не поступали правильно по отношению к своим арендаторам, с вами будут обращаться так, что им придётся сбежать. И есть ещё те, кто в Мидлмарче знает, что такое Рининформ, и знает, кому придётся сбежать. Они говорят: „Я знаю, кто ваш землевладелец“. А я говорю: „Надеюсь, вам от этого лучше, потому что я не знаю“. Они говорят: „Он скупой“». «Ага-а», — говорю я. «Он человек Ринформа», — говорят они. Так они и говорят. И я понял, что такое Ринформ — а он должен был отправить тебя и тебе подобных куда подальше, да еще и с довольно сильно пахнущими штуками. И можешь делать, что хочешь, я тебя не боюсь. И лучше отпусти моего мальчика и береги себя, пока Ринформ не добрался до тебя. Вот что я хочу сказать», — заключил мистер Дагли, с силой ударив вилкой по земле, что оказалось неудобно, когда он попытался снова ее поднять.
  
  
  После этого последнего действия Монк громко залаял, и мистер Брук получил возможность сбежать. Он как можно быстрее выбежал из двора, пораженный необычностью своего положения. Его никогда прежде не оскорбляли на собственной земле, и он был склонен считать себя всеобщим любимцем (мы все склонны так считать, когда думаем о собственной любезности больше, чем о том, чего от нас могут хотеть другие люди). Когда двенадцать лет назад он поссорился с Калебом Гартом, он думал, что арендаторы будут довольны тем, что помещик взял все в свои руки.
  
  
  Некоторые, кто следит за повествованием о его опыте, могут удивляться полуночной тьме мистера Дагли; но в те времена для потомственного фермера его ранга не было ничего проще, чем оставаться невежественным, несмотря на то, что в приходе-близнеце был настоятель, настоящий джентльмен до мозга костей, поблизости жил священник, проповедовавший более учёно, чем настоятель, землевладелец, занимавшийся всем, особенно изящным искусством и социальным благоустройством, и все огни Мидлмарча всего в трёх милях отсюда. Что касается лёгкости, с которой смертные избегают знаний, попробуйте поговорить со средним знакомым в интеллектуальном сиянии Лондона и представьте, каким бы был тот достойный гость на званом ужине человек, если бы он научился скудному умению «суммировать» у приходского писца Типтона и с огромным трудом читал главу Библии, потому что такие имена, как Исаия или Аполлос, оставались непонятными даже после двукратного прочтения. Бедный Дагли иногда читал несколько стихов воскресным вечером, и мир, по крайней мере, не казался ему темнее, чем прежде. Некоторые вещи он знал досконально, а именно: неряшливые привычки фермера и капризность погоды, скота и урожая в Фрименс-Энде — так его назвали, по-видимому, с сарказмом, чтобы намекнуть, что человек волен бросить это дело, если захочет, но что за пределами этого места ему ничего не доступно.
  ГЛАВА XL.
  
  
  Он был мудр в своей повседневной работе:
  К плодам усердия,
  И не к вероисповеданиям или политическим системам,
  Он руководствовался здравым смыслом.
  Эти детали совершенны в своей мельчайшей составляющей.
  Чья работа – их главная награда.
  Без них как могли бы существовать законы или искусство?
  Или же вырастут города-башни?
  
  
  При наблюдении за эффектами, пусть даже всего лишь за электрической батареей, часто необходимо сменить место и рассмотреть конкретную смесь или группу на некотором расстоянии от точки, где было установлено интересующее нас движение. Группа, к которой я двигаюсь, находится за завтраком у Калеба Гарта в большой гостиной, где стояли карты и письменный стол: отец, мать и пятеро детей. Мэри только что вернулась домой, ожидая развития событий, в то время как Кристи, мальчик рядом с ней, получал дешевое образование и дешевую еду в Шотландии, к разочарованию отца, вместо священного занятия «бизнесом» его водили в книги.
  
  
  Письма пришли — девять дорогих писем, за которые почтальону заплатили три пенса и два пенса, и мистер Гарт, забыв о чае и тостах, читал письма, разложив их одно над другим, иногда медленно покачивая головой, иногда морщась в внутреннем споре, но не забывая срезать большую красную печать целиком, которую Летти схватила, как рьяный терьер.
  
  
  Разговоры между остальными продолжались без стеснения, поскольку ничто не отвлекало Калеба, кроме тряски стола во время письма.
  
  
  Два из девяти писем были адресованы Мэри. Прочитав их, она передала матери и рассеянно играла с чайной ложкой, пока внезапно не вспомнила о своем шитье, которое держала на коленях во время завтрака.
  
  
  «Ой, Мэри, не шей!» — сказал Бен, опуская ее руку. «Сделай мне павлина из этих хлебных крошек». Он как раз замешивал небольшую массу специально для этой цели.
  
  
  «Нет, нет, проказник!» — добродушно сказала Мэри, слегка уколов его руку иглой. «Попробуй сам слепить платок: ты же видел, как я это делаю достаточно часто. Мне нужно закончить эту работу. Это для Розамонд Винси: она выходит замуж на следующей неделе, а без этого платка она не может выйти замуж». Мэри весело закончила, забавляясь последней мыслью.
  
  
  «Почему она не может, Мэри?» — спросила Летти, искренне заинтересованная этой загадкой, и так близко прижалась головой к сестре, что Мэри направила угрожающую иглу к носу Летти.
  
  
  «Потому что это лишь один из двенадцати, а без него их было бы только одиннадцать», — сказала Мэри с серьезным видом, словно объясняя что-то, так что Летти откинулась назад, чувствуя, что ей все известно.
  
  
  «Вы уже приняли решение, дорогая?» — спросила миссис Гарт, откладывая письма.
  
  
  «Я пойду в школу в Йорке, — сказала Мэри. — Я меньше неподхожу для преподавания в школе, чем в семье. Мне больше всего нравится вести уроки. И, видите ли, я должна преподавать: другого выхода нет».
  
  
  «Преподавание кажется мне самым восхитительным делом на свете», — сказала миссис Гарт с оттенком укоризны в голосе. «Я могла бы понять ваше возражение, если бы у вас не хватало знаний, Мэри, или если бы вы не любили детей».
  
  
  «Полагаю, мы никогда до конца не понимаем, почему кому-то не нравится то, что нравится нам, мама», — довольно резко сказала Мэри. «Я не люблю школу: мне больше нравится внешний мир. Это очень неудобный мой недостаток».
  
  
  «Должно быть, очень глупо постоянно учиться в женской школе, — сказал Альфред. — Такие дурочки, вроде учениц миссис Баллард, которые ходят взад и вперед».
  
  
  «И у них нет ни одной игры, в которую стоило бы играть, — сказал Джим. — Они не умеют ни бросать, ни прыгать. Неудивительно, что Мэри это не нравится».
  
  
  «Что же такого не нравится Мэри, а?» — спросил отец, поправляя очки и делая паузу перед тем, как открыть следующее письмо.
  
  
  «Находиться среди кучи дурацких девчонок», — сказал Альфред.
  
  
  «Это та ситуация, о которой ты слышала, Мэри?» — мягко спросил Калеб, глядя на дочь.
  
  
  «Да, отец: школа в Йорке. Я решила туда поступить. Она просто замечательная. Тридцать пять фунтов в год, плюс дополнительная плата за обучение самых маленьких пианистов».
  
  
  «Бедная дочка! Как бы я хотел, чтобы она осталась дома с нами, Сьюзен», — сказал Калеб, жалобно глядя на жену.
  
  
  «Мэри не была бы счастлива, если бы не исполнила свой долг», — величественно сказала миссис Гарт, осознавая, что выполнила и свой собственный.
  
  
  «Мне бы совсем не понравилось выполнять такую отвратительную работу», — сказал Альфред, на что Мэри и её отец тихо рассмеялись, но миссис Гарт серьёзно произнесла:
  
  
  «Найди, дорогой Альфред, более подходящее слово, чем „гадкий“, для всего, что тебе кажется неприятным. И предположим, что Мэри могла бы помочь тебе сходить к мистеру Ханмеру на деньги, которые она получает?»
  
  
  «Мне кажется, это очень жаль. Но она же старая шишка», — сказал Альфред, поднимаясь со стула и притягивая голову Мэри к себе, чтобы поцеловать её.
  
  
  Мэри покраснела и засмеялась, но не могла скрыть, что на глаза наворачиваются слезы. Калеб, глядя поверх очков, с опущенными бровями, с выражением смешанных чувств радости и печали вернулся к началу своего письма; и даже миссис Гарт, с губами, искривленными спокойным удовлетворением, пропустила это неуместное выражение без поправок, хотя Бен тут же подхватил его и запел: «Она старая кирпичная кладка, старая кирпичная кладка, старая кирпичная кладка!» в бодром ритме, отбивая его кулаком по руке Мэри.
  
  
  Но взгляд миссис Гарт теперь приковался к мужу, который уже глубоко погрузился в чтение письма. На его лице читалось серьезное удивление, что немного встревожило ее, но он не любил, когда его расспрашивали во время чтения, и она с тревогой наблюдала за ним, пока он внезапно не рассмеялся, вернувшись к началу письма, и, посмотрев на нее поверх очков, тихо не спросил: «Что вы думаете, Сьюзен?»
  
  
  Она подошла и встала позади него, положив руку ему на плечо, пока они вместе читали письмо. Оно было от сэра Джеймса Четтама, предлагавшего мистеру Гарту управление семейными поместьями во Фрешитте и других местах, и добавлявшего, что мистер Брук из Типтона попросил сэра Джеймса выяснить, будет ли мистер Гарт расположен одновременно возобновить управление поместьем в Типтоне. Баронет добавил весьма любезно, что сам он особенно желает, чтобы поместья во Фрешитте и Типтоне находились под одним управлением, и надеется показать, что двойное управление может быть осуществлено на условиях, приемлемых для мистера Гарта, которого он будет рад видеть в поместье в двенадцать часов следующего дня.
  
  
  «Он красиво пишет, правда, Сьюзен?» — сказал Калеб, подняв глаза на жену, которая подняла руку с его плеча к уху, положив подбородок ему на голову. «Вижу, Брук не любила сама меня спрашивать», — продолжил он, тихо посмеиваясь.
  
  
  «Вот вам дань уважения вашему отцу, дети», — сказала миссис Гарт, оглядывая пятерых людей, чьи глаза были устремлены на родителей. «Его снова пригласили на работу те, кто уволил его давным-давно. Это показывает, что он хорошо выполнял свою работу, раз они чувствуют его востребованность».
  
  
  «Как у Цинцинната — ура!» — воскликнул Бен, сидя в кресле, с приятной уверенностью в том, что дисциплина ослабла.
  
  
  «Они придут за ним, мама?» — спросила Летти, представляя мэра и членов городского совета в мантиях.
  
  
  Миссис Гарт погладила Летти по голове и улыбнулась, но, видя, что ее муж собирает свои письма и, вероятно, скоро окажется вне досягаемости в этом «убежище», она надавила ему на плечо и решительно сказала:
  
  
  «Но, пожалуйста, Калеб, попроси о справедливой оплате труда».
  
  
  «О да», — сказал Калеб глубоким, одобрительным голосом, словно предполагать что-либо другое было бы неразумно. «В сумме это составит от четырех до пятисот». Затем, немного вспомнив, он сказал: «Мэри, напиши и брось эту школу. Останься и помоги своей матери. Я рад, как Панч, теперь, когда я об этом подумал».
  
  
  Ничто не могло быть менее похоже на триумфальный стиль Панча, чем манера поведения Калеба, но его таланты заключались не в умении подбирать слова, хотя он был очень щепетилен в написании писем и считал свою жену кладезем правильного языка.
  
  
  Среди детей поднялся почти шум, и Мэри умоляюще подняла вышивку из камбрика в сторону матери, чтобы ее убрали подальше, пока мальчики будут тащить ее на танец. Миссис Гарт, в спокойной радости, начала расставлять чашки и тарелки, а Калеб, отодвигая стул от стола, словно собираясь сесть за письменный стол, все еще сидел, держа в руках письма и задумчиво глядя в пол, растягивая пальцы левой руки, словно на своем немом языке. Наконец он сказал…
  
  
  «Как жаль, что Кристи не увлекся бизнесом, Сьюзен. Мне понадобится помощь в будущем. А Альфред должен отправиться в инженерное дело — я принял решение». Он снова на некоторое время погрузился в размышления и бессмысленные рассуждения, а затем продолжил: «Я заставлю Брука заключить новые соглашения с арендаторами и составлю план севооборота. И я готов поспорить, что мы сможем добывать отличные кирпичи из глины на углу Ботта. Я должен это проверить: это удешевит ремонт. Это отличная работа, Сьюзен! Человек без семьи был бы рад сделать это бесплатно».
  
  
  «Но, пожалуйста, не надо», — сказала его жена, подняв палец.
  
  
  «Нет, нет; но это прекрасное чувство, когда человек, познавший природу дела, получает шанс привести часть страны в порядок, как говорится, и направить людей в правильное русло земледелия, и построить что-то хорошее и прочное — от чего выиграют и нынешние, и будущие. Я предпочту это, чем состояние. Я считаю это самым почетным делом». Тут Калеб отложил письма, просунул пальцы между пуговицами жилета и выпрямился, но вскоре с некоторым благоговением в голосе, медленно отводя голову в сторону, продолжил: «Это великий дар Божий, Сьюзен».
  
  
  «Вот именно, Калеб», — ответила его жена с пылким рвением. «И для твоих детей будет благословением иметь отца, который так много делал: отца, чьи добрые дела останутся в памяти, даже если его имя будет забыто». Больше она ничего не могла ему сказать о зарплате.
  
  
  Вечером, когда Калеб, изрядно уставший от дневной работы, сидел молча с открытой записной книжкой на коленях, пока миссис Гарт и Мэри шили, а Летти в углу шептала диалог со своей куклой, мистер Фэрбразер поднимался по дорожке в фруктовом саду, разделяя яркий августовский свет и тени пучками травы и ветвями яблони. Мы знаем, что он любил своих прихожан, семью Гарт, и считал, что о Мэри стоит упомянуть в Лидгейте. Он в полной мере пользовался привилегией священника игнорировать различия в рангах, характерные для Мидлмарча, и всегда говорил своей матери, что миссис Гарт была большей леди, чем любая матрона в городе. И все же, видите ли, вечера он проводил у Винси, где матрона, хотя и не такая уж и леди, руководила хорошо освещенной гостиной и играла в вист. В те времена человеческие отношения определялись не только уважением. Но викарий искренне уважал семью Гарт, и его визит не стал для них неожиданностью. Тем не менее, даже пожимая руки, он объяснил это словами: «Я приехал как посланник, миссис Гарт: мне нужно кое-что сказать вам и Гарту от имени Фреда Винси. Дело в том, — продолжил он, садясь и оглядываясь своим блестящим взглядом на троих, которые его слушали, — бедняга, он доверил мне свое дело».
  
  
  Сердце Мэри забилось довольно быстро: она задавалась вопросом, насколько далеко зашла самоуверенность Фреда.
  
  
  «Мы не видели парня уже несколько месяцев, — сказал Калеб. — Я не мог представить, что с ним стало».
  
  
  «Он был в гостях, — сказал викарий, — потому что дома ему было слишком жарко, и Лидгейт сказал его матери, что бедняге пока рано начинать учиться. Но вчера он пришел и излил мне душу. Я очень рад, что он это сделал, потому что я видел, как он рос с четырнадцати лет, и я чувствую себя в доме так комфортно, что дети мне как племянники и племянницы. Но это сложный случай, по которому трудно давать советы. Тем не менее, он попросил меня прийти и сказать вам, что он уезжает, и что он так несчастен из-за своего долга перед вами и своей неспособности заплатить, что не может даже сам прийти попрощаться».
  
  
  «Скажи ему, что это не фартинг», — сказал Калеб, махнув рукой. «Мы пережили этот трудный период и преодолели его. И теперь я буду богат, как еврей».
  
  
  «Это значит, — сказала миссис Гарт, улыбаясь викарию, — что нам хватит денег, чтобы хорошо воспитать мальчиков и оставить Мэри дома».
  
  
  «Что это за сокровищница?» — спросил мистер Фэрбразер.
  
  
  «Я буду агентом двух поместий, Фрешитт и Типтон; и, возможно, еще и небольшого участка земли в Лоуике: это все из-за семейных связей, а работа распространяется как вода, если ее однажды запустить. Меня очень радует, мистер Фэрбразер, — тут Калеб немного запрокинул голову и разложил руки на локтях стула, — что у меня снова появилась возможность сдавать землю в аренду и реализовать пару идей по ее улучшению. Это невероятно утомительно, как я часто говорил Сьюзен, сидеть верхом на лошади и смотреть через изгородь на что-то не то, и не иметь возможности что-либо исправить. Не могу представить, чем занимаются люди, идущие в политику: меня почти сводит с ума бесхозяйственность всего лишь на нескольких сотнях акров».
  
  
  Калеб редко произносил такие длинные речи, но его радость была подобна горному воздуху: глаза его сияли, и слова лились без усилий.
  
  
  «От всей души поздравляю тебя, Гарт, — сказал викарий. — Это лучшая новость, которую я мог сообщить Фреду Винси, потому что он много говорил о том, какой вред причинил тебе, заставив расстаться с деньгами — украл их, как он сказал, — которые тебе были нужны для других целей. Жаль, что Фред такой ленивый пёс; у него есть и хорошие качества, а отец немного суров к нему».
  
  
  «Куда он направляется?» — довольно холодно спросила миссис Гарт.
  
  
  «Он намерен снова попытаться получить степень и собирается учиться до начала семестра. Я посоветовал ему так и сделать. Я не настаиваю на его поступлении в церковь — наоборот. Но если он пойдет и будет работать, чтобы сдать экзамены, это будет гарантией того, что у него есть энергия и воля; а он совершенно растерян; он не знает, что еще делать. Пока он будет радовать отца, и я пообещал тем временем попытаться примирить Винси с выбором сыном другой профессии. Фред откровенно говорит, что он не подходит для священнослужителя, и я сделаю все возможное, чтобы удержать человека от рокового шага — выбора неправильной профессии. Он процитировал мне ваши слова, мисс Гарт — помните?» (Мистер Фэрбразер обычно говорил «Мэри» вместо «мисс Гарт», но это было частью его тактичности — относиться к ней с большим почтением, потому что, по выражению миссис Винси, она работала, чтобы зарабатывать себе на хлеб.)
  
  
  Мэри почувствовала себя неловко, но, решив отнестись к этому легкомысленно, тут же ответила: «Я столько дерзких вещей сказала Фреду — мы же такие старые друзья по играм».
  
  
  «Вы сказали, по его словам, что он станет одним из тех нелепых священнослужителей, которые способствуют тому, что всё духовенство становится нелепым. Честное слово, это было настолько язвительно, что мне самому стало немного не по себе».
  
  
  Калеб рассмеялся. «Сьюзен, она унаследовала свой язык от тебя», — сказал он с некоторым удовольствием.
  
  
  «Не в том, что это легкомыслие, отец», — быстро сказала Мэри, опасаясь, что мать будет недовольна. «Как же это плохо со стороны Фреда — повторять мои легкомысленные речи мистеру Фэрбразеру».
  
  
  «Это, безусловно, была поспешная речь, дорогая моя», — сказала миссис Гарт, для которой злословие в адрес высокопоставленных лиц считалось тяжким проступком. «Мы не должны меньше ценить нашего викария из-за того, что в соседнем приходе есть нелепый священник».
  
  
  «В её словах что-то есть, — сказал Калеб, не желая, чтобы остроту ума Мэри недооценивали. — Плохой работник любого рода вызывает недоверие к своим коллегам. Всё держится на честном слове, — добавил он, глядя в пол и неуверенно переступая с ноги на ногу, чувствуя, что слов меньше, чем мыслей.
  
  
  «Совершенно очевидно, — сказал викарий с усмешкой. — Своим презрением мы заставляем людей испытывать презрение. Я, безусловно, согласен с мнением мисс Гарт по этому вопросу, осуждаю я его или нет. Но что касается Фреда Винси, то справедливо будет немного его простить: бредовое поведение старого Фезерстоуна действительно способствовало его порче. В том, что ему не оставили ни копейки, было что-то совершенно дьявольское. Но у Фреда хороший вкус, что он не зацикливается на этом. А больше всего его волнует то, что он вас обидел, миссис Гарт; он полагает, что вы больше никогда не будете о нем хорошо думать».
  
  
  «Я разочарована в Фреде, — решительно сказала миссис Гарт. — Но я буду готова снова хорошо о нем думать, когда он даст мне для этого веские основания».
  
  
  В этот момент Мэри вышла из комнаты, взяв с собой Летти.
  
  
  «О, мы должны прощать молодых людей, когда они раскаиваются», — сказал Калеб, наблюдая, как Мэри закрывает дверь. «И, как вы и говорите, мистер Фэрбразер, в этом старике был настоящий дьявол. Теперь, когда Мэри ушла, я должен вам кое-что рассказать — это известно только нам с Сьюзен, и вы больше не расскажете. Этот старый негодяй хотел, чтобы Мэри сожгла одно из завещаний в ту же ночь, когда он умер, когда она сидела с ним наедине, и предложил ей сумму денег, которая лежала у него в ящике, если она это сделает. Но Мэри, понимаете, не могла этого сделать — она не хотела прикасаться к его железному сундуку и так далее. Видите ли, завещание, которое он хотел сжечь, было именно этим, так что если бы Мэри сделала то, что он хотел, у Фреда Винси было бы десять тысяч фунтов. Старик в конце концов обратился к нему. Это очень трогает бедную Мэри; она ничего не могла поделать — она была права, что сделала, но она чувствует себя, как говорит, словно насильно разрушила чужое имущество, защищаясь по праву. Я сочувствую ей». ей, как-нибудь, и если бы я мог хоть как-то загладить свою вину перед бедным парнем, вместо того чтобы затаивать на него обиду за причиненный нам вред, я был бы рад это сделать. А теперь, каково ваше мнение, сэр? Сьюзен со мной не согласна; она говорит… — Скажите, что вы скажете, Сьюзен.
  
  
  «Мэри не могла поступить иначе, даже зная, какое влияние это окажет на Фреда», — сказала миссис Гарт, прервав свою работу и посмотрев на мистера Фэрбразера.
  
  
  «А она совершенно этого не понимала. Мне кажется, что убыток, понесенный другим человеком из-за того, что мы поступили правильно, не должен ложиться на нашу совесть».
  
  
  Викарий не ответил сразу, и Калеб сказал: «Это чувство. Ребенок чувствует то же самое, и я чувствую это вместе с ней. Вы же не хотите, чтобы ваша лошадь наступила на собаку, когда вы отступаете назад; но это проходит сквозь вас, когда все сделано».
  
  
  «Уверен, миссис Гарт с вами согласится», — сказал мистер Фэрбразер, который почему-то больше склонялся к размышлениям, чем к разговору. «Вряд ли можно сказать, что ваше мнение о Фреде ошибочно — или, скорее, неверно, — хотя никто не должен претендовать на подобные чувства».
  
  
  — Ну-ну, — сказал Калеб, — это секрет. Фреду ты не расскажешь.
  
  
  «Конечно, нет. Но я передам вам и другую хорошую новость — вы можете позволить себе понести убытки, которые он вам причинил».
  
  
  Мистер Фэрбразер вскоре покинул дом и, увидев Мэри в саду с Летти, пошел попрощаться с ней. В западном свете, подчеркивавшем яркость яблок на старых, редколиственных ветвях, они представляли собой прекрасную картину: Мэри в лавандовом клетчатом платье и с черными лентами держала корзинку, а Летти в своей поношенной нанкине собирала упавшие яблоки. Если вы хотите узнать более подробно, как выглядела Мэри, то с вероятностью десять к одному вы увидите подобное лицо завтра на многолюдной улице, если будете там на страже: она не будет среди тех дочерей Сиона, которые надменны, ходят с вытянутыми шеями и похотливыми взглядами, жеманничая при этом; пусть все они пройдут мимо, и обратите свой взгляд на какую-нибудь невысокую, пухлую смуглую девочку с твердой, но спокойной осанкой, которая оглядывается по сторонам, но не думает, что кто-то на нее смотрит. Если у неё широкое лицо и квадратный лоб, выразительные брови и вьющиеся тёмные волосы, некое забавное выражение во взгляде, которое она хранит в тайне, а все остальные черты лица совершенно незначительны — примите эту обычную, но не неприятную особу за портрет Мэри Гарт. Если бы вы заставили её улыбнуться, она бы показала вам свои идеальные маленькие зубки; если бы вы её разозлили, она бы не повысила голос, но, вероятно, сказала бы одну из самых горьких вещей, которые вам когда-либо доводилось пробовать; если бы вы оказали ей услугу, она бы никогда её не забыла. Мэри восхищалась этим проницательным, красивым маленьким викарием в его хорошо вычищенной, потрёпанной одежде больше, чем любым другим мужчиной, которого ей довелось знать. Она никогда не слышала от него глупостей, хотя знала, что он совершал неразумные поступки; и, возможно, глупые изречения были для неё более отвратительны, чем любые неразумные поступки мистера Фэрбразера. По крайней мере, примечательно, что реальные недостатки церковного характера викария, казалось, никогда не вызывали того же презрения и неприязни, которые она проявляла ранее к предсказанным недостаткам церковного характера Фреда Винси. Эти неточности в суждениях, полагаю, встречаются даже в более зрелых умах, чем у Мэри Гарт: наша беспристрастность предназначена для абстрактных достоинств и недостатков, которых никто из нас никогда не видел. Угадает ли кто-нибудь, к кому из этих совершенно разных мужчин Мэри проявляла особую женскую нежность? — к тому, к кому она была наиболее склонна быть строгой, или наоборот?
  
  
  «У вас есть какое-нибудь сообщение для вашей старой подруги, мисс Гарт?» — спросил викарий, доставая из корзинки, которую она протягивала ему, ароматное яблоко и кладя его в карман. «Что-нибудь, чтобы смягчить это суровое суждение? Я прямо сейчас пойду к нему».
  
  
  «Нет, — сказала Мэри, покачав головой и улыбнувшись. — Если бы я сказала, что он не был бы смешным священником, я бы сказала, что он был бы чем-то хуже смешного. Но я очень рада слышать, что он уезжает работать».
  
  
  «С другой стороны, я очень рада слышать, что вы не уезжаете на работу. Уверена, моя мама будет еще счастливее, если вы навестите ее в доме священника: вы знаете, она любит общаться с молодежью, и ей есть что рассказать о былых временах. Вы окажете ей огромную услугу».
  
  
  «Мне бы очень понравилось, если позволите», — сказала Мэри. «Всё кажется мне слишком счастливым одновременно. Я думала, что тоска по дому всегда будет частью моей жизни, и потеря этой тоски делает меня опустошенной: полагаю, она служила вместо смысла, чтобы заполнить мой разум?»
  
  
  «Можно я пойду с тобой, Мэри?» — прошептала Летти, крайне непослушный ребенок, которая все слушала. Но ее обрадовало, когда мистер Фэрбразер ущипнул ее за подбородок и поцеловал в щеку — об этом случае она рассказала матери и отцу.
  
  
  Когда викарий шел в Лоуик, любой, кто внимательно за ним наблюдал, мог заметить, как он дважды пожал плечами. Думаю, что редкие англичане, которые делают такой жест, никогда не бывают тучными — из-за боязни каких-либо подобных неуклюжих примеров, скажу я, почти никогда; обычно у них прекрасный темперамент и большая терпимость к мелким ошибкам мужчин (включая их самих). Викарий вел внутренний диалог, в котором говорил себе, что между Фредом и Мэри Гарт, вероятно, есть нечто большее, чем просто дружеские отношения, и задавался вопросом, не слишком ли эта женственность хороша для этого грубоватого молодого джентльмена. В ответ он пожал плечами. Затем он рассмеялся над собой, заявив, что, вероятно, испытывал ревность, как будто был человеком, способным жениться, что, добавил он, совершенно очевидно. После чего последовало второе пожатие плечами.
  
  
  Что могли увидеть двое мужчин, столь непохожих друг на друга, в этом «коричневом пятне», как называла себя Мэри? Их привлекала, конечно же, не её невзрачность (и пусть все невзрачные молодые девушки будут предупреждены об опасном поощрении со стороны общества к тому, чтобы они признавались в отсутствии красоты). Человек в нашей старой стране – это удивительное целое, медленное творение, результат длительного взаимодействия различных влияний; а обаяние – результат двух таких целых: любящей и любимой.
  
  
  Когда мистер и миссис Гарт сидели одни, Калеб сказал: «Сьюзен, угадай, о чём я думаю».
  
  
  «Севооборот, — сказала миссис Гарт, улыбаясь ему поверх вязания, — или же задние двери коттеджей Типтонов».
  
  
  «Нет, — серьезно ответил Калеб, — я думаю, что мог бы оказать Фреду Винси большую помощь. Кристи ушел, Альфред скоро уйдет, и пройдет пять лет, прежде чем Джим будет готов заняться делом. Мне понадобится помощь, а Фред мог бы прийти, изучить тонкости дела и работать под моим руководством, и это могло бы сделать его полезным человеком, если бы он оставил служение священника. Что вы думаете?»
  
  
  «Думаю, вряд ли найдется что-то более честное, против чего его семья возражала бы больше», — решительно заявила миссис Гарт.
  
  
  «А какое мне дело до их возражений?» — сказал Калеб с той твердостью, которую он обычно демонстрировал, когда высказывал свое мнение. «Парень уже взрослый и должен зарабатывать себе на хлеб. У него достаточно ума и сообразительности; ему нравится работать на земле, и я считаю, что он мог бы хорошо освоить делопроизводство, если бы приложил к этому усилия».
  
  
  «Но разве он бы стал им? Его отец и мать хотели, чтобы он был настоящим джентльменом, и я думаю, что он сам испытывает подобные чувства. Все они считают нас ниже себя. И если бы предложение поступило от вас, я уверена, миссис Винси сказала бы, что мы хотим, чтобы Мэри достался Фред».
  
  
  «Жизнь — это жалкая история, если её разрешать подобной бессмыслицей», — с отвращением сказал Калеб.
  
  
  «Да, но в этом есть определённая гордость, которая вполне уместна, Калеб».
  
  
  «Я называю это недопустимой гордостью — позволять глупым домыслам мешать вам совершать добрые дела. Никакая работа, — с энтузиазмом сказал Калеб, протягивая руку и размахивая ею, чтобы подчеркнуть свою мысль, — не может быть выполнена хорошо, если вы будете прислушиваться к словам глупцов. Вы должны быть уверены в правильности своего плана, и этому плану вы должны следовать».
  
  
  «Я не буду возражать ни против одного из твоих планов, Калеб», — сказала миссис Гарт, твердая женщина, но знавшая, что в некоторых вопросах ее мягкий муж был еще более непреклонен. «Тем не менее, похоже, все решено, что Фред вернется в колледж: не лучше ли подождать и посмотреть, что он выберет после этого? Нелегко удерживать людей против их воли. И ты еще не совсем уверен в своей позиции и в том, чего ты сам захочешь».
  
  
  «Что ж, возможно, лучше немного подождать. Но насчет того, что у меня будет много работы на двоих, я в этом почти уверен. У меня всегда было полно всяких дел, и постоянно появлялось что-то новое. Вот, например, вчера — бедняга, кажется, я вам не рассказывал! — было довольно странно, что двое мужчин набросились на меня с разных сторон, чтобы оценить одно и то же. И как вы думаете, кто они были?» — сказал Калеб, взяв щепотку табака и подержав ее между пальцами, словно это было частью его объяснения. Он любил понюхать табак, когда ему это приходило в голову, но обычно забывал, что эта роскошь в его распоряжении.
  
  
  Его жена отложила вязание и внимательно посмотрела на него.
  
  
  «Да, Ригг, или Ригг Фезерстоун, был одним из них. Но Булстроуд был до него, поэтому я сделаю это за Булстроуда. Будут ли они брать ипотеку или покупать недвижимость, я пока не могу сказать».
  
  
  «Неужели этот человек собирается продать землю, которую ему только что оставили, и на которую он дал свое имя?» — спросила миссис Гарт.
  
  
  «Дьюс знает», — сказал Калеб, который никогда не обращался к высшей силе, кроме самого Дьюса, по поводу своих сомнительных деяний. «Но Булстроуд давно хотел заполучить себе хороший участок земли — это я знаю. А в этой части страны это непростое дело».
  
  
  Калеб осторожно рассыпал табак, вместо того чтобы взять его, и добавил: «Все эти загадки любопытны. Вот земля, которую они все это время ждали для Фреда, и, похоже, старик никогда не собирался оставлять ему ни фута земли, а завещал ее этому никчемному сыночку, которого держал в неведении и думал, что тот останется там и будет всех раздражать так же, как мог бы раздражать их сам, если бы остался жив. Я говорю, было бы странно, если бы она все-таки попала в руки Булстроуда. Старик ненавидел его и никогда не стал бы пользоваться его услугами банка».
  
  
  «Какие основания могли быть у этого жалкого создания для ненависти к человеку, с которым оно не имело никакого отношения?» — спросила миссис Гарт.
  
  
  «Фу! Какой смысл спрашивать у таких людей о причинах? Душа человека, — сказал Калеб глубоким тоном и серьезным покачиванием головы, которое всегда сопровождало его эти слова, — душа человека, когда она окончательно сгниет, породит вам всякие ядовитые грибы, и глаз не сможет увидеть, откуда взялось их семя».
  
  
  Одной из странностей Калеба было то, что, испытывая трудности с подбором слов для выражения своих мыслей, он, словно обрывками, подбирал слова, которые связывал с различными точками зрения или состояниями души; и всякий раз, когда он испытывал чувство благоговения, его преследовало ощущение библейской фразеологии, хотя он вряд ли мог привести точную цитату.
  ГЛАВА XLI.
  
  
  Своей самоуверенностью я никогда не смогу преуспеть.
  Потому что дождь идёт каждый день.
  — Двенадцатая ночь.
  
  
  Сделки, о которых упоминал Калеб Гарт и которые, по его словам, состоялись между г-ном Булстроудом и г-ном Джошуа Риггом Фезерстоуном в отношении земли, прилегающей к Стоун-Корт, стали поводом для обмена парой писем между этими лицами.
  
  
  Кто скажет, к чему может привести письменность? Если она высечена в камне, даже если веками лежала ниц на заброшенном пляже или «спокойно покоилась под барабанным боем и топотом многочисленных завоеваний», то в итоге она может открыть нам тайну узурпаций и других скандалов, о которых сплетничали давным-давно в империях: — этот мир, по-видимому, представляет собой огромную галерею шепота. Такие условия часто в мельчайших деталях отражаются в нашей ничтожной жизни. Как камень, который пинали поколения клоунов, может благодаря любопытным маленьким звеньям попасть в поле зрения ученого, благодаря трудам которого он, наконец, может установить дату вторжений и раскрыть религии, так и кусочек чернил и бумаги, долгое время бывший невинной оберткой или временной заменой, может наконец открыться под взглядом единственной пары глаз, обладающих достаточными знаниями, чтобы превратить его в начало катастрофы. Для Уриэля, наблюдающего за ходом планетарной истории с Солнца, один результат будет таким же совпадением, как и другой.
  
  
  Сделав это довольно возвышенное сравнение, я не испытываю особого беспокойства, обращая внимание на существование низших слоев общества, вмешательство которых, как бы нам это ни нравилось, во многом определяет ход событий в мире. Было бы, конечно, хорошо, если бы мы могли помочь сократить их число, и, возможно, что-то можно было бы сделать, не придавая легкомысленного значения их существованию. В социальном плане Джошуа Ригг, как правило, считался бы лишним. Но те, кто, подобно Питеру Фезерстоуну, никогда не сталкивался с просьбой о создании своего портрета, — последние, кто ждет такой просьбы, будь то в прозе или стихах. В данном случае портрет больше походил на мать, чьи лягушачьи черты лица, в сочетании со свежим цветом щек и округлой фигурой, обладают большим обаянием для определенного круга поклонников. В результате иногда получается мужчина с лягушачьим лицом, желанный, конечно же, для любого разумного существа. Особенно когда его внезапно выдвигают на первый план, чтобы сорвать ожидания окружающих — это самый низкий поступок, который может совершить социальный излишек.
  
  
  Но все низменные черты характера мистера Ригга Фезерстоуна были типичными для трезвого, пьющего воду человека. С самого раннего утра до позднего вечера он всегда был таким же гладким, аккуратным и спокойным, как лягушка, на которую он был похож, а старый Питер тайком посмеивался над отростком, почти более расчетливым и гораздо более невозмутимым, чем он сам. Добавлю, что его ногти были безупречно ухожены, и что он намеревался жениться на хорошо образованной молодой леди (пока не уточненной), чья внешность была безупречна, а связи, в рамках солидного среднего класса, были неоспоримы. Таким образом, его ногти и скромность были сравнимы с ногтями и скромностью большинства джентльменов; хотя его амбиции были взращены лишь возможностями, которые предоставляли ему клерк и бухгалтер в небольших торговых домах морского порта. Он считал жителей сельской местности Фезерстоун очень простыми и нелепыми людьми, а они, в свою очередь, рассматривали его «воспитание» в портовом городе как преувеличение того чудовищного положения, в котором находился их брат Питер, и тем более имущество Питера.
  
  
  Сад и гравийная дорожка, видневшиеся из двух окон отделанной панелями гостиной в Стоун-Корт, никогда не были в лучшем состоянии, чем сейчас, когда мистер Ригг Фезерстоун стоял, заложив руки за спину, и смотрел на эти владения как их хозяин. Но казалось сомнительным, смотрел ли он ради созерцания или чтобы повернуться спиной к человеку, стоявшему посреди комнаты, широко расставив ноги и засунув руки в карманы брюк: человеку, во всех отношениях контрастирующему с элегантным и спокойным Риггом. Это был мужчина, явно приближающийся к шестидесяти годам, очень румяный и волосатый, с большим количеством седины в густой щетине и густых вьющихся волосах, крепкого телосложения, которое невыгодно подчеркивало несколько потертые швы его одежды, и вида хвастуна, стремящегося привлечь к себе внимание даже на фейерверке, считая свои собственные замечания о выступлении другого человека более интересными, чем само выступление.
  
  
  Его звали Джон Раффлз, и иногда он в шутку писал WAG после своей подписи, отмечая при этом, что когда-то учился у Леонарда Лэмба из Финсбери, который писал BA после своего имени, и что именно он, Раффлз, придумал остроумное прозвище этого знаменитого директора — Ба-Лэмб. Таковы были внешность и образ мышления мистера Раффлза, от которых, казалось, исходил затхлый запах путевых комнат в коммерческих гостиницах того времени.
  
  
  «Ну же, Джош, — говорил он громогласным тоном, — посмотри на это с другой стороны: твоя бедная мать приближается к концу жизни, а ты мог бы сейчас позволить себе что-нибудь приличное, чтобы обеспечить ей комфорт».
  
  
  «Не при твоей жизни. Ничто не сможет обеспечить ей комфорт, пока ты жив», — ответил Ригг своим холодным высоким голосом. «Что я ей дам, то ты и возьмешь».
  
  
  «Джош, ты затаил на меня обиду, я знаю. Но послушай, — как между людьми, без обмана, — небольшой капитал позволил бы мне сделать из магазина что-то первоклассное. Табачная торговля растёт. Я бы сам себе сунул нос за то, что не делаю всё возможное. Я бы держался за это, как блоха за шерсть, ради себя самого. Я бы всегда был на высоте. И ничто так не обрадовало бы твою бедную мать. Я уже почти закончил свои бурные гулянки — мне исполнилось пятьдесят пять. Я хочу обосноваться в своём уголке у камина. И если бы я однажды посвятил себя табачной торговле, я бы смог привнести в неё столько ума и опыта, сколько нигде больше не найдёшь в ближайшее время. Я не хочу беспокоить тебя один за другим, а хочу раз и навсегда наладить дела. Подумай об этом, Джош, — как между людьми, — и облегчи жизнь твоей бедной матери. Я всегда любил эту старушку, ей-богу!»
  
  
  «Вы закончили?» — тихо спросил мистер Ригг, не отрывая взгляда от окна.
  
  
  «Да, я это сделал», — сказал Раффлз, взяв свою шляпу, стоявшую перед ним на столе, и как бы ораторски толкнув её.
  
  
  «Тогда просто послушайте меня. Чем больше вы что-то говорите, тем меньше я буду в это верить. Чем больше вы хотите, чтобы я что-то сделал, тем больше у меня будет причин никогда этого не делать. Думаете, я забуду, как вы пинали меня, когда я был мальчишкой, и как вы съедали всю лучшую еду, которую не было у меня и моей матери? Думаете, я забуду, как вы постоянно возвращались домой, чтобы продать и присвоить все, а потом снова уходили, оставляя нас в беде? Я был бы рад видеть, как вас выпороли бы у телеги. Моя мать была глупой по отношению к вам: она не имела права давать мне свекра, и она была наказана за это. Ей будут выплачивать только еженедельное пособие, и не больше: и это прекратится, если вы посмеете снова появиться на этой территории или снова приехать в эту страну после меня. В следующий раз, когда вы покажетесь за ворота, вас прогонят с собаками и кнутом возчика».
  
  
  Произнеся последние слова, Ригг обернулся и посмотрел на Раффлза своими выразительными, застывшими глазами. Контраст был поразительным, как и восемнадцать лет назад, когда Ригг был самым непривлекательным и легко поддающимся критике мальчиком, а Раффлз — довольно коренастым Адонисом из трактиров и задних дворов. Но теперь преимущество было на стороне Ригга, и слушатели этого разговора, вероятно, могли ожидать, что Раффлз удаётся уйти с видом побеждённой собаки. Вовсе нет. Он скорчил привычную гримасу, когда его «выбивали» из игры; затем рассмеялся и достал из кармана фляжку с бренди.
  
  
  «Иди сюда, Джош, — сказал он уговаривающим тоном, — дай нам ложку бренди и соверен на обратную дорогу, и я пойду. Честь сияет! Я побегу, как пуля, клянусь Юпитером!»
  
  
  «Запомни, — сказал Ригг, доставая связку ключей, — если я тебя еще когда-нибудь увижу, я с тобой не заговорю. Ты мне не принадлежишь, как не ворона; а если ты захочешь меня подчинить, то получишь лишь клеймо за то, кто ты есть — злобный, наглый, деспотичный негодяй».
  
  
  — Жаль, Джош, — сказал Раффлз, делая вид, что почесал затылок и нахмурил брови, словно был озадачен. — Я очень тебя люблю; ей-богу, люблю! Нет ничего лучше, чем тебя мучить — ты так похож на свою мать, а мне приходится обходиться без этого. Но бренди и соверен — это выгодная сделка.
  
  
  Он резко дернул фляжку вперед, и Ригг подошел к старинному дубовому комоду со своими ключами. Но Раффлз своим движением с фляжкой напомнил себе, что она опасно расшаталась в кожаном чехле, и, заметив сложенный лист бумаги, упавший в крыло, поднял его и засунул под кожу, чтобы закрепить стекло.
  
  
  К тому времени Ригг подошел с бутылкой бренди, наполнил фляжку и вручил Раффлзу соверен, не глядя на него и не говоря ни слова. Снова заперев комод, он подошел к окну и смотрел наружу с тем же бесстрастным видом, что и в начале беседы, в то время как Раффлз достал из фляжки небольшую сумму, сжал ее и с вызывающей медлительностью положил в боковой карман, поморщившись, глядя в спину пасынка.
  
  
  «Прощай, Джош, и пусть навсегда!» — сказал Раффлз, запрокидывая голову и открывая дверь.
  
  
  Ригг увидел, как он покинул территорию поместья и вышел на дорогу. Серый день сменился легким моросящим дождем, который освежил живые изгороди и травянистые обочины проселочных дорог и ускорил работу рабочих, загружавших последние снопы зерна. Раффлз, идущий с неуверенной походкой городского бродяги, вынужденного совершить небольшое пешее путешествие по сельской местности, выглядел в этой влажной сельской тишине и суете так же неуместно, как если бы он был сбежавшим из зверинца бабуином. Но никто не смотрел на него, кроме давно отлученных от матери телят, и никто не выражал неприязни к его внешности, кроме маленьких водяных крыс, которые шуршали при его приближении.
  
  
  Ему повезло, когда он выехал на шоссе, и его догнала дилижанс, который довез его до Брассинга; там он сел на недавно построенную железную дорогу, заметив попутчикам, что, по его мнению, она уже достаточно хорошо отслужила Хаскиссон. Мистер Раффлз в большинстве случаев сохранял ощущение, что получил образование в академии и, если захочет, сможет везде преуспеть; действительно, не было ни одного из своих попутчиков, которого бы он не мог высмеять и поддразнить, будучи уверенным в том, какое удовольствие он таким образом доставляет всей остальной компании.
  
  
  Теперь он играл эту роль с таким же энтузиазмом, как если бы его путешествие прошло совершенно успешно, время от времени прибегая к своей фляге. Бумага, которой он её заткнул, была письмом, подписанным Николасом Булстроудом, но Раффлз вряд ли стал бы трогать её с нынешнего удобного места.
  ГЛАВА XLII.
  
  
  Как же сильно, мне кажется, я мог бы презирать этого человека.
  Разве я не был бы связан милосердием против этого!
  —Шекспир: Генрих VIII.
  
  
  Вскоре после возвращения из свадебного путешествия Лидгейт посетил поместье Лоуик, куда он отправился по служебным делам в связи с письмом, в котором его просили назначить время визита.
  
  
  Мистер Касаубон никогда не задавал Лидгейту вопросов о природе своей болезни и даже не выказывал Доротее никакой обеспокоенности по поводу того, насколько она может сократить его труды или жизнь. В этом вопросе, как и во всех остальных, он избегал жалости; и если подозрение в том, что его могут пожалеть за что-либо в его судьбе, догадавшись или узнав об этом вопреки себе, было озлобленным, то мысль о том, чтобы вызвать сочувствие, откровенно признав тревогу или горе, была для него неизбежно невыносимой. Каждый гордый человек знаком с этим опытом, и, возможно, только чувство общности, достаточно глубокое, чтобы все попытки изоляции казались ничтожными и мелочными, а не возвышенными.
  
  
  Но господин Казобон теперь был одержим чем-то, что преследовало его молчание с еще большей настойчивостью, чем осенняя незрелость его писательского творчества. Правда, последнее можно назвать его главной целью; но существуют такие виды творчества, в которых самым значительным результатом является накопившаяся в сознании автора тревожная восприимчивость — реку узнают по нескольким полоскам среди давно накопившегося слоя неприятной грязи. Так было и с напряженным интеллектуальным трудом господина Казобона. Его наиболее характерным результатом стало не «Ключ ко всем мифологиям», а болезненное осознание того, что другие не отдали ему место, которого он явно не заслуживал, — постоянное подозрительное предположение, что сложившиеся о нем взгляды не идут ему на пользу, — меланхоличное отсутствие страсти в его стремлении к достижениям и страстное сопротивление признанию того, что он ничего не добился.
  
  
  Таким образом, его интеллектуальные амбиции, которые, как казалось окружающим, поглотили и иссушили его, на самом деле не были гарантией от ран, тем более от тех, которые он получил от Доротеи. И теперь он начал обдумывать варианты будущего, которые почему-то причиняли ему больше горечи, чем все, о чем он думал раньше.
  
  
  Перед лицом некоторых обстоятельств он был бессилен: перед существованием Уилла Ладислава, его непокорным пребыванием в окрестностях Лоуика и его легкомысленным отношением к обладателям подлинной, безупречной эрудиции; перед натурой Доротеи, которая всегда принимала какую-то новую форму пылкой активности, и даже в покорности и молчании скрывала пылкие причины, о которых было неприятно даже думать; перед некоторыми представлениями и предпочтениями, которые овладели ее умом в отношении тем, которые он никак не мог с ней обсудить. Нельзя было отрицать, что Доротея была добродетельной и прекрасной молодой женщиной, какой только можно было найти в жены; но молодая женщина оказалась чем-то гораздо более проблематичным, чем он себе представлял. Она заботилась о нем, читала ему, предвосхищала его потребности и проявляла чуткость к его чувствам; Но в сознании мужа зародилась уверенность, что она осуждает его, и что ее супружеская преданность подобна покаянному искуплению неверных мыслей, — и все это сопровождалось способностью сравнивать его самого и его поступки с чем-то совершенно обыденным. Его недовольство, словно пар, рассеивалось сквозь все ее нежные проявления любви и цеплялось за тот мир, который она лишь приблизила к нему.
  
  
  Бедный мистер Казобон! Эти страдания было тем тяжелее переносить, что они казались предательством: юная девушка, которая поклонялась ему с полным доверием, быстро превратилась в критичную жену; а первые проявления критики и обиды оставили такое впечатление, которое никакая последующая нежность и покорность не могли стереть. Его подозрительное понимание заключалось в том, что молчание Доротеи теперь было подавленным бунтом; замечание с её стороны, которого он никак не ожидал, было утверждением её сознательного превосходства; в её мягких ответах чувствовалась раздражающая осторожность; а когда она соглашалась, это было самоодобренное усилие терпения. Упорство, с которым он пытался скрыть эту внутреннюю драму, делало её ещё более яркой для него; ведь мы с большей остротой слышим то, что не хотим, чтобы другие слышали.
  
  
  Вместо того чтобы удивляться такому результату страданий господина Казобона, я считаю это вполне обычным. Разве крошечная точка, находящаяся очень близко к нашему зрению, не заслонит великолепие мира, оставив лишь узкую полоску, через которую мы видим это пятно? Я не знаю более надоедливой точки, чем собственное «я». И кто, если бы господин Казобон решил изложить свои недовольства — свои подозрения, что его больше не любят без критики, — мог бы отрицать, что они основаны на веских причинах? Напротив, была еще одна веская причина, которую он сам не принимал во внимание, а именно, что он не был безгранично очарователен. Однако он подозревал это, как и другие вещи, не признаваясь в этом, и, как и все мы, чувствовал, как было бы утешительно иметь рядом человека, который никогда бы этого не узнал.
  
  
  Эта болезненная восприимчивость к Доротее была тщательно подготовлена еще до возвращения Уилла Ладислава в Лоуик, и события, произошедшие с тех пор, привели к тому, что способность мистера Касаубона к подозрительным интерпретациям стала проявляться в еще большей активности. Ко всем известным ему фактам он добавлял вымышленные факты, как настоящие, так и будущие, которые становились для него более реальными, чем те, потому что вызывали более сильную неприязнь, более сильную горечь. Подозрение и ревность к намерениям Уилла Ладислава, подозрение и ревность к впечатлениям Доротеи постоянно плели свою цепочку. Было бы совершенно несправедливо полагать, что он мог допустить какое-либо грубое неверное толкование Доротеи: его собственные привычки ума и поведения, а также открытая возвышенность ее натуры, уберегли его от подобной ошибки. Он ревновал к ее мнению, к тому влиянию, которое могло оказать ее пылкий ум в своих суждениях, и к будущим возможностям, к которым это могло ее привести. Что касается Уилла, то, хотя до своего последнего дерзкого письма у него не было ничего определенного, что он мог бы официально обвинить в его адрес, он считал себя вправе полагать, что тот способен на любые замыслы, способные пробудить в нем мятежный нрав и недисциплинированную импульсивность. Он был совершенно уверен, что Доротея стала причиной возвращения Уилла из Рима и его решимости поселиться поблизости; и он был достаточно проницателен, чтобы предположить, что Доротея невинно поощряла этот шаг. Было совершенно очевидно, что она была готова привязаться к Уиллу и подчиниться его предложениям: у них никогда не было личной встречи, на которой она не производила бы нового неприятного впечатления, а последняя встреча, о которой знал мистер Казобон (Доротея, вернувшись из Фрешитт-холла, впервые промолчала о том, что видела Уилла), привела к сцене, которая вызвала у него более сильную злость по отношению к ним обоим, чем когда-либо прежде. Излияние Доротеей своих мыслей о деньгах в темноте ночи лишь усилило отвратительные предчувствия в душе ее мужа.
  
  
  И, конечно, его здоровье недавно пошатнулось, и это печально всегда его сопровождало. Он, безусловно, значительно оживился; он восстановил всю свою обычную работоспособность: болезнь могла быть всего лишь усталостью, и впереди у него, возможно, еще двадцать лет достижений, которые оправдали бы тридцать лет подготовки. Эта перспектива становилась еще слаще благодаря чувству мести за поспешные насмешки Карпа и компании; ведь даже когда мистер Казобон нес свою свечу среди могил прошлого, эти современные фигуры появлялись на фоне тусклого света и прерывали его усердные исследования. Убедить Карпа в его ошибке, чтобы ему пришлось съесть свои собственные слова с изрядной долей несварения желудка, было бы приятным стечением обстоятельств триумфального авторства, которое нельзя было исключить из созерцания перспективой жить в будущие века на земле и всю вечность на небесах. Поскольку, таким образом, предчувствие его собственного бесконечного блаженства не могло нейтрализовать горький привкус раздраженной ревности и мстительности, тем менее удивительно, что вероятность преходящего земного блаженства для других людей, когда он сам должен был бы войти в славу, не оказала на них сильного смягчающего воздействия. Если бы оказалось, что в нем действует какая-то подрывающая болезнь, то у некоторых людей могла бы появиться большая возможность стать счастливее после его смерти; и если бы одним из таких людей был Уилл Ладислав, г-н Касаубон возражал так решительно, что казалось, будто это раздражение станет частью его бестелесного существования.
  
  
  Это очень упрощенное и, следовательно, очень неполное изложение дела. Человеческая душа движется по многим путям, и, как мы знаем, у господина Касаубона было чувство праведности и благородная гордость за соблюдение требований чести, что заставляло его искать другие причины для своего поведения, помимо зависти и мстительности. Г-н Казобон изложил свою позицию следующим образом: — «Женившись на Доротее Брук, я должен был позаботиться о её благополучии на случай моей смерти. Но благополучие не может быть обеспечено обширным, независимым владением имуществом; напротив, могут возникнуть ситуации, когда такое владение может подвергнуть её ещё большей опасности. Она — лёгкая добыча для любого мужчины, умеющего ловко играть либо на её пылком влечении, либо на её донкихотском энтузиазме; и такой мужчина всегда будет стоять в стороне именно с таким намерением — мужчина, руководствующийся лишь мимолётным капризом, и питающий ко мне личную неприязнь — я в этом уверен — неприязнь, подпитываемую осознанием своей неблагодарности, которую он постоянно вымещал на мне в насмешках, в чём я уверен так же хорошо, как если бы слышал об этом. Даже если я останусь жив, меня не будет беспокоить то, что он может попытаться сделать посредством косвенного влияния. Этот человек привлёк внимание Доротеи: он очаровал её; он…» Очевидно, он пытался внушить ей мысль, что у него есть права, превосходящие все, что я для него сделала. Если я умру — а он ждет этого здесь, на страже, — он убедит ее выйти за него замуж. Это будет для нее бедствием, а для него — успехом. Она не сочтет это бедствием: он заставит ее поверить во что угодно; у нее есть склонность к чрезмерной привязанности, за которую она внутренне упрекает меня, не отвечая взаимностью, и уже сейчас ее мысли заняты его судьбой. Он думает о легкой победе и о том, чтобы войти в мое гнездо. Этому я помешаю! Такой брак был бы роковым для Доротеи. Разве он когда-либо упорствовал в чем-либо, кроме противоречий? В знаниях он всегда старался быть эффектным, не тратя много денег. В религии он мог быть, пока ему это было выгодно, поверхностным отражением причуд Доротеи. Когда сциолизм когда-либо отделялся от распущенности? Я совершенно не доверяю его морали, и мой долг — всячески препятствовать осуществлению его нравственности. дизайнов.
  
  
  Договоренности, достигнутые мистером Казобоном относительно его свадьбы, оставляли за ним широкие возможности, но, размышляя о них, он неизбежно так много думал о вероятности собственной жизни, что стремление получить максимально точный расчет в конце концов пересилило его гордую сдержанность, и он решил обратиться к Лидгейту за консультацией относительно характера своей болезни.
  
  
  Он упомянул Доротее, что Лидгейт придет по предварительной договоренности в половине четвертого, и в ответ на ее тревожный вопрос, не плохо ли он себя чувствует, ответил: — Нет, я просто хочу узнать его мнение относительно некоторых привычных симптомов. Тебе не нужно его видеть, дорогая. Я прикажу, чтобы его послали ко мне на тисовую аллею, где я буду совершать свою обычную прогулку.
  
  
  Когда Лидгейт вошел на тисовую аллею, он увидел, как мистер Казобон медленно удаляется, держа руки за спиной, как обычно, и склонив голову. Был прекрасный день; листья с высоких лип тихо падали на мрачные вечнозеленые деревья, а свет и тени спали бок о бок: не было слышно лишь карканья грачей, которое для привычного уха — колыбельная, или, если говорить о последней торжественной колыбельной, погребальная песня. Лидгейт, осознавая энергичное тело в расцвете сил, почувствовал некоторое сострадание, когда фигура, которую он, вероятно, скоро догонит, обернулась и, приближаясь к нему, еще более отчетливо демонстрировала признаки преждевременного старения — согнутые плечи студента, истощенные конечности и меланхоличные морщины на губах. «Бедняга, — подумал он, — некоторые люди в его возрасте похожи на львов; об их возрасте можно сказать только то, что они уже взрослые».
  
  
  «Мистер Лидгейт, — сказал мистер Казобон с неизменно вежливым видом, — я чрезвычайно благодарен вам за вашу пунктуальность. Мы, если угодно, продолжим нашу беседу, прогуливаясь туда-обратно».
  
  
  «Надеюсь, ваше желание увидеться со мной не связано с возвращением неприятных симптомов», — сказал Лидгейт, заполняя паузу.
  
  
  «Не сразу — нет. Чтобы объяснить это желание, я должен упомянуть — то, о чём иначе и говорить не нужно, — что моя жизнь, по всем второстепенным причинам незначительная, обретает возможную важность из-за незавершённости трудов, которые продолжались все её лучшие годы. Короче говоря, у меня давно есть работа, которую я хотел бы оставить после себя в таком состоянии, по крайней мере, чтобы её могли передать в печать другие. Если бы меня заверили, что это максимум, на что я могу разумно рассчитывать, эта уверенность послужила бы полезным ограничением моих попыток и ориентиром как в положительном, так и в отрицательном определении моего курса».
  
  
  Здесь мистер Казобон сделал паузу, убрал руку со спины и засунул ее между пуговицами своего однобортного сюртука. Для ума, в значительной степени осведомленного о человеческой судьбе, вряд ли что-либо могло быть интереснее, чем внутренний конфликт, подразумеваемый в его формальной, размеренной речи, произнесенной с обычной нараспевной манерой и движением головы. Нет, разве есть много ситуаций более возвышенно трагичных, чем борьба души с требованием отказаться от дела, которое составляло всю значимость ее жизни — значимость, которая исчезнет, как воды, которые приходят и уходят там, где человек в них не нуждается? Но в мистере Казобоне не было ничего возвышенного, и Лидгейт, питавший некоторое презрение к бесполезной учености, почувствовал, как к его жалости смешивается легкое веселье. В данный момент он был слишком плохо знаком с катастрофами, чтобы вникать в пафос судьбы, где все ниже уровня трагедии, кроме страстного эгоизма страдальца.
  
  
  «Вы имеете в виду возможные препятствия, связанные с нездоровьем?» — спросил он, желая помочь господину Казобону в достижении его цели, которая, казалось, застопорилась из-за некоторой нерешительности.
  
  
  «Да. Вы не намекали мне, что симптомы, которые — я обязан засвидетельствовать — вы наблюдали с особой тщательностью, были признаками смертельной болезни. Но если бы это было так, мистер Лидгейт, я бы безоговорочно желал узнать правду, и я обращаюсь к вам за точным изложением ваших выводов: я прошу об этом в знак дружеской услуги. Если вы сможете сказать мне, что моей жизни угрожает только обычная смерть, я буду рад, по причинам, которые я уже указал. Если же нет, то знание правды для меня еще важнее».
  
  
  «Тогда я больше не могу колебаться в выборе своего пути, — сказал Лидгейт; — но прежде всего я должен подчеркнуть, что мои выводы вдвойне неопределенны — неопределенны не только из-за моей склонности к ошибкам, но и потому, что на основе прогнозов, касающихся болезней сердца, чрезвычайно трудно строить предположения. В любом случае, вряд ли можно существенно увеличить огромную неопределенность жизни».
  
  
  Господин Касаубон заметно поморщился, но поклонился.
  
  
  «Я полагаю, что вы страдаете от так называемой жировой дистрофии сердца — заболевания, которое впервые было обнаружено и исследовано Лаэннеком, человеком, подарившим нам стетоскоп, не так уж и давно. Опыта в этой области недостаточно — более длительного наблюдения — мне не хватает. Но после всего, что вы сказали, мой долг — сообщить вам, что смерть от этого заболевания часто наступает внезапно. В то же время, такой исход предсказать невозможно. Ваше состояние может позволить вам вести достаточно комфортную жизнь еще пятнадцать лет, а то и больше. Я не могу добавить к этому никакой дополнительной информации, кроме анатомических или медицинских деталей, что свело бы ожидания на том же самом уровне». Интуиция Лидгейта подсказала ему, что прямолинейная речь, совершенно свободная от показной осторожности, будет воспринята г-ном Казобоном как дань уважения.
  
  
  «Благодарю вас, мистер Лидгейт, — сказал мистер Казобон после недолгой паузы. — Ещё один вопрос: передали ли вы то, что вы мне рассказали, миссис Казобон?»
  
  
  «Частично… то есть, что касается возможных проблем». Лидгейт собирался объяснить, почему он рассказал Доротее, но мистер Казобон, с явным желанием закончить разговор, слегка махнул рукой и снова сказал: «Благодарю вас», после чего прокомментировал редкую красоту этого дня.
  
  
  Лидгейт, уверенный, что его пациент желает побыть один, вскоре оставил его; и черная фигура с руками за спиной и склоненной головой продолжала расхаживать по дорожке, где темные тисовые деревья давали ему немое общение в меланхолии, а маленькие тени птиц или листьев, мелькавшие на островках солнечного света, крались молча, словно в присутствии скорби. Перед нами был человек, который впервые оказался лицом к лицу со смертью — человек, переживающий один из тех редких моментов переживания, когда мы ощущаем истинность обыденного, что так же отличается от того, что мы называем знанием истины, как видение вод на земле отличается от бредового видения воды, которую невозможно достать, чтобы охладить горящий язык. Когда обыденное «Мы все должны умереть» внезапно превращается в острое осознание «Я должен умереть — и скоро», тогда смерть хватает нас, и ее пальцы жестоки; впоследствии она может прийти, чтобы обнять нас, как это делала наша мать, и наш последний миг смутного земного проницательности может быть подобен первому. Для господина Казобона это было словно внезапно оказаться на темном берегу реки и услышать плеск приближающегося весла, не различая силуэтов, но ожидая призыва. В такой час разум не меняет своих многолетних предубеждений, а несет их вперед в воображении, к другой стороне смерти, оглядываясь назад — возможно, с божественным спокойствием благодеяния, возможно, с мелкими тревогами самоутверждения. В чем заключались предубеждения господина Казобона, нам дадут подсказки его поступки. Он считал себя, с некоторыми личными научными оговорками, верующим христианином, если говорить об оценке настоящего и надеждах на будущее. Но то, к чему мы стремимся, хотя и можем называть это далекой надеждой, — это непосредственное желание: будущее состояние, ради которого люди пробираются по городским переулкам, уже существует в их воображении и любви. И непосредственное желание господина Казобона заключалось не в божественном общении и свете, лишенном земных условий; Бедняга, его страстные желания, словно туман, окутывали самые тенистые места.
  
  
  Доротея знала, когда Лидгейт уехал, и, войдя в сад, почувствовала непреодолимое желание немедленно подойти к мужу. Но она колебалась, боясь обидеть его, навязчиво навязываясь; ее пыл, постоянно отталкиваемый, в сочетании с ее острыми воспоминаниями, усиливал ее страх, поскольку подавленная энергия сменялась дрожью; и она медленно бродила вокруг ближайших зарослей деревьев, пока не увидела, как он приближается. Затем она подошла к нему, словно посланный с небес ангел, пришедший с обещанием, что оставшиеся короткие часы будут наполнены той верной любовью, которая крепче прижимается к постигнутой скорби. Его ответный взгляд был настолько холодным, что она почувствовала, как ее робость усилилась; тем не менее, она повернулась и провела рукой по его руке.
  
  
  Господин Касаубон держал руки за спиной и позволял ее податливой руке с трудом цепляться за его напряженную руку.
  
  
  Для Доротеи было что-то ужасное в ощущении, которое вызывала у нее эта безразличная твердость. Это сильное слово, но не слишком сильное: именно в таких поступках, называемых пустяками, семена радости навсегда растрачиваются впустую, пока мужчины и женщины не оглянутся с изможденными лицами на разрушения, причиненные их собственными расточительствами, и не скажут: «Земля не приносит урожая сладости», называя свое отрицание знанием. Вы можете спросить, почему во имя мужественности г-н Казобон вел себя таким образом. Подумайте о том, что его ум избегал жалости: видели ли вы когда-нибудь в таком уме эффект подозрения, что то, что давит на него как горе, на самом деле может быть источником удовлетворения, реального или будущего, для существа, которое уже оскорбляет, сочувствуя? Кроме того, он мало знал об ощущениях Доротеи и не задумывался о том, что в таком случае, как сейчас, они были сопоставимы по силе с его собственными ощущениями по поводу критики Карпа.
  
  
  Доротея не отдернула руку, но и не осмелилась заговорить. Господин Казобон не сказал: «Я хочу побыть один», но молча направился к дому, и когда они вошли через стеклянную дверь с восточной стороны, Доротея отдернула руку и задержалась на циновке, чтобы оставить мужа наедине с собой. Он вошел в библиотеку и заперся там, наедине со своим горем.
  
  
  Она поднялась в свою будуар. Открытое эркерное окно впускало в комнату безмятежную красоту послеполуденного солнца, которое царило на аллее, где липы отбрасывали длинные тени. Но Доротея ничего не знала об этой картине. Она бросилась на стул, не обращая внимания на ослепительные солнечные лучи: если это причиняло ей дискомфорт, как она могла понять, что это не часть ее внутреннего страдания?
  
  
  В ответ на это она испытала бунтарский гнев, более сильный, чем любой другой, который она чувствовала со времен замужества. Вместо слез хлынули слова:
  
  
  «Что я сделала — кто я такая — чтобы он так со мной обращался? Он никогда не знает, что у меня на уме, ему всё равно. Какой смысл во всём, что я делаю? Он жалеет, что женился на мне».
  
  
  Она начала слышать себя и погрузилась в тишину. Словно заблудившийся и измученный, она сидела и одним взглядом увидела все пути своей юной надежды, которые ей никогда больше не суждено было найти. И так же ясно в этом жалком свете она увидела свое и мужа одиночество — как они шли порознь, так что она была вынуждена наблюдать за ним. Если бы он притянул ее к себе, она никогда бы не наблюдала за ним — никогда бы не сказала: «Стоит ли он того, чтобы жить?», а чувствовала бы его просто частью своей жизни. Теперь же она с горечью сказала: «Это его вина, а не моя». В самом глубине ее существа пала жалость. Была ли это ее вина, что она верила в него — верила в его достоинство? — И кем же он был на самом деле? — Она была достаточно способна оценить его — ту, которая ждала его взглядов с дрожанием и заточила свою лучшую душу в темницу, навещая ее лишь тайно, чтобы быть достаточно мелочной, чтобы угодить ему. В условиях такого кризиса некоторые женщины начинают ненавидеть.
  
  
  Солнце уже садилось, когда Доротея думала, что больше не будет спускаться вниз, а пошлет мужу сообщение о том, что ей плохо и она предпочитает остаться наверху. Раньше она никогда намеренно не позволяла обиде управлять собой таким образом, но теперь она верила, что не сможет снова увидеть его, не рассказав ему правду о своих чувствах, и должна подождать, пока не сможет сделать это без помех. Он может удивиться и обидеться на ее сообщение. Хорошо, что он удивится и обидится. Ее гнев говорил, как это часто бывает, что Бог с ней — что все небеса, хотя и полны духов, наблюдающих за ними, должны быть на ее стороне. Она решила позвонить в колокольчик, когда раздался стук в дверь.
  
  
  Господин Казобон передал, что поужинает в библиотеке. Он хотел сегодня вечером побыть совсем один, так как был очень занят.
  
  
  «Значит, я не буду обедать, Тантрипп».
  
  
  «О, мадам, позвольте мне принести вам кое-что небольшое?»
  
  
  «Нет, я нездоров. Подготовьте все необходимое в моей гримерной, но, пожалуйста, больше меня не беспокойте».
  
  
  Доротея почти неподвижно сидела в своем медитативном размышлении, пока вечер медленно сменялся ночью. Но борьба постоянно менялась, подобно борьбе человека, который начинает с движения к удару и заканчивает преодолением своего желания нанести удар. Энергии, которая могла бы подтолкнуть к преступлению, едва хватает, чтобы вдохновить на решительное подчинение, когда благородная привычка души вновь заявляет о себе. Эта мысль, с которой Доротея вышла навстречу мужу — ее убеждение, что он спрашивал о возможном прекращении всей его работы, и что ответ, должно быть, сжал его сердце, — не могла долго оставаться без того, чтобы рядом с его образом не возникло теневое видение, смотрящее на ее гнев с печальным протестом. Ей стоило перечислить множество придуманных скорбей и безмолвных криков о том, чтобы она стала милостью для этих скорбей, — но решительное подчинение все же пришло; Когда в доме воцарилась тишина, и она знала, что приближается время, когда мистер Казобон обычно ложился спать, она осторожно открыла дверь и встала снаружи в темноте, ожидая его подъема по лестнице с фонариком в руке. Если он скоро не придет, она подумала, что спустится вниз и даже рискнет снова испытать душевную боль. Она больше никогда не будет ожидать ничего другого. Но она услышала, как открылась дверь библиотеки, и свет медленно поднялся по лестнице, без шума шагов по ковру. Когда ее муж встал напротив нее, она увидела, что его лицо стало более изможденным. Он слегка вздрогнул, увидев ее, и она умоляюще посмотрела на него, не говоря ни слова.
  
  
  «Доротея!» — сказал он с легкой удивлением в голосе. — «Ты меня ждала?»
  
  
  «Да, я не хотел вас беспокоить».
  
  
  «Ну же, дорогая, ну же. Ты молода, и тебе не нужно продлевать свою жизнь, просто наблюдая».
  
  
  Когда до ушей Доротеи донеслась добрая, тихая, меланхоличная нотка этой речи, она почувствовала что-то вроде благодарности, которая могла бы возникнуть в каждом из нас, если бы мы чудом избежали вреда хромому животному. Она взяла мужа за руку, и они вместе пошли по широкому коридору.
  КНИГА V.
  МЕРТВАЯ РУКА.
  ГЛАВА XLIII.
  
  
  «Эта фигура имеет высокую цену: она была создана с любовью».
  Много веков назад, из тончайшей слоновой кости;
  В нем нет ничего модного, чистые и благородные линии.
  Щедрой женственности, подходящей для всех времен.
  Это тоже дорогостоящий товар; майолика.
  Искусно выполненный, чтобы угодить величию:
  Улыбка, видите ли, идеальна — чудесна.
  Просто фаянс! Настольное украшение
  «Подходит для самых роскошных украшений».
  
  
  Доротея редко выходила из дома без мужа, но иногда ездила одна в Мидлмарч по мелким делам, например, за покупками или за милостыней, что случается с любой состоятельной дамой, живущей в радиусе трех миль от города. Через два дня после той сцены на тисовой аллее она решила воспользоваться случаем, чтобы, если возможно, увидеть Лидгейта и узнать у него, действительно ли ее муж испытывал какие-либо удручающие изменения в состоянии здоровья, которые он от нее скрывал, и настаивал ли он на том, чтобы знать о себе все до мельчайших подробностей. Она чувствовала себя почти виноватой, спрашивая о нем у другой, но страх остаться без этой информации — страх того неведения, которое сделало бы ее несправедливой или жестокой, — пересилил все сомнения. Она была уверена, что в душе ее мужа произошел какой-то кризис: уже на следующий день он начал новый способ систематизации своих записей и совершенно недавно привлек ее к осуществлению своего плана. Бедной Доротее нужно было запастись терпением.
  
  
  Было около четырех часов, когда она подъехала к дому Лидгейта на Лоуик-Гейт, сожалея, что не написала ему заранее, что не застала его дома. Но его не оказалось дома.
  
  
  «Миссис Лидгейт дома?» — спросила Доротея, которая, насколько ей было известно, никогда не видела Розамонд, но теперь вспомнила о свадьбе. Да, миссис Лидгейт была дома.
  
  
  «Я войду и поговорю с ней, если она позволит. Не могли бы вы спросить у нее, может ли она увидеться со мной — повидаться с госпожой Казобон на несколько минут?»
  
  
  Когда слуга ушёл передать сообщение, Доротея услышала через открытое окно звуки музыки — несколько нот мужского голоса, а затем фортепиано, внезапно начавшее играть рулады. Но рулады внезапно оборвались, и тут вернулся слуга, сказав, что миссис Лидгейт будет рада видеть миссис Казобон.
  
  
  Когда дверь гостиной открылась и вошла Доротея, возникло некое контрастное явление, нередко встречающееся в сельской жизни, когда одеяния разных сословий были менее смешаны, чем сейчас. Пусть те, кто знает, точно расскажут нам, что это было за ткань, которую носила Доротея в те дни мягкой осени — тонкая белая шерстяная ткань, мягкая на ощупь и приятная для глаз. Казалось, она всегда была недавно выстирана и пахла душистой живой изгородью — всегда имела форму пелиссы с рукавами, совершенно не вписывающимися в моду. И все же, если бы она предстала перед неподвижной аудиторией как Имоджен или дочь Катона, платье могло бы показаться вполне уместным: грация и достоинство были в ее конечностях и шее; а вокруг ее просто уложенных волос и искренних глаз большой круглый платок, который тогда был в уделе женщин, казался не более странным головным убором, чем золотой тазик, который мы называем нимбом. При нынешней аудитории из двух человек никакой другой драматической героини нельзя было ожидать с большим интересом, чем госпожа Казобон. Для Розамонд она была одной из тех графских божеств, не смешивающихся со смертностью Мидлмарча, чьи малейшие признаки манер или внешности были достойны ее изучения; более того, Розамонд была не без удовлетворения от того, что у миссис Касаубон появилась возможность изучить ее. Какой смысл быть изысканной, если тебя не видят лучшие знатоки? А поскольку Розамонд получила самые высокие комплименты у сэра Годвина Лидгейта, она была совершенно уверена в том впечатлении, которое она произведет на людей знатного происхождения. Доротея протянула руку со своей обычной простой добротой и восхищенно посмотрела на прекрасную невесту Лидгейта, зная, что вдали стоит джентльмен, но видя в нем лишь фигуру в пальто под широким углом. Джентльмен был слишком занят присутствием одной женщины, чтобы задуматься о контрасте между ними — контрасте, который, несомненно, поразил бы спокойного наблюдателя. Оба были высокими, и их взгляды были на одном уровне; Но представьте себе младенческую белокурость Розамонд и ее чудесную корону из косичек, ее бледно-голубое платье, скроенное и сшитое настолько идеально, что ни одна портниха не могла смотреть на него без эмоций, большой вышитый воротник, цену которого, как можно было надеяться, знали все, ее маленькие руки, украшенные кольцами, и ту сдержанную самосознательность в манерах, которая является дорогостоящей заменой простоте.
  
  
  «Большое спасибо за то, что позволили мне вас прервать», — тут же сказала Доротея. «Я очень хочу, если это возможно, увидеть мистера Лидгейта, прежде чем отправиться домой, и я надеялась, что вы могли бы подсказать мне, где я могу его найти, или даже позволить мне подождать его, если вы ожидаете его в ближайшее время».
  
  
  «Он находится в Новой больнице, — сказала Розамонд; — Я не уверена, как скоро он вернется домой. Но я могу его забрать».
  
  
  «Позвольте мне сходить и привести его?» — спросил Вилл Ладислав, подойдя ближе. Он уже снял шляпу до того, как вошла Доротея. Она покраснела от удивления, но протянула руку с явно довольной улыбкой, сказав…
  
  
  «Я не знал, что это вы: мне и в голову не приходило увидеть вас здесь».
  
  
  «Могу я пойти в больницу и сказать мистеру Лидгейту, что вы хотите его навестить?» — спросил Уилл.
  
  
  «Было бы быстрее прислать за ним карету, — сказала Доротея, — если бы вы были так любезны передать сообщение кучеру».
  
  
  Уилл направлялся к двери, когда Доротея, в голове которой в одно мгновение промелькнуло множество связанных между собой воспоминаний, быстро обернулась и сказала: «Я пойду сама, спасибо. Не хочу терять время и скоро вернусь домой. Я поеду в больницу и навещу там мистера Лидгейта. Прошу прощения, миссис Лидгейт. Я вам очень благодарна».
  
  
  Ее разум, очевидно, был охвачен какой-то внезапной мыслью, и она вышла из комнаты, почти не осознавая происходящего вокруг — почти не осознавая, что Уилл открыл ей дверь и предложил свою руку, чтобы проводить ее к карете. Она взяла его за руку, но ничего не сказала. Уилл был расстроен и подавлен, и ему нечего было сказать. Он молча передал ее в карету, они попрощались, и Доротея уехала.
  
  
  За пять минут езды до больницы у нее появилось время для некоторых совершенно новых размышлений. Решение поехать, как и беспокойство при выходе из комнаты, было вызвано внезапным ощущением, что ее добровольное согласие на дальнейшие интимные отношения с Уиллом, о которых она не могла рассказать мужу, будет своего рода обманом, и ее поездка к Лидгейту уже превратилась в попытку скрыть правду. Это было все, что у нее было в голове; но ее также подталкивало смутное чувство дискомфорта. Теперь, когда она осталась одна на подъездной дорожке, она услышала ноты мужского голоса и аккомпанемент фортепиано, которые она тогда не особо заметила, возвращающиеся к ее внутреннему ощущению; и она с некоторым удивлением подумала, что Уилл Ладислав проводит время с миссис Лидгейт в отсутствие ее мужа. И тут она невольно вспомнила, что он проводил с ней время при подобных обстоятельствах, так почему же в этом факте должно быть что-то неуместное? Но Уилл был родственником мистера Казобона, и она была обязана проявлять к нему доброту. Тем не менее, были признаки, которые, возможно, ей следовало истолковать как намек на то, что мистер Казобон не одобрял визиты кузена во время своего отсутствия. «Возможно, я во многом ошибалась», — подумала бедная Доротея про себя, и слезы потекли ручьем, заставляя ее быстро вытереть их. Она чувствовала себя растерянной и несчастной, и образ Уилла, который был ей так ясен прежде, таинственным образом испортился. Но карета остановилась у ворот больницы. Вскоре она уже гуляла по лужайкам с Лидгейтом, и к ней вновь вернулись те сильные чувства, которые заставили ее искать этой встречи.
  
  
  Тем временем Уилл Ладислав был в ужасе и прекрасно понимал причину. Его шансы встретиться с Доротеей были невелики; и здесь впервые представилась возможность, которая поставила его в невыгодное положение. Дело было не только в том, что она не была им особенно увлечена, но и в том, что она видела его в обстоятельствах, когда он мог показаться не слишком увлеченным ею. Он почувствовал себя отчужденным от нее, в кругу жителей Мидлмарча, которые не принимали участия в ее жизни. Но это была не его вина: конечно, с тех пор как он поселился в городе, он заводил как можно больше знакомств, поскольку его положение требовало знать всех и всё. Лидгейт был действительно более интересным человеком, чем кто-либо другой в округе, и, к тому же, у него была жена, музыкальная и в целом достойная внимания. Вот вся история ситуации, в которой Диана слишком неожиданно настигла своего поклонника. Это было унизительно. Уилл осознавал, что не должен был находиться в Мидлмарче, если бы не Доротея; и все же его положение там грозило разлучить его с ней теми барьерами привычных чувств, которые губительнее для сохранения взаимных интересов, чем вся дистанция между Римом и Британией. Предрассудки о ранге и статусе было достаточно легко преодолеть с помощью тиранического письма от мистера Казобона; но предрассудки, подобно зловонным телам, имеют двойное существование — одновременно твердое и тонкое — твердое, как пирамиды, тонкое, как двадцатое эхо эха, или как воспоминание о гиацинтах, которые когда-то наполняли темноту своим ароматом. А Уилл был таким темпераментом, что остро чувствовал присутствие тонкостей: человек с более неуклюжим восприятием не почувствовал бы, как он, что впервые в сознании Доротеи возникло какое-то чувство непригодности в полной свободе с ним, и что в их молчании, когда он провожал ее к карете, чувствовалась холодность. Возможно, Казобон, в своей ненависти и ревности, настаивал перед Доротеей, что Уилл опустился ниже нее в социальном плане. Проклятый Казобон!
  
  
  Уилл снова вошел в гостиную, взял шляпу и, с раздражением подойдя к миссис Лидгейт, которая уселась за свой рабочий стол, сказал:
  
  
  «Прерывание музыки или поэзии всегда губительно. Могу ли я прийти в другой день и закончить рассказ об исполнении «Lungi dal caro bene»?»
  
  
  «Я буду рада учиться», — сказала Розамонд. «Но я уверена, вы признаете, что это прерывание было очень красивым. Я вам очень завидую, что вы знакомы с госпожой Казобон. Она очень умна? Похоже, что да».
  
  
  «Честно говоря, я никогда об этом не думал», — угрюмо ответил Уилл.
  
  
  «Именно такой ответ дал мне Терций, когда я впервые спросил его, красива ли она. О чём вы, господа, думаете, когда находитесь с госпожой Казобон?»
  
  
  «Она сама», — сказал Уилл, не желая провоцировать очаровательную миссис Лидгейт. «Когда видишь совершенную женщину, никогда не думаешь о ее достоинствах — ты осознаешь ее присутствие».
  
  
  «Я буду завидовать, когда Терций уедет в Лоуик, — сказала Розамонд, ямочки на щеках и говоря с воздушной легкостью. — Он вернется и не будет обо мне думать».
  
  
  «Похоже, на Лидгейт это до сих пор не оказало такого влияния. Миссис Казобон слишком непохожа на других женщин, чтобы их можно было сравнивать с ней».
  
  
  «Я вижу, вы глубоко верующий человек. Полагаю, вы часто её видите».
  
  
  «Нет, — почти язвительно ответил Уилл. — Поклонение обычно — это вопрос теории, а не практики. Но сейчас я практикую его чрезмерно — мне действительно нужно оторваться».
  
  
  «Пожалуйста, приходите еще как-нибудь вечером: мистер Лидгейт с удовольствием послушает музыку, а я не смогу насладиться ею так хорошо без него».
  
  
  Когда её муж снова был дома, сказала Розамонд, стоя перед ним и держа его за воротник пальто обеими руками: «Мистер Ладислав пел со мной, когда вошла миссис Казобон. Он выглядел раздражённым. Думаешь, ему не понравилось, что она видела его у нас дома? Конечно, твоё положение более чем равно его — каким бы ни было его родство с Казобонами».
  
  
  «Нет, нет; должно быть, дело в чем-то другом, раз он действительно рассердился. Ладислав — своего рода цыган; он не видит ничего плохого в коже и сливе».
  
  
  «Если не брать в расчет музыку, он не всегда бывает приятным в общении. Он вам нравится?»
  
  
  «Да, я думаю, он хороший парень: довольно разношерстный и невзрачный, но приятный в общении».
  
  
  «Знаете, мне кажется, он обожает миссис Казобон».
  
  
  «Бедняжка!» — воскликнул Лидгейт, улыбаясь и пощипывая жену за уши.
  
  
  Розамонд почувствовала, что начинает познавать мир во многом, особенно открыв для себя то, что в юности, когда она была незамужней, казалось ей чем-то немыслимым, кроме как смутной трагедией в давно минувших нарядах, — что женщины, даже после замужества, могут завоевывать мужчин и порабощать их. В то время молодые девушки в деревне, даже получившие образование у миссис Лемон, читали мало французской литературы, написанной после Расина, и публичные издания еще не проливали свой нынешний великолепный свет на скандалы жизни. И все же тщеславие, имея в распоряжении весь ум и весь день женщины, может щедро строить на малейших намеках, особенно на таком намеке, как возможность бесконечных завоеваний. Как восхитительно пленять пленниц с трона брака, имея рядом мужа-принца — который сам, по сути, является подданным, — в то время как пленницы смотрят вверх вечно безнадежно, вероятно, теряя покой, а если и аппетит, то тем лучше! Но роман Розамонды в настоящее время был сосредоточен главным образом на ее наследном принце, и ей было достаточно наслаждаться его уверенным подчинением. Когда он сказал: «Бедняга!», она спросила с игривым любопытством…
  
  
  «Почему?»
  
  
  «Что же может сделать мужчина, если он начинает обожать одну из вас, русалок? Он лишь пренебрегает своей работой и накапливает долги».
  
  
  «Уверена, вы не пренебрегаете своей работой. Вы постоянно в больнице, или осматриваете больных, или думаете о какой-нибудь врачебной ссоре; а потом дома вам всегда хочется покопаться в микроскопе и пробирках. Признайтесь, вам это нравится больше, чем мне».
  
  
  «Разве у вас нет достаточного желания, чтобы ваш муж стал кем-нибудь получше, чем врачом из Мидлмарча?» — сказал Лидгейт, положив руки на плечи жены и глядя на нее с нежной серьезностью. — «Я заставлю тебя выучить мой любимый отрывок из стихотворения старого поэта…»
  
  
  «Почему наша гордость должна вызывать такой переполох?»
  И быть забытым? Какая от этого польза?
  Достойно писать и писать
  Стоит ли это прочтения и восхищения всего мира?
  
  
  «Рози, я хочу сделать достойное дело, достойное писательства, и самому изложить то, что я сделал. Для этого человеку нужно потрудиться, дорогая моя».
  
  
  «Конечно, я желаю тебе открытий: никто не мог бы желать тебе более высокого положения в лучшем месте, чем Мидлмарч. Ты не можешь сказать, что я когда-либо пытался помешать тебе работать. Но мы не можем жить отшельниками. Ты не недоволен мной, Терций?»
  
  
  «Нет, дорогая, нет. Я слишком довольна».
  
  
  «Но что же хотела сказать вам госпожа Касаубон?»
  
  
  «Просто поинтересовалась здоровьем мужа. Но я думаю, она станет прекрасным дополнением к нашей новой больнице: думаю, она будет приносить нам двести долларов в год».
  ГЛАВА XLIV.
  
  
  Я бы не стал ползти вдоль побережья, а направился бы к берегу.
  В открытом море, следуя указаниям звезд.
  
  
  Когда Доротея, прогуливаясь с Лидгейтом по засаженным лаврами участкам Новой больницы, узнала от него, что в физическом состоянии мистера Казобона нет никаких изменений, кроме психического признака — тревоги по поводу правды о его болезни, — она на несколько мгновений замолчала, гадая, не сказала ли она или не сделала ли что-нибудь, что вызвало бы эту новую тревогу. Лидгейт, не желая упускать возможность продвинуть свою заветную цель, осмелился сказать…
  
  
  «Я не знаю, обратили ли вы или господин Касаубон внимание на нужды нашей новой больницы. Обстоятельства сложились так, что поднимать этот вопрос показалось мне несколько эгоистичным; но это не моя вина: это потому, что другие врачи ведут против этого борьбу. Думаю, вас в целом интересуют такие вещи, потому что я помню, как, когда я впервые имел удовольствие видеть вас в Типтон-Грейндж до вашей свадьбы, вы задавали мне вопросы о том, как на здоровье бедных влияют их ужасные жилищные условия».
  
  
  «Да, конечно», — сказала Доротея, оживившись. — «Я буду вам очень благодарна, если вы расскажете, как я могу помочь немного улучшить ситуацию. Все это ускользнуло от меня с тех пор, как я вышла замуж. Я имею в виду, — сказала она после секундного колебания, — что люди в нашей деревне живут довольно благополучно, и мои мысли были слишком заняты, чтобы я могла расспрашивать дальше. Но здесь — в таком месте, как Мидлмарч — должно быть, многое предстоит сделать».
  
  
  «Предстоит сделать всё возможное», — резко и энергично заявил Лидгейт. «И эта больница — грандиозный проект, целиком и полностью благодаря усилиям мистера Булстроуда, и в значительной степени благодаря его деньгам. Но один человек не может сделать всё в подобном проекте. Конечно, он рассчитывал помочь. А теперь в городе разгорелась подлая, мелочная вражда против этого учреждения, организованная некоторыми людьми, которые хотят его провалить».
  
  
  «Каковы могут быть их мотивы?» — наивно удивилась Доротея.
  
  
  «Главное — непопулярность мистера Булстроуда. Половина города готова была бы пойти на всё, чтобы помешать ему. В этом глупом мире большинство людей никогда не считают, что что-то стоит делать, если это не делается их же соплеменниками. До приезда сюда у меня не было никаких связей с Булстроудом. Я смотрю на него совершенно беспристрастно и вижу, что у него есть некоторые идеи — что он уже начал действовать — которые я могу использовать в благих общественных целях. Если бы достаточное число образованных людей приступили к работе, веря, что их наблюдения могут способствовать реформированию медицинской доктрины и практики, мы бы вскоре увидели перемены к лучшему. Такова моя точка зрения. Я считаю, что, отказываясь работать с мистером Булстроудом, я упускаю возможность сделать свою профессию более полезной для всех».
  
  
  «Я полностью с вами согласна», — сказала Доротея, одновременно завороженная ситуацией, описанной в словах Лидгейта. «Но что против мистера Булстроуда? Я знаю, что мой дядя с ним дружит».
  
  
  «Людям не нравится его религиозный тон», — сказал Лидгейт, прервав свою речь.
  
  
  «Тем более веская причина презирать подобное сопротивление», — сказала Доротея, оценивая положение дел в Мидлмарче в свете великих гонений.
  
  
  «Если говорить прямо, у них есть и другие возражения против него: он властный и довольно необщительный человек, а ещё он занимается торговлей, к которой у него есть свои недостатки, о которых я ничего не знаю. Но какое это имеет отношение к вопросу о том, не было бы ли замечательно основать здесь более ценную больницу, чем любая из существующих в графстве? Однако непосредственным мотивом оппозиции является тот факт, что Булстроуд передал медицинское руководство в мои руки. Конечно, я этому рад. Это даёт мне возможность проделать хорошую работу, — и я понимаю, что должен оправдать его выбор в мою пользу. Но следствием этого является то, что вся медицинская профессия в Мидлмарче яростно ополчилась против больницы и не только отказывается сотрудничать, но и пытается очернить всё дело и препятствовать сбору пожертвований».
  
  
  «Какая мелочность!» — возмущенно воскликнула Доротея.
  
  
  «Полагаю, нужно быть готовым пробиваться: без этого практически ничего не получится. А невежество местных жителей просто поразительно. Я не могу похвастаться ничем, кроме того, что воспользовался некоторыми возможностями, которые были доступны не всем; но ничто не может скрыть обиду от того, что я молод, новичок и, по стечению обстоятельств, знаю больше, чем старожилы. И всё же, если я верю, что могу разработать более эффективный метод лечения — если я верю, что могу проводить определённые наблюдения и исследования, которые могут принести долгосрочную пользу медицинской практике, — я был бы подлым дельцом, если бы позволил соображениям личного комфорта помешать мне. И этот путь становится ещё яснее, поскольку нет вопроса о зарплате, которая бы ставила под сомнение мою настойчивость».
  
  
  «Я рада, что вы мне это рассказали, мистер Лидгейт, — любезно сказала Доротея. — Я уверена, что могу немного помочь. У меня есть кое-какие деньги, и я не знаю, что с ними делать — эта мысль часто меня расстраивает. Я уверена, что могу выделить двести долларов в год на такую грандиозную цель. Как же вы, должно быть, счастливы, зная, что ваши усилия принесут огромную пользу! Я бы хотела просыпаться с этим знанием каждое утро. Кажется, что в это вкладывается столько труда, что едва ли можно увидеть результат!»
  
  
  В голосе Доротеи, произносящей эти последние слова, звучала меланхолия. Но вскоре она добавила более радостно: «Пожалуйста, приезжайте в Лоуик и расскажите нам об этом подробнее. Я упомяну об этом мистеру Казобону. Мне пора домой».
  
  
  Вечером она упомянула об этом и сказала, что хотела бы вносить по двести долларов в год — ей полагалось семьсот долларов в год, что составляло эквивалент ее собственного состояния, завещанного ей при замужестве. Мистер Касаубон не возражал, лишь вскользь заметив, что эта сумма может быть несоразмерна другим благим целям, но когда Доротея, по незнанию, воспротивилась этому предложению, он согласился. Сам он не заботился о трате денег и не стеснялся их давать. Если он когда-либо остро ощущал какой-либо вопрос, связанный с деньгами, то это происходило под влиянием другой страсти, нежели любовь к материальным благам.
  
  
  Доротея сказала ему, что видела Лидгейта, и пересказала суть своего разговора с ним о больнице. Мистер Касабон не стал задавать ей дальнейших вопросов, но был уверен, что она хотела узнать, что произошло между ним и Лидгейтом. «Она знает, что я знаю», — сказал беспокойный внутренний голос; но это усиление неявного знания лишь еще больше подрывало доверие между ними. Он не доверял ее чувствам; а какое одиночество может быть более одиноким, чем недоверие?
  ГЛАВА XLV.
  
  
  Многим свойственно превозносить дни своих предков и осуждать злодеяния нынешних времен. Однако без помощи и сатиры прошлых времен они не могут делать это убедительно; осуждая пороки своего времени, они, в свою очередь, восхваляют пороки того времени, что свидетельствует о общности пороков в обоих случаях. Таким образом, Гораций, Ювенал и Персий не были пророками, хотя их строки, казалось, точно указывали на наше время. — Сэр Томас Браун: Эпидемическая псевдодоксия.
  
  
  Противодействие созданию новой больницы для больных лихорадкой, о котором Лидгейт рассказал Доротее, как и другие проявления оппозиции, следовало рассматривать в разных ракурсах. Он считал его смесью зависти и глупой предвзятости. Мистер Булстроуд видел в нем не только медицинскую зависть, но и стремление помешать самому себе, движимое главным образом ненавистью к той жизненно важной религии, эффективным представителем которой он стремился быть — ненавистью, которая, безусловно, находила предлоги вне религии, такие, какие слишком легко найти в сложностях человеческой деятельности. Это можно назвать министерскими взглядами. Но у оппозиции есть безграничный спектр возражений, которые никогда не должны ограничиваться пределами знания, но могут вечно опираться на бескрайние просторы невежества. То, что говорили в Мидлмарче об новой больнице и ее управлении, безусловно, имело большой отголосок, ибо небеса позаботились о том, чтобы не каждый был ее инициатором; Однако существовали различия, отражающие все социальные оттенки, между утонченной умеренностью доктора Минчина и резкой напористостью миссис Доллоп, хозяйки трактира «Танкард» на Слотер-лейн.
  
  
  Миссис Доллоп все больше убеждалась в собственном утверждении, что доктор Лидгейт намеревался позволить людям умереть в больнице, если не отравить их, то хотя бы расчленить, не спрашивая ни «с вашего согласия», ни «с вашего согласия»; ведь было общеизвестно, что он хотел расчленить миссис Гоби, столь же уважаемую женщину, как и любая другая на Парли-стрит, имевшую деньги на доверительном счете до замужества — жалкая история для врача, который, если он хоть на что-то способен, должен знать, что с вами не так, до вашей смерти, а не хотеть копаться в вашем теле после вашей кончины. Если это не разум, миссис Доллоп хотела бы знать, что же тогда разумно; но среди ее слушателей преобладало ощущение, что ее мнение — это непререкаемый фундамент, и если его опровергнуть, то не будет никаких ограничений на расчленение тел, как это хорошо показали Берк и Хэр с их смоляными штукатурками — подобное повешение было нежелательно в Мидлмарче!
  
  
  И пусть не будет догадок, что мнение в трактире «Танкард» на Слотер-лейн не имело значения для медицинской профессии: этот старый, аутентичный трактир — тот самый «Танкард», известный под названием «Доллопс» — был местом сбора большого благотворительного клуба, который за несколько месяцев до этого вынес на голосование вопрос о том, не следует ли уволить его многолетнего врача, «доктора Гамбита», в пользу «доктора Лидгейта», способного совершать самые удивительные исцеления и спасать людей, от которых отказались другие врачи. Но чаша весов была повернута против Лидгейта двумя членами клуба, которые по каким-то личным причинам считали, что эта способность реанимировать людей, находящихся практически в состоянии смерти, является неоднозначной рекомендацией и может помешать благосклонности провидения. Однако в течение года общественное мнение изменилось, и единодушие в «Доллопс» было тому подтверждением.
  
  
  Более года назад, еще до того, как стало известно о мастерстве Лидгейта, мнения о нем, естественно, разделились, в зависимости от чувства вероятности, которое, возможно, зарождалось в желудке или в шишковидной железе, и его вердикты различались, но от этого не становились менее ценными в условиях полного отсутствия доказательств. Пациенты с хроническими заболеваниями или те, чья жизнь давно стерлась с лица земли, как у старого Фезерстоуна, сразу же были склонны обратиться к нему; кроме того, многие, кто не хотел платить за услуги врача, с удовольствием открывали счет у нового врача и без колебаний вызывали его, если капризы детей требовали лечения, — как это часто бывало в случаях, когда старые врачи были довольно суровы; и все, кто таким образом был склонен обратиться к Лидгейту, считали вероятным, что он умный врач. Некоторые считали, что он может сделать больше, чем другие, «там, где есть печень»; — по крайней мере, не помешало бы взять у него несколько бутылочек «средства», поскольку, если они окажутся бесполезными, все равно можно будет вернуться к очищающим пилюлям, которые поддерживали жизнь, если не удаляли желтуху. Но это были люди второстепенной важности. Добрые семьи Мидлмарча, конечно, не собирались менять своего врача без объяснения причин; и не все, кто нанимал мистера Пикока, чувствовали себя обязанными принять нового человека лишь по характеру его преемника, возражая, что он «вряд ли будет равен Пикоку».
  
  
  Но Лидгейт пробыл в городе недолго, как о нем стало известно достаточно подробностей, чтобы породить гораздо более конкретные ожидания и усилить разногласия, переросшие в партийную борьбу; некоторые из этих подробностей были впечатляющего масштаба, значение которых совершенно скрыто, подобно статистической величине без критериев сравнения, но с восклицательным знаком в конце. Кубические футы кислорода, ежегодно потребляемые взрослым мужчиной — какой ужас они могли бы вызвать в некоторых кругах Мидлмарча! «Кислород! Никто не знает, что это такое — неудивительно, что холера добралась до Данцика? И все же есть люди, которые говорят, что карантин — это плохо!»
  
  
  Одним из фактов, быстро распространившихся в слухах, было то, что Лидгейт не занимался отпуском лекарств. Это оскорбляло как врачей, чье исключительное положение, казалось, было нарушено, так и хирургов-аптекарей, с которыми он общался; и еще совсем недавно они могли рассчитывать на то, что закон будет на их стороне против человека, который, не называя себя лондонским врачом, осмеливался требовать плату, кроме как за лекарства. Но Лидгейт не был достаточно опытен, чтобы предвидеть, что его новый курс будет еще более оскорбительным для мирян; А мистеру Маумси, важному бакалейщику на Верхнем рынке, который, хотя и не был его пациентом, дружелюбно задал ему вопрос на эту тему, он проявил неосмотрительность, быстро дав простое объяснение своим доводам, указав мистеру Маумси, что это должно подорвать репутацию врачей и постоянно наносить вред общественности, если единственным способом оплаты их работы будет составление длинных счетов за лекарства, мази и смеси.
  
  
  «Именно поэтому трудолюбивые врачи могут стать почти такими же вредными, как шарлатаны», — довольно необдуманно заметил Лидгейт. «Чтобы прокормить себя, им приходится давать королевским сюзеренам слишком много лекарств; а это тяжкий вид измены, мистер Маумси, — он губительно подрывает конституцию».
  
  
  Мистер Маумси был не только надзирателем (он беседовал с Лидгейтом по вопросу оплаты за работу на открытом воздухе), но и страдал астмой, а также имел растущую семью: таким образом, с медицинской точки зрения, как и с собственной, он был важной персоной; действительно, исключительный бакалейщик, чьи волосы были уложены в огненную пирамиду, и чье уважение к розничным торговцам носило сердечный, ободряющий характер — шутливо-хвалебный, с определенной внимательной сдержанностью в выражении всех своих мыслей. Именно дружелюбная шутливость мистера Маумси в его вопросах задала тон ответу Лидгейта. Но пусть мудрые будут предупреждены о чрезмерной готовности к объяснениям: это умножает источники ошибок, увеличивая сумму для тех, кто наверняка ошибется в расчетах.
  
  
  Лидгейт улыбнулся, заканчивая свою речь, и поставил ногу в стремя, а мистер Маумси рассмеялся громче, чем рассмеялся бы, если бы знал, кто были сюзерены короля, произнеся: «Доброе утро, сэр, доброе утро, сэр», с видом человека, который всё прекрасно понимает. Но на самом деле его взгляды были обеспокоены. Годами он оплачивал счета строго определенными суммами, так что за каждые полкроны и восемнадцать пенсов он был уверен, что доставлено что-то ощутимое. Он делал это с удовлетворением, считая это одним из своих обязанностей мужа и отца, и рассматривая более длинный счет, чем обычно, как нечто достойное упоминания. Более того, помимо огромной пользы от лекарств для «себя и семьи», он получал удовольствие от того, что мог составить точное суждение об их непосредственном воздействии, чтобы дать разумное заключение для руководства мистера Гамбита — врача, занимавшего чуть более низкое положение, чем Ренч или Толлер, и особенно уважаемого как акушер, о способностях которого мистер Маумси имел самое худшее мнение по всем остальным пунктам, но в врачебной практике, как он любил говорить шепотом, он ставил Гамбита выше всех них.
  
  
  Здесь были и более глубокие причины, чем поверхностные разговоры нового человека, которые казались еще более неубедительными в гостиной над магазином, когда их зачитывали миссис Маумси, женщине, которую обычно считали плодовитой матерью, — обычно более или менее часто находящейся под присмотром мистера Гамбита и иногда страдающей от приступов, требующих помощи доктора Минчина.
  
  
  «Мистер Лидгейт, вы хотите сказать, что нет смысла принимать лекарства?» — спросила миссис Маумси, склонная к легкому протяжному говору. «Я бы хотела, чтобы он рассказал мне, как я смогу выдержать ярмарку, если не буду принимать укрепляющие лекарства в течение месяца до этого. Подумайте, что мне нужно обеспечить для заходящих клиентов, дорогая!» — тут миссис Маумси повернулась к близкой подруге, сидевшей рядом, — «большой телячий пирог, фаршированное филе, кусок говядины, ветчина, язык и так далее, и так далее! Но больше всего меня бодрит розовая смесь, а не коричневая. Интересно, мистер Маумси, с вашим опытом, у вас хватило бы терпения выслушать? Мне следовало сразу сказать ему, что я знаю лучше».
  
  
  «Нет, нет, нет, — сказал мистер Маумси, — я не собирался высказывать ему своё мнение. Выслушай всё и суди сам — вот мой девиз. Но он не знал, с кем разговаривает. Меня нельзя было подставить. Люди часто делают вид, что что-то мне говорят, хотя могли бы с таким же успехом сказать: „Маумси, ты дурак“. Но я улыбаюсь: я потакаю слабостям каждого. Если бы лекарство причинило вред мне и моей семье, я бы уже давно об этом узнал».
  
  
  На следующий день мистеру Гамбиту сообщили, что Лидгейт ходил и твердил, что от врачей нет никакой пользы.
  
  
  «В самом деле!» — воскликнул он, осторожно приподняв брови от удивления. (Это был крепкий, коренастый мужчина с большим кольцом на безымянном пальце.) «Как же тогда он будет лечить своих пациентов?»
  
  
  «Именно это я и говорю», — ответила миссис Маумси, которая, как обычно, подчеркивала важность местоимений. — «Неужели он думает, что люди будут платить ему только за то, чтобы он пришел, сел с ними и ушел?»
  
  
  Миссис Маумси много общалась с мистером Гамбитом, в том числе подробно описывала его собственные привычки и другие дела; но, конечно, он понимал, что в ее замечании нет никакого намека, поскольку за его свободное время и личные рассказы никогда не взималась плата. Поэтому он ответил с юмором…
  
  
  «Ну, Лидгейт – симпатичный молодой человек, знаете ли».
  
  
  «Я бы такого человека не взяла на работу», — сказала миссис Маумси. «Другие могут делать, что им угодно».
  
  
  Поэтому мистер Гамбит мог спокойно уходить от главного бакалейщика, не опасаясь конкуренции, но не без ощущения, что Лидгейт — один из тех лицемеров, которые пытаются дискредитировать других, рекламируя свою честность, и что некоторым людям, возможно, стоит его разоблачить. Однако у мистера Гамбита была вполне приемлемая практика, в которой сильно ощущались запахи розничной торговли, наводившие на мысль о сведении наличных платежей к балансу. И он не считал нужным разоблачать Лидгейта, пока не научится это делать. Действительно, у него не было больших образовательных ресурсов, и ему пришлось пробиваться самостоятельно, преодолевая немалое профессиональное презрение; но он не сделал худшим акушером, назвав дыхательный аппарат «лонгс».
  
  
  Другие врачи считали себя более способными. Мистер Толлер вел самую престижную практику в городе и принадлежал к старинной семье из Мидлмарча: среди Толлеров были юристы и представители всех остальных профессий, стоявших выше розничной торговли. В отличие от нашего вспыльчивого друга Ренча, он с легкостью воспринимал все, что могло его раздражать, будучи хорошо воспитанным, тихо шутливым человеком, содержал хороший дом, очень любил немного порезвиться, когда у него была такая возможность, был очень дружен с мистером Хоули и враждебно настроен к мистеру Булстроуду. Может показаться странным, что с такими приятными привычками он был склонен к героическому лечению, кровопусканию, наложению волдырей и голоданию своих пациентов, с бесстрастным пренебрежением к собственному примеру; Однако это несоответствие способствовало формированию мнения о его способностях среди пациентов, которые обычно отмечали, что мистер Толлер отличался ленивым нравом, но его лечение было настолько активным, насколько это вообще возможно: никто, говорили они, не относился к своей профессии с большей серьезностью: он немного медлил, но когда приходил, то что-то делал. Он пользовался большой популярностью в своем кругу, и все, что он подразумевал в ущерб кому-либо, говорилось вдвойне его небрежным ироничным тоном.
  
  
  Естественно, ему надоело улыбаться и восклицать «Ах!», когда ему говорили, что преемник мистера Пикока не собирается заниматься распространением лекарств; и однажды, когда мистер Хакбутт упомянул об этом за вином на званом ужине, мистер Толлер со смехом сказал: «Тогда Диббитс избавится от своих залежавшихся лекарств. Я люблю маленького Диббитса — рад, что ему повезло».
  
  
  «Я понимаю, что вы имеете в виду, Толлер, — сказал г-н Хакбутт, — и я полностью разделяю ваше мнение. Я воспользуюсь случаем, чтобы выразить свою точку зрения по этому поводу. Врач должен нести ответственность за качество лекарств, принимаемых его пациентами. В этом заключается логика существующей до сих пор системы взимания платы; и нет ничего более оскорбительного, чем эта показная реформа там, где нет реального улучшения».
  
  
  «Показная роскошь, Хакбатт?» — иронично спросил мистер Толлер. — «Я этого не вижу. Человек не может показывать то, во что никто не верит. В этом вопросе нет никакой реформы: вопрос в том, кому выплачивается прибыль от лекарств — аптекарю или пациенту, и должна ли быть дополнительная плата за обслуживание».
  
  
  «Ах, конечно; одна из ваших проклятых новых версий старой доброй чепухи», — сказал мистер Хоули, передавая графин мистеру Ренчу.
  
  
  Мистер Ренч, обычно воздержанный, часто довольно свободно пил вино на вечеринках, из-за чего становился еще более раздражительным.
  
  
  «Что касается лицемерия, Хоули, — сказал он, — это слово легко бросать. Но я борюсь с тем, как врачи сами засоряют себе гнездо и поднимают шум по всей стране, как будто врач общей практики, отпускающий лекарства, не может быть джентльменом. Я отвергаю это обвинение с презрением. Я говорю, что самая неджентльменская уловка, в которой может быть виновен человек, — это привнести в свою профессию нововведения, которые являются клеветой на их проверенные временем методы. Это мое мнение, и я готов отстаивать его перед любым, кто мне противоречит». Голос мистера Ренча стал чрезвычайно резким.
  
  
  «Я не могу вам помочь, Ренч», — сказал мистер Хоули, засунув руки в карманы брюк.
  
  
  «Дорогой мой, — миролюбиво заметил мистер Толлер и, глядя на мистера Ренча, — врачам наступали на ноги чаще, чем нам. Если уж говорить о достоинстве, то это вопрос к Минчину и Спрэгу».
  
  
  «Разве медицинская юриспруденция ничего не может предложить против этих нарушений?» — с безразличным желанием прояснить ситуацию г-н Хакбатт. «А как обстоят дела с законом, а, Хоули?»
  
  
  «Там ничего не поделаешь», — сказал мистер Хоули. «Я изучал этот вопрос для Спрэга. От решения проклятого судьи можно только сломать нос».
  
  
  «Фу! Закон не нужен», — сказал мистер Толлер. «Что касается практики, эта попытка — абсурд. Ни одному пациенту это не понравится — уж точно не в «Пикок», которые привыкли к истощению. Передайте вино».
  
  
  Предсказание мистера Толлера частично подтвердилось. Если мистер и миссис Маумси, которые и не подозревали о том, чтобы нанять Лидгейта, были обеспокоены его предполагаемым отказом от лекарств, то неизбежно те, кто его вызывал, с тревогой наблюдали, действительно ли он «использует все возможные средства» в этом случае. Даже добрый мистер Паудерелл, который в своей неизменной снисходительности к толкованиям был склонен больше ценить Лидгейта за, казалось бы, добросовестное стремление к лучшему плану, был обеспокоен сомнениями во время приступа рожи у его жены и не смог удержаться от того, чтобы упомянуть Лидгейту, что мистер Пикок в аналогичном случае ввел серию болюсов, которые нельзя было объяснить иначе, как их замечательным эффектом, благодаря которому миссис Паудерелл пришла в себя до Михайлова дня после болезни, начавшейся в необычайно жаркий август. В конце концов, в конфликте между желанием не причинить вреда Лидгейту и беспокойством о том, чтобы не было недостатка в «средствах», он тайно уговорил жену принять очищающие пилюли Виджена, уважаемое лекарство из Мидлмарча, которое останавливало все болезни у источника, мгновенно воздействуя на кровь. Об этой совместной мере Лидгейту не следовало упоминать, и сам мистер Паудерелл не питал к ней никакой уверенности, лишь надеясь, что она принесет благословение.
  
  
  Но на этом сомнительном этапе знакомства с этим местом Лидгейту помогла, как мы, смертные, опрометчиво называем, удача. Полагаю, ни один врач, только что приехавший в новое место, не совершал исцелений, которые кого-то удивляли — исцелений, которые можно назвать свидетельствами судьбы и которые заслуживают такого же признания, как и письменные или печатные. Различные пациенты выздоровели, пока Лидгейт за ними ухаживал, некоторые даже от опасных болезней; и отмечалось, что новый врач со своими новыми методами, по крайней мере, имел заслугу в том, что возвращал людей с грани смерти. Сплетни, сказанные в таких случаях, были тем более неприятны для Лидгейта, потому что они давали именно тот престиж, которого желал бы некомпетентный и беспринципный человек, и наверняка приписывались ему затаенной неприязнью других врачей как поощрение его собственного невежественного высокомерия. Но даже его гордая прямолинейность сдерживалась пониманием того, что бороться с толкованиями невежества так же бесполезно, как и разгонять туман; А сторонники «удачи» настаивали на использовании именно таких интерпретаций.
  
  
  Миссис Ларчер, обеспокоенная тревожными симптомами у своей уборщицы, когда к ней зашел доктор Минчин, попросила его немедленно осмотреть ее и выдать справку для госпитализации; после осмотра он составил заключение о случае опухоли и рекомендовал Нэнси Нэш в качестве амбулаторной пациентки. Нэнси, заехав домой по пути в госпиталь, позволила портному и его жене, в чердаке которой она снимала комнату, прочитать статью доктора Минчина, и таким образом стала предметом сочувственных разговоров в соседних магазинах на Черчъярд-лейн, поскольку у нее обнаружили опухоль, которую сначала описали как большую и твердую, как утиное яйцо, а позже в тот же день — как размером с «кулак». Большинство слушателей согласились, что это придется исключить, но один из них знал о масле, а другой — о «сквитхиниале» как о средствах, способных размягчить и уменьшить любую шишку в теле, если принимать их в достаточном количестве внутрь — масло постепенно «проникало», а сквитхиниал разъедал.
  
  
  Тем временем, когда Нэнси обратилась в лазарет, совпал один из дней, когда там находился Лидгейт. После опроса и осмотра Лидгейт тихо сказал дежурному хирургу: «Это не опухоль: это судорога». Он прописал ей мазь от мозолей и какую-то металлическую смесь, а также велел ей идти домой и отдыхать, одновременно дав ей записку миссис Ларчер, которая, по ее словам, была ее лучшим работодателем, с просьбой подтвердить, что ей нужна хорошая еда.
  
  
  Но постепенно состояние Нэнси на чердаке ухудшилось: предполагаемая опухоль действительно сменилась волдырем, но лишь переместилась в другое место, вызывая еще более сильную боль. Жена портного пошла за Лидгейтом, и он две недели продолжал ухаживать за Нэнси в ее собственном доме, пока под его наблюдением она полностью не выздоровела и не вернулась к работе. Но этот случай продолжал описываться как случай опухоли на Черчъярд-лейн и других улицах — более того, миссис Ларчер тоже; когда доктору Минчину рассказали о чудесном исцелении Лидгейта, он, естественно, не захотел сказать: «Это был не случай опухоли, и я ошибся, описав его так», а ответил: «Действительно! Ах! Я видел, что это был хирургический случай, не смертельный». Однако его внутренне раздражало, когда он в лазарете расспросил о женщине, которую рекомендовал двумя днями ранее, чтобы узнать у врача-ординатора, молодого человека, который не стеснялся безнаказанно досаждать Минчину, что именно произошло: он в частном порядке заявил, что для врача общей практики неприлично так открыто противоречить диагнозу врача, и впоследствии согласился с Ренчем, что Лидгейт был неприятно невнимателен к этикету. Лидгейт не стал использовать это дело для самолюбования или (в особенности) презрения к Минчину, поскольку подобные исправления ошибочных суждений часто происходили между людьми равной квалификации. Но слухи затронули этот удивительный случай опухоли, нечетко отличающейся от рака, и считавшейся более ужасной из-за ее блуждающего характера; до тех пор, пока предвзятое отношение к методу Лидгейта в отношении лекарств не было преодолено доказательством его удивительного мастерства в быстром выздоровлении Нэнси Нэш после того, как она долгое время мучилась от боли, вызванной опухолью, твердой и упорной, но тем не менее вынужденной сдаться.
  
  
  Как же Лидгейт мог удержаться? Оскорбительно говорить даме, когда она выражает свое изумление вашим мастерством, что она совершенно ошибается и довольно глупа в своем изумлении. А углубляться в природу болезней лишь усугубило бы его нарушение медицинских приличий. Поэтому ему оставалось лишь морщиться от обещания успеха, данного этой невежественной похвалой, которая упускает из виду все значимые качества.
  
  
  В случае с более заметным пациентом, мистером Бортропом Трамбуллом, Лидгейт осознавал, что показал себя лучше, чем обычный врач, хотя и здесь его преимущество было неоднозначным. Красноречивый аукционист заболел пневмонией и, будучи пациентом мистера Пикока, вызвал Лидгейта, которому он выразил намерение стать покровителем. Мистер Трамбулл был крепким мужчиной, хорошим объектом для проверки теории выжидательной тактики — наблюдения за течением интересной болезни, если ее оставить в покое, чтобы отметить стадии для дальнейшего использования; и по тому, как он описывал свои ощущения, Лидгейт предположил, что тот хотел бы быть принятым в доверительное управление своего врача и быть представленным как соучастник в собственном лечении. Аукционист, не слишком удивившись, услышал, что его конституция (при должном наблюдении) могла бы быть предоставлена сама себе, представляя собой прекрасный пример болезни со всеми ее фазами, четко прослеживающимися на бумаге, и что он, вероятно, обладал редкой силой духа, добровольно став проверкой рационального подхода и тем самым сделав расстройство своих легочных функций благом для общества.
  
  
  Мистер Трамбулл сразу же согласился и твердо решил, что его болезнь – это не обычный случай для медицинской науки.
  
  
  «Не бойтесь, сэр; вы разговариваете не с тем, кто совершенно не знаком с медицинскими препаратами», — сказал он со своим обычным высокомерным выражением лица, которое стало еще более жалким из-за затрудненного дыхания. И он не дрогнул, несмотря на отказ от лекарств, чему во многом способствовало использование термометра, который подчеркивал важность его температуры, ощущение того, что он предоставляет предметы для микроскопа, и изучение множества новых слов, которые, казалось, соответствовали достоинству его выделений. Ведь Лидгейт был достаточно проницателен, чтобы позволить ему немного поболтать на технические темы.
  
  
  Можно представить, что мистер Трамбулл поднялся с кушетки с желанием рассказать о болезни, в которой он проявил силу духа и крепкое здоровье; и он не стеснялся отдавать должное врачу, который разглядел в нем особенности пациента. Аукционист не был лишним человеком и любил отдавать должное другим, считая, что может себе это позволить. Он услышал слова «метод ожидания» и, подкрепляя эти и другие ученые фразы, подчеркнул, что Лидгейт «знал кое-что больше, чем остальные врачи, и гораздо лучше разбирался в секретах своей профессии, чем большинство его коллег».
  
  
  Это произошло еще до того, как болезнь Фреда Винси придала вражде мистера Ренча к Лидгейту более твердую личную основу. Новичок уже грозил стать обузой в виде соперничества и, безусловно, был обузой в виде практической критики или замечаний в адрес своих трудолюбивых старших коллег, у которых были другие дела, помимо того, чтобы заниматься непроверенными идеями. Его практика распространилась в одном-двух кругах, и с самого начала слухи о его высокопоставленной семье привели к тому, что его стали довольно часто приглашать, так что другим врачам приходилось встречаться с ним за обедом в лучших домах; а встреча с человеком, который тебе не нравится, не всегда заканчивается взаимной привязанностью. Едва ли когда-либо среди них было такое единодушие, как в мнении, что Лидгейт — высокомерный молодой человек, и все же готовый ради достижения верхушки проявлять подобострастное подчинение Булстроуду. То, что мистер Фэрбразер, чье имя было главным символом антибульстроудской партии, всегда защищал Лидгейт и дружил с ним, объяснялось непонятным способом, которым Фэрбразер боролся на два фронта.
  
  
  Здесь была обеспечена тщательная подготовка к вспышке профессионального негодования по поводу объявления законов, которые мистер Булстроуд устанавливал для управления новой больницей, и которые были тем более раздражающими, что в настоящее время не было никакой возможности вмешиваться в его волю и желания, поскольку все, кроме лорда Медликота, отказались от помощи в строительстве, сославшись на то, что они предпочитают помогать старой больнице. Мистер Булстроуд покрыл все расходы и перестал сожалеть о том, что покупает право осуществлять свои замыслы по улучшению без препятствий со стороны предвзятых помощников; но ему пришлось потратить большие суммы, и строительство затянулось. Калеб Гарт взялся за него, потерпел неудачу на этапе строительства и, прежде чем началась внутренняя отделка, отошел от управления бизнесом; и, говоря о больнице, он часто говорил, что, как бы Булстроуд ни звонил, если бы вы его попытались разбудить, он любит хорошую, прочную плотницкую и каменную кладку и имеет представление как о водостоках, так и о дымоходах. Фактически, больница стала объектом пристального внимания Булстроуда, и он с радостью продолжал бы выделять значительную ежегодную сумму, чтобы управлять ею диктаторским образом без какого-либо совета; но у него была и другая заветная цель, для достижения которой также требовались деньги: он хотел купить землю в окрестностях Мидлмарча, и поэтому хотел получить значительные пожертвования на содержание больницы. Тем временем он разработал свой план управления. Больница должна была быть предназначена для лечения лихорадки во всех ее формах; Лидгейт должен был стать главным врачом-суперинтендантом, чтобы иметь полную свободу действий для проведения всех сравнительных исследований, важность которых ему показали его исследования, особенно в Париже; другие врачи-посетители должны были иметь консультативное влияние, но не иметь права противоречить окончательным решениям Лидгейта; а общее управление должно было быть возложено исключительно на пять директоров, связанных с г-ном Булстроудом, которые должны были иметь голоса пропорционально своим взносам, совет директоров должен был заполнять любые вакансии в своем составе, и никакая группа мелких жертвователей не должна была допускаться к участию в управлении.
  
  
  Все врачи города незамедлительно отказались посещать инфекционную больницу.
  
  
  «Очень хорошо, — сказал Лидгейт мистеру Булстроуду, — у нас есть отличный врач-ординатор и фармацевт, здравомыслящий, аккуратный парень; мы пригласим Уэбба из Крэбсли, такого же хорошего сельского врача, как и любой из них, он будет приезжать два раза в неделю, а в случае какой-либо исключительной операции приедет Протеро из Брассинга. Мне нужно работать усерднее, вот и все, и я оставил свой пост в лазарете. План будет процветать, несмотря на них, и тогда они будут рады приехать. Так продолжаться не может: скоро должны произойти всевозможные реформы, и тогда молодые люди, возможно, будут рады приехать сюда учиться». Лидгейт был в приподнятом настроении.
  
  
  «Я не дрогну, можете быть уверены, мистер Лидгейт, — сказал мистер Булстроуд. — Пока я вижу, как вы энергично воплощаете в жизнь свои благие намерения, вы будете пользоваться моей неизменной поддержкой. И я искренне уверен, что благословение, которое до сих пор сопутствовало моим усилиям против духа зла в этом городе, не исчезнет. Я не сомневаюсь, что найду подходящих директоров для оказания мне помощи. Мистер Брук из Типтона уже дал мне свое согласие и пообещал вносить ежегодный вклад: он не указал сумму — вероятно, небольшую. Но он будет полезным членом совета директоров».
  
  
  Полезным членом парламента, пожалуй, можно было бы считать того, кто ничего не придумывает и всегда голосует в соответствии с позицией г-на Булстроуда.
  
  
  Медицинская неприязнь к Лидгейту теперь едва ли скрывалась. Ни доктор Спрэг, ни доктор Минчин не говорили, что им не нравились знания Лидгейта или его стремление улучшить лечение: им не нравилась его высокомерие, которое никто не считал полностью отрицаемым. Они подразумевали, что он был наглым, претенциозным и склонным к безрассудным нововведениям ради шума и показухи, что и составляло сущность шарлатана.
  
  
  Слово «шарлатан», однажды произнесенное вслух, уже нельзя было забыть. В те дни весь мир был взволнован чудесными деяниями мистера Сент-Джона Лонга, «благородные и джентльмены», свидетельствовавшими о том, что он извлекал из висков больного жидкость, подобную ртути.
  
  
  Однажды мистер Толлер с улыбкой заметил миссис Тафт: «Булстроуд нашел себе подходящего человека в Лидгейте; шарлатану в религии наверняка понравятся и другие шарлатаны».
  
  
  «Да, конечно, могу себе представить», — сказала миссис Тафт, тщательно запоминая число тридцать стежков; — «их так много. Помню, как мистер Чешир со своими утюгами пытался выпрямить людей, когда Всевышний сделал их кривыми».
  
  
  «Нет, нет, — сказал мистер Толлер, — Чешир был в порядке — все честно и открыто. Но есть еще святой Джон Лонг — вот кого мы называем шарлатаном, рекламирующим лекарства способами, о которых никто ничего не знает: человек, который хочет привлечь к себе внимание, притворяясь, что разбирается в этом глубже, чем другие. На днях он делал вид, что постукивает по мозгу человека и выкачивает из него ртуть».
  
  
  «Боже мой! Какое ужасное издевательство над человеческим здоровьем!» — воскликнула миссис Тафт.
  
  
  После этого в разных кругах распространилось мнение, что Лидгейт играл даже с людьми с приличным здоровьем в своих собственных целях, и насколько же вероятнее, что в своих легкомысленных экспериментах он мог вывести из себя больных в больнице. Особенно следовало ожидать, как сказала хозяйка паба «Танкард», что он безрассудно расчленит их трупы. Ведь Лидгейт, ухаживая за миссис Гоби, которая, по-видимому, умерла от сердечного заболевания, не очень четко выраженного симптомами, слишком дерзко попросил разрешения у ее родственников вскрыть тело, и тем самым совершил преступление, быстро распространившееся за пределы Парли-стрит, где эта дама долгое время проживала на доход, который делал это сопоставление ее тела с жертвами Берка и Хэра вопиющим оскорблением ее памяти.
  
  
  События разворачивались именно на этом этапе, когда Лидгейт затронул тему больницы для Доротеи. Мы видим, что он с большим достоинством переносил вражду и глупые заблуждения, понимая, что отчасти они были порождены его немалым успехом.
  
  
  «Они меня не прогонят», — сказал он, доверительно беседуя в кабинете мистера Фэрбразера. «У меня здесь хорошая возможность для достижения целей, которые мне наиболее важны; и я почти уверен, что буду получать доход, достаточный для наших нужд. Со временем я буду жить как можно спокойнее: сейчас меня не соблазняют никакие дела вне дома и работы. И я все больше убеждаюсь, что удастся доказать однородное происхождение всех тканей. Распайль и другие идут по тому же пути, а я теряю время».
  
  
  «У меня нет дара пророчества, — сказал мистер Фэрбразер, задумчиво потягивая трубку, пока Лидгейт говорил; — но что касается враждебности в городе, вы её переживёте, если будете благоразумны».
  
  
  «Как же мне быть благоразумным? — сказал Лидгейт. — Я просто делаю то, что мне предлагают. Я не могу побороть невежество и злобу людей, как и Везалий. Невозможно связать своё поведение с глупыми выводами, которые никто не может предвидеть».
  
  
  «Совершенно верно; я не это имел в виду. Я имел в виду только две вещи. Во-первых, держитесь как можно дальше от Булстроуда: конечно, вы можете продолжать делать хорошую работу самостоятельно с его помощью; но не привязывайтесь к нему. Возможно, это звучит как проявление личных чувств — и я признаю, что их немало, — но личные чувства не всегда неправильны, если свести их к впечатлениям, которые делают их просто мнением».
  
  
  «Булстроуд для меня ничего не значит, — небрежно заметил Лидгейт, — за исключением общественных мест. Что касается тесной связи с ним, я не настолько к нему привязан. Но что вы имели в виду?» — спросил Лидгейт, который старался как можно лучше позаботиться о своей ноге и не чувствовал особой необходимости в совете.
  
  
  «Вот это да. Будьте осторожны — experto crede — будьте осторожны, чтобы не зацикливаться на денежных вопросах. Я знаю по одному вашему слову, которое вы однажды произнесли, что вам не нравится, когда я играю в карты на деньги. И вы совершенно правы. Но постарайтесь не желать небольших сумм, которых у вас нет. Возможно, я говорю несколько лишнее; но человек любит считать себя выше других, приводя свой плохой пример и поучая на нём».
  
  
  Лидгейт воспринял намеки мистера Фэрбразера очень доброжелательно, хотя вряд ли стал бы терпеть их от другого человека. Он не мог не вспомнить, что недавно накопил некоторые долги, но они казались неизбежными, и теперь он не собирался делать ничего, кроме как вести простой образ жизни. Мебель, за которую он был должен, не нуждалась бы в обновлении, как и запасы вина в ближайшее время.
  
  
  В тот момент его утешало множество мыслей — и совершенно справедливо. Человека, осознающего свой энтузиазм в достижении достойных целей, поддерживает память о великих тружениках, которым приходилось пробиваться сквозь трудности, и которые остаются в его памяти как покровители, незримо помогающие ему. Дома, тем же вечером, когда он беседовал с мистером Фэрбразером, он, вытянув длинные ноги на диване, запрокинул голову и сложил руки за спиной в своей любимой задумчивой позе, пока Розамонд сидела за пианино и играла одну мелодию за другой, о которых ее муж знал (как и подобает эмоциональному слону!), только то, что они соответствовали его настроению, словно мелодичный морской бриз.
  
  
  В тот момент во взгляде Лидгейта было что-то очень прекрасное, и любой мог бы сделать ставку на его успех. В его темных глазах, на губах и лбу читалось то спокойствие, которое приходит от полноты созерцательной мысли — ум не ищет, а созерцает, а взгляд, кажется, наполнен тем, что скрывается за ним.
  
  
  Вскоре Розамонд отошла от пианино и села на стул рядом с диваном, напротив лица мужа.
  
  
  «Достаточно ли вам этой музыки, милорд?» — спросила она, сложив руки перед собой и изобразив на лице лёгкую кротость.
  
  
  «Да, дорогая, если ты устала», — мягко сказал Лидгейт, повернув взгляд и остановив его на ней, но не двигаясь больше. Присутствие Розамонд в тот момент было, пожалуй, не более чем ложкой, принесенной к озеру, и ее женский инстинкт в этом вопросе не притупился.
  
  
  «Что тебя так завораживает?» — спросила она, наклонившись вперед и приблизив свое лицо к его.
  
  
  Он переместил руки и осторожно положил их ей на плечи.
  
  
  «Я думаю о великом человеке, которому было примерно столько же лет, сколько мне триста лет назад, и который уже положил начало новой эре в анатомии».
  
  
  «Я не могу угадать», — сказала Розамонд, покачав головой. «Раньше мы у миссис Лемон играли в угадывание исторических персонажей, но не анатомов».
  
  
  «Я вам скажу. Его звали Везалий. И единственный способ, которым он смог так хорошо изучить анатомию, заключался в том, что он по ночам похищал трупы с кладбищ и мест казней».
  
  
  «О!» — воскликнула Розамонд с отвращением на своем милом лице. — «Я очень рада, что вы не Везалий. Я думала, он найдет какой-нибудь менее ужасный способ».
  
  
  «Нет, он не мог», — сказал Лидгейт, слишком серьезно продолжая, чтобы обращать внимание на ее ответ. «Полный скелет он мог получить, только если бы вырвал побелевшие кости преступника с виселицы, закопал их и тайно, глубокой ночью, вынес по частям».
  
  
  «Надеюсь, он не один из ваших великих героев, — сказала Розамонд, полушутя, полутревожно, — иначе я заставлю вас вставать ночью и идти на кладбище Святого Петра. Вы же знаете, как сильно, по вашим словам, люди были возмущены миссис Гоби. У вас и так достаточно врагов».
  
  
  «Так же поступал и Везалий, Рози. Неудивительно, что эти старомодные врачи в Мидлмарче завидуют, ведь некоторые из величайших ныне живущих врачей яростно критиковали Везалия, потому что верили в Галена, а он доказал, что Гален ошибался. Они называли его лжецом и ядовитым чудовищем. Но факты, касающиеся человеческого организма, были на его стороне, и поэтому он одержал над ними верх».
  
  
  «А что с ним случилось потом?» — с некоторым интересом спросила Розамонд.
  
  
  «О, он до последнего боролся. И в какой-то момент его так разозлили, что он сжег большую часть своих работ. Затем он потерпел кораблекрушение, когда возвращался из Иерусалима, чтобы занять большой трон в Падуе. Он умер довольно трагично».
  
  
  После недолгой паузы Розамонда сказала: «Знаешь, Терций, я часто жалею, что ты стал врачом».
  
  
  «Нет, Рози, не говори так», — сказал Лидгейт, притягивая ее к себе. «Это все равно что сказать, что ты жалеешь, что не вышла замуж за другого мужчину».
  
  
  «Вовсе нет; ты достаточно умен для всего: ты мог бы легко стать кем-то другим. А твои кузены в Куоллингэме все считают, что ты опустился ниже них в выборе профессии».
  
  
  «Кузены из Куоллингэма могут идти к черту!» — презрительно воскликнул Лидгейт. — «Это было бы сродни их наглости, если бы они сказали вам что-нибудь подобное».
  
  
  «Тем не менее, — сказала Розамонд, — я не думаю, что это хорошая профессия, дорогая». Мы знаем, что она отличалась тихим, но настойчивым убеждением в своем мнении.
  
  
  «Это самая престижная профессия в мире, Розамонд, — серьезно сказал Лидгейт. — И сказать, что ты любишь меня, не любя во мне врача, — это все равно что сказать, что тебе нравится персик, но не нравится его вкус. Не говори так больше, дорогая, мне больно».
  
  
  «Хорошо, доктор Могильная, — сказала Рози, ямочки на щеках, — отныне я буду заявлять, что обожаю скелеты, похитителей тел, всякую всячину в флаконах и ссоры со всеми подряд, которые заканчиваются вашей жалкой смертью».
  
  
  «Нет, нет, не так уж и плохо», — сказала Лидгейт, перестав возражать и обреченно погладив ее.
  ГЛАВА XLVI.
  
  
  Pues no podemos haber aquello que queremos, queramos aquello que podremos.
  
  
  Поскольку мы не можем получить то, что хотим, давайте будем любить то, что можем получить. — Испанская пословица.
  
  
  В то время как Лидгейт, будучи женатым и имея госпиталь под своим управлением, боролся за реформу медицины против Мидлмарча, Мидлмарч все больше осознавал общенациональную борьбу за другой вид реформы.
  
  
  К тому времени, когда законопроект лорда Джона Рассела обсуждался в Палате общин, в Мидлмарче царила новая политическая активность и появилось новое определение партий, что могло бы привести к существенному изменению баланса сил в случае новых выборов. Некоторые уже предсказывали это событие, заявляя, что законопроект о реформе никогда не будет принят нынешним парламентом. Именно об этом Уилл Ладислав говорил мистеру Бруку, поздравляя его с тем, что тот еще не испытал свои силы на предвыборной дебатах.
  
  
  «Все будет расти и созревать, словно в год кометы», — сказал Уилл. «Общественное настроение скоро накалится до кометного накала, теперь, когда встал вопрос о реформах. Вероятно, вскоре состоятся новые выборы, и к тому времени в Мидлмарче уже будет больше идей. Сейчас нам нужно работать над проектом «Пионер» и политическими собраниями».
  
  
  «Совершенно верно, Ладислав; мы сейчас выскажем новое мнение», — сказал мистер Брук. «Только я хочу сохранить свою независимость в вопросах реформ, понимаете; я не хочу заходить слишком далеко. Я хочу следовать линии Уилберфорса и Ромилли, понимаете, и работать над освобождением негров, уголовным правом — и тому подобным. Но, конечно, я должен поддерживать Грея».
  
  
  «Если вы отстаиваете принцип реформ, вы должны быть готовы принять то, что предлагает ситуация, — сказал Уилл. — Если бы каждый боролся за себя против всех остальных, весь вопрос был бы разрушен».
  
  
  «Да, да, я с вами согласен — я полностью разделяю эту точку зрения. Мне следовало бы изложить это именно так. Я должен был бы поддержать Грея, понимаете. Но я не хочу менять баланс конституции, и я не думаю, что Грей это сделает».
  
  
  «Но именно этого хочет страна, — сказал Уилл. — Иначе не было бы смысла в политических союзах или любом другом движении, которое понимает, что к чему. Она хочет иметь Палату общин, в которой не преобладают представители земельной аристократии, а представители других интересов. А что касается попыток провести реформу, не соответствующую этому, это все равно что просить о небольшой лавине, которая уже начала греметь».
  
  
  «Хорошо, Ладислав: именно так и нужно выразиться. Запиши это сейчас же. Мы должны начать собирать документы, отражающие настроения в стране, а также проблемы с техникой и всеобщее смятение».
  
  
  «Что касается документов, — сказал Уилл, — двухдюймовой карточки хватит с лихвой. Нескольких строк цифр достаточно, чтобы составить представление о нищете, а еще несколько покажут, как быстро растет политическая решимость народа».
  
  
  «Хорошо: расскажи об этом подробнее, Ладислав. Вот идея: изложи её в «Пионере». Приведи цифры и сделай вывод о масштабах страданий, понимаешь; и приведи другие цифры и сделай вывод — и так далее. У тебя есть свой способ излагать мысли. Что касается Берка: когда я думаю о Берке, мне хочется, чтобы кто-нибудь дал тебе, Ладислав, карманный избирательный округ. Тебя бы никогда не избрали, понимаешь. И нам всегда будут нужны талантливые люди в Палате представителей: как бы мы ни проводили реформы, нам всегда будут нужны талантливые люди. Эта лавина и этот гром были действительно немного похожи на Берка. Мне нужно что-то подобное — не идеи, понимаешь, а способ их изложения».
  
  
  «Было бы неплохо, — сказал Ладислав, — если бы небольшие районы всегда находились в нужном месте, и если бы Берк всегда был под рукой».
  
  
  Уилл не был недоволен этим лестным сравнением, даже со стороны мистера Брука; ведь для человеческой плоти слишком утомительно осознавать, что ты выражаешь себя лучше других, и никогда не привлекать к этому внимания, а в условиях общего недостатка восхищения правильными вещами даже случайные аплодисменты, попавшие точно в срок, довольно воодушевляют. Уилл чувствовал, что его литературные изыски обычно выходят за рамки восприятия Мидлмарча; тем не менее, ему начинала очень нравиться работа, о которой он, когда начинал, довольно вяло спрашивал себя: «Почему бы и нет?» — и он изучал политическую ситуацию с таким же пылким интересом, как когда-либо интересовался поэтическими метрами или средневековьем. Неоспоримо, что если бы не желание быть там, где была Доротея, и, возможно, не знание того, чем еще можно заняться, Уилл в это время не размышлял бы о нуждах английского народа и не критиковал бы английскую государственную политику: он, вероятно, бродил бы по Италии, набрасывая планы нескольких драм, пробуя прозу и находя ее слишком поверхностной, пробуя стихи и находя их слишком искусственными, начиная копировать «фрагменты» из старых картин, бросая это дело, потому что они были «неудачными», и отмечая, что, в конце концов, самосовершенствование — это главное; в то время как в политике он горячо сочувствовал бы свободе и прогрессу в целом. Наше чувство долга часто должно ждать какого-то дела, которое заменит дилетантизм и заставит нас почувствовать, что качество наших действий не является вопросом безразличия.
  
  
  Ладислав наконец-то принял свой заказ, хотя это и не было тем неопределенным, возвышенным делом, о котором он когда-то мечтал как об единственно достойном постоянных усилий. Его характер легко согревался в присутствии тем, которые явно были связаны с жизнью и действием, а легко пробуждаемая в нем бунтарская жилка способствовала пробуждению общественного духа. Несмотря на господина Казобона и изгнание из Лоуика, он был довольно счастлив; он получил много новых знаний в живой форме и для практических целей, и его «Пионер» прославился даже в Брассинге (неважно, насколько мал этот район; его работы были не хуже тех, что доходят до самых уголков земли).
  
  
  Мистер Брук порой раздражал, но нетерпение Уилла смягчалось тем, что он делил свое время между визитами в поместье Грейндж и уединенными встречами в Мидлмарче, что придавало его жизни разнообразие.
  
  
  «Если немного подвинуть колышки, — подумал он про себя, — то мистер Брук мог бы быть в кабинете министров, а я — заместителем министра. Таков обычный порядок вещей: маленькие волны порождают большие и имеют одинаковую структуру. Здесь мне лучше, чем в той жизни, к которой меня готовил мистер Касаубон, где все действия были бы предопределены слишком жесткими прецедентами, на которые я не смог бы отреагировать. Мне не важны престиж или высокая зарплата».
  
  
  Как говорил о нём Лидгейт, он был своего рода цыганом, которому, в общем-то, нравилось ощущение непринадлежности ни к какому классу; его положение вызывало романтическое чувство, и он испытывал приятное ощущение неожиданности, куда бы ни пошёл. Это удовольствие было нарушено, когда он почувствовал некоторую дистанцию между собой и Доротеей во время их случайной встречи у Лидгейта, и его раздражение вылилось на мистера Казобона, который заранее заявил, что Уилл потеряет свой кастовый статус. «У меня никогда не было никакого кастового статуса», — сказал бы он, если бы ему это пророчество было произнесено, и кипучая кровь прилила бы и ушла, как дыхание в его прозрачной коже. Но одно дело — любить неповиновение, и совсем другое — любить его последствия.
  
  
  Тем временем мнение горожан о новом редакторе «Пионера» склонялось к подтверждению точки зрения г-на Казобона. Отношения Уилла в этом знатном кругу, в отличие от связей Лидгейта, не служили выгодным знакомством: если ходили слухи, что молодой Ладислав — племянник или двоюродный брат г-на Казобона, то ходили также слухи, что «г-н Казобон не захочет иметь с ним ничего общего».
  
  
  «Брук принял его, — сказал мистер Хоули, — потому что этого никто в здравом уме не мог ожидать. У Казобона, можете быть уверены, есть веские причины холодно относиться к молодому человеку, за воспитание которого он заплатил. Прямо как Брук — один из тех, кто похвалит кошку, чтобы продать лошадь».
  
  
  Некоторые странности Уилла, более или менее поэтичные, казалось, подтверждали утверждение г-на Кека, редактора «Трубы», о том, что Ладислав, если бы правда была известна, был не только польским посланником, но и человеком с безумными мозгами, что объясняло его необычайную быстроту и бойкость речи, когда он выходил на трибуну — а он делал это всякий раз, когда у него появлялась возможность, говоря с такой легкостью, которая бросала тень на добропорядочных англичан в целом. Кеку было отвратительно видеть, как какой-то ничтожный тип, с легкими кудрями вокруг головы, встает и часами произносит речи против институтов, «которые существовали, когда он был еще в колыбели». А в одной из передовых статей «Трубы» Кек охарактеризовал речь Ладислава на собрании реформаторов как «ярость энергичного человека — жалкую попытку завуалировать блеском фейерверков дерзость безответственных заявлений и бедность знаний самого дешевого и новейшего рода».
  
  
  «Вчерашняя статья была просто потрясающей, Кек», — саркастически заметил доктор Спрэг. «Но что такое энергомен?»
  
  
  «О, это термин, появившийся во время Французской революции», — сказал Кек.
  
  
  Эта опасная черта характера Ладислава странным образом контрастировала с другими его привычками, которые стали предметом обсуждения. Он питал слабость, отчасти артистическую, отчасти нежную, к маленьким детям — чем меньше они были на достаточно подвижных ножках и чем забавнее была их одежда, тем больше Уилл любил удивлять и радовать их. Известно, что в Риме он любил бродить среди бедняков, и эта тяга не покинула его и в Мидлмарче.
  
  
  Каким-то образом ему удалось собрать группу забавных детей: маленьких мальчиков без шляп, в изношенных лохмотьях и скудных рубашках, маленьких девочек, которые откидывали волосы с глаз, чтобы посмотреть на него, и братьев-опекунов в возрасте семи лет. Эту группу он водил в цыганские походы в лес Халселл во время сбора орехов, а поскольку наступили холода, в ясный день он взял их с собой собирать хворост для костра в лощине на склоне холма, где устроил для них небольшой пир из имбирных пряников и импровизировал кукольный театр с самодельными куклами. Вот одна странность. Другая заключалась в том, что в домах, где он заводил дружеские отношения, он любил вытягиваться во весь рост на ковре во время разговора, и его часто заставали в таком положении случайные посетители, для которых такая странность, вероятно, подтверждала предположение о его опасно смешанной крови и общей распущенности.
  
  
  Но статьи и речи Уилла, естественно, способствовали его популярности в семьях, которые, благодаря новой строгости партийного разделения, склонились на сторону реформ. Его пригласили к мистеру Булстроуду; но и там он не мог спокойно сидеть, а миссис Булстроуд считала, что его манера говорить о католических странах, как будто между ними было какое-то перемирие с Антихристом, иллюстрирует обычную склонность к невменяемости у интеллектуалов.
  
  
  Однако у мистера Фэрбразера, которого по иронии судьбы объединили с Булстроудом в национальном движении, Уилл стал любимцем дам; особенно маленькой мисс Нобл, которую он, как это ни странно, сопровождал на улице с ее корзинкой, протягивая ей руку под руку на глазах у всего города и настаивая на том, чтобы пойти с ней на какой-нибудь прием, где она раздавала свои небольшие крохи из своей доли сладостей.
  
  
  Но дом, где он бывал чаще всего и чаще всего валялся на ковре, был домом Лидгейта. Эти двое мужчин были совершенно не похожи друг на друга, но в чем-то отличались, так это друг от друга. Лидгейт был резок, но не раздражителен, почти не обращая внимания на мигрень у здоровых людей; а Ладислав обычно не вымещал свою чувствительность на тех, кто не обращал на нее внимания. С Розамонд же, наоборот, он дулся и был своенравен — более того, часто нелестен, к ее внутреннему удивлению; тем не менее, он постепенно становился для нее необходимым развлечением благодаря своему участию в ее музыке, разнообразным беседам и отсутствию серьезных забот, которые, при всей нежности и снисходительности ее мужа, часто делали его манеры неудовлетворительными для нее и подтверждали ее неприязнь к медицинской профессии.
  
  
  Лидгейт, склонный к сарказму по поводу суеверной веры людей в эффективность «законопроекта», в то время как никого не волновало низкое состояние патологии, иногда засыпал Уилла тревожными вопросами. Однажды вечером в марте Розамонд в своем вишневом платье с пуховой отделкой вокруг шеи сидела за чайным столиком; Лидгейт, недавно вернувшийся уставшим с работы на открытом воздухе, сидел боком в кресле у камина, положив одну ногу на локоть, его лоб выглядел немного обеспокоенным, когда он скользил взглядом по колонкам «Пионера», а Розамонд, заметив его беспокойство, избегала смотреть на него и мысленно благодарила небеса за то, что сама не страдает угрюмым нравом. Уилл Ладислав лежал на ковре, рассеянно разглядывая карниз и тихо напевая мелодию «Когда я впервые увидел твое лицо»; В то время как домашний спаниель, тоже растянувшийся на небольшое пространство, молча, но решительно возражал, глядя из-под лап на захватчика ковра.
  
  
  Розамонд принесла Лидгейту чашку чая, он бросил газету и сказал Уиллу, который вскочил и подошел к столу:
  
  
  «Бесполезно расхваливать Брука как реформатора-землевладельца, Ладислав: в «Трумпете» только дырки в его пальто закроют».
  
  
  «Неважно; те, кто читает «Пионера», не читают «Трубу», — сказал Уилл, допивая чай и расхаживая. — Вы полагаете, что публика читает с целью собственного обращения в свою веру? Тогда бы у нас завязалась настоящая ведьминская война — «Общайтесь, общайтесь, общайтесь, общайтесь, вы, кто общается, можете!» — и никто бы не знал, на чьей стороне он окажется».
  
  
  «Фэрбразер говорит, что не верит, что Брук будет избран, если представится такая возможность: те самые люди, которые заявляют о своей поддержке его кандидатуры, в нужный момент вытащат из рукава еще одного человека».
  
  
  «Попробовать не повредит. Хорошо, когда есть постоянные члены».
  
  
  «Почему?» — спросил Лидгейт, который часто использовал это неудобное слово в резком тоне.
  
  
  «Они лучше олицетворяют местную глупость, — сказал Уилл, смеясь и встряхивая своими кудрями; — и они ведут себя безупречно в округе. Брук — неплохой парень, но он сделал кое-что хорошее в своем районе, чего бы никогда не сделал, если бы не этот парламентский укус».
  
  
  «Он не подходит на роль общественного деятеля», — с презрительной решительностью заявил Лидгейт. «Он разочарует всех, кто на него рассчитывал: я вижу это в больнице. Только там Булстроуд держит бразды в своих руках и управляет им».
  
  
  «Это зависит от того, как вы устанавливаете стандарты для государственных деятелей», — сказал Уилл. «Он достаточно хорош для этой ситуации: когда люди принимают решение, как они принимают его сейчас, им нужен не человек, а только голос».
  
  
  «Вот так вы, политические обозреватели, Ладислав, постоянно твердите о какой-то мере, будто это универсальное лекарство, и при этом обвиняете людей, которые сами являются частью той самой болезни, которая нуждается в лечении».
  
  
  «Почему бы и нет? Мужчины могут исцелиться сами, даже не подозревая об этом», — сказал Уилл, который мог находить доводы спонтанно, если заранее не придумал вопрос.
  
  
  «Это не оправдание для поощрения суеверного преувеличения надежд на эту конкретную меру, для того, чтобы поддаться всеобщему возмущению и выдвинуть на выборы высокомерных избирателей, которые ни на что не годятся, кроме как на то, чтобы её нести. Вы идёте против гнили, а нет ничего более гнилого, чем заставлять людей верить, что общество можно излечить с помощью политических фокусов».
  
  
  «Это очень хорошо, мой дорогой друг. Но ваше решение должно с чего-то начаться, и, скажем так, тысяча вещей, которые унижают население, никогда не могут быть исправлены без этой конкретной реформы в первую очередь. Посмотрите, что Стэнли сказал на днях — что Палата представителей слишком долго возилась с мелкими вопросами взяточничества, выясняя, получил ли тот или иной избиратель гинею, хотя всем известно, что места были проданы оптом. Ждите мудрости и совести у государственных служащих — это пустая болтовня! Единственная совесть, которой мы можем доверять, — это огромное чувство несправедливости в классе, а лучшая мудрость, которая сработает, — это мудрость балансирования требований. Вот мой текст — какая сторона пострадала? Я поддерживаю того, кто поддерживает их требования, а не добродетельного защитника несправедливости».
  
  
  «Общие рассуждения о конкретном случае — это всего лишь логическая ошибка, Ладислав. Когда я говорю, что принимаю дозу, которая лечит, это не означает, что я буду принимать опиум в конкретном случае подагры».
  
  
  «Я не пытаюсь уклониться от ответа на вопрос, который мы сейчас обсуждаем, — должны ли мы пытаться напрасно, пока не найдем безупречных людей для сотрудничества. Стоит ли следовать этому плану? Если один человек поддержит медицинскую реформу, а другой будет ей противодействовать, следует ли вам выяснить, у кого из них лучшие мотивы или даже лучший ум?»
  
  
  «О, конечно», — сказал Лидгейт, видя, что его загнали в тупик приемом, который он сам часто использовал, — «если не работать с такими людьми, как те, что есть, дело неизбежно зайдет в тупик. Предположим, что худшее мнение в городе о Булстроуде было верным, это не отменяет того факта, что у него есть здравый смысл и решимость делать то, что, по моему мнению, следует делать в вопросах, которые мне известны и которые мне наиболее важны; но это единственное основание, по которому я его поддерживаю», — добавил Лидгейт довольно гордо, помня замечания мистера Фэрбразера. «В остальном он для меня ничто; я не стал бы обвинять его по каким-либо личным причинам — я бы держался от этого подальше».
  
  
  «Вы хотите сказать, что я жалуюсь на Брука по каким-либо личным причинам?» — раздраженно спросил Уилл Ладислав, резко обернувшись. Впервые он почувствовал себя оскорбленным действиями Лидгейта; возможно, не в меньшей степени потому, что тот отказался бы от любого подробного расследования развития его отношений с мистером Бруком.
  
  
  «Вовсе нет, — сказал Лидгейт, — я просто объяснял свой собственный поступок. Я имел в виду, что человек может работать ради особой цели с другими, чьи мотивы и общие цели неоднозначны, если он совершенно уверен в своей личной независимости и в том, что он не работает ради своих личных интересов — ни ради места, ни ради денег».
  
  
  «Тогда почему бы тебе не проявить свою щедрость и к другим?» — всё ещё раздражённо спросил Уилл. «Моя личная независимость для меня так же важна, как твоя для тебя. У тебя нет больше оснований полагать, что у меня есть личные ожидания от Брук, так же как у меня нет оснований полагать, что у тебя есть личные ожидания от Булстроуда. Мотивы, я полагаю, — это вопрос чести, никто не может их доказать. Но что касается денег и положения в мире, — закончил Уилл, запрокинув голову, — я думаю, совершенно очевидно, что мной не руководят подобные соображения».
  
  
  «Вы совершенно не правы, Ладислав», — удивленно сказал Лидгейт. Он был поглощен собственным оправданием и не мог понять, что Ладислав мог бы заключить из его собственных слов. «Прошу прощения за то, что нечаянно вас раздражил. На самом деле, я бы скорее приписал вам романтическое пренебрежение к вашим мирским интересам. В политическом вопросе я просто упомянул интеллектуальную предвзятость».
  
  
  «Как же вы оба неприятны сегодня вечером!» — сказала Розамонд. «Я не понимаю, зачем вообще затронули тему денег. Политика и медицина — достаточно неприятные темы для споров. Можете продолжать ссориться со всем миром и друг с другом на эти две темы».
  
  
  Произнося эти слова, Розамонд сохраняла слегка нейтральное выражение лица, встала, чтобы позвонить в звонок, а затем подошла к своему рабочему столу.
  
  
  «Бедная Рози!» — воскликнул Лидгейт, протягивая ей руку, когда она проходила мимо. «Споры не доставляют удовольствия херувимам. Прислушайтесь к музыке. Попросите Ладислава спеть с вами».
  
  
  Когда Уилл ушел, Розамонд сказала мужу: «Что тебя так разозлило сегодня вечером, Терций?»
  
  
  «Это я? Это Ладислав вышел из себя. Он как трут».
  
  
  «Но я имею в виду, что до этого... Что-то вас расстроило еще до того, как вы вошли, вы выглядели раздраженным. И это заставило вас начать спорить с господином Ладиславом. Вы очень сильно раните меня своим таким видом, Терций».
  
  
  «Разве я жесток? Тогда я – животное», – сказал Лидгейт, раскаявшись, и погладил её.
  
  
  «Что тебя так расстроило?»
  
  
  «О, дела на открытом воздухе — дело». На самом деле это было письмо с требованием оплаты счета за мебель. Но Розамонд ждала ребенка, и Лидгейт хотел избавить ее от любых хлопот.
  ГЛАВА XLVII.
  
  
  Разве настоящая любовь никогда не бывает напрасной?
  Ибо истинная любовь – это наивысшая выгода.
  Никакое искусство не может этого создать: оно должно возникнуть само собой.
  Там, где создаются благоприятные условия.
  Итак, в небесном месте и часу
  Распускается маленький местный цветок,
  Корень направлен вниз, глаз — вверх.
  Созданный под влиянием земли и неба.
  
  
  Так случилось, что в субботний вечер у Уилла Ладислава состоялся тот небольшой разговор с Лидгейтом. После его разговора, когда он вернулся в свои покои, он пол ночи не спал, снова и снова, с новым раздражением, обдумывая все, что раньше думал о своем поселении в Мидлмарче и о том, как он связал себя с мистером Бруком. Колебания перед этим шагом сменились восприимчивостью к любому намеку на то, что ему было бы разумнее не делать этого; отсюда и его пыл к Лидгейту — пыл, который до сих пор не давал ему покоя. Не выставляет ли он себя дураком? — и в то время, когда он как никогда осознавал, что он все-таки лучше, чем дурак? И ради чего?
  
  
  Что ж, без определенной цели. Правда, у него были мечтательные видения возможностей: нет ни одного человека, который, имея и страсти, и мысли, не думал бы вслед за своими страстями — не находил бы в своем уме образы, которые успокаивают страсть надеждой или жалят ее ужасом. Но это, что случается со всеми нами, случается с некоторыми с большой разницей; и Уилл не был из тех, чей ум «управляет дорогой»: у него были свои окольные пути, где он находил маленькие радости по своему собственному выбору, такие, которые джентльмены, скачущие по главной дороге, могли бы счесть довольно глупыми. Примером этого является то, как он извлекал своего рода счастье из своих чувств к Доротее. Это может показаться странным, но факт в том, что обычное вульгарное видение, в котором подозревал его мистер Казобон, — а именно, что Доротея может стать вдовой, и что интерес, который он ей проявил, может перерасти в принятие его в качестве мужа, — не имело над ним никакой соблазнительной, захватывающей силы; Он не жил в декорациях подобного события и не следил за ним, как мы все делаем с этим воображаемым «иным», которое является нашим практическим раем. Дело было не только в том, что он не желал допускать мыслей, которые можно было бы обвинить в низости, и уже испытывал беспокойство в том смысле, что ему приходилось оправдываться от обвинения в неблагодарности — скрытое осознание множества других преград между ним и Доротеей, помимо существования ее мужа, помогло отвлечь его воображение от размышлений о том, что может случиться с господином Казобоном. И были еще другие причины. Уилл, как мы знаем, не мог вынести мысли о появлении какого-либо изъяна в его хрустале: его одновременно раздражала и восхищала спокойная свобода, с которой Доротея смотрела на него и говорила с ним, и в мысли о ней такой, какая она есть, было что-то настолько изысканное, что он не мог жаждать перемен, которые каким-то образом должны были бы изменить ее. Разве мы не избегаем уличных интерпретаций прекрасной мелодии? — или не трепещем от известия о том, что редкость — возможно, какая-нибудь гравюра или резное изделие, — на которой мы так долго созерцали, тратя силы на то, чтобы хотя бы мельком увидеть её, на самом деле не редкость и может стать обычным делом? Наше благо зависит от качества и широты наших чувств; и для Уилла, существа, мало заботившегося о так называемых материальных вещах жизни и очень сильно — о её более тонких влияниях, иметь в себе такое чувство, какое он испытывал к Доротее, было сродни наследству целого состояния. То, что другие могли бы назвать тщетностью его страсти, стало дополнительным наслаждением для его воображения: он осознавал великодушное движение и подтверждал на собственном опыте ту высшую любовную поэзию, которая очаровала его воображение. Доротея, говорил он себе, навсегда восседала на троне в его душе: ни одна другая женщина не могла бы сидеть выше её подножия; И если бы он мог бессмертными слогами записать то влияние, которое она в нём оказала, он мог бы похвастаться, следуя примеру старого Дрейтона, что…
  
  
  «Королевы в будущем, возможно, будут рады жить».
  «На милостыню ее излишней похвалы».
  
  
  Но этот результат был сомнительным. И что еще он мог сделать для Доротеи? Чего стоила для нее его преданность? Невозможно было сказать. Он не собирался выходить за ее пределы. Он не видел среди ее друзей ни одного существа, с которым, как ему казалось, она говорила бы с той же простой уверенностью, что и с ним. Она однажды сказала, что хотела бы, чтобы он остался; и он останется, какие бы огнедышащие драконы ни шипели вокруг нее.
  
  
  К такому выводу Уилл всегда приходил. Но он не был лишен противоречивых чувств и бунтарства даже по отношению к собственной решимости. Его часто раздражало, как и в этот вечер, то, что его публичные усилия в качестве вождя, направленные против мистера Брука, не казались такими героическими, какими ему хотелось бы их видеть. И это всегда сопровождалось другой причиной раздражения — несмотря на то, что он жертвовал своим достоинством ради Доротеи, он почти никогда не мог ее видеть. Тогда, не в силах опровергнуть эти неприятные факты, он, вопреки своему самому сильному предубеждению, сказал: «Я дурак».
  
  
  Тем не менее, поскольку внутренние размышления неизбежно касались Доротеи, он закончил, как и прежде, лишь более отчетливым ощущением того, что ее присутствие будет для него значить; и, внезапно осознав, что завтра будет воскресенье, он решил пойти в церковь Лоуика и увидеть ее. Он обдумал эту мысль, но когда он одевался в утреннем свете, возражение сказал…
  
  
  «Это будет фактически нарушением запрета г-на Касаубона на посещение Лоуика, и Доротея будет недовольна».
  
  
  «Чепуха!» — возразил Инклинейшн, — «было бы слишком чудовищно с его стороны препятствовать мне выйти в красивую сельскую церковь весенним утром. И Доротея будет этому рада».
  
  
  «Господину Казобону станет ясно, что вы пришли либо чтобы его разозлить, либо чтобы повидаться с Доротеей».
  
  
  «Неправда, что я иду его раздражать, и почему бы мне не пойти навестить Доротею? Разве он должен всё иметь в своём распоряжении и всегда жить в достатке? Пусть немного поворчит, как и другие люди обязаны. Мне всегда нравилась самобытность церкви и прихожан; кроме того, я знаю Такеров: я сяду на их скамью».
  
  
  Заставив замолчать Возражение силой иррационального разума, Уилл направился в Лоуик, словно шел в рай, пересекая Халселл Коммон и обходя лес, где солнечные лучи широко падали под распускающимися ветвями, подчеркивая красоту мха и лишайника, а свежая зелень пронизывала бурый лес. Казалось, все знали, что сегодня воскресенье, и одобряли его поход в церковь Лоуика. Уилл легко чувствовал себя счастливым, когда ничто не выходило у него из себя, и к этому времени мысль о том, чтобы подразнить мистера Казобона, стала для него довольно забавной, заставляя его лицо расплыться в веселой улыбке, приятной, как пробивающиеся сквозь облака лучи солнца лучи на воде — хотя повод был не самым лучшим. Но большинство из нас склонны считать, что человек, преграждающий нам путь, отвратителен, и не возражают против того, чтобы причинить ему немного отвращения, которое вызывает в нас его личность. Уилл шел, держа под мышкой небольшую книжку и засунув руки в боковые карманы. Он никогда не читал, но немного напевал, разыгрывая сцены того, что произойдет в церкви и после ее выхода. Он экспериментировал с мелодиями, подбирая их под свои слова, иногда пробуя готовую мелодию, иногда импровизируя. Слова не были точным гимном, но они, безусловно, соответствовали его воскресному опыту:
  
  
  «О, о, какая же это скромная радость!»
  Моя любовь питается этим!
  Прикосновение, луч, которого здесь нет.
  Тень, которая исчезла:
  
  
  «Мечта о дыхание, которое может быть близко».
  Внутренний эхо-тон,
  Мысль о том, что кто-то может считать меня дорогим человеком,
  Место, где его знали,
  
  
  «Дрожь изгнанного страха,
  Зло, которое не было совершено —
  О, о, какая же это скромная радость!
  Моя любовь питается этим!
  
  
  Иногда, когда он снимал шляпу, запрокидывал голову назад и, показав свой тонкий голос, пел, он выглядел как воплощение весны, чей дух наполнял воздух — светлое создание, полное неопределенных обещаний.
  
  
  Когда он добрался до Лоуика, колокола еще звонили, и он вошел в скамью священника раньше всех. Но он все равно остался там один, когда собралась паства. Скамья священника находилась напротив скамьи ректора у входа в небольшой алтарь, и у Уилла было время опасаться, что Доротея может не прийти, пока он оглядывался на группу сельских лиц, которые год за годом составляли общину в пределах побеленных стен и темных старых скамей, едва ли претерпев больше изменений, чем мы видим в ветвях дерева, которые ломаются тут и там от старости, но все же имеют молодые побеги. Лицо мистера Ригга, похожее на лягушку, было чем-то чуждым и необъяснимым, но, несмотря на это потрясение порядка вещей, рядом в своих скамьях все еще сидели Уолы и сельские жители Паудереллов; Щека брата Сэмюэля по-прежнему была покрыта синяками, а три поколения порядочных жителей коттеджей, как и прежде, приходили с чувством долга перед вышестоящими — младшие дети считали мистера Казобона, одетого в черную мантию и занявшего высшую ложу, вероятно, главным из всех вышестоящих и самым ужасным, если его оскорбят. Даже в 1831 году Лоуик был спокоен, его больше волновал не реформаторский дух, а торжественный тон воскресной проповеди. Прихожане привыкли видеть Уилла в церкви и раньше, и никто не обращал на него особого внимания, кроме хора, который ожидал, что он примет участие в пении.
  
  
  Доротея наконец появилась на этом живописном фоне, идя по короткому проходу в белом бобровом чепчике и сером плаще — том самом, что она носила в Ватикане. Ее лицо, от входа, было обращено к алтарю, и даже ее близорукие глаза вскоре распознали Уилла, но никаких внешних признаков ее чувств не было, кроме легкой бледности и серьезного поклона, когда она проходила мимо него. К своему собственному удивлению, Уилл внезапно почувствовал себя неловко и не осмелился посмотреть на нее после того, как они поклонились друг другу. Две минуты спустя, когда мистер Казобон вышел из ризницы и, войдя в скамью, сел напротив Доротеи, Уилл почувствовал, что его паралич стал еще более полным. Он не мог смотреть никуда, кроме хора на маленькой галерее над дверью ризницы: Доротея, возможно, страдала, и он совершил ужасную ошибку. Раздражать мистера Казобона уже не доставляло ему удовольствия, ведь у него, вероятно, было преимущество в том, что он наблюдал за ним и видел, что тот не смеет повернуть голову. Почему он не представил себе этого заранее? — Но он никак не мог ожидать, что будет сидеть на этой квадратной скамье один, без смены Такеров, которые, по-видимому, совсем уехали из Лоуика, ведь за столом сидел новый священник. И все же он теперь называл себя глупцом за то, что не предвидел, что ему будет невозможно смотреть на Доротею — нет, что она может почувствовать его приближение как дерзость. Однако вырваться из своей клетки было невозможно; Уилл занял свои места и стал рассматривать свою книгу, словно был школьной учительницей, чувствуя, что утренняя служба никогда еще не была такой неизмеримо долгой, что он совершенно нелеп, не в настроении и несчастен. Вот что получает мужчина, поклоняясь виду женщины! Клерк с удивлением заметил, что мистер Ладислав не подхватил мелодию «Ганновера», и подумал, что у него, возможно, простуда.
  
  
  В то утро мистер Касаубон не проповедовал, и положение Уилла не изменилось до тех пор, пока не было произнесено благословение и все не встали. В Лоуике было принято, чтобы «лучшие» выходили первыми. Внезапно решив разрушить наложенное на него заклятие, Уилл посмотрел прямо на мистера Касаубона. Но взгляд этого джентльмена был прикован к кнопке дверцы скамьи, которую он открыл, пропуская Доротею, и тут же последовал за ней, не поднимая глаз. Взгляд Уилла встретился со взглядом Доротеи, когда она вышла из скамьи, и она снова поклонилась, но на этот раз с выражением беспокойства, словно сдерживая слезы. Уилл вышел вслед за ними, но они направились к маленьким воротам, ведущим из церковного двора в кусты, ни разу не оглядываясь.
  
  
  Ему было невозможно следовать за ними, и в полдень он мог лишь с грустью возвращаться по той же дороге, по которой с надеждой шел утром. Для него все огни были переключены как снаружи, так и внутри здания.
  ГЛАВА XLVIII.
  
  
  Несомненно, золотые часы сменяются серостью.
  И перестаньте танцевать и тщетно пытайтесь бежать:
  Я вижу, как их белые локоны развеваются на ветру…
  Каждое лицо, смотрящее на меня, выглядит изможденным.
  Медленное вращение в постоянном круговом движении.
  Вызвано штормом.
  
  
  Огорчение Доротеи, когда она покидала церковь, было вызвано главным образом тем, что мистер Касаубон был полон решимости не разговаривать со своим кузеном, и что присутствие Уилла в церкви лишь усилило отчуждение между ними. Приход Уилла казался ей вполне простительным, более того, она считала это добродушным шагом с его стороны к примирению, которого она сама постоянно желала. Вероятно, он, как и она, полагал, что если они с мистером Касаубоном смогут легко встретиться, то пожмут друг другу руки, и дружеское общение может возобновиться. Но теперь Доротея чувствовала себя совершенно лишенной этой надежды. Уилл был изгнан еще дальше, чем когда-либо, ибо мистер Касаубон, должно быть, вновь огорчился этим навязчивым присутствием, которое он отказывался признавать.
  
  
  Тем утром он чувствовал себя не очень хорошо, страдал от затрудненного дыхания и поэтому не проповедовал; поэтому она не удивилась, что он почти молчал за обедом, и уж тем более, что он не упомянул Уильяма Ладислава. Сама она чувствовала, что больше никогда не сможет затронуть эту тему. Обычно они проводили время порознь между обедом и ужином по воскресеньям; мистер Казобон дремал в библиотеке, а Доротея — в своей спальне, где обычно занималась любимыми книгами. На столе у эркерного окна лежала небольшая стопка книг — разных жанров, от Геродота, которого она училась читать с мистером Казобоном, до ее старого друга Паскаля и «Христианского года» Кебла. Но сегодня она открывала одну за другой и не могла прочитать ни одной. Всё казалось унылым: предзнаменования перед рождением Кира — еврейские древности — о боже! — благочестивые эпиграммы — священный звон любимых гимнов — всё это было монотонно, как мелодии, отбитые по дереву; даже весенние цветы и трава дрожали в полуденных облаках, которые порой скрывали солнце; даже поддерживающие мысли, ставшие привычкой, казались утомлёнными от долгих будущих дней, в которых ей ещё предстояло жить с ними как с единственными спутниками. Бедная Доротея жаждала другого, или, скорее, более полного, общения, и эта жажда росла из-за постоянных усилий, требуемых её замужней жизнью. Она всегда пыталась быть такой, какой хотел её муж, и никогда не могла рассчитывать на его радость от того, какая она есть. То, что ей нравилось, то, чего она спонтанно желала иметь, казалось, всегда было исключено из её жизни; ибо если это было даровано, а не разделено мужем, то это было всё равно что в этом отказывать. Между ними с самого начала существовала разница в отношении к Виллу Ладиславу, и она исчезла после того, как господин Касаубон так резко отверг сильные чувства Доротеи по поводу его претензий на семейное имущество, убедив её в своей правоте и неправоте мужа, но при этом в её беспомощности. Сегодня днем эта беспомощность была ещё более мучительно оцепенелой, чем когда-либо: она тосковала по вещам, которые могли бы быть ей дороги, и по тем, кому она могла бы быть дорога. Она тосковала по работе, которая приносила бы прямую пользу, подобно солнцу и дождю, и теперь казалось, что ей предстоит всё больше и больше жить в своего рода могиле, где царил ужасный труд, производящий то, что никогда не увидит свет. Сегодня она стояла у дверей могилы и видела, как Вилл Ладислав уходит в далёкий мир тёплой деятельности и товарищества, поворачивая к ней лицо на своём пути.
  
  
  Книги были бесполезны. Размышления были бесполезны. Было воскресенье, и она не могла взять карету, чтобы поехать к Селии, которая недавно родила ребенка. Теперь не было убежища от духовной пустоты и недовольства, и Доротее приходилось терпеть плохое настроение, как она терпела бы головную боль.
  
  
  После ужина, в то время, когда она обычно начинала читать вслух, мистер Касаубон предложил пойти в библиотеку, где, по его словам, он распорядился разжечь камин и включить свет. Казалось, он оживился и был погружен в размышления.
  
  
  В библиотеке Доротея заметила, что он только что расставил на столе ряд своих тетрадей, а теперь взял и вложил ей в руку хорошо знакомый том, представлявший собой оглавление всех остальных.
  
  
  «Дорогая моя, — сказал он, садясь, — если вместо других текстов для чтения сегодня вечером вы прочитаете это вслух, с карандашом в руке, и в каждом месте, где я скажу „отметьте“, поставите крестик. Это первый шаг в процессе отбора, который я давно задумал, и по мере того, как мы будем продвигаться дальше, я смогу указать вам на определенные принципы отбора, благодаря которым вы, я надеюсь, примете активное участие в моей цели».
  
  
  Это предложение стало лишь еще одним признаком, добавившимся к многочисленным после его памятной встречи с Лидгейтом, свидетельствующим о том, что первоначальное нежелание мистера Казобона позволить Доротее работать с ним сменилось противоположным настроем, а именно, желанием требовать от нее больших усилий и внимания.
  
  
  После того как она два часа читала и делала пометки, он сказал: «Мы отнесем том наверх — и карандаш, если угодно, — и если будем читать ночью, то сможем продолжить это дело. Надеюсь, это не утомительно для тебя, Доротея?»
  
  
  «Я всегда предпочитаю читать то, что тебе больше всего нравится», — сказала Доротея, сказав простую правду; ведь она боялась напрягаться, читая или занимаясь чем-либо еще, что лишало бы его радости.
  
  
  Это было доказательством того, с какой силой определенные черты характера Доротеи впечатляли окружающих: ее муж, со всей своей ревностью и подозрительностью, безоговорочно поверил в честность ее обещаний и ее способность посвятить себя своему представлению о добре и наилучшем. В последнее время он начал чувствовать, что эти качества являются его особым достоянием, и хотел завладеть ими.
  
  
  Наконец, настало время ночного чтения. Доротея, в своей юношеской усталости, быстро и крепко уснула: её разбудил свет, который поначалу показался ей внезапным закатом после того, как она поднялась на крутой холм. Она открыла глаза и увидела своего мужа, завернутого в тёплую рубашку, сидящего в кресле у камина, где ещё тлели угли. Он зажёг две свечи, ожидая, что Доротея проснётся, но не желая будить её более прямым способом.
  
  
  «Ты болен, Эдвард?» — спросила она, тут же поднимаясь.
  
  
  «Мне было как-то не по себе в этом откинутом положении. Я посижу здесь немного». Она подбросила дров в огонь, завернулась в одеяло и сказала: «Хотите, чтобы я вам почитала?»
  
  
  «Вы окажете мне огромную услугу, Доротея», — сказал мистер Казобон с большей, чем обычно, кротостью в своей вежливой манере. «Я бодрствую: мой ум на удивление ясен».
  
  
  «Боюсь, что волнение может оказаться для вас слишком сильным», — сказала Доротея, вспоминая предостережения Лидгейта.
  
  
  «Нет, я не испытываю чрезмерного волнения. Мыслить легко». Доротея не смелла настаивать и читала час или больше по тому же плану, что и вечером, но страницы прочитывала быстрее. Ум господина Казобона был более бодр, и он, казалось, предвидел, что последует дальше, после едва заметного словесного указания, говоря: «Этого достаточно — запомните» — или «Переходите к следующему разделу — я пропускаю второй экскурс о Крите». Доротея была поражена, представив себе птичью скорость, с которой его ум обследовал местность, где он полз годами. Наконец он сказал…
  
  
  «Закрой книгу, дорогая. Завтра мы продолжим работу. Я слишком долго откладывала ее и с удовольствием довела бы до конца. Но ты же понимаешь, что принцип, на котором основан мой выбор, заключается в том, чтобы дать адекватную, а не непропорциональную иллюстрацию каждому из тезисов, перечисленных во введении, в том виде, в котором оно сейчас изложено. Ты это ясно поняла, Доротея?»
  
  
  «Да», — сказала Доротея, несколько дрожа. Сердце у нее сжалось.
  
  
  «А теперь, думаю, я могу немного отдохнуть», — сказал мистер Казобон. Он снова лёг и попросил её выключить свет. Когда она тоже легла, и в камине воцарилась темнота, лишь тускло светившимся огоньком, он сказал…
  
  
  «Перед сном у меня есть просьба, Доротея».
  
  
  «Что случилось?» — спросила Доротея, охваченная ужасом.
  
  
  «Важно, чтобы вы дали мне понять, намеренно ли вы, в случае моей смерти, исполните мои пожелания: будете ли вы избегать того, что я бы осудил, и сосредоточитесь на том, чего я бы пожелал».
  
  
  Доротея не была удивлена: многие события наводили ее на мысль о каком-то замысле со стороны мужа, который мог бы создать для нее новое бремя. Она не стала отвечать сразу.
  
  
  «Вы отказываетесь?» — спросил господин Касаубон с большей резкостью в голосе.
  
  
  «Нет, я пока не отказываюсь, — сказала Доротея ясным голосом, чувствуя в себе потребность в свободе; — но слишком торжественно — я думаю, это неправильно — давать обещание, не зная, к чему оно меня обяжет. Что бы ни подтолкнуло меня чувство, я сделаю это без обещаний».
  
  
  «Но вы руководствуетесь собственным суждением: я прошу вас послушаться моего; вы отказываетесь».
  
  
  «Нет, дорогая, нет!» — умоляюще сказала Доротея, сокрушенная противостоящими ей страхами. «Но могу ли я подождать и немного подумать? Я всей душой желаю сделать то, что утешит тебя; но я не могу дать никакого обещания внезапно — тем более обещания сделать неизвестно что».
  
  
  «Значит, вы не можете доверить мне суть моих желаний?»
  
  
  «Дайте мне время до завтра», — умоляюще сказала Доротея.
  
  
  «Тогда до завтра», — сказал г-н Касаубон.
  
  
  Вскоре она услышала, что он спит, но ей больше не суждено было уснуть. Пока она изо всех сил старалась лежать неподвижно, чтобы не потревожить его, в её голове разворачивалась борьба, в которой воображение то склоняло свои силы на одну сторону, то на другую. Она и представить себе не могла, что власть, которую муж хотел установить над её будущими действиями, будет иметь какое-либо отношение к чему-либо, кроме его работы. Но ей было совершенно ясно, что он будет ожидать от неё, что она посвятит себя разбору этих разрозненных куч материала, которые станут сомнительной иллюстрацией ещё более сомнительных принципов. Бедная девочка совсем перестала верить в надёжность того Ключа, который сделал амбиции и труд всей жизнью её мужа. Неудивительно, что, несмотря на её скудное образование, её суждение в этом вопросе было более верным, чем его: ведь она беспристрастно сравнивала и здраво оценивала вероятности, на которые он поставил весь свой эгоизм. И теперь она представляла себе дни, месяцы и годы, которые ей предстояло провести, разбирая то, что можно было бы назвать разбитыми мумиями и фрагментами традиции, которая сама по себе представляла собой мозаику, сотканную из разрушенных руин, — разбирая их как пищу для теории, которая уже увяла при рождении, подобно эльфийскому ребёнку. Несомненно, энергично преследуемая ошибка поддерживала жизнь зародышей истины: поиск золота одновременно является вопросом о веществах, химия готовится к появлению своей души, и Лавуазье рождается. Но теория г-на Казобона об элементах, из которых зародилось все знание, вряд ли могла неожиданно столкнуться с открытиями: она витала среди гибких предположений, не более прочных, чем те этимологии, которые казались убедительными из-за сходства звуков, пока не было доказано, что сходство звуков делает их невозможными; это был метод интерпретации, который не проверялся необходимостью формирования чего-либо, имеющего более острые противоречия, чем сложная концепция Гога и Магога; он был так же свободен от прерываний, как план соединения звезд. И Доротее так часто приходилось сдерживать свою усталость и нетерпение по поводу этого сомнительного разгадывания загадок, поскольку оно открывалось ей вместо общения в высшем знании, которое должно было сделать жизнь достойнее! Теперь она хорошо понимала, почему ее муж привязался к ней, возможно, как к единственной оставшейся надежде на то, что его труды когда-нибудь обретут форму, в которой их можно будет представить миру. Поначалу казалось, что он хочет оградить даже её от какого-либо подробного знания о том, что он делает; но постепенно ужасающая суровость человеческих потребностей — перспектива слишком скорой смерти —
  
  
  И тут сострадание Доротеи обратилось от собственного будущего к прошлому мужа — нет, к его нынешней тяжелой борьбе с тем, что выросло из этого прошлого: одинокий труд, амбиции, едва сдерживаемые недоверием к себе; отступающая цель и тяжелеющие конечности; и наконец, меч, явно дрожащий над ним! Разве она не хотела выйти за него замуж, чтобы помочь ему в его жизненном труде? — Но она думала, что эта работа будет чем-то большим, чему она сможет посвятить себя с должной преданностью. Правильно ли было бы даже для того, чтобы облегчить его горе — возможно ли было бы, даже если бы она пообещала, — работать, как на беговой дорожке, безрезультатно?
  
  
  И все же, могла ли она отказать ему? Могла ли она сказать: «Я отказываюсь утолять эту мучительную жажду»? Это означало бы отказаться делать за него, когда он мертв, то, что она почти наверняка сделала бы за него, когда он жив. Если бы он жил так, как предсказывал Лидгейт, пятнадцать лет или больше, ее жизнь, несомненно, была бы посвящена помощи ему и послушанию.
  
  
  И всё же между этой преданностью живым и этим неопределённым обещанием преданности мертвым существовала глубокая разница. Пока он был жив, он не мог требовать ничего такого, против чего она не могла бы возразить и даже отказаться. Но — эта мысль не раз промелькнула у неё в голове, хотя она и не могла в неё поверить, — не хотел ли он потребовать от неё чего-то большего, чем она могла себе представить, поскольку хотел, чтобы она пообещала выполнить его желания, не говоря ей точно, что именно? Нет; его сердце было связано только с его работой: именно ради этой цели его угасающая жизнь должна была быть сведена на нет её жизнью.
  
  
  А теперь, если бы она сказала: «Нет! Если ты умрешь, я не притронусь к твоей работе», — казалось, она бы раздавила это израненное сердце.
  
  
  Четыре часа Доротея пребывала в этом внутреннем конфликте, пока не почувствовала себя плохо и растерянной, не в силах прийти к решению, молча молясь. Беспомощная, как ребенок, который слишком долго рыдал и искал ответы, она уснула поздним утром, а когда проснулась, господин Казобон уже встал. Тантрипп сказал ей, что он читал молитвы, позавтракал и находится в библиотеке.
  
  
  «Я никогда не видела вас такой бледной, мадам», — сказала Тантрипп, женщина крепкого телосложения, которая была с сестрами в Лозанне.
  
  
  «Я когда-нибудь была в приподнятом настроении, Тантрипп?» — спросила Доротея, слабо улыбаясь.
  
  
  «Ну, не сказать, что очень ярко, но распустившаяся, как китайская роза. Но чего еще ожидать от этих кожаных книг? Отдохните немного сегодня утром, мадам. Скажу вам, что вы больны и не можете зайти в эту близлежащую библиотеку».
  
  
  «О нет, нет! Поторопитесь», — сказала Доротея. «Мистер Казобон очень хочет меня видеть».
  
  
  Спускаясь вниз, она была уверена, что должна пообещать исполнить его желания; но это будет позже в тот же день — еще нет.
  
  
  Когда Доротея вошла в библиотеку, мистер Казобон обернулся от стола, на который он ставил книги, и сказал…
  
  
  «Я ждал твоего появления, дорогая. Я надеялся сразу же приступить к работе сегодня утром, но чувствую себя неважно, вероятно, из-за вчерашнего чрезмерного волнения. Сейчас пойду прогуляюсь по кустарнику, так как воздух стал теплее».
  
  
  «Рада это слышать», — сказала Доротея. «Я опасалась, что прошлой ночью ваш ум был слишком активен».
  
  
  «Я бы хотела, чтобы вопрос, о котором я говорила в прошлый раз, наконец-то был решен, Доротея. Теперь, надеюсь, вы сможете дать мне ответ».
  
  
  «Можно мне сейчас выйти к вам в сад?» — сказала Доротея, таким образом получив немного передышки.
  
  
  «Я пробуду на аллее тисовых деревьев следующие полчаса», — сказал мистер Касаубон и затем оставил ее.
  
  
  Доротея, чувствуя сильную усталость, позвонила и попросила Тантриппа принести ей пеленыши. Она сидела неподвижно несколько минут, но не вступая в прежнюю борьбу: она просто чувствовала, что собирается сказать «да» своей собственной участи: она была слишком слаба, слишком полна ужаса при мысли о том, чтобы нанести своему мужу острый удар, чтобы сделать что-либо, кроме как полностью подчиниться. Она сидела неподвижно, позволяя Тантриппу надеть на нее чепчик и шаль, что было для нее необычно, поскольку она любила ухаживать за собой.
  
  
  «Бог благословит вас, мадам!» — сказала Тантрипп, неудержимо любя это прекрасное, нежное создание, к которому она чувствовала себя неспособной сделать что-либо еще, закончив завязывать чепчик.
  
  
  Для Доротеи, и без того настороженной, это стало последней каплей, и она разрыдалась, прижавшись к руке Тантриппа. Но вскоре она взяла себя в руки, вытерла глаза и вышла через стеклянную дверь в кусты.
  
  
  «Как бы мне хотелось, чтобы каждая книга в этой библиотеке была встроена в катиком для вашего хозяина», — сказала Тантрипп дворецкому Пратту, застав его в комнате для завтраков. Как известно, она была в Риме и посещала древности; и она всегда обращалась к мистеру Казобону иначе, чем «ваш хозяин», разговаривая с другими слугами.
  
  
  Пратт рассмеялся. Он очень любил своего хозяина, но Тантрипп ему нравился больше.
  
  
  Когда Доротея гуляла по гравийным дорожкам, она задерживалась среди ближайших групп деревьев, колеблясь, как и когда-то прежде, хотя и по другой причине. Тогда она боялась, что ее попытка сблизиться будет встречена с неприятием; теперь же она боялась идти к тому месту, где, как она предвидела, ей придется связать себя с общением, от которого она сторонилась. Ни закон, ни мнение мира не принуждали ее к этому — только природа ее мужа и ее собственное сострадание, только идеальное, а не реальное бремя брака. Она достаточно ясно видела всю ситуацию, но была скована: она не могла поразить пораженную душу, которая молила ее. Если это была слабость, то Доротея была слаба. Но полчаса проходили, и она не должна была больше медлить. Когда она вошла на тисовую аллею, она не увидела своего мужа; Но тропа была извилистой, и она пошла дальше, надеясь увидеть его фигуру, завернутую в синий плащ, который вместе с теплой бархатной шапочкой был его верхней одеждой в прохладные дни в саду. Ей пришло в голову, что он, возможно, отдыхает в летнем домике, к которому тропа немного отклонялась. Обернувшись, она увидела его сидящим на скамейке рядом с каменным столом. Его руки лежали на столе, а лоб был опущен на них; синий плащ был натянут вперед и закрывал лицо с обеих сторон.
  
  
  «Он вчера вечером совсем вымотался», — подумала Доротея про себя, сначала решив, что он спит, и что в летнем домике слишком сыро для отдыха. Но потом она вспомнила, что в последнее время видела, как он принимал такое положение, когда она читала ему вслух, словно ему это давалось легче всех; и что иногда он говорил, а также слушал, опустив лицо. Она вошла в домик и сказала: «Я пришла, Эдвард; я готова».
  
  
  Он не обратил на это внимания, и она подумала, что он крепко спит. Она положила руку ему на плечо и повторила: «Я готова!» Он по-прежнему был неподвижен; и, внезапно охваченная смятением и страхом, она наклонилась к нему, сняла с него бархатную шапочку и прижалась щекой к его голове, рыдая в отчаянии…
  
  
  «Проснись, дорогая, проснись! Послушай меня. Я пришла ответить». Но Доротея так и не ответила.
  
  
  Позже в тот же день Лидгейт сидел у ее постели, и она, бредясь, говорила вслух, вспоминая все, что происходило у нее в голове прошлой ночью. Она знала его и называла по имени, но, казалось, считала правильным все ему объяснить; и снова и снова умоляла его все рассказать ее мужу.
  
  
  «Передайте ему, что я скоро к нему поеду: я готова пообещать. Только вот думать об этом было так ужасно — мне стало плохо. Не очень плохо. Скоро мне станет лучше. Идите и скажите ему».
  
  
  Но молчание в ухе ее мужа больше никогда не будет нарушено.
  ГЛАВА XIX.
  
  
  «Задача, слишком сложная для волшебных заклинаний».
  Этот помещик добился следующего:
  Бросать камни в колодцы — дело несложное.
  Но кто же выведет их?
  
  
  «Дай Бог, чтобы мы смогли помешать Доротее узнать об этом», — сказал сэр Джеймс Четтам, слегка нахмурившись и с выражением глубокого отвращения на лице.
  
  
  Он стоял на ковре у камина в библиотеке Лоуик-Грейндж и разговаривал с мистером Бруком. Это был день после похорон мистера Казобона, и Доротея еще не могла выйти из своей комнаты.
  
  
  «Это будет сложно, знаете ли, Четтам, поскольку она исполнительница завещания, и ей нравится вникать в такие вещи — недвижимость, землю, все в этом роде. У нее есть свои планы, знаете ли, — сказал мистер Брук, нервно надевая очки и разглядывая края сложенного листа бумаги, который он держал в руке; — и она хотела бы действовать — можете быть уверены, как хотела бы действовать исполнительница завещания Доротея. А ей исполнился двадцать один год в декабре прошлого года, знаете ли. Я ничему не могу помешать».
  
  
  Сэр Джеймс минуту молча смотрел на ковер, а затем, подняв глаза, остановил взгляд на мистере Бруке и сказал: «Я скажу вам, что мы можем сделать. Пока Доротея не поправится, все дела должны быть скрыты от нее, и как только ее можно будет перевезти, она должна приехать к нам. Пребывание с Селией и ребенком будет для нее лучшим в мире и поможет скоротать время. А пока вы должны избавиться от Ладислава: вы должны выслать его из страны». Тут же на лице сэра Джеймса снова появилось выражение отвращения во всей своей остроте.
  
  
  Мистер Брук заложил руки за спину, подошел к окну, выпрямил спину и, слегка встряхнув головой, ответил.
  
  
  «Это легко сказать, Четтам, легко сказать, знаешь ли».
  
  
  «Мой дорогой сэр, — настаивал сэр Джеймс, сдерживая негодование в почтительной форме, — это вы привезли его сюда и удерживаете его здесь — я имею в виду, предоставляя ему работу».
  
  
  «Да, но я не могу уволить его в одночасье, не объяснив причин, мой дорогой Четтам. Ладислав был бесценен, очень полезен. Я считаю, что оказал этой части страны услугу, пригласив его — пригласив его, понимаете?» Мистер Брук закончил кивком, повернувшись, чтобы произнести это.
  
  
  «Жаль, что эта часть страны не обошлась без него, вот и все, что я могу сказать по этому поводу. Во всяком случае, как зять Доротеи, я считаю себя вправе решительно возражать против того, чтобы его удерживали здесь какие-либо действия со стороны ее друзей. Надеюсь, вы признаете, что я имею право говорить о том, что касается достоинства сестры моей жены?»
  
  
  Сэр Джеймс начал нагреваться.
  
  
  «Конечно, мой дорогой Четтам, конечно. Но у нас с тобой разные взгляды — разные…»
  
  
  «Надеюсь, дело не в этом поступке Казобона», — перебил сэр Джеймс. «Я утверждаю, что он крайне несправедливо скомпрометировал Доротею. Я утверждаю, что никогда не было более подлого и неджентльменского поступка, чем этот — дополнение к завещанию, составленному им во время свадьбы с ведома и доверия ее семьи, — настоящее оскорбление Доротеи!»
  
  
  «Ну, знаете, Казобон был немного не в себе из-за Ладислава. Ладислав рассказал мне причину — ему не нравились его взгляды, понимаете, Ладиславу не очень нравились идеи Казобона, Тот и Дагон — и все в таком духе: и мне кажется, Казобону не нравилась независимая позиция, которую занял Ладислав. Я видел их переписку, понимаете. Бедный Казобон был немного погряз в книгах — он не знал мира».
  
  
  «Ладиславу, конечно, можно придать этому такой цвет, — сказал сэр Джеймс. — Но я считаю, что Казобон завидовал ему только из-за Доротеи, и мир подумает, что она дала ему на это какие-то основания; и именно это делает такое отвратительное — сочетание ее имени с именем этого молодого человека».
  
  
  «Дорогой Четтам, это ни к чему не приведет, понимаешь?» — сказал мистер Брук, садясь и снова надевая очки. — «Это все вписывается в странности Казобона. Эта статья, „Синоптическая таблица“ и так далее, „для использования госпожой Казобон“, лежала запертой в столе вместе с завещанием. Полагаю, он хотел, чтобы Доротея опубликовала его исследования, да? И она это сделает, понимаешь; она необычайно углубилась в его исследования».
  
  
  «Мой дорогой сэр, — нетерпеливо сказал сэр Джеймс, — это не имеет значения. Вопрос в том, не видите ли вы вместе со мной уместности отправки юного Ладислава прочь?»
  
  
  «Ну, нет, дело не в срочности. Возможно, со временем все наладится. Что касается сплетен, знаете ли, отправка его прочь не помешает сплетням. Люди говорят то, что им нравится говорить, а не то, чему они посвятили целые главы и стихи», — сказал мистер Брук, проницательно оценивая правду, которая была на стороне его собственных желаний. «Я мог бы избавиться от Ладислава до определенного момента — убрать у него звание «Пионера» и все такое; но я не мог бы отправить его из страны, если бы он сам не захотел уехать — не захотел, понимаете».
  
  
  Мистер Брук, настаивая на своем так же тихо, как если бы он обсуждал только прошлогоднюю погоду, и кивая в конце с присущей ему любезностью, был воплощением раздражающего упрямства.
  
  
  «Боже мой!» — воскликнул сэр Джеймс с невиданной ранее страстью. — «Давайте устроим его на должность; давайте потратим на него деньги. Если бы он мог работать в свите какого-нибудь колониального губернатора! Грампус, возможно, взял бы его — и я мог бы написать об этом Фулку».
  
  
  «Но Ладислава не отправят куда подальше, как скотину, мой дорогой друг; у Ладислава свои планы. Я считаю, что если бы он завтра расстался со мной, о нем в стране только чаще бы и слышали. С его талантом к красноречию и составлению документов мало кто мог бы сравниться с ним в роли агитатора — агитатора, понимаете?»
  
  
  «Агитатор!» — с горечью воскликнул сэр Джеймс, считая, что повторение этого слова в достаточной мере демонстрирует всю его отвратительность.
  
  
  «Но будь благоразумен, Четтам. Доротея, сейчас же. Как ты и говоришь, ей лучше как можно скорее отправиться к Селии. Она может остаться под твоей крышей, а тем временем все может успокоиться. Не будем торопиться, понимаешь? Стэндиш сохранит наши планы, и новости устареют, прежде чем станут известны. Может произойти двадцать событий, которые унесут Ладислава — и я ничего не буду делать, понимаешь?»
  
  
  «Значит, я должен сделать вывод, что вы отказываетесь что-либо делать?»
  
  
  «Отказаться, Четтам? — Нет, я не говорил «отказаться». Но я действительно не вижу, что я могу сделать. Ладислав — джентльмен».
  
  
  «Рад это слышать!» — сказал сэр Джеймс, раздражение немного выбило его из колеи. «Уверен, Казобон не был рад».
  
  
  «Ну, было бы еще хуже, если бы он составил дополнение к завещанию, чтобы вообще запретить ей выходить замуж снова, понимаете?»
  
  
  «Я этого не знаю», — сказал сэр Джеймс. «Это было бы менее нетактично».
  
  
  «Один из уродов бедняги Казобона! Этот приступ немного повредил ему мозг. Всё это напрасно. Она не хочет выходить замуж за Ладислава».
  
  
  «Но это дополнение составлено так, чтобы все поверили, что она это сделала. Я не верю ничему подобному в отношении Доротеи, — сказал сэр Джеймс, а затем нахмурился, — но я подозреваю Ладислава. Откровенно говоря, я подозреваю Ладислава».
  
  
  «Я не мог предпринять никаких немедленных действий по этому поводу, Четтам. На самом деле, если бы его можно было отправить на остров Норфолк, это выглядело бы еще хуже для Доротеи в глазах тех, кто об этом знал. Это выглядело бы так, будто мы ей не доверяем, понимаете?»
  
  
  Тот факт, что мистер Брук нашёл неопровержимый аргумент, нисколько не успокоил сэра Джеймса. Он протянул руку за шляпой, давая понять, что не намерен продолжать спор, и сказал, всё ещё с некоторым раздражением:
  
  
  «Что ж, могу лишь сказать, что, по-моему, Доротею однажды принесли в жертву, потому что её друзья были слишком беспечны. Я сделаю всё, что в моих силах, как её брат, чтобы защитить её сейчас».
  
  
  «Четтам, ты не найдешь лучшего варианта, чем как можно скорее отправить ее во Фрешитт. Я полностью одобряю этот план», — сказал мистер Брук, довольный тем, что выиграл спор. Ему было бы крайне неудобно расставаться с Ладиславом в то время, когда роспуск парламента мог произойти в любой момент, и избирателей нужно было убедить в том, что именно этот курс наилучшим образом отвечает интересам страны. Мистер Брук искренне верил, что этого можно добиться его собственным возвращением в парламент: он честно предложил нации силу своего ума.
  ГЛАВА Л.
  
  
  «Этот Лоллер несколько опередит нас».
  «Даже душой моего отца! Он не найдёт этого»,
  Сайд Схипман сказал: «Здесь он не будет проповедовать».
  We shal no gospel glosen here ne teche.
  «Мы все верим в великого Бога», — сказал он.
  «Он хотел посеять что-нибудь трудное». — «Кентерберийские рассказы».
  
  
  Доротея была в безопасности в Фрешитт-холле почти неделю, прежде чем задала какие-либо опасные вопросы. Каждое утро она сидела с Селией в самой красивой гостиной на втором этаже, выходящей в небольшую оранжерею. Селия, вся в белом и лавандовом, словно букет фиалок, наблюдала за удивительными действиями младенца, которые были настолько сомнительными для ее неопытного ума, что все разговоры прерывались просьбами к знахарке объяснить их. Доротея сидела рядом в своем вдовьем платье с выражением лица, которое несколько раздражало Селию, поскольку оно казалось ей слишком печальным; ведь ребенок был не только совершенно здоров, но и действительно, когда муж был таким скучным и надоедливым при жизни, и к тому же… ну, ну! Сэр Джеймс, конечно же, рассказал Селии все, подчеркнув, как важно, чтобы Доротея не узнала об этом раньше времени.
  
  
  Но мистер Брук был прав, предсказав, что Доротея недолго останется пассивной на том месте, где ей было поручено действовать; она знала смысл завещания своего мужа, составленного во время их свадьбы, и, как только она ясно осознала свое положение, ее мысли были молча заняты тем, что ей следует делать как владелице поместья Лоуик, находящегося под покровительством прихожан.
  
  
  Однажды утром, когда ее дядя, как обычно, нанес визит, хотя и с необычайной быстротой, которую он объяснил тем, что теперь почти наверняка парламент будет распущен немедленно, Доротея сказала…
  
  
  «Дядя, сейчас мне следует подумать о том, кто будет занимать должность священника в Лоуике. После того, как вопрос с мистером Такером был решен, я ни разу не слышала, чтобы мой муж говорил, что он рассматривает какого-либо священника в качестве своего преемника. Думаю, мне следует сейчас получить ключи и поехать в Лоуик, чтобы изучить все документы моего мужа. Возможно, там найдется что-нибудь, что прольет свет на его пожелания».
  
  
  — Не спеши, дорогая, — тихо сказал мистер Брук. — Со временем, знаешь, можешь идти, если хочешь. Но я оглядел вещи в столах и ящиках — там ничего не было — ничего, кроме глубоких тем, понимаешь, — кроме завещания. Всё можно сделать со временем. Что касается жизни, то я уже получил заявку на участие в конкурсе — я бы сказал, довольно хорошую. Мне настоятельно рекомендовали мистера Тайка — я как-то помогал ему получить назначение. По-моему, он апостольский человек — вот что тебе подойдёт, дорогая.
  
  
  «Мне бы хотелось узнать о нем побольше, дядя, и самой судить, не оставил ли господин Касаубон каких-либо изложенных им пожеланий. Возможно, он внес какие-то дополнения в свое завещание — может быть, там есть какие-то указания для меня», — сказала Доротея, которая все это время лелеяла это предположение относительно работы своего мужа.
  
  
  «Ничего о доме священника, дорогая моя, ничего», — сказал мистер Брук, вставая, чтобы уйти, и протягивая руку своим племянницам: «и о своих исследованиях тоже, понимаешь. Ничего в завещании».
  
  
  Губы Доротеи задрожали.
  
  
  «Ну же, пока не думай об этом, дорогая. Со временем, ты же знаешь».
  
  
  «Сейчас я чувствую себя вполне хорошо, дядя; я хочу приложить усилия».
  
  
  «Ну-ну, посмотрим. Но мне нужно бежать сейчас — у меня бесконечная работа — это кризис — политический кризис, понимаете. А вот Селия и её маленький сынок — вы теперь тётя, а я вроде как дедушка», — спокойно и поспешно сказал мистер Брук, стремясь поскорее уйти и сказать Четтаму, что это не будет его (мистера Брука) виной, если Доротея настоят на том, чтобы всё расследовать.
  
  
  Когда дядя вышел из комнаты, Доротея откинулась на спинку стула и задумчиво опустила взгляд на скрещенные руки.
  
  
  «Смотри, Додо! Посмотри на него! Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное?» — сказала Селия своим привычным отрывистым голосом.
  
  
  «Что, Китти?» — спросила Доротея, рассеянно поднимая глаза.
  
  
  «Что? Да его верхняя губа; посмотрите, как он её опускает, словно собирается скривиться. Удивительно! Возможно, у него какие-то мысли. Жаль, что медсестры нет рядом. Посмотрите на него».
  
  
  Крупная слеза, которая уже некоторое время собиралась на щеке, скатилась по щеке Доротеи, когда она подняла глаза и попыталась улыбнуться.
  
  
  «Не грусти, Додо; поцелуй малыша. Из-за чего ты так переживаешь? Уверена, ты сделала всё возможное, и даже слишком много. Теперь тебе следует быть счастливой».
  
  
  «Интересно, не отвезет ли меня сэр Джеймс в Лоуик? Хочу все осмотреть — посмотреть, не написано ли для меня что-нибудь».
  
  
  «Ты не должна уходить, пока мистер Лидгейт не разрешит. А он еще этого не сказал (вот, няня; возьми ребенка и походи по галерее). Кроме того, у тебя, как обычно, неправильное представление, Додо — я это вижу: меня это раздражает».
  
  
  «В чём моя ошибка, Китти?» — довольно кротко спросила Доротея. Она была почти готова считать Селию мудрее себя и с некоторым страхом размышляла, в чём же заключалась её ошибка. Селия чувствовала своё преимущество и была полна решимости им воспользоваться. Никто из них не знал Додо так хорошо, как она, и не знал, как с ней обращаться. После рождения ребёнка Селия обрела новое чувство душевной устойчивости и спокойной мудрости. Казалось очевидным, что там, где есть ребёнок, всё достаточно хорошо, и что ошибка, в целом, заключается лишь в отсутствии этой центральной уравновешивающей силы.
  
  
  «Я прекрасно понимаю, о чём ты думаешь, Додо, — сказала Селия. — Ты хочешь выяснить, не придётся ли тебе теперь делать что-то неприятное только потому, что так захотел мистер Касаубон. Как будто тебе и так было недостаточно неприятно. А он этого не заслуживает, и ты это поймёшь. Он повёл себя очень плохо. Джеймс на него безумно зол. И мне лучше тебе об этом сказать, чтобы подготовить тебя».
  
  
  «Селия, — умоляюще сказала Доротея, — ты меня огорчаешь. Объясни мне сразу, что ты имеешь в виду». Ей вдруг пришло в голову, что мистер Казобон оставил имущество в ее распоряжении — что не так уж и огорчает.
  
  
  «Он же добавил к своему завещанию приписку, в которой говорится, что всё имущество должно перейти к тебе, если ты вступишь в брак… то есть…»
  
  
  «Это не имеет никакого значения», — импульсивно перебила Доротея.
  
  
  «Но если бы вы вышли замуж за господина Ладислава, а не за кого-либо другого», — продолжала Селия с настойчивым спокойствием. «Конечно, это не имеет значения в каком-то смысле — вы бы никогда не вышли замуж за господина Ладислава; но это только усугубляет положение господина Казобона».
  
  
  Кровь болезненно прилила к лицу и шее Доротеи. Но Селия, как ей казалось, вносила отрезвляющую дозу фактов. Она возвращала к мыслям, которые так сильно навредили здоровью Додо. Поэтому она продолжала говорить нейтральным тоном, словно комментировала детские платья.
  
  
  «Джеймс так говорит. Он говорит, что это отвратительно и не по-джентльменски. А лучшего судьи, чем Джеймс, и не найти. Как будто мистер Касаубон хотел убедить людей, что вы захотите выйти замуж за мистера Ладислава — это же смешно. Только Джеймс говорит, что это было сделано, чтобы помешать мистеру Ладиславу жениться на вас из-за ваших денег — как будто он вообще мог бы сделать вам предложение. Миссис Кадвалладер сказала, что вы могли бы с таким же успехом выйти замуж за итальянца с белыми мышами! Но мне нужно идти и посмотреть на малыша», — добавила Селия, ничуть не изменив тона, накинув на себя легкий платок и споткнувшись, убежала.
  
  
  К этому времени Доротея снова похолодела и беспомощно откинулась на спинку кресла. Ее состояние можно было бы сравнить с смутным, тревожным осознанием того, что ее жизнь обретает новую форму, что она переживает метаморфозу, в которой память не приспосабливается к пробуждению новых органов. Все менялось: поведение мужа, ее собственное чувство долга перед ним, каждая борьба между ними — и, более того, все ее отношения с Виллем Ладиславом. Ее мир находился в состоянии судорожных перемен; единственное, что она могла отчетливо сказать себе, это то, что она должна подождать и все переосмыслить. Одна перемена ужасала ее, словно грех; это был сильный шок отвращения к ее покойному мужу, у которого были скрытые мысли, возможно, искажающие все, что она говорила и делала. С другой стороны, она осознавала и другую перемену, которая тоже заставляла ее дрожать; это было внезапное, странное сердечное влечение к Виллю Ладиславу. Ей никогда прежде не приходило в голову, что он при каких бы то ни было обстоятельствах мог быть ее любовником: представить себе эффект от внезапного откровения, что кто-то другой думал о нем в таком свете — что, возможно, он сам осознавал такую возможность, — и все это на фоне навязчивого, давящего представления о неподходящих обстоятельствах и вопросах, которые в ближайшее время не удастся разрешить.
  
  
  Казалось, прошло много времени — она не знала, сколько именно — прежде чем она услышала, как Селия сказала: «Хорошо, няня; теперь он будет спокойно сидеть у меня на коленях. Можешь идти обедать, а Гаррат пусть останется в соседней комнате. Что я думаю, Додо, — продолжила Селия, заметив лишь, что Доротея откинулась на спинку стула и, вероятно, будет пассивна, — так это то, что мистер Касаубон был злобным. Он мне никогда не нравился, и Джеймсу тоже. Мне кажется, уголки его рта были ужасно злобными. И теперь, когда он так себя вел, я уверена, что религия не требует от тебя испытывать дискомфорт из-за него. Если его забрали, это милость, и ты должна быть благодарна. Нам не следует скорбеть, правда, малышка?» — доверительно сказала Селия тому бессознательному центру и ощущению равновесия мира, у которого были удивительные кулаки, целые до самых ногтей, и волосы, которых, если снять с него кепку, было достаточно, чтобы сделать… ну, вы не знали, что именно: короче говоря, он был Буддой в западном обличье.
  
  
  В этот критический момент был объявлен Лидгейт, и одним из первых его слов было: «Боюсь, вам стало не так хорошо, как раньше, миссис Казобон; вы взволнованы? Позвольте мне пощупать ваш пульс». Рука Доротеи была холодной, как мрамор.
  
  
  «Она хочет поехать в Лоуик, чтобы просмотреть документы, — сказала Селия. — Ей не стоит этого делать, правда?»
  
  
  Лидгейт несколько мгновений молчал. Затем, глядя на Доротею, он сказал: «Я почти не знаю. На мой взгляд, госпоже Казобон следует поступать так, чтобы обрести душевный покой. Этот покой не всегда приходит от запрета на действия».
  
  
  «Спасибо», — сказала Доротея, напрягаясь, — «уверена, это мудро. У меня столько дел, которыми я должна заняться. Зачем мне сидеть здесь без дела?» Затем, пытаясь вспомнить темы, не связанные с ее волнением, она резко добавила: «Вы знаете всех в Мидлмарче, мистер Лидгейт. Я попрошу вас рассказать мне многое. У меня сейчас серьезные дела. Мне нужно раздавать деньги на нужды семьи. Вы знаете мистера Тайка и всех остальных…» Но Доротея не выдержала; она прервалась и разрыдалась.
  
  
  Лидгейт заставил ее выпить дозу летучей салициловой кислоты.
  
  
  «Пусть госпожа Казобон делает, что хочет», — сказал он сэру Джеймсу, которого попросил увидеться перед тем, как покинуть дом. «Думаю, ей нужна полная свобода больше, чем что-либо другое».
  
  
  Наблюдение за Доротеей в разгар ее эмоционального возбуждения позволило ему сделать некоторые верные выводы относительно испытаний в ее жизни. Он был уверен, что она страдала от напряжения и конфликта, связанных с самоподавлением, и что теперь она, вероятно, чувствует себя лишь в другом виде загона, нежели тот, из которого ее освободили.
  
  
  Совет Лидгейта сэру Джеймсу было тем легче последовать, когда он обнаружил, что Селия уже рассказала Доротее неприятный факт о завещании. Теперь ничего нельзя было поделать — не было причин для дальнейших задержек в выполнении необходимых дел. И на следующий день сэр Джеймс немедленно выполнил ее просьбу и отвез ее в Лоуик.
  
  
  «Сейчас я не хочу там оставаться, — сказала Доротея; — Я едва ли смогу это вынести. Мне гораздо лучше в Фрешитте с Селией. Я смогу лучше обдумать, что нужно сделать в Лоуике, если буду смотреть на него издалека. И я хотела бы немного побыть в Грейндже с дядей, погулять по старым аллеям и пообщаться с жителями деревни».
  
  
  «Пока нет, думаю. У вашего дяди политические связи, и вам лучше держаться подальше от подобных дел», — сказал сэр Джеймс, который в тот момент думал о поместье Грейндж главным образом как о месте, где бывал молодой Ладислав. Но между ним и Доротеей не было сказано ни слова о нежелательной части завещания; более того, оба они чувствовали, что упоминать об этом между ними невозможно. Сэр Джеймс был стеснительным, даже в присутствии мужчин, в отношении неприятных тем; и единственное, что Доротея хотела бы сказать, если бы вообще заговорила об этом, сейчас было ей запрещено, потому что это казалось еще одним разоблачением несправедливости ее мужа. Тем не менее, она хотела, чтобы сэр Джеймс знал, что произошло между ней и ее мужем по поводу моральных претензий Уильяма Ладислава на имущество: тогда, подумала она, ему, как и ей, стало бы ясно, что странное, нетактичное условие ее мужа было вызвано главным образом его горьким сопротивлением этой идее претензий, а не просто личными чувствами, о которых труднее говорить. Кроме того, следует признать, что Доротея хотела, чтобы это стало известно ради Уилла, поскольку ее друзья, казалось, считали его просто объектом благотворительности мистера Казобона. Почему его сравнивали с итальянцем, несущим белых мышей? Эта цитата миссис Кадвалладер казалась насмешливой пародией, сотворенной в темноте озорным пальцем.
  
  
  В Лоуике Доротея обыскала весь стол и комод, перерыла все места хранения вещей мужа в поисках личных записей, но не нашла ни одного документа, адресованного ей лично, за исключением «Синоптической таблицы», которая, вероятно, была лишь началом многих запланированных указаний для нее. Выполняя это поручение Доротее, как и во всем остальном, г-н Казобон действовал медленно и нерешительно, обремененный как планированием передачи своей работы, так и ее выполнением, ощущением того, что он работает в условиях неопределенности и загроможденности: недоверие к способности Доротеи упорядочить подготовленный им материал было подавлено лишь недоверием к любому другому редактору. Но в конце концов он смог завоевать доверие Доротеи: она могла сделать то, что задумала, и он охотно представлял себе ее трудящейся под гнётом обещания воздвигнуть гробницу с его именем. (Не то чтобы господин Казобон называл будущие тома гробницей; он называл их ключом ко всем мифологиям.) Но месяцы тянулись все быстрее, и его планы откладывались: у него оставалось время только попросить обещание, которым он пытался сохранить свою холодную хватку над жизнью Доротеи.
  
  
  Хватка ускользнула. Связанная клятвой, данной из глубины сострадания, она была бы способна на труд, который, как ей казалось, был тщетен для всего, кроме посвящения верности, являющегося высшей целью. Но теперь ее рассудок, вместо того чтобы быть ведомым верностью долгу, активизировался горьким открытием того, что в их прошлом браке таилось скрытое отчуждение, порожденное тайной и подозрительностью. Живой, страдающий мужчина больше не стоял перед ней, чтобы пробудить ее сострадание: оставалось лишь воспоминание о мучительном подчинении мужу, чьи мысли были ниже, чем она думала, чьи непомерные притязания на себя ослепили его скрупулезную заботу о собственной репутации и заставили его потерпеть поражение, шокируя людей обычной чести. Что касается имущества, которое было знаком разорванной связи, она была бы рада освободиться от него и не иметь ничего, кроме своего первоначального состояния, которое было ей досталось, если бы не обязанности, связанные с владением, от которых она не должна была уклоняться. По поводу этой собственности возникало множество тревожных вопросов: не была ли она права, полагая, что половина должна достаться Виллу Ладиславу? — но разве теперь ей не было невозможно совершить этот акт справедливости? Господин Касаубон применил жестоко эффективный способ помешать ей: даже несмотря на негодование в его адрес, любой поступок, казавшийся триумфальным уклонением от его замысла, вызывал у нее отвращение.
  
  
  Собрав необходимые для изучения документы, она снова заперла столы и ящики — все были пусты, без каких-либо личных слов, обращенных к ней, без признаков того, что в своих одиноких раздумьях муж излил ей душу в извинениях или объяснениях; и она вернулась к Фрешитту с ощущением, что после его последнего жесткого требования и последнего оскорбительного проявления власти молчание не было нарушено.
  
  
  Доротея попыталась теперь переключить свои мысли на неотложные обязанности, и одна из них была из тех, о которых ей постоянно напоминали окружающие. Лидгейт с нетерпением услышал ее упоминание о живых, и, как только представилась возможность, он снова затронул эту тему, увидев здесь шанс загладить вину за решающий голос, который он когда-то отдал с неудовлетворенной совестью. «Вместо того чтобы рассказывать вам что-либо о мистере Тайке, — сказал он, — я хотел бы поговорить о другом человеке — мистере Фэрбразере, викарии церкви Святого Ботольфа. Его приход скуден и обеспечивает его и его семью лишь мизерным доходом. С ним живут его мать, тетя и сестра, которые от него зависят. Полагаю, он никогда не женился из-за них. Я никогда не слышал такой хорошей проповеди, как у него — такой простой, непринужденной. Ему бы не помешало проповедовать на кресте Святого Павла после старого Латимера. Его речь так же хороша на все темы: оригинальная, простая, ясная. Я считаю его замечательным человеком: он должен был сделать больше, чем сделал».
  
  
  «Почему он не сделал больше?» — спросила Доротея, теперь уже заинтересованная в тех, кто не оправдал собственных ожиданий.
  
  
  «Это сложный вопрос, — сказал Лидгейт. — Мне кажется, что добиться успеха в правильном деле крайне трудно: одновременно задействовано так много звеньев. Фэрбразер часто намекает, что выбрал не ту профессию; он хочет более широкого кругозора, чем у бедного священника, и, полагаю, у него нет желания ему в этом помогать. Он очень любит естествознание и различные научные вопросы, и ему трудно примирить эти увлечения со своим положением. У него нет лишних денег — едва хватает на нужды; и это привело его к карточным играм — Мидлмарч — отличное место для виста. Он играет на деньги и неплохо выигрывает. Конечно, это ставит его в компанию немного ниже себя и заставляет его быть небрежным в некоторых вещах; и все же, несмотря на все это, глядя на него в целом, я думаю, что он один из самых безупречных людей, которых я когда-либо знал. В нем нет ни яда, ни двуличия, а они часто сочетаются с более правильным внешним видом».
  
  
  «Интересно, мучает ли его совесть из-за этой привычки, — сказала Доротея; интересно, не хотел бы он от неё избавиться?»
  
  
  «Я нисколько не сомневаюсь, что он перестал бы этим заниматься, если бы его переселили в благополучную среду: он был бы рад освободившемуся времени для других дел».
  
  
  «Мой дядя говорит, что о мистере Тайке говорят как об апостольском человеке», — задумчиво произнесла Доротея. Она мечтала о том, чтобы можно было вернуть времена первобытного рвения, и в то же время, думая о мистере Фэрбразере, испытывала сильное желание спасти его от случайно разбогатевших денег.
  
  
  «Я не претендую на звание апостольского священника, — сказал Лидгейт. — Его положение не совсем похоже на положение апостолов: он всего лишь священник среди прихожан, чью жизнь он должен стараться улучшить. На практике я вижу, что то, что сейчас называют апостольством, — это нетерпение ко всему, в чём священник не играет главной роли. Я вижу нечто подобное в мистере Тайке в больнице: значительная часть его учения — это своего рода попытка заставить людей неприятно ощущать его присутствие. Кроме того, апостольский человек в Лоуике! — он должен думать, как и святой Франциск, что нужно проповедовать птицам».
  
  
  «Верно, — сказала Доротея. — Трудно представить, какие представления наши фермеры и рабочие получают из их учения. Я изучала сборник проповедей мистера Тайка: такие проповеди были бы бесполезны в Лоуике — я имею в виду, о вмененной праведности и пророчествах Апокалипсиса. Я всегда размышляла о различных способах преподавания христианства, и всякий раз, когда я нахожу способ, который делает его более благословенным, чем любой другой, я придерживаюсь его как самого истинного — я имею в виду тот, который вмещает в себя наибольшее благо всех видов и привлекает наибольшее количество людей в качестве его соучастников. Конечно, лучше прощать слишком много, чем осуждать слишком много. Но я хотела бы увидеть мистера Фэрбразера и послушать его проповедь».
  
  
  «Да, — сказал Лидгейт, — я надеюсь, что это так. Его очень любят, но у него есть и враги: всегда найдутся люди, которые не могут простить способному человеку его несогласие. А эта жадность до денег — настоящее пятно. Конечно, вы не часто видите людей из Мидлмарча, но мистер Ладислав, который постоянно встречается с мистером Бруком, — большой друг пожилых дам мистера Фэрбразера и с удовольствием расхвалил бы викария. Одна из пожилых дам — мисс Нобл, тётя — удивительно причудливый образец самозабвенной доброты, и Ладислав иногда развлекает её. Я встретил их однажды на задней улице: вы знаете облик Ладислава — этакая Дафнис в пальто и жилете; и эта маленькая старушка, тянущаяся к его руке — они выглядели как пара, выпавшая из романтической комедии. Но лучшее доказательство существования Фэрбразера — это увидеть его и услышать его».
  
  
  К счастью, Доротея находилась в своей гостиной, когда состоялся этот разговор, и рядом не было никого, кто мог бы испортить ей невинное представление Ладислава, данное Лидгейтом. Как это обычно бывало в личных сплетнях, Лидгейт совершенно забыл замечание Розамонд о том, что, по ее мнению, Уилл обожает миссис Казобон. В тот момент его волновало только то, что могло бы выдать семью Фэрбразер; и он намеренно подчеркнул худшее, что можно было сказать о викарии, чтобы предотвратить возражения. За несколько недель после смерти мистера Казобона он почти не видел Ладислава и не слышал никаких слухов, которые могли бы предупредить его о том, что личный секретарь мистера Брука представляет опасность для миссис Казобон. Когда его не стало, образ Ладислава остался в ее памяти и вступил в спор с вопросом о том, жив ли Лоуик. Что думает о ней Уилл Ладислав? Услышит ли он об этом факте, от которого ее щеки пылают так, как никогда раньше? А что он почувствует, услышав это? — Но она прекрасно видела, как он улыбался, глядя на маленькую старушку. Итальянец с белыми мышками! — Напротив, он был существом, которое проникало в чувства каждого и могло выдержать давление их мыслей, вместо того чтобы железным сопротивлением навязывать свои собственные.
  ГЛАВА ЛИ.
  
  
  Вечеринка — это тоже часть природы, и вы сами в этом убедитесь.
  В силу логики они оба сходятся во мнении:
  Множество в Едином, Единое во Множестве;
  Всё — это не Нечто, и Нечто не то же самое, что И ЛЮБОЕ:
  Род включает в себя виды, как крупные, так и мелкие;
  Один род занимает наивысшее положение, другой – совсем невысокое;
  Каждый вид также имеет свои отличительные черты.
  Это не то, и Он никогда не был тобой.
  Хотя и то, и это «да», и вы, и он
  Они как один к одному или три к трем.
  
  
  До Ладислава еще не дошли никакие сплетни о завещании мистера Казобона: воздух, казалось, был наполнен празднованием роспуска парламента и предстоящими выборами, поскольку старые поминки и ярмарки были наполнены грохотом передвижных представлений; а на более частные шумы почти не обращали внимания. Приближались знаменитые «сухие выборы», на которых глубину общественных настроений можно было измерить по низкому уровню потребления алкоголя. Уилл Ладислав был одним из самых занятых в это время; и хотя вдовство Доротеи постоянно занимало его мысли, он был настолько далек от желания, чтобы с ним говорили на эту тему, что, когда Лидгейт разыскал его, чтобы рассказать о том, что произошло с приходом в Лоуике, он ответил довольно язвительно…
  
  
  «Зачем вам втягивать меня в это дело? Я никогда не вижу миссис Казобон и вряд ли увижу, поскольку она находится во Фрешитте. Я туда никогда не хожу. Это территория тори, где мне и «Пионеру» рады не больше, чем браконьеру с ружьем».
  
  
  Дело в том, что Уилл стал ещё более уязвим, заметив, что мистер Брук, вместо того чтобы, как прежде, желать ему чаще бывать в поместье, чем ему было бы приятно, теперь, похоже, старался, чтобы он бывал там как можно реже. Это была неуклюжая уступка мистера Брука в ответ на негодование сэра Джеймса Четтама; и Уилл, почувствовав малейший намёк в этом направлении, пришёл к выводу, что его следует держать подальше от поместья из-за Доротеи. Значит, её друзья относились к нему с некоторым подозрением? Их опасения были совершенно излишни: они сильно ошибались, если полагали, что он будет выдавать себя за нуждающегося авантюриста, пытающегося завоевать расположение богатой женщины.
  
  
  До сих пор Уилл никогда в полной мере не осознавал пропасть между собой и Доротеей — до тех пор, пока не оказался на её краю и не увидел её по другую сторону. Он начал, не без внутреннего гнева, думать о том, чтобы уехать из этого района: ему было бы невозможно проявлять дальнейший интерес к Доротее, не подвергая себя неприятным обвинениям — возможно, даже в её собственном сознании, которое другие могли бы попытаться отравить.
  
  
  «Мы навсегда разделены», — сказал Уилл. «Я мог бы с таким же успехом быть в Риме; она была бы не дальше от меня». Но то, что мы называем отчаянием, часто является лишь мучительным стремлением к несбывшейся надежде. Было множество причин, по которым он не должен был уходить — публичные причины, по которым он не должен был покидать свой пост в этот кризисный момент, оставляя мистера Брука в затруднительном положении, когда ему требовалась «подготовка» к выборам и когда нужно было провести столько агитации, прямой и косвенной. Уилл не хотел оставлять своих шахматистов в пылу игры; и любой кандидат на правильной стороне, даже если бы его ум и мозги были такими же мягкими, как и подобает джентльмену, мог бы помочь склонить большинство. Подготовить мистера Брука и неуклонно удерживать его на мысли, что он должен поклясться проголосовать за сам законопроект о реформе, вместо того чтобы настаивать на своей независимости и способности вовремя остановиться, было непростой задачей. Пророчество г-на Фэрбразера о четвертом кандидате, «уже в кармане», еще не сбылось: ни Общество кандидатов в парламент, ни какая-либо другая сила, следившая за обеспечением реформаторского большинства, не видели достойного повода для вмешательства, пока существовал второй кандидат-реформатор, подобный г-ну Бруку, которого можно было бы переизбрать за свой счет; и борьба разворачивалась исключительно между Пинкертоном, старым членом от консервативной партии, Багстером, новым членом от партии вигов, избранным на последних выборах, и Бруком, будущим независимым членом, которому предстояло связать себя узами только на этот раз. Г-н Хоули и его партия направят все свои силы на возвращение Пинкертона, а успех г-на Брука будет зависеть либо от подкупа, который оставит Багстера позади, либо от превращения голосов консерваторов в голоса реформаторов. Последний вариант, конечно, предпочтительнее.
  
  
  Перспектива переманивания голосов представляла собой опасное отвлечение внимания для мистера Брука: его убеждение, что колеблющихся, скорее всего, привлекут неуверенные заявления, а также неспособность его ума вновь и вновь осмысливать аргументы оппонентов по мере их вспоминания, доставляли Уиллу Ладиславу немало хлопот.
  
  
  «Знаете, в таких делах есть своя тактика, — сказал мистер Брук; — идти навстречу людям, смягчать свои идеи, говорить: „Ну, в этом что-то есть“, и так далее. Я согласен с вами, что это особый случай — страна со своей собственной волей — политические союзы — все такое, — но мы иногда резаем слишком острым ножом, Ладислав. Эти десятифунтовые домовладельцы, ну почему именно десять? Проведите черту где-нибудь — да, но почему именно на десяти? Это сложный вопрос, если вы начнете его рассматривать».
  
  
  «Конечно, это так», — нетерпеливо ответил Уилл. «Но если вы собираетесь ждать, пока мы примем логичный законопроект, вы должны выдвинуть свою кандидатуру как революционера, и тогда, я полагаю, Мидлмарч вас не выберет. Что касается сокращения расходов, то сейчас не время для этого».
  
  
  Мистер Брук всегда в итоге соглашался с Ладиславом, который по-прежнему казался ему чем-то вроде Берка с примесью Шелли; но спустя некоторое время мудрость его собственных методов вновь взяла верх, и он снова с большой надеждой приступил к их применению. На этом этапе он был в отличном настроении, которое поддерживало его даже при получении крупных денежных авансов; ведь его способности убеждать и склонять на свою сторону еще не были проверены ничем более сложным, чем речь председателя, представляющего других ораторов, или диалог с избирателем из Мидлмарча, после которого у него сложилось впечатление, что он от природы тактик, и что жаль, что он не занялся этим раньше. Однако он немного осознавал поражение перед мистером Маумси, главным представителем в Мидлмарче этой влиятельной социальной силы, розничным торговцем и, естественно, одним из самых сомнительных избирателей в округе — готовым, со своей стороны, поставлять чай и сахар одинакового качества как реформаторам, так и противникам реформ, а также беспристрастно соглашаться с обоими, и чувствуя, подобно горожанам прошлого, что необходимость избрания членов парламента является огромным бременем для города; ибо даже если бы не было опасности возлагать надежды на все партии заранее, в конце концов возникла бы болезненная необходимость разочаровать уважаемых людей, чьи имена были в его списках. Он привык получать крупные заказы от мистера Брука из Типтона; но, с другой стороны, многие члены комитета Пинкертона имели на своей стороне большой вес в вопросе бакалейных товаров. Мистер Маумси, полагая, что мистер Брук, не слишком «умный в своих рассуждениях», с большей вероятностью простит бакалейщика, который под давлением вынес враждебное решение, вел тайную переписку в своей задней гостиной.
  
  
  «Что касается реформы, сэр, изложите это в семейном ключе, — сказал он, позвякивая маленькими серебряными монетками в кармане и приветливо улыбаясь. — Поддержит ли она миссис Маумси и позволит ли ей вырастить шестерых детей, когда меня не станет? Я задал вопрос в шутливой форме, зная, каким должен быть ответ. Хорошо, сэр. Я спрашиваю вас, что мне, как мужу и отцу, делать, когда ко мне приходят джентльмены и говорят: „Делайте, как хотите, Маумси; но если вы проголосуете против нас, я буду покупать продукты в другом месте: когда я подслащиваю свой ликер, мне нравится чувствовать, что я приношу пользу стране, поддерживая торговцев соответствующего цвета кожи“. Именно эти слова были сказаны мне, сэр, в том самом кресле, в котором вы сейчас сидите. Я не имею в виду вас, уважаемый мистер Брук».
  
  
  «Нет, нет, нет — это слишком узкое понятие, понимаете. Пока мой дворецкий не пожалуется мне на ваши товары, мистер Маумси, — успокаивающе сказал мистер Брук, — пока я не услышу, что вы присылаете плохой сахар, специи — и тому подобное, — я никогда не прикажу ему заказывать что-либо в другом месте».
  
  
  «Сэр, я ваш покорный слуга и очень вам благодарен», — сказал мистер Маумси, чувствуя, что политическая обстановка немного прояснилась. «Было бы приятно проголосовать за джентльмена, который говорит в такой достойной манере».
  
  
  «Ну, знаете ли, мистер Маумси, вам было бы правильно встать на нашу сторону. Эта реформа со временем коснется всех — это крайне популярная мера — своего рода А, В, В, понимаете, которая должна быть реализована первой, прежде чем все остальное последует. Я полностью согласен с вами, что на это нужно смотреть в семейном ключе: но теперь речь идет о духе общества. Мы все одна семья, понимаете — все как один. Что касается голосования: оно может помочь людям разбогатеть на мысе Доброй Надежды — кто знает, каков будет эффект голосования», — закончил мистер Брук с чувством некоторой растерянности, хотя и находя это все еще приятным. Но мистер Маумси ответил решительным, сдерживающим тоном.
  
  
  «Прошу прощения, сэр, но я не могу себе этого позволить. Когда я голосую, я должен знать, что делаю; я должен учитывать, как это отразится на моей кассе и бухгалтерских книгах, говоря уважительно. Цены, признаю, никто не может оценить по достоинству; а внезапное падение цен после покупки смородины, которая является товаром, который долго не хранится, — я сам никогда не разбирался в тонкостях этого вопроса; это упрек человеческой гордыне. Но что касается одной семьи, то, надеюсь, есть должник и кредитор; они не собираются это исправлять; иначе я проголосую за то, чтобы все оставалось как есть. Мало у кого меньше потребности в переменах, чем у меня лично, то есть ради себя и своей семьи. Я не из тех, кому нечего терять: я имею в виду уважение как в приходском, так и в частном бизнесе, и ни в коем случае не уважение к вашей почтенной персоне и вашим обычаям, которые вы были достаточно любезны, чтобы сказать, что не откажетесь от меня, независимо от вашего голосования, пока присылали статью». было удовлетворительно.
  
  
  После этого разговора мистер Маумси поднялся и похвастался своей жене, что он оказался слишком большим для Брука из Типтона, и что теперь он не так уж и против того, чтобы идти на выборы.
  
  
  В этот раз мистер Брук воздержался от хвастовства своими тактиками перед Ладиславом, который, со своей стороны, был вполне доволен тем, что убедил себя в отсутствии у него каких-либо интересов, кроме чисто аргументативных, и что он использует лишь знания в качестве инструмента. У мистера Брука, разумеется, были свои агенты, которые понимали природу избирателя Мидлмарча и способы привлечения его невежества на сторону законопроекта — способы, которые были поразительно похожи на способы привлечения его на сторону против законопроекта. Уилл заткнул уши. Иногда парламент, как и вся наша жизнь, даже еда и одежда, едва ли мог продолжать свою работу, если наше воображение было слишком активно занято обсуждением процедур. В мире полно людей с грязными руками, готовых заниматься грязными делами; и Уилл уверял себя, что его участие в продвижении мистера Брука будет совершенно невинным.
  
  
  Но ему было очень сомнительно, удастся ли ему таким образом внести свой вклад в большинство на правой стороне. Он написал множество речей и записок к речам, но начал понимать, что ум мистера Брука, если ему и приходилось запоминать хоть какую-то цепочку мыслей, тут же забывает её, убегает в поисках и нелегко возвращается. Собирать документы — один из способов служить своей стране, а запоминать содержание документа — другой. Нет! Единственный способ заставить мистера Брука думать о правильных аргументах в нужное время — это хорошенько их им напичкать, пока они не займут всё место в его мозгу. Но здесь возникала трудность с поиском места, ведь так много всего было учтено заранее. Сам мистер Брук заметил, что его идеи скорее мешали ему, когда он говорил.
  
  
  Однако навыки Ладислава в качестве дирижера должны были быть немедленно проверены, поскольку еще до дня выдвижения кандидатур г-н Брук должен был объясниться перед достойными избирателями Мидлмарча с балкона «Белого Оленя», который выгодно выходил на рыночную площадь, занимая большую территорию перед ней и две сходящиеся улицы. Это было прекрасное майское утро, и все казалось многообещающим: существовала некоторая перспектива взаимопонимания между комитетом Багстера и комитетом Брука, которому г-н Булстроуд, г-н Стэндиш как либеральный юрист, а также такие деятели, как г-н Плимдейл и г-н Винси, придали солидность, которая почти уравновешивала г-на Хоули и его соратников, заседавших от Пинкертона в «Зеленом драконе». Мистер Брук, осознавая, что благодаря проведенным за последние полгода реформам в качестве землевладельца ослабил натиск «Трубы», и услышав, как его немного подбодрили, когда он въезжал в город, почувствовал, что под жилетом бежевого цвета его сердце немного приободрилось. Но что касается критических моментов, то часто бывает так, что все события кажутся до боли далекими до самого конца.
  
  
  «Выглядит неплохо, правда?» — сказал мистер Брук, наблюдая за собравшейся толпой. «В любом случае, у меня будет хорошая аудитория. Мне это нравится — такая публика, состоящая из моих собственных соседей, понимаете».
  
  
  Ткачи и кожевники Мидлмарча, в отличие от мистера Маумси, никогда не считали мистера Брука своим соседом и не были к нему привязаны больше, чем если бы его прислали из Лондона. Но они слушали без особого беспокойства ораторов, представлявших кандидата; один из них — политический деятель из Брассинга, приехавший, чтобы напомнить Мидлмарчу о его долге, — говорил так много, что было страшно представить, что кандидат сможет сказать после него. Тем временем толпа становилась все плотнее, и когда политический деятель приближался к концу своей речи, мистер Брук почувствовал заметное изменение в своих ощущениях, все еще держа в руках бинокль, возясь с документами перед собой и обмениваясь замечаниями со своим комитетом, как человек, которому момент вызова был безразличен.
  
  
  «Я выпью еще один бокал хереса, Ладислав», — сказал он с непринужденным видом Уиллу, стоявшему следом, и тут же подал ему предполагаемый напиток, укрепляющий организм. Это был неудачный выбор; мистер Брук был воздержанным человеком, и выпить второй бокал хереса сразу после первого было неожиданностью для его организма, который, скорее, рассеивал его силы, а не накапливал их. Пожалейте его: так много английских джентльменов делают себя несчастными, произнося речи исключительно по личным поводам! В то время как мистер Брук хотел служить своей стране, баллотируясь в парламент — что, конечно, тоже можно сделать по личным поводам, но, будучи предпринятым, безусловно, требует произнесения речей.
  
  
  Мистер Брук совсем не беспокоился о начале своей речи; он был уверен, что все будет в порядке; она должна быть совершенно отточенной, вырезанной так же аккуратно, как набор двустиший из Поупа. Начать будет легко, но перспектива открытого моря, которое могло последовать, внушала тревогу. «А теперь вопросы, — намекнул только что пробудившийся в его желудке демон, — кто-то может задать вопросы о расписаниях. — Ладислав, — продолжил он вслух, — просто передай мне меморандум с расписаниями».
  
  
  Когда мистер Брук появился на балконе, приветственные возгласы были достаточно громкими, чтобы уравновесить крики, стоны, вопли и другие выражения несогласия, которые были настолько умеренными, что мистер Стэндиш (определенно пожилой человек) заметил ему в ухо: «Это выглядит опасно, ей-богу! У Хоули есть какой-то более глубокий план». Тем не менее, приветствия были воодушевляющими, и ни один кандидат не мог выглядеть более приветливым, чем мистер Брук, с меморандумом в нагрудном кармане, левой рукой на перилах балкона и правой, играющей с очками. Яркими чертами его внешности были жилет цвета бульварной кожи, коротко подстриженные светлые волосы и нейтральная физиономия. Он начал с некоторой уверенностью.
  
  
  «Господа — выборщики Мидлмарча!»
  
  
  Это было настолько правильным решением, что небольшая пауза после него казалась вполне естественной.
  
  
  «Я необычайно рад быть здесь — я никогда в жизни не был так горд и счастлив — никогда, знаете ли, так счастлив».
  
  
  Это была смелая фигура речи, но не совсем подходящая; к сожалению, удачное начало ускользнуло — даже двустишия Поупа могут быть лишь «отпадами, исчезновениями», когда нас охватывает страх, а бокал хереса стремительно, словно дым, проносится среди наших мыслей. Ладислав, стоявший у окна позади говорящего, подумал: «Теперь всё кончено. Единственный шанс в том, что, поскольку лучшее не всегда сработает, на этот раз можно будет потерпеть неудачу». Мистер Брук, тем временем, потеряв другие козыри, обратился к себе и своим качествам — всегда подходящая и изящная тема для кандидата.
  
  
  «Я ваш близкий сосед, мои добрые друзья — вы знаете меня как судью уже давно — я всегда много занимался общественными вопросами — сейчас это касается машиностроения и разборки машин — многие из вас обеспокоены машинами, и я в последнее время этим занимаюсь. Разборка машин не годится, понимаете: всё должно продолжаться — торговля, производство, коммерция, обмен товарами — всё это должно продолжаться со времён Адама Смита. Мы должны смотреть по всему миру: — «Обширное наблюдение», нужно смотреть повсюду, «от Китая до Перу», как кто-то говорит — Джонсон, кажется, «Бродяга», знаете ли. Именно этим я и занимался до определённого момента — не до Перу; но я не всегда оставался дома — я понял, что это не годится. Я был в Леванте, куда отправляются некоторые ваши товары из Мидлмарча, — а затем, опять же, на Балтике. На Балтике».
  
  
  Погружаясь в свои воспоминания таким образом, мистер Брук мог бы спокойно обойтись и вернуться из самых отдаленных морей без каких-либо проблем; но враг подготовил дьявольский план. В один и тот же миг над плечами толпы, почти напротив мистера Брука и в десяти ярдах от него, появилось его собственное изображение: жилет бежевого цвета, очки и нейтральная физиономия, нарисованные на лоскутке ткани; и в воздухе, словно пение кукушки, возникло попугайское, похожее на голос из журнала «Панч», эхо его слов. Все посмотрели на открытые окна домов, расположенных по разные стороны от сходящихся улиц; но они были либо пустыми, либо заполнены смеющимися слушателями. Даже самое невинное эхо имеет озорную насмешку, когда оно следует за серьезным и настойчивым оратором, а это эхо было отнюдь не невинным; Если бы оно и не последовало с точностью естественного эха, то, скорее, выбрало бы коварный набор слов. К тому моменту, когда прозвучало: «Балтийское море, теперь», смех, разносившийся по залу, превратился в общий крик, и если бы не отрезвляющее влияние партийной принадлежности и того важного общественного дела, которое переплетение событий связало с «Бруком Типтона», смех мог бы охватить и его комитет. Мистер Булстроуд с презрением спросил, что делает новая полиция; но голос было трудно уловить, а нападение на чучело кандидата было бы слишком двусмысленным, поскольку Хоули, вероятно, хотел его забросать.
  
  
  Сам мистер Брук не мог быстро осознать ничего, кроме общего ускользания мыслей: в ушах у него даже звучала какая-то мелодия, и он был единственным, кто еще не обратил особого внимания на эхо или не различил свой собственный образ. Мало что так сильно пленяет восприятие, как тревога по поводу того, что нам предстоит сказать. Мистер Брук слышал смех; но он ожидал каких-то попыток тори его встревожить, и в этот момент его дополнительно возбуждало щекочущее, жгучее ощущение, что его утраченное начало возвращается, чтобы забрать его с Балтики.
  
  
  «Это мне напомнило, — продолжил он, с лёгким видом засунув руку в боковой карман, — если бы мне нужен был прецедент, понимаете? — но нам никогда не нужен прецедент для правильного поступка — но вот Чатэм, вот он; я не могу сказать, что мне следовало поддерживать Чатэма или Питта, младшего Питта — он не был человеком идей, а нам нужны идеи, понимаете?»
  
  
  «К черту ваши идеи! Нам нужен этот законопроект!» — раздался громкий, грубый голос из толпы внизу.
  
  
  Тотчас же невидимый Панч, который до этого следовал за мистером Бруком, повторил: «К черту ваши идеи! Нам нужен этот законопроект!» Смех был громче, чем когда-либо, и впервые сам мистер Брук, будучи молчаливым, отчетливо услышал насмешливое эхо. Но, казалось, это высмеивало того, кто его перебил, и в этом свете это было обнадеживающе; поэтому он ответил с готовностью…
  
  
  «В ваших словах есть что-то важное, мой добрый друг, и зачем мы собрались, как не для того, чтобы высказать свое мнение — свобода мнений, свобода печати, свобода — все в таком духе? Законопроект, вот он — вот он, законопроект…» — здесь мистер Брук на мгновение замолчал, чтобы поправить очки и достать бумагу из нагрудного кармана, с чувством практичности и стремления к деталям. Затем последовала невидимая газета «Панч»:
  
  
  «Вы получите законопроект, мистер Брук, за каждую агитационную кампанию, а также место за пределами здания парламента в том виде, в котором он был представлен, пять тысяч фунтов, семь шиллингов и четыре пенса».
  
  
  Среди взрывов смеха мистер Брук покраснел, уронил очки и, растерянно оглядевшись, увидел своё отражение, которое приблизилось. В следующее мгновение он увидел его, печально забрызганное яйцами. Его настроение немного поднялось, и голос тоже.
  
  
  «Шутливость, уловки, насмешки — критерий истины — всё это хорошо», — тут неприятное яйцо разбилось о плечо мистера Брука, и эхом раздалось: «Всё это хорошо»; затем полетел град яиц, в основном направленных на изображение, но иногда попадавших в оригинал, словно случайно. В толпу хлынул поток новых мужчин; свистки, крики, вопли и флейты создавали ещё больший шум, потому что раздавались крики и попытки их заглушить. Ни один голос не смог бы подняться над этим шумом, и мистер Брук, неприятно избранный, больше не стоял на своём. Разочарование было бы менее раздражающим, если бы оно не было таким игривым и мальчишеским: серьезное нападение, о котором газетный репортер «может утверждать, что оно угрожало ребрам ученого джентльмена», или может почтительно засвидетельствовать, что «подошвы ботинок этого джентльмена были видны над перилами», возможно, имеет больше утешения.
  
  
  Мистер Брук вернулся в зал заседаний комитета и, как мог, небрежно произнес: «Знаете, это немного обидно. Мне следовало бы наконец-то заручиться поддержкой народа, но мне не дали времени. Мне следовало бы уже заняться этим законопроектом», — добавил он, бросив взгляд на Ладислава. «Однако, на этапе утверждения все наладится».
  
  
  Но единогласного решения о том, что все наладится, не было; напротив, комитет выглядел довольно мрачно, а политический деятель из Брассинга усердно писал, словно что-то придумывал.
  
  
  «Это сделал Боуэр», — уклончиво ответил мистер Стэндиш. «Я знаю это так же хорошо, как если бы его рекламировали. Он необычайно хорош в чревовещании, и делал это необычайно хорошо, ей-богу! Хоули в последнее время приглашает его на ужин: у Боуэра настоящий кладезь талантов».
  
  
  «Ну, знаете ли, вы мне о нем никогда не упоминали, Стэндиш, иначе я бы пригласил его на обед», — сказал бедный мистер Брук, которому пришлось немало потрудиться, чтобы уговорить кого-нибудь пообедать ради блага своей страны.
  
  
  «В Мидлмарче нет более ничтожного человека, чем Боуэр, — возмущенно сказал Ладислав, — но, похоже, именно ничтожные люди всегда склоняются в пользу Боуэра».
  
  
  Уилл был совершенно не в себе, а также не в духе своего «директора», и он заперся в своих комнатах с неясным намерением выбросить «Пионера» и мистера Брука вместе. Зачем ему оставаться? Если непреодолимая пропасть между ним и Доротеей когда-нибудь и будет заполнена, то это должно произойти скорее через его отъезд и занятие совершенно иной должности, чем через пребывание здесь и заслуженное презрение в качестве помощника Брука. Затем пришла юношеская мечта о чудесах, которые он мог бы совершить — например, через пять лет: политическая публицистика, политические ораторы приобретут большую ценность теперь, когда общественная жизнь станет шире и национальнее, и ему могут дать такое признание, что он не будет казаться просящим Доротею уступить ему место. Пять лет: — если бы он только мог быть уверен, что она заботится о нем больше, чем о других; Если бы он только смог дать ей понять, что он держится отстраненно, пока не сможет признаться в любви, не унижаясь, — тогда он мог бы легко уйти и начать карьеру, которая в двадцать пять лет казалась вполне вероятной в устоявшихся реалиях, где талант приносит славу, а слава — всё остальное, что доставляет удовольствие. Он умел говорить и писать; он мог овладеть любым предметом, если бы захотел, и он всегда намеревался встать на сторону разума и справедливости, на которых он будет строить всю свою страсть. Почему бы ему однажды не подняться над плечами толпы и не почувствовать, что он заслужил это величие? Без сомнения, он покинет Мидлмарч, отправится в город и сделает себя достойным славы, «обедая».
  
  
  Но не сразу: не раньше, чем между ним и Доротеей произойдёт какое-либо озарение. Он не мог успокоиться, пока она не узнала, почему, даже если бы она выбрала его в качестве мужа, он не женился бы на ней. Поэтому он должен оставаться на своём посту и ещё немного потерпеть мистера Брука.
  
  
  Но вскоре у него появились основания подозревать, что мистер Брук опередил его в своем желании разорвать их связь. Внешние делегации и внутренние голоса сошлись во мнении, что этот филантроп должен был принять более решительные меры, чем обычно, во благо человечества, а именно – отказаться от участия в выборах в пользу другого кандидата, которому он оставил преимущества своей агитационной машины. Сам он назвал это решительной мерой, но заметил, что его здоровье оказалось менее способным выдержать волнение, чем он предполагал.
  
  
  «Меня беспокоило то, что я держусь за свою грудь — не стоит заходить слишком далеко», — сказал он Ладиславу, объясняя ситуацию. «Мне нужно остановиться. Бедный Казобон был для меня предупреждением, понимаешь. Я добился значительных успехов, но проложил себе путь. Это довольно грубая работа — эта предвыборная агитация, да, Ладислав? Осмелюсь сказать, что ты от нее устал. Однако мы проложили путь с «Пионером» — наладили связи и так далее. Более обычный человек, чем ты, мог бы сейчас этим заниматься — более обычный, понимаешь».
  
  
  «Вы хотите, чтобы я отказался?» — спросил Уилл, быстро побледнев, поднимаясь от письменного стола и делая три шага, держа руки в карманах. — «Я готов сделать это, когда вы пожелаете».
  
  
  «Что касается ваших желаний, мой дорогой Ладислав, я, знаете ли, очень высоко ценю ваши способности. Но что касается «Пионера», я немного посоветовался с некоторыми из наших людей, и они склонны взять его в свои руки — в некоторой степени компенсировать мне потери — фактически, продолжить его. А в сложившихся обстоятельствах вы, возможно, захотите отказаться от него — возможно, найдете себе более перспективное дело. Эти люди могут не питать к вам того высокого мнения, которое я всегда имел о вас как об альтер эго, правой руке, хотя я всегда надеялся, что вы займетесь чем-то другим. Я подумываю о том, чтобы сбежать во Францию. Но я буду писать вам любые письма, знаете ли, — Алторпу и подобным людям. Я встречался с Алторпом».
  
  
  «Я вам чрезвычайно благодарен», — гордо сказал Ладислав. «Поскольку вы собираетесь расстаться с «Пионером», мне нет необходимости беспокоиться о том, какие шаги я предприму. Я могу пожелать остаться здесь на данный момент».
  
  
  После того как мистер Брук ушел, Уилл подумал про себя: «Остальные члены семьи уговаривали его избавиться от меня, а ему теперь все равно, что я ухожу. Я останусь столько, сколько захочу. Я уйду по собственному желанию, а не потому, что они меня боятся».
  ГЛАВА LII.
  
  
  «Его сердце»
  Самые низшие обязанности сами по себе лежали на плечах.
  —Уордсворт.
  
  
  В тот июньский вечер, когда мистер Фэрбразер знал, что Лоуик останется жив, в старомодной гостиной царила радость, и даже портреты великих юристов, казалось, смотрели на происходящее с удовлетворением. Его мать оставила чай и тосты нетронутыми, но сидела со своей обычной милой чопорностью, выражая свои эмоции лишь румянцем на щеках и блеском в глазах, которые на мгновение придают пожилой женщине трогательную связь с ее далеким юношеским «я», и решительно сказала:
  
  
  «Самое большое утешение, Камден, то, что ты этого заслужил».
  
  
  «Когда мужчина получает хорошую должность, мама, половина достойных должна прийти после него», — сказал сын, переполненный радостью и не пытаясь её скрыть. Радость на его лице была той активной, которая, казалось, обладает энергией, достаточной не только для того, чтобы мелькнуть снаружи, но и для того, чтобы оживить внутреннее зрение: в его взгляде, казалось, виднелись не только восторг, но и мысли.
  
  
  «Ну, тётя, — продолжил он, потирая руки и глядя на мисс Нобл, которая издавала нежные, похожие на бобровые, звуки, — на столе всегда будут сахарные конфеты, которые ты сможешь воровать и раздавать детям, у тебя будет много новых чулок, из которых ты сможешь делать подарки, и ты будешь штопать свои собственные чаще, чем когда-либо!»
  
  
  Мисс Нобл кивнула племяннику, тихонько рассмеявшись, словно испугавшись, и осознавала, что благодаря полученной выгоде уже положила в свою корзинку еще один кусочек сахара.
  
  
  «Что касается тебя, Винни, — продолжил викарий, — я не буду создавать тебе никаких препятствий для замужества с любым холостяком из Лоуика — например, с мистером Соломоном Фезерстоуном, как только узнаю, что ты в него влюбилась».
  
  
  Мисс Уинифред, которая все это время смотрела на своего брата и горько плакала (что было ее способом радоваться), улыбнулась сквозь слезы и сказала: «Ты должен подать мне пример, Кэм: ты должен жениться прямо сейчас».
  
  
  «От всего сердца. Но кто меня любит? Я старый потрепанный старик», — сказал викарий, поднимаясь, отодвигая стул и глядя на себя в зеркало. «Что скажете, мама?»
  
  
  «Вы красивый мужчина, Камден, хотя и не такой изящный, как ваш отец», — сказала старушка.
  
  
  «Как бы я хотела, чтобы ты женился на мисс Гарт, брат, — сказала мисс Уинифред. — Она бы так оживила нас в Лоуике».
  
  
  «Прекрасно! Вы говорите так, будто молодых женщин связывают, чтобы выбрать, как птицу на рынке; будто мне достаточно просто попросить, и меня бы все выбрали», — сказал викарий, не потрудившись уточнить.
  
  
  «Нам нужны не все», — сказала мисс Уинифред. «Но вам бы понравилась мисс Гарт, мама, не так ли?»
  
  
  «Выбор моего сына останется за мной, — сказала миссис Фэрбразер с величественной сдержанностью, — и жена была бы очень кстати, Камден. Тебе понадобится вист дома, когда мы поедем в Лоуик, а Генриетта Нобл никогда не играла в вист». (Миссис Фэрбразер всегда называла свою маленькую старушку этим великолепным именем.)
  
  
  «Теперь я обойдусь без виста, мама».
  
  
  «Почему так, Камден? В мое время вист считался бесспорным развлечением для добропорядочного церковника», — сказала миссис Фэрбразер, не понимая, какое значение вист имел для ее сына, и говорила довольно резко, словно осуждая какое-то опасное одобрение новой доктрины.
  
  
  «У меня будет слишком много дел для виста; у меня будет два прихода», — сказал викарий, предпочтя не обсуждать достоинства этой игры.
  
  
  Он уже говорил Доротее: «Я не чувствую себя обязанным отказываться от Сент-Ботольфа. Этого достаточно, чтобы выразить протест против плюрализма, который они хотят реформировать, если я отдам большую часть денег кому-то другому. Сильнее не отказываться от власти, а использовать её с умом».
  
  
  «Я об этом думала, — сказала Доротея. — Что касается меня самой, то, думаю, мне было бы легче отказаться от власти и денег, чем сохранить их. Мне кажется очень неуместным, чтобы я пользовалась этим покровительством, но я чувствовала, что не должна позволять кому-то другому использовать его вместо меня».
  
  
  «Это я обязан действовать так, чтобы вы не пожалели о своей власти», — сказал г-н Фэрбразер.
  
  
  Его натура отличалась тем, что совесть начинает проявляться сильнее, когда бремя жизни перестаёт его мучить. Он не проявлял смирения по этому поводу, но в глубине души испытывал стыд за то, что его поведение продемонстрировало безрассудство, от которого были свободны другие, не получившие церковных бенефиций.
  
  
  «Раньше я часто желал стать кем-нибудь другим, кроме священника, — сказал он Лидгейту, — но, возможно, лучше будет попытаться сделать из себя как можно лучшего священника. Как видите, это благотворная точка зрения, с которой трудности значительно упрощаются», — закончил он, улыбаясь.
  
  
  Викарий тогда действительно считал, что его обязанности будут несложными. Но долг имеет свойство вести себя неожиданно — как, например, полный друг, которого мы любезно пригласили к себе в гости, а он сломал ногу прямо у наших ворот.
  
  
  Спустя не более недели, в его кабинете появился Дьюти под видом Фреда Винси, вернувшегося из колледжа Омнибус со степенью бакалавра.
  
  
  «Мне стыдно вас беспокоить, мистер Фэрбразер, — сказал Фред, чье светлое открытое лицо выражало умиротворение, — но вы единственный друг, у которого я могу посоветоваться. Я уже все вам рассказывал, и вы были так добры, что я не могу не обратиться к вам снова».
  
  
  «Садитесь, Фред, я готов выслушать и сделать все, что в моих силах», — сказал викарий, который был занят упаковкой мелких предметов для переезда, и продолжил свою работу.
  
  
  «Я хотел сказать тебе…» — Фред на мгновение замялся, а затем резко продолжил: «Я, пожалуй, сейчас пойду в церковь; и, честно говоря, куда бы я ни пошел, я не вижу другого выхода. Мне это не нравится, но я знаю, что моему отцу очень трудно это говорить, после того как он потратил немало денег на мое образование». Фред снова помолчал немного, а затем повторил: «и я не вижу другого выхода».
  
  
  «Я говорил об этом с твоим отцом, Фред, но мне почти не удалось с ним договориться. Он сказал, что уже слишком поздно. Но ты уже преодолел одну трудность: какие у тебя еще проблемы?»
  
  
  «Просто мне это не нравится. Мне не нравится богословие, проповеди и чувство обязанности выглядеть серьёзным. Мне нравится ездить верхом по пересеченной местности и делать то, что делают другие мужчины. Я не хочу быть плохим человеком, но мне совсем не по душе то, чего ожидают от священника. И всё же, что мне ещё остаётся делать? Отец не может выделить мне капитал, иначе я мог бы заняться фермерством. И в его профессии для меня нет места. И, конечно, я не могу сейчас начать изучать право или медицину, когда отец хочет, чтобы я зарабатывал. Можно, конечно, сказать, что я ошибаюсь, идя в церковь; но те, кто так говорит, с таким же успехом могли бы посоветовать мне уйти в глушь».
  
  
  Голос Фреда приобрел оттенок ворчливого протеста, и мистер Фэрбразер, возможно, даже улыбнулся бы, если бы его мысли не были слишком заняты тем, что он представлял себе больше, чем рассказал ему Фред.
  
  
  «У вас есть какие-либо трудности с доктринами — с положениями Статей?» — спросил он, изо всех сил стараясь сформулировать вопрос хотя бы ради Фреда.
  
  
  «Нет; я полагаю, что статьи правы. Я не готов привести никаких аргументов, чтобы их опровергнуть, и гораздо более умные и компетентные люди, чем я, полностью их поддерживают. Думаю, было бы довольно нелепо с моей стороны настаивать на подобных угрызениях совести, как будто я судья», — просто сказал Фред.
  
  
  «Полагаю, вам пришло в голову, что вы могли бы быть неплохим приходским священником, но не выдающимся богословом?»
  
  
  «Конечно, если я обязан быть священником, я постараюсь исполнять свой долг, даже если он мне не нравится. Думаете, кто-нибудь должен меня винить?»
  
  
  «Что касается вступления в Церковь при таких обстоятельствах? Это зависит от твоей совести, Фред, — насколько ты оценил последствия и понял, чего от тебя потребует твоя должность. О себе я могу сказать только одно: я всегда был слишком небрежен, и это вызывало у меня беспокойство».
  
  
  «Но есть еще одно препятствие, — сказал Фред, раскрашивая лицо. — Я не говорил тебе об этом раньше, хотя, возможно, я говорил что-то, что заставило тебя догадаться. Есть человек, к которому я очень привязан: я люблю ее с самого детства».
  
  
  «Полагаю, речь идет о мисс Гарт?» — спросил викарий, внимательно рассматривая какие-то этикетки.
  
  
  «Да. Я не буду против, если она согласится. И я знаю, что тогда из меня получится хороший парень».
  
  
  «И ты думаешь, она отвечает тебе взаимностью?»
  
  
  «Она никогда этого не скажет; и довольно давно она заставила меня пообещать больше не говорить с ней об этом. И она особенно настроена против того, чтобы я был священником; я это знаю. Но я не могу от нее отказаться. Я думаю, что она обо мне заботится. Я виделся с миссис Гарт вчера вечером, и она сказала, что Мэри остановилась в доме священника в Лоуике у мисс Фэрбразер».
  
  
  «Да, она очень любезно помогает моей сестре. Вы хотите пойти туда?»
  
  
  «Нет, я хочу попросить вас об одной большой услуге. Мне стыдно вас таким образом беспокоить; но Мария могла бы выслушать вас, если бы вы упомянули ей об этом — я имею в виду о моем вступлении в Церковь».
  
  
  «Это довольно деликатная задача, мой дорогой Фред. Мне придется предположить вашу привязанность к ней; и, чтобы перейти к этому вопросу так, как вы хотите, мне придется попросить ее сказать мне, вернет ли она его».
  
  
  «Именно это я и хочу, чтобы она тебе сказала», — прямо заявил Фред. «Я не знаю, что делать, если не смогу понять, что она чувствует».
  
  
  «Вы имеете в виду, что именно этим вы руководствовались при выборе церковной должности?»
  
  
  «Если Мэри сказала, что никогда не выйдет за меня замуж, то я могу считать, что в чём-то я ошибаюсь не только в чём-то, но и в чём-то ещё».
  
  
  «Это чушь, Фред. Мужчины переживают свою любовь, но не переживают последствия своей безрассудности».
  
  
  «Это не мой тип любви: я всегда любил Мэри. Если бы мне пришлось от неё отказаться, это было бы всё равно что начать жить на деревянных ногах».
  
  
  «Разве ей не будет больно от моего вторжения?»
  
  
  «Нет, я уверен, что она этого не сделает. Она уважает тебя больше всех на свете, и она не стала бы отпугивать тебя своими забавами, как отпугивает меня. Конечно, я не мог рассказать никому другому или попросить кого-либо поговорить с ней, кроме тебя. Никто другой не мог бы быть таким другом для нас обоих». Фред помолчал немного, а затем довольно жалобно добавил: «И она должна признать, что я много работал, чтобы сдать экзамен. Она должна поверить, что я готов был приложить усилия ради нее».
  
  
  Наступила минута молчания, после чего мистер Фэрбразер отложил свою работу и, протянув руку Фреду, сказал:
  
  
  «Хорошо, мальчик мой. Я сделаю, как ты пожелаешь».
  
  
  В тот же день мистер Фэрбразер отправился в дом священника в Лоуике на лошади, которую он только что завел. «Я определенно старый стебель, — подумал он, — молодые побеги оттесняют меня в сторону».
  
  
  Он застал Мэри в саду, собирающую розы и рассыпающую лепестки на простыне. Солнце было низко, и высокие деревья отбрасывали тени на травянистые дорожки, по которым Мэри шла без чепчика и зонтика. Она не заметила приближения мистера Фэрбразера по траве и только что наклонилась, чтобы отчитать маленького черно-подпалого терьера, который упорно ходил по простыне и обнюхивал листья роз, которые Мэри рассыпала. Она взяла его передние лапы в одну руку и подняла указательный палец другой, в то время как собака нахмурилась и выглядела смущенной. «Флай, Флай, мне стыдно за тебя», — говорила Мэри серьезным контральто. «Так не подобает разумной собаке; любой бы подумал, что ты глупый молодой джентльмен».
  
  
  «Вы немилосердны к молодым джентльменам, мисс Гарт», — сказал викарий, находившийся в двух ярдах от нее.
  
  
  Мэри вздрогнула и покраснела. «С Мухой всегда можно договориться», — сказала она со смехом.
  
  
  «Но не с молодыми джентльменами?»
  
  
  «Ну, наверное, с некоторыми из них; ведь некоторые из них становятся прекрасными людьми».
  
  
  «Я рада этому признанию, потому что именно сейчас я хочу заинтересовать вас одним молодым человеком».
  
  
  «Надеюсь, не глупая», — сказала Мэри, снова начиная срывать розы и чувствуя, как неприятно бьётся её сердце.
  
  
  «Нет; хотя, возможно, мудрость — не его сильная сторона, скорее, это привязанность и искренность. Однако мудрость в большей степени заключена в этих двух качествах, чем люди склонны себе представлять. Надеюсь, по этим признакам вы понимаете, какого молодого джентльмена я имею в виду».
  
  
  «Да, думаю, это я», — смело ответила Мэри, ее лицо стало серьезнее, а руки похолодели; — «это, должно быть, Фред Винси».
  
  
  «Он попросил меня посоветоваться с вами по поводу его вступления в Церковь. Надеюсь, вы не подумаете, что я позволила себе вольность, пообещав это сделать».
  
  
  «Напротив, мистер Фэрбразер, — сказала Мэри, отдавая розы и скрещивая руки, но не в силах поднять взгляд, — всякий раз, когда вы хотите что-то мне сказать, я чувствую себя польщенной».
  
  
  «Но прежде чем я перейду к этому вопросу, позвольте мне затронуть один момент, о котором мой отец мне рассказал; кстати, именно в тот вечер я однажды выполнял поручение Фреда, вскоре после того, как он поступил в колледж. Мистер Гарт рассказал мне, что произошло в ночь смерти Фезерстоуна — как вы отказались сжечь завещание; и он сказал, что вас это сильно задело, потому что вы были невинной жертвой, помешавшей Фреду получить его десять тысяч фунтов. Я помнил об этом и слышал кое-что, что может вас успокоить в этом отношении — может показать вам, что от вас там не требуется никакого жертвоприношения за грех».
  
  
  Мистер Фэрбразер на мгновение замолчал и посмотрел на Мэри. Он хотел дать Фреду все преимущества, но, подумал он, было бы неплохо избавить ее разум от любых суеверий, которым иногда следуют женщины, когда совершают ошибку, выходя за него замуж в качестве искупления. Щеки Мэри слегка покраснели, и она не могла говорить.
  
  
  «Я имею в виду, что ваши действия никак не повлияли на судьбу Фреда. Я считаю, что первое завещание утратило бы юридическую силу после сожжения последнего; оно не выдержало бы критики, и можете быть уверены, что оно бы было оспорено. Так что в этом отношении вы можете быть спокойны».
  
  
  «Спасибо, мистер Фэрбразер, — искренне сказала Мэри. — Я благодарна вам за то, что вы помните о моих чувствах».
  
  
  «Ну, теперь я могу продолжить. Фред, как вы знаете, получил степень. Он многого добился, и теперь вопрос в том, что ему делать? Этот вопрос настолько сложен, что он склонен последовать желанию отца и поступить на церковную службу, хотя вы лучше меня знаете, что раньше он был категорически против этого. Я расспросил его об этом, и признаюсь, что не вижу непреодолимых препятствий для того, чтобы он стал священником. Он говорит, что мог бы посвятить себя этому призванию, при одном условии. Если бы это условие было выполнено, я бы сделал все возможное, чтобы помочь Фреду. Через некоторое время — конечно, не сразу — он мог бы стать моим помощником священника, и у него было бы столько работы, что его жалование было бы почти таким же, как и у меня в качестве викария. Но я повторяю, что есть условие, без которого все это хорошее не может произойти. Он открыл мне свое сердце, мисс Гарт, и попросил меня заступиться за него. Условие полностью зависит от вашего чувства».
  
  
  Мэри была так тронута, что он, спустя мгновение, сказал: «Давайте немного прогуляемся»; а когда они шли, добавил: «Говоря прямо, Фред не предпримет никаких действий, которые уменьшили бы вероятность того, что вы согласитесь стать его женой; но, учитывая это, он сделает все возможное, чтобы добиться всего, что вы одобрите».
  
  
  «Я ни в коем случае не могу сказать, что когда-нибудь стану его женой, мистер Фэрбразер, но я точно никогда не стану его женой, если он станет священником. Ваши слова очень великодушны и добры; я ни на секунду не пытаюсь поправить ваше суждение. Просто у меня свой девичий, насмешливый взгляд на вещи», — сказала Мэри, и в её ответе снова появилась игривая искорка, которая лишь сделала её скромность ещё более очаровательной.
  
  
  «Он хочет, чтобы я передал именно то, что вы думаете», — сказал мистер Фэрбразер.
  
  
  «Я не смогла бы полюбить человека, который выглядит нелепо», — сказала Мэри, не желая углубляться в тему. «У Фреда достаточно ума и знаний, чтобы, если он захочет, стать уважаемым человеком в каком-нибудь хорошем мирском деле, но я никогда не смогу представить его проповедующим, наставляющим, произносящим благословения и молящимся у больных, не чувствуя, будто смотрю на карикатуру. Его священнослужительство было бы лишь проявлением благородства, а я думаю, нет ничего более презренного, чем такое идиотское благородство. Раньше я так думала о мистере Кроузе, с его пустым лицом, аккуратным зонтиком и жеманными речами. Какое право имеют такие люди представлять христианство — как будто это учреждение для воспитания идиотов в благородстве — как будто…» Мэри остановилась. Она вела себя так, будто говорила с Фредом, а не с мистером Фэрбразером.
  
  
  «Молодые женщины суровы: они не испытывают такого напряжения от действий, как мужчины, хотя, возможно, в этом случае я должен сделать для вас исключение. Но вы же не ставите Фреда Винси на столь низкий уровень?»
  
  
  «Нет, конечно, у него предостаточно здравого смысла, но я думаю, что в роли священника он бы его не проявил. Он был бы просто профессиональным позёром».
  
  
  «Тогда ответ очевиден. Как священнику, ему не оставалось ничего надеяться?»
  
  
  Мэри покачала головой.
  
  
  «Но если он преодолеет все трудности, чтобы добыть хлеб другим способом, — окажете ли вы ему поддержку и вселите надежду? Может ли он рассчитывать на вашу помощь?»
  
  
  «Думаю, Фреду не нужно снова повторять то, что я ему уже говорила», — ответила Мэри с лёгким недовольством в голосе. «Я имею в виду, что ему не следует задавать такие вопросы, пока он не совершит что-то достойное, вместо того чтобы говорить, что он мог бы это сделать».
  
  
  Мистер Фэрбразер молчал минуту или больше, а затем, когда они повернулись и остановились в тени клена в конце травянистой дорожки, сказал: «Я понимаю, что вы сопротивляетесь любым попыткам вас сковать, но либо ваши чувства к Фреду Винси исключают возможность других отношений, либо нет: либо он может рассчитывать на то, что вы останетесь незамужней, пока не добьетесь вашей руки, либо в любом случае он может быть разочарован. Простите меня, Мэри, — вы знаете, я когда-то учил вас этому имени, — но когда состояние чувств женщины затрагивает счастье другой жизни — и не одной жизни, — я думаю, было бы благороднее, если бы она была совершенно откровенна и честен».
  
  
  Мэри, в свою очередь, молчала, удивляясь не манерам мистера Фэрбразера, а его тону, в котором чувствовалась серьезная, сдержанная эмоция. Когда ей вдруг пришла в голову странная мысль, что его слова касаются его самого, она не поверила и устыдилась этой мысли. Она никогда не думала, что кто-то может любить ее, кроме Фреда, который обручил ее с кольцом-зонтиком, когда она носила носки и маленькие туфельки на ремешках; тем более, что она может иметь какое-либо значение для мистера Фэрбразера, самого умного человека в ее узком кругу. У нее было время лишь почувствовать, что все это туманно и, возможно, иллюзорно; но одно было ясно и определенно — ее ответ.
  
  
  «Поскольку вы считаете это моим долгом, мистер Фэрбразер, я скажу вам, что испытываю к Фреду слишком сильные чувства, чтобы отказаться от него ради кого-либо другого. Я никогда не была бы по-настоящему счастлива, если бы думала, что он несчастен из-за моей потери. Эта благодарность так глубоко укоренилась во мне — моя признательность за то, что он всегда любил меня больше всех и так сильно переживал, если я причиняла себе боль, с самого раннего детства. Я не могу представить, чтобы какое-либо новое чувство ослабило это чувство. Больше всего на свете я хотела бы видеть его достойным всеобщего уважения. Но, пожалуйста, передайте ему, что я не буду обещать выйти за него замуж до тех пор: я бы опозорила и огорчила своих отца и мать. Он волен выбрать кого-нибудь другого».
  
  
  «Значит, я полностью выполнил своё поручение, — сказал мистер Фэрбразер, протягивая руку Мэри, — и немедленно вернусь в Мидлмарч. С такой перспективой мы как-нибудь устроим Фреда на нужное место, и я надеюсь, что доживу до того момента, когда смогу пополнить ваши ряды. Да благословит вас Бог!»
  
  
  «О, пожалуйста, останьтесь, и я принесу вам чаю», — сказала Мэри. Ее глаза наполнились слезами, потому что что-то неуловимое, что-то вроде решительного подавления боли, как у мистера Фэрбразера, внезапно повергло ее в отчаяние, подобное тому, что она когда-то испытывала, когда видела, как дрожат руки ее отца в момент беды.
  
  
  «Нет, дорогая, нет. Мне нужно вернуться».
  
  
  Через три минуты викарий снова был верхом на лошади, великодушно выполнив свой долг, который был намного тяжелее, чем отказ от игры в вист или даже чем написание покаянных размышлений.
  ГЛАВА LIII.
  
  
  Лишь поверхностная поспешность приводит к выводу о неискренности из того, что посторонние называют непоследовательностью, — создавая мертвый механизм «если» и «следовательно» для множества скрытых жертв, благодаря которому вера и поведение взаимно поддерживаются.
  
  
  Когда мистер Булстроуд надеялся приобрести новые права на Лоуик, он, естественно, особенно желал, чтобы новым священником стал тот, кого он полностью одобрял; и он считал это наказанием и наставлением, направленным на его собственные недостатки и недостатки всей нации, что примерно в то же время, когда он получил документы, делавшие его владельцем Стоун-Корт, мистер Фэрбразер «прочитал» в этой причудливой маленькой церкви и произнес свою первую проповедь перед собранием фермеров, рабочих и деревенских ремесленников. Дело было не в том, что мистер Булстроуд намеревался посещать церковь Лоуика или проживать в Стоун-Корте в течение длительного времени: он купил превосходную ферму и прекрасное поместье просто как место для отдыха, которое он мог бы постепенно расширять с точки зрения земли и украшать с точки зрения жилища, пока это не будет способствовать божественной славе, чтобы он мог поселиться там, частично отказавшись от своих нынешних усилий по управлению бизнесом и более явно склонив на сторону евангельской истины вес местной землевладельческой собственности, которую Провидение могло бы увеличить благодаря непредвиденным обстоятельствам покупки. Сильный толчок в этом направлении, казалось, был дан удивительной легкостью приобретения Стоун-Корта, когда все ожидали, что мистер Ригг Фезерстоун будет держаться за него как за райский сад. Именно этого и ожидал сам бедный старик Питер; Он часто в своем воображении смотрел вверх сквозь дерн над собой и, не сталкиваясь с ограничениями перспективы, видел, как его наследник с лягушачьим лицом наслаждается прекрасным старым местом, к вечному удивлению и разочарованию других оставшихся в живых.
  
  
  Но как мало мы знаем о том, что могло бы сделать рай для наших соседей! Мы судим по собственным желаниям, а наши соседи не всегда достаточно открыты, чтобы даже намекнуть на свои. Хладнокровный и рассудительный Джошуа Ригг не позволил своим родителям понять, что Стоун-Корт был для него чем-то меньшим, чем главное благо, и он, конечно же, хотел назвать его своим. Но как Уоррен Гастингс, глядя на золото, думал о покупке Дейлсфорда, так и Джошуа Ригг, глядя на Стоун-Корт, думал о покупке золота. У него было очень четкое и яркое представление о своем главном благе, унаследованная им неуемная жадность приняла особую форму в силу обстоятельств: и его главным благом было стать менялой. С самого начала своей работы посыльным в морском порту он смотрел в окна менял так же, как другие мальчики смотрят в окна пекарей; это увлечение постепенно переросло в глубокую особую страсть; Когда у него появится собственность, он собирался осуществить множество планов, одним из которых было жениться на благородной молодой женщине; но все это были случайности и радости, без которых воображение не могло обойтись. Единственной радостью, к которой жаждала его душа, было иметь лавку менялы на оживленной набережной, иметь замки вокруг себя, ключи от которых он держал в руках, и выглядеть невероятно спокойным, работая с разменными монетами всех наций, в то время как беспомощная алчность завистливо смотрела на него с другой стороны железной решетки. Сила этой страсти позволила ему овладеть всеми знаниями, необходимыми для ее удовлетворения. И пока другие думали, что он обосновался в Стоун-Корт на всю жизнь, сам Джошуа думал, что уже не за горами тот момент, когда он должен поселиться на Северной набережной с лучшими сейфами и замками.
  
  
  Достаточно. Нас интересует вопрос продажи Джошуа Риггом своей земли с точки зрения мистера Булстроуда, который истолковал это как обнадеживающее разрешение, возможно, дающее одобрение цели, которую он некоторое время вынашивал без внешнего поощрения; он истолковал это именно так, но не слишком уверенно, выражая свою благодарность в осторожных формулировках. Его сомнения возникли не из-за возможной связи этого события с судьбой Джошуа Ригга, которая принадлежала к неисследованным регионам, не взятым под власть провиденциального правительства, за исключением, возможно, несовершенного колониального аспекта; а из-за размышлений о том, что это разрешение также может быть наказанием для него самого, как, несомненно, было назначение мистера Фэрбразера на должность священника.
  
  
  Мистер Булстроуд говорил это не для того, чтобы обмануть кого-либо: он говорил это самому себе — это был столь же подлинный способ объяснения событий, как и любая ваша теория, если вы с ним не согласны. Ибо эгоизм, присущий нашим теориям, не влияет на их искренность; напротив, чем больше удовлетворяется наш эгоизм, тем крепче наша вера.
  
  
  Однако, то ли в качестве поощрения, то ли в качестве наказания, мистер Булстроуд, едва ли через пятнадцать месяцев после смерти Питера Фезерстоуна, стал владельцем Стоун-Корт, и то, что Питер сказал бы, «если бы был достоин знать», стало неисчерпаемой и утешительной темой разговоров с его разочарованными родственниками. Теперь ситуация изменилась после смерти дорогого брата, и размышления о том, как его хитрость была пресечена превосходной хитростью всего мира, доставляли Соломону огромное удовольствие. Миссис Уоул с грустью отметила, что подделка Фезерстоунов и уничтожение подлинных не представляют никакой угрозы; а сестра Марта, получив известие в Чалки-Флэтс, сказала: «Боже мой! Тогда Всевышний был бы не так уж доволен богадельнями, в конце концов».
  
  
  Любящая миссис Булстроуд была особенно рада тому, что покупка Стоун-Корт, вероятно, улучшит здоровье ее мужа. Не проходило и дня без того, чтобы он не ездил туда верхом и не осматривал какую-нибудь часть фермы вместе с управляющим, а вечера в этом тихом месте были восхитительны, когда недавно установленные стоги сена источали ароматы, смешивающиеся с дыханием богатого старого сада. Однажды вечером, когда солнце еще было над горизонтом и горело золотыми лампами среди больших ореховых ветвей, мистер Булстроуд остановился верхом на лошади у главных ворот, ожидая Калеба Гарта, который встретил его по предварительной договоренности, чтобы высказать свое мнение по вопросу дренажа конюшен, и в это время давал советы управляющему на скотном дворе.
  
  
  Мистер Булстроуд осознавал, что находится в хорошем духовном состоянии и, под влиянием своего безмятежного отдыха, пребывает в необычайном спокойствии. Он был доктринально убежден в полном отсутствии в себе заслуг; но это доктринальное убеждение может сохраняться без боли, когда чувство вины не принимает отчетливой формы в памяти и не вызывает покалывания стыда или муки раскаяния. Напротив, оно может быть выражено с глубоким удовлетворением, когда глубина нашего греха является лишь мерилом глубины прощения и неопровержимым доказательством того, что мы — особые орудия божественного замысла. Память имеет столько же настроений, сколько и нрав, и меняет свои декорации, как диорама. В этот момент мистер Булстроуд почувствовал, будто солнечный свет слился с солнечным светом далеких вечеров, когда он был совсем молодым человеком и проповедовал за пределами Хайбери. И он с удовольствием предпочел бы сейчас эту проповедь. Тексты все еще были рядом, как и его собственная способность их толковать. Его короткие размышления прервало возвращение Калеба Гарта, который тоже был верхом и, как раз встряхивая уздечку перед отправлением, воскликнул…
  
  
  «Да здравствует! Что это за парень в черном идет по дорожке? Он похож на тех мужчин, которых видишь после скачек».
  
  
  Мистер Булстроуд развернул лошадь и оглядел дорогу, но ничего не ответил. Появился наш малознакомый мистер Раффлз, чей внешний вид ничем не отличался, кроме черного костюма и креповой ленты на шляпе. Он находился уже в трех ярдах от всадника, и все видели вспышку узнавания на его лице, когда он взмахнул тростью, все время глядя на мистера Булстроуда, и наконец воскликнул:
  
  
  «Ей-богу, Ник, это ты! Я не мог ошибиться, хотя двадцать пять лет уже изрядно поиздевались над нами обоими! Как дела, а? Ты не ожидал меня здесь увидеть. Подойди, пожми нам руку». Сказать, что поведение мистера Раффлза было несколько взволнованным, — это лишь один из способов сказать, что был вечер. Калеб Гарт видел, что мистер Булстроуд на мгновение замешкался и засомневался, но в итоге холодно протянул руку Раффлзу и сказал…
  
  
  «Я действительно не ожидал увидеть вас в этом отдаленном уголке страны».
  
  
  — Ну, это письмо принадлежит моему пасынку, — сказал Раффлз, поправляя свою надменную позу. — Я приходил к нему раньше. Я не так уж удивлен, увидев вас, старик, потому что забрал письмо — то, что вы можете назвать провиденциальным. Хотя, как ни странно, мне повезло встретить вас; ведь мне все равно, увижу ли я своего пасынка: он не ласковый, а его бедная мать уже умерла. Честно говоря, я пришел из любви к тебе, Ник: я пришел узнать твой адрес, потому что… посмотри сюда! — Раффлз вытащил из кармана смятую бумажку.
  
  
  Почти любой другой человек, кроме Калеба Гарта, мог бы соблазниться задержаться на этом месте, чтобы услышать все, что можно, о человеке, чье знакомство с Булстроудом, казалось, указывало на эпизоды из жизни банкира, настолько непохожие ни на что из того, что было известно о нем в Мидлмарче, что они должны были бы иметь характер секрета, чтобы вызвать любопытство. Но Калеб был особенным: некоторые человеческие склонности, обычно сильные, почти отсутствовали в его сознании; и одной из них было любопытство к личным делам. Особенно если можно было узнать что-то предосудительное о другом человеке, Калеб предпочитал об этом не знать; и если ему приходилось рассказывать кому-либо из своих подчиненных, что его злодеяния раскрыты, он был смущен больше, чем виновник. Теперь он пришпорил коня и, сказав: «Желаю вам доброго вечера, мистер Булстроуд; мне пора домой», — помчался рысью.
  
  
  «Вы не указали свой полный адрес в этом письме, — продолжил Раффлз. — Вы совсем не похожи на того первоклассного бизнесмена, каким были раньше. «Шрабы» — они могут быть где угодно: вы же живете неподалеку, да? — полностью разорвали лондонский бизнес, возможно, стали сельскими помещиками, и у них есть загородный особняк, куда они хотят меня пригласить. Боже, сколько лет прошло! Старушка, должно быть, умерла довольно давно — ушла в мир иной, не испытывая боли от осознания того, насколько бедна была ее дочь, да? Но, ей-богу! Вы очень бледны и болезненны, Ник. Пойдемте, если будете идти домой, я пойду рядом с вами».
  
  
  Обычная бледность мистера Булстроуда приобрела почти мертвенный оттенок. Пять минут назад вся его жизнь была погружена в вечерний солнечный свет, отражавший воспоминания о том утре: грех казался вопросом доктрины и внутреннего покаяния, унижение — упражнением в уединении, а несение своих поступков — делом личного видения, регулируемым исключительно духовными отношениями и представлениями о божественных замыслах. И теперь, словно по какой-то ужасной магии, перед ним в неуправляемой твердости возникла эта яркая красная фигура — некое воплощение прошлого, которое не входило в его представления о наказаниях. Но мысли мистера Булстроуда были заняты, и он не был человеком, склонным действовать или говорить опрометчиво.
  
  
  «Я собирался домой, — сказал он, — но могу немного отложить свою поездку. И вы можете, если хотите, отдохнуть здесь».
  
  
  «Спасибо», — сказал Раффлз, поморщившись. «Мне сейчас уже все равно, увижу ли я своего пасынка. Я лучше пойду домой с тобой».
  
  
  «Ваш пасынок, если это был мистер Ригг Фезерстоун, больше здесь не находится. Теперь я здесь хозяин».
  
  
  Раффлз широко раскрыл глаза и удивленно свистнул, прежде чем сказать: «Ну что ж, я не возражаю. Мне уже надоело ходить пешком от дороги, по которой прибывают дилижансы. Я никогда не был ни большим любителем пеших прогулок, ни верховой езды. Мне нравится нарядная повозка и энергичный конь. Я всегда был немного тяжеловат в седле. Какое же приятное удивление должно быть для вас, старик!» — продолжил он, когда они повернули к дому. «Вы так не говорите; но вы никогда не принимали свою удачу близко к сердцу — вы всегда думали о том, как улучшить ситуацию — у вас такой талант к тому, чтобы улучшать свою удачу».
  
  
  Мистер Раффлз, казалось, получал огромное удовольствие от собственного остроумия и размахивал ногой с такой надменностью, что это было уже слишком для терпения его спутника.
  
  
  «Если я правильно помню, — заметил мистер Булстроуд с холодным гневом, — наше знакомство много лет назад не было таким близким, каким вы сейчас его представляете, мистер Раффлз. Любые услуги, которые вы от меня ожидаете, будут оказаны вам гораздо легче, если вы избежите фамильярности, которой не было в наших прежних отношениях и которая вряд ли оправдана более чем двадцатилетней разлукой».
  
  
  «Тебе не нравится, когда тебя называют Ником? Да я всегда называл тебя Ником в душе, и хотя ты давно забыт, я храню это в памяти. Ей-богу! Мои чувства к тебе созрели, как хороший старый коньяк. Надеюсь, у тебя сейчас есть немного дома. Джош в прошлый раз хорошо наполнил мою флягу».
  
  
  Мистер Булстроуд еще не до конца понял, что даже желание выпить коньяка у Раффлза не сильнее желания помучить его, и что малейшее раздражение всегда служило ему новым поводом для насмешек. Но, по крайней мере, было ясно, что дальнейшие возражения бесполезны, и мистер Булстроуд, отдавая распоряжения экономке по поводу размещения гостя, сохранял решительное спокойствие.
  
  
  Утешала мысль, что эта экономка тоже служила Риггу и, возможно, согласилась бы с тем, что мистер Булстроуд принимал Раффлза лишь как друга ее бывшего хозяина.
  
  
  Когда в отделанной деревянными панелями гостиной перед его посетителем были накрыты еда и напитки, а свидетелей в комнате не оказалось, мистер Булстроуд сказал:
  
  
  «Ваши привычки и мои настолько различны, мистер Раффлз, что нам вряд ли будет приятно общаться друг с другом. Поэтому самым разумным решением для нас обоих будет расстаться как можно скорее. Раз уж вы сказали, что хотели бы встретиться со мной, вы, вероятно, посчитали, что у вас есть какие-то дела, которые нужно со мной уладить. Но в сложившихся обстоятельствах я предложу вам остаться здесь на ночь, а сам приеду сюда рано утром завтра — фактически, до завтрака, — когда смогу получить от вас все необходимые сведения».
  
  
  «От всего сердца, — сказал Раффлз, — это уютное место, немного скучноватое для длительной поездки; но я могу потерпеть здесь ночь, с этим хорошим напитком и перспективой увидеть вас снова утром. Вы гораздо лучший хозяин, чем мой пасынок; но Джош немного задолжал мне за женитьбу на его матери; а между нами всегда была только доброта».
  
  
  Мистер Булстроуд, надеясь, что странное сочетание веселья и насмешек в манере Раффлза было в значительной степени следствием выпивки, решил подождать, пока тот полностью не протрезвеет, прежде чем говорить о нем больше. Но он ехал домой с ужасно ясным пониманием того, насколько сложно будет добиться какого-либо результата, на который можно было бы рассчитывать в отношениях с этим человеком. Было неизбежно, что он захочет избавиться от Джона Раффлза, хотя его повторное появление нельзя было рассматривать как нечто противоречащее божественному замыслу. Дух зла мог бы побудить его угрожать подрывом власти мистера Булстроуда как орудием добра; но угроза должна была быть принята, и это было наказание нового рода. Это был час мучений для него, совершенно отличный от тех часов, когда его борьба была надежной, скрытой, и которые закончились ощущением того, что его тайные проступки прощены, а его услуги приняты. Даже совершённые им злодеяния — разве они не были наполовину освящены искренним желанием посвятить себя и всё своё имущество продвижению божественного замысла? И неужели он в конце концов стал всего лишь камнем преткновения и скалой соблазна? Ибо кто поймет то, что происходит внутри него? Кто, под предлогом опозорения, не смешает всю его жизнь и провозглашённые им истины в одну груду позора?
  
  
  В своих самых сокровенных размышлениях многолетняя привычка ума мистера Булстроуда облекала его самые эгоистичные страхи в доктринальные отсылки к сверхчеловеческим целям. Но даже когда мы говорим и размышляем об орбите Земли и Солнечной системе, то, что мы чувствуем и к чему приспосабливаемся, — это стабильная Земля и переменчивый день. И теперь среди всей автоматической последовательности теоретических фраз — отчетливых и сокровенных, как дрожь и боль надвигающейся лихорадки, когда мы обсуждаем абстрактную боль, — было предсказание позора в присутствии его соседей и собственной жены. Ибо боль, как и общественная оценка позора, зависит от степени прежнего исповедания веры. Для людей, которые стремятся лишь избежать наказания за преступление, ничто, кроме скамьи подсудимых, не является позором. Но мистер Булстроуд стремился стать выдающимся христианином.
  
  
  Было не больше половины десятого утра, когда он снова добрался до Стоун-Корт. Это прекрасное старинное место никогда еще не выглядело таким очаровательным, как в тот момент; большие белые лилии цвели, настурции, их красивые листья, поросшие серебристой росой, разрастались по невысокой каменной стене; даже окружающие звуки были наполнены миром. Но все было испорчено для хозяина, когда он, идя по гравийной дорожке перед домом, ожидал прихода мистера Раффлза, с которым ему предстояло позавтракать.
  
  
  Вскоре они уже сидели вместе в отделанной деревянными панелями гостиной, попивая чай с тостами — это было всё, что Раффлз мог съесть в этот ранний час. Разница между его утренним и вечерним состоянием была не так велика, как предполагал его спутник; удовольствие от поддразнивания, возможно, даже усиливалось, потому что его настроение было несколько менее приподнятым. Конечно, при утреннем свете его манеры казались более неприятными.
  
  
  «Поскольку у меня мало свободного времени, мистер Раффлз, — сказал банкир, который едва мог сделать что-либо, кроме как отпить чаю и разломить тост, не съев его, — я буду признателен, если вы сразу же назовете цель вашей встречи. Полагаю, у вас есть дом в другом месте, и вы будете рады вернуться туда».
  
  
  «Почему, если у человека есть хоть капля доброты, он не хочет увидеть старого друга, Ника? — Я должен называть тебя Ником — мы всегда называли тебя молодым Ником, когда знали, что ты собираешься жениться на старой вдове. Некоторые говорили, что ты очень похож на старого Ника, но это была вина твоей матери, которая называла тебя Николасом. Разве ты не рад снова меня видеть? Я ожидал приглашения остановиться у тебя в каком-нибудь красивом месте. Мое собственное заведение разорилось после смерти жены. У меня нет особой привязанности к какому-либо месту; я с таким же успехом мог бы поселиться здесь, как и где угодно».
  
  
  «Могу я спросить, почему вы вернулись из Америки? Я посчитал, что ваше сильное желание поехать туда, когда будет предоставлена достаточная сумма, равносильно обещанию остаться там на всю жизнь».
  
  
  «Никогда не знал, что желание поехать куда-то — это то же самое, что и желание остаться. Но я остался там на десять лет; мне не хотелось оставаться дольше. И я больше туда не поеду, Ник». Тут мистер Раффлз медленно подмигнул, глядя на мистера Булстроуда.
  
  
  «Хотите ли вы устроиться на работу в какой-либо бизнес? Каково ваше нынешнее призвание?»
  
  
  «Спасибо, мое призвание — получать от жизни как можно больше удовольствия. Работа меня больше не интересует. Если бы я чем-то и занимался, то это были бы небольшие поездки по табачной фабрике — или что-то в этом роде, что позволяет человеку оказаться в приятной компании. Но не без независимости, на которую можно опереться. Вот чего я хочу: я уже не так силен, как раньше, Ник, хотя у меня больше цвета кожи, чем у тебя. Я хочу независимости».
  
  
  «Это можно было бы вам предоставить, если бы вы обязуетесь держаться на расстоянии», — сказал мистер Булстроуд, возможно, с излишней поспешностью в голосе.
  
  
  «Полагаю, это мне удобно», — спокойно ответил Раффлз. «Не вижу причин, почему бы мне не завести здесь несколько знакомых. Мне не стыдно быть чьим-либо собеседником. Я оставил свой портфель на шоссе, когда спустился вниз — сменное белье — настоящее — честь блестящая — больше, чем просто нарукавники и браслеты; и с этим траурным костюмом, ремнями и всем прочим, я бы оказал вам честь среди здешней аристократии». Мистер Раффлз отодвинул стул и посмотрел на себя, особенно на ремни. Его главным намерением было разозлить Булстроуда, но он действительно думал, что его нынешний вид произведет хорошее впечатление, и что он не только красив и остроумен, но и одет в траурный костюм, который подразумевает прочные связи.
  
  
  «Если вы намерены хоть как-то на меня рассчитывать, мистер Раффлз, — сказал Булстроуд после минутного молчания, — то вы можете ожидать, что мои пожелания будут удовлетворены».
  
  
  «Ах, конечно, — сказал Раффлз с насмешливой любезностью. — Разве я всегда так не делал? Господи, ты сделал из меня красивую штучку, а я получил совсем немного. С тех пор я часто думал, что поступил бы лучше, сказав старушке, что нашел ее дочь и внука: это больше соответствовало бы моим чувствам; у меня есть слабое место в сердце. Но, полагаю, к этому времени вы уже похоронили старушку — теперь для нее все одно и то же. А свое состояние вы получили от этого прибыльного бизнеса, который принес вам такое благословение. Вы стали дворянином, скупаете землю, ведете себя как деревенский хулиган. Все еще в диссидентской линии, да? Все еще благочестивы? Или вас приняли в Церковь как более благородного человека?»
  
  
  На этот раз медленное подмигивание мистера Раффлза и легкое высовывание языка были хуже кошмара, потому что в них ясно говорилось, что это не кошмар, а настоящее мучение наяву. Мистер Булстроуд почувствовал сильную тошноту и молчал, но тщательно обдумывал, не следует ли ему оставить Раффлза в покое и просто бросить ему вызов как клеветнику. Этот человек скоро покажет себя достаточно отвратительным, чтобы люди ему не поверили. «Но не тогда, когда он скажет какую-нибудь неприглядную правду о вас», — сказал проницательный разум. И снова: казалось, нет ничего плохого в том, чтобы держать Раффлза на расстоянии, но мистер Булстроуд уклонялся от прямой лжи, отрицая правдивые утверждения. Одно дело — вспоминать о прощенных грехах, более того, объяснять сомнительное соответствие вольным обычаям, и совсем другое — сознательно ставить под сомнение необходимость лжи.
  
  
  Но поскольку Булстроуд молчал, Раффлз продолжал бежать, максимально используя время.
  
  
  «Мне так не везло, как тебе, ей-богу! В Нью-Йорке у меня все шло наперекосяк; эти янки – хладнокровные люди, и у человека с благородными чувствами нет с ними никаких шансов. Когда я вернулся, я женился – на милой женщине из табачной торговли – она была ко мне очень привязана, – но торговля была ограничена, как говорится. Она поселилась там много лет назад по настоянию подруги; но сын слишком сильно в это вмешивался. Мы с Джошем так и не поладили. Тем не менее, я извлек максимум пользы из своего положения и всегда пил в хорошей компании. У меня все было честно; я открыт, как день. Ты не обидишься на меня за то, что я не навестил тебя раньше. У меня есть жалоба, которая немного затягивает. Я думал, ты все еще торгуешь и молишься в Лондоне, и не нашел тебя там. Но видишь ли, меня послали к тебе, Ник – возможно, для благословения нам обоим».
  
  
  Мистер Раффлз закончил шутливым фырканьем: никто не считал свой интеллект более превосходящим религиозную болтовню. И если хитрость, которая рассчитывает на самые низменные чувства людей, может называться интеллектом, то он обладал ею в избытке, ибо под взрывным, воодушевляющим тоном, которым он говорил с Булстроудом, явно прослеживался отбор высказываний, словно это были шахматные ходы. Тем временем Булстроуд определился со своим ходом и сказал с собранной решимостью:
  
  
  «Вам следовало бы задуматься, мистер Раффлз, о том, что человек может переборщить в стремлении получить необоснованную выгоду. Хотя я никоим образом не связан с вами обязательствами, я готов предоставлять вам регулярную ежеквартальную ренту, если вы выполните обещание держаться подальше от этого района. Выбор за вами. Если вы будете настаивать на том, чтобы остаться здесь, даже на короткое время, вы ничего от меня не получите. Я откажусь от знакомства с вами».
  
  
  «Ха-ха!» — воскликнул Раффлз с наигранной яростью, — «это напоминает мне забавного вора-собаку, который отказался узнать констебля».
  
  
  «Ваши намёки остались для меня непонятными, сэр, — горячо воскликнул Булстроуд; — закон не имеет надо мной власти ни через вас, ни через кого-либо ещё».
  
  
  «Вы не понимаете шуток, мой дорогой друг. Я лишь хотел сказать, что никогда не должен отказываться от знакомства с вами. Но давайте будем серьезны. Ваша ежеквартальная выплата меня не совсем устраивает. Я люблю свою свободу».
  
  
  Здесь Раффлз поднялся и несколько раз прошелся взад-вперед по комнате, размахивая ногой и принимая вид задумчивого мудреца. Наконец он остановился напротив Булстроуда и сказал: «Знаете что! Дайте нам пару сотен — ну, это скромно — и я уйду — честь моя! — возьмите мой чемодан и уходите. Но я не откажусь от своей свободы за грязную ежегодную ренту. Я буду приходить и уходить, куда захочу. Возможно, мне будет выгодно остаться вдали и переписываться с другом; возможно, нет. У вас есть деньги с собой?»
  
  
  «Нет, у меня есть сто», — сказал Булстроуд, чувствуя, что немедленное избавление от ненужных трат слишком велико, чтобы отказаться от него из-за неопределенности в будущем. «Я перешлю вам остальные, если вы укажете адрес».
  
  
  «Нет, я подожду здесь, пока вы это не принесете», — сказал Раффлз. «Я прогуляюсь и перекушу, а вы к тому времени вернетесь».
  
  
  Болезненное тело мистера Булстроуда, измученное волнениями, которые он пережил с вечера, заставило его почувствовать себя в полной власти этого громкого, неуязвимого человека. В этот момент он ухватился за временный покой, которого можно было добиться любыми способами. Он уже собирался сделать то, что предложил Раффлз, когда тот, подняв палец, словно внезапно вспомнив, сказал:
  
  
  «Я еще раз поискал Сару, хотя и не сказал тебе; меня мучила совесть из-за этой милой молодой женщины. Я ее не нашел, но узнал имя ее мужа и записал его. Но черт возьми, я потерял свой кошелек. Впрочем, если бы я услышал его имя, я бы его снова вспомнил. Мои умственные способности на высоте, но имена, ей-богу, изнашиваются! Иногда я ничем не лучше проклятой налоговой декларации, пока имена не заполнены. Однако, если я услышу о ней и ее семье, ты узнаешь, Ник. Ты бы хотел что-нибудь для нее сделать, теперь, когда она твоя падчерица».
  
  
  «Безусловно, — сказал мистер Булстроуд с обычным спокойным взглядом своих светло-серых глаз; — хотя это может уменьшить мою возможность помочь вам».
  
  
  Выходя из комнаты, Раффлз медленно подмигнул ему вслед, а затем повернулся к окну, чтобы наблюдать, как банкир уезжает — практически по его приказу. Сначала на его губах появилась улыбка, а затем раздался короткий торжествующий смех.
  
  
  «Но как же, черт возьми, его называли?» — полувслух произнес он, почесывая голову и нахмурив брови. До этого момента, когда он придумывал способы раздражать Булстроуда, он не особо задумывался об этом.
  
  
  «Начиналось на букву Л; мне кажется, почти все буквы были на Л», — продолжал он, чувствуя, что улавливает это скользкое имя. Но улавливание было слишком слабым, и вскоре он устал от этой мысленной погони; ведь мало кто был так нетерпелив к личным делам или так нуждался в постоянном внимании, как мистер Раффлз. Он предпочитал проводить время в приятных беседах с судебным приставом и экономкой, от которых он узнавал все, что хотел, о положении мистера Булстроуда в Мидлмарче.
  
  
  В конце концов, оставалось скучное время, которое нужно было скрасить хлебом, сыром и элем, и, усевшись наедине с этими вещами в обшитой панелями гостиной, он вдруг хлопнул себя по колену и воскликнул: «Ладислав!» Тот акт памяти, который он пытался запустить, но бросил в отчаянии, внезапно завершился сам собой без сознательных усилий — обычное явление, приятное, как завершенный чих, даже если запомненное имя не имеет никакой ценности. Раффлз тут же достал свой кошелек и записал имя, не потому что рассчитывал его использовать, а просто для того, чтобы не оказаться в затруднительном положении, если оно когда-нибудь понадобится. Он не собирался рассказывать Булстроуду: в этом не было никакой пользы, а для ума, подобного уму мистера Раффлза, в секрете всегда есть потенциальная польза.
  
  
  Он был доволен своим нынешним успехом, и к трем часам того же дня он забрал свой чемодан у дороги и сел в карету, избавив мистера Булстроуда от безобразного черного пятна на пейзаже Стоун-Корт, но не избавив его от страха, что черное пятно может появиться снова и стать неотделимым даже от вида его очага.
  КНИГА VI.
  ВДОВА И ЖЕНА.
  ГЛАВА LIV.
  
  
  «Negli occhi porta la mia donna Amore;
  Per che si fa gentil ciò ch'ella mira:
  Ov'ella passa, ogni uom ver lei si gira,
  E cui saluta fa tremar lo core.
  
  
  Sicche, bassando il viso, tutto smore,
  E d'ogni suo difetto allor sospira:
  Fuggon dinanzi a lei Superbia ed Ira:
  Аютатеми, донне, фарле оноре.
  
  
  Ogni dolcezza, ogni pensiero umile
  Nasce nel core a chi parlar la sende;
  Ond'è beato chi prima la vide.
  Quel ch'ella par quand' un poco sorride,
  Non si può dicer, nè tener a mente,
  Si è nuovo miracolo gentile».
  —ДАНТЕ: Новая жизнь.
  
  
  В то чудесное утро, когда стога сена в Стоун-Корте наполняли воздух совершенно беспристрастным ароматом, словно мистер Раффлз был гостем, достойным лучших благовоний, Доротея снова поселилась в поместье Лоуик. Спустя три месяца Фрешитт стал довольно угнетающим: сидеть, словно модель для святой Екатерины, восторженно глядя на младенца Селии, было бы недостаточно в течение многих часов в день, а оставаться рядом с этим знаменательным младенцем с постоянным пренебрежением было бы недопустимо для бездетной сестры. Доротея была бы способна с радостью носить младенца на руках целую милю, если бы в этом была необходимость, и любить его еще нежнее за этот труд; но для тети, которая не узнает в своем новорожденном племяннике Будду и ничего не может для него сделать, кроме как восхищаться им, его поведение кажется монотонным, а наблюдение за ним – невыносимым. Эта возможность была тщательно скрыта от Селии, которая считала, что бездетное вдовство Доротеи очень удачно сочетается с рождением маленького Артура (ребенка назвали в честь мистера Брука).
  
  
  «Додо — как раз из тех существ, которым всё равно, будут ли у них свои дети или что-нибудь ещё!» — сказала Селия своему мужу. «А если бы у неё и родился ребёнок, он бы никогда не стал таким милым, как Артур. Правда ведь, Джеймс?»
  
  
  «Не если бы всё было как в случае с Казобоном», — сказал сэр Джеймс, осознавая некоторую уклончивость своего ответа и то, что его мнение о достоинствах первенца носит сугубо личный характер.
  
  
  «Нет! Только представьте! Это было настоящее милосердие, — сказала Селия; — и я думаю, что Додо очень хорошо быть вдовой. Она может любить нашего ребенка так же сильно, как если бы он был ее собственным, и может иметь столько собственных идей, сколько захочет».
  
  
  «Жаль, что она не стала королевой», — сказал набожный сэр Джеймс.
  
  
  «Но кем же мы должны были быть тогда? Мы должны были быть кем-то другим», — возразила Селия, не желая столь надуманных фантазий. «Она мне нравится больше такой, какая есть».
  
  
  Поэтому, когда Селия узнала, что Доротея готовится к своему окончательному отъезду в Лоуик, она разочарованно подняла брови и своим тихим, невыразительным тоном метнула в нее едкую саркастическую стрелу.
  
  
  «Что ты будешь делать в Лоуике, Додо? Ты сам говоришь, что там ничего не поделаешь: все такие чистые и обеспеченные, это тебя совсем удручает. А ты так счастливо разъезжал по Типтону с мистером Гартом по самым отстойным дворам. А теперь дядя уехал, и вы с мистером Гартом можете делать все, что хотите; и я уверен, что Джеймс будет делать все, что ты ему скажешь».
  
  
  «Я буду часто сюда приходить и наблюдать, как малыш растет и развивается», — сказала Доротея.
  
  
  «Но ты никогда не увидишь, как его моют», — сказала Селия; «и это, пожалуй, лучшая часть дня». Она почти надула губы: ей действительно казалось, что в Додо очень трудно расстаться с ребенком, когда она могла бы остаться.
  
  
  «Дорогая Китти, я специально приду и останусь на всю ночь, — сказала Доротея, — но сейчас я хочу побыть одна, в своем доме. Я хочу лучше узнать братьев Фэр и поговорить с мистером Фэрбразером о том, что нужно сделать в Мидлмарче».
  
  
  Прирожденная сила воли Доротеи больше не превращалась в непоколебимую покорность. Она очень хотела быть в Лоуике и была полна решимости уехать, не чувствуя себя обязанной рассказывать обо всех причинах. Но все вокруг нее были против. Сэр Джеймс был очень огорчен и предложил им всем на несколько месяцев переселиться в Челтнем со священным ковчегом, иначе называемым колыбелью: в то время человек едва ли мог знать, что предложить, если Челтнем будет отвергнут.
  
  
  Вдовствующая леди Четтам, только что вернувшаяся из поездки к дочери в город, пожелала, по крайней мере, чтобы миссис Виго написали и пригласили принять должность компаньонки миссис Казобон: было невероятно, что Доротея, будучи молодой вдовой, могла бы подумать о том, чтобы жить одна в доме в Лоуике. Миссис Виго была чтецом и секретарем королевских особ, и по уровню знаний и чувств даже Доротея не могла возражать против нее.
  
  
  Миссис Кэдвалладер тихо сказала: «Дорогая, ты точно сойдешь с ума в этом доме одна. Тебе будут сниться видения. Нам всем приходится немного напрягаться, чтобы оставаться в здравом уме, и называть вещи теми же именами, что и другие. Конечно, для младших сыновей и женщин, у которых нет денег, это своего рода способ сойти с ума: о них тогда позаботятся. Но тебе не следует с этим сталкиваться. Осмелюсь предположить, что тебе здесь немного скучно с нашей доброй вдовствующей графиней; но подумай, какой занудой ты могла бы стать для окружающих, если бы постоянно играла в королеву трагедий и воспринимала все возвышенно. Сидя в одиночестве в той библиотеке в Лоуике, ты можешь вообразить себя правительницей погоды; тебе нужно найти несколько человек, которые не поверят тебе, если ты им расскажешь. Это хорошее лекарство от уныния».
  
  
  «Я никогда не называла всё тем же именем, что и окружающие меня люди», — твердо заявила Доротея.
  
  
  «Но я полагаю, вы осознали свою ошибку, дорогая моя, — сказала миссис Кэдвалладер, — и это доказывает вашу вменяемость».
  
  
  Доротея чувствовала укол, но он не причинял ей боли. «Нет, — сказала она, — я по-прежнему считаю, что большая часть мира ошибается во многих вещах. Конечно, можно быть здравомыслящим и при этом так думать, поскольку большая часть мира часто вынуждена была изменить свое мнение».
  
  
  Миссис Кадвалладер больше ничего не сказала Доротее по этому поводу, но своему мужу заметила: «Ей было бы хорошо снова выйти замуж, как только придет время, если бы ее удалось познакомить с нужными людьми. Конечно, Четтамы этого не пожелают. Но я ясно вижу, что муж — лучшее, что может ее удержать. Если бы мы не были такими бедными, я бы пригласила лорда Тритона. Он когда-нибудь станет маркизом, и нельзя отрицать, что из нее получилась бы хорошая маркиза: в траурном одеянии она выглядит еще красивее, чем когда-либо».
  
  
  «Дорогая Элинор, оставьте бедную женщину в покое. Такие уловки бесполезны», — сказал снисходительный ректор.
  
  
  «Бесполезно? Как ещё устраивают браки, кроме как сводя вместе мужчин и женщин? И как жаль, что её дядя сбежал и закрыл Грейндж именно сейчас. В Фрешитт и Грейндж должно быть много подходящих женихов. Лорд Тритон — именно тот человек: полон планов, как осчастливить людей, пусть и в несколько наивной манере. Это бы как раз подошло миссис Казобон».
  
  
  «Пусть миссис Касаубон сама сделает выбор, Элинор».
  
  
  «Вот какую чушь вы, мудрецы, несёте! Как она может выбирать, если у неё нет никакого выбора? Выбор женщины обычно означает взять единственного мужчину, которого она может заполучить. Запомните мои слова, Хамфри. Если её подруги не приложат усилий, дело будет ещё хуже, чем дело с Казобоном».
  
  
  «Ради Бога, не затрагивайте эту тему, Элинор! Это очень болезненный вопрос для сэра Джеймса. Он был бы глубоко оскорблен, если бы вы затронули его без необходимости».
  
  
  «Я никогда не участвовала в этом», — сказала миссис Кэдвалладер, разжимая руки. «Селия рассказала мне все о завещании в самом начале, даже не спрашивая меня».
  
  
  «Да, да; но они хотят, чтобы это замянули, и, насколько я понимаю, молодой человек собирается уехать из этого района».
  
  
  Миссис Кэдвалладер ничего не сказала, но трижды многозначительно кивнула мужу, в ее темных глазах читалось сарказм.
  
  
  Доротея молча продолжала настаивать, несмотря на уговоры и убеждения. И вот к концу июня все ставни в поместье Лоуик были открыты, и утро спокойно смотрело в библиотеку, освещая ряды тетрадей так же ярко, как и пустынную местность, засаженную огромными камнями — немым памятником забытой веры; а вечер, усыпанный розами, бесшумно входил в сине-зеленый будуар, где Доротея чаще всего предпочитала сидеть. Сначала она заходила в каждую комнату, размышляя о восемнадцати месяцах своей замужней жизни и ведя свои мысли так, словно это была речь, которую должен был услышать ее муж. Затем она задерживалась в библиотеке и не могла успокоиться, пока тщательно не расставила все тетради так, как, по ее мнению, он хотел бы их увидеть, в упорядоченном порядке. Жалость, которая была сдерживающим и непреодолимым мотивом ее жизни с ним, все еще цеплялась за его образ, даже когда она с негодованием упрекала его и говорила, что он несправедлив. Один её маленький поступок, возможно, вызовет улыбку, поскольку он можно расценить как суеверие. Синоптическую таблицу для использования госпожой Казобон она тщательно вложила и запечатала, написав внутри конверта: «Я не смогла ею воспользоваться. Разве вы не видите теперь, что я не могла подчинить свою душу вашей, безнадежно работая над тем, во что я не верю — Доротеей?» Затем она положила бумагу в свой стол.
  
  
  Этот молчаливый разговор, возможно, был еще более искренним, потому что под всем этим всегда скрывалось глубокое томление, которое и побудило ее приехать в Лоуик. Это томление заключалось в желании увидеть Уилла Ладислава. Она не знала, что хорошего может получиться из их встречи: она была беспомощна; ее руки были связаны, и она не могла искупить перед ним какую-либо несправедливость в его судьбе. Но ее душа жаждала увидеть его. Как могло быть иначе? Если бы принцесса во времена волшебства видела четвероногое существо из стад, которое снова и снова подходило бы к ней с человеческим взглядом, устремленным на нее с желанием и мольбой, о чем бы она думала во время своего путешествия, что бы она искала, когда мимо проходили бы стада? Конечно же, тот взгляд, который нашел ее, и который она узнает снова. Жизнь была бы не лучше, чем мишура при свечах и дневной мусор, если бы наши души не были тронуты тем, что было, вопросами тоски и постоянства. Доротея действительно хотела лучше узнать братьев Фэрбразер, и особенно поговорить с новым настоятелем, но также помнила, что Лидгейт рассказывал ей о Уилле Ладиславе и маленькой мисс Нобл, и рассчитывала на приезд Уилла в Лоуик, чтобы навестить семью Фэрбразер. В первое же воскресенье, еще до того, как она вошла в церковь, она увидела его таким же, каким видела в прошлый раз, когда была там, — одного на скамье священника; но когда она вошла, его фигуры уже не было.
  
  
  В будние дни, когда она навещала дам в доме священника, она тщетно прислушивалась к тому, что они могли бы сказать о Уилле; но ей казалось, что миссис Фэрбразер говорила обо всех остальных в округе и за его пределами.
  
  
  «Возможно, некоторые из слушателей мистера Фэрбразера из Мидлмарча иногда будут следовать за ним в Лоуик. Вы так не думаете?» — сказала Доротея, презирая себя за то, что задала этот вопрос с тайным мотивом.
  
  
  «Если они мудры, то так и будет, госпожа Казобон, — сказала старушка. — Я вижу, что вы высоко цените проповедническую деятельность моего сына. Его дед по моей линии был превосходным священником, а его отец был юристом — тем не менее, образцовым и честным человеком, что и является причиной того, что мы никогда не были богаты. Говорят, судьба — женщина, и она капризна. Но иногда она бывает доброй и помогает тем, кто этого заслуживает, как это было в вашем случае, госпожа Казобон, которые обеспечили моего сына средствами к существованию».
  
  
  Миссис Фэрбразер вернулась к своему вязанию с достойным удовлетворением, демонстрируя аккуратную, но ораторскую игру, но это было не то, что хотела услышать Доротея. Бедняжка! Она даже не знала, находится ли Уилл Ладислав все еще в Мидлмарче, и не смелая спросить никого, кроме Лидгейта. Но сейчас она не могла увидеть Лидгейта, не послав за ним или не отправившись на поиски. Возможно, Уилл Ладислав, услышав о странном запрете, наложенном на него мистером Казобоном, посчитал, что им лучше больше не встречаться, и, возможно, она ошибалась, желая встречи, против которой другие могли бы найти множество веских причин. И все же «Как бы я этого хотела» прозвучало в конце этих мудрых размышлений так же естественно, как всхлип после задержки дыхания. И встреча действительно состоялась, но в формальной обстановке, совершенно неожиданной для нее.
  
  
  Однажды утром, около одиннадцати, Доротея сидела в своем будуаре, перед ней лежала карта поместья и другие бумаги, которые должны были помочь ей составить точный отчет о своих доходах и делах. Она еще не приступила к работе, но сидела, сложив руки на коленях, и смотрела вдоль липовой аллеи на далекие поля. Каждый лист отдыхал на солнце, знакомая картина была неизменной и, казалось, отражала перспективу ее жизни, полной беспричинной беззаботности — беспричинной, если ее собственная энергия не могла найти поводы для пылких действий. Вдовья шапочка тех времен обрамляла лицо овальной формой и имела торчащую корону; платье было экспериментом по максимальному использованию крепа; но эта тяжелая торжественность одежды делала ее лицо еще моложе, с вновь обретенным сиянием и милой, вопрошающей искренностью глаз.
  
  
  Ее задумчивость прервал Тантрипп, который подошел и сказал, что внизу находится господин Ладислав, и попросил разрешения увидеться с госпожой, если еще не слишком рано.
  
  
  «Я его провожу», — сказала Доротея, тут же поднимаясь. «Пусть его проводят в гостиную».
  
  
  Гостиная была для нее самой нейтральной комнатой в доме — той, которая меньше всего ассоциировалась с трудностями ее замужества: дамасская ткань сочеталась с деревянной отделкой, которая была вся в белом и золотом; там стояли два высоких зеркала и столики, на которых ничего не стояло — короче говоря, это была комната, где не было причин сидеть в одном месте, а не в другом. Она находилась под будуаром и имела эркерное окно, выходящее на проспект. Но когда Пратт проводила туда Уилла Ладислава, окно было открыто; и крылатый гость, жужжащий время от времени, не обращая внимания на мебель, делал комнату менее формальной и необитаемой.
  
  
  «Рад снова видеть вас здесь, сэр», — сказал Пратт, задерживаясь, чтобы поправить жалюзи.
  
  
  «Я пришел только попрощаться, Пратт», — сказал Уилл, желая, чтобы даже дворецкий знал, что он слишком горд, чтобы слоняться без дела с миссис Казобон теперь, когда она стала богатой вдовой.
  
  
  «Очень жаль это слышать, сэр», — сказал Пратт, удаляясь. Конечно, как слуга, которому ничего не должны были говорить, он знал тот факт, о котором Ладислав все еще не знал, и сделал свои выводы; более того, он не отличался от своей невесты Тантрипп, когда она сказала: «Ваш хозяин был ревнив, как дьявол, — и без всякой причины. Мадам заслуживает более высокого положения, чем мистер Ладислав, иначе я ее не знаю. Служанка миссис Кадвалладер говорит, что приедет лорд, который собирается жениться на ней, когда закончится траур».
  
  
  Уилла было совсем немного времени, чтобы походить с шляпой в руке, прежде чем вошла Доротея. Эта встреча сильно отличалась от той первой встречи в Риме, когда Уилл был смущен, а Доротея спокойна. На этот раз он чувствовал себя несчастным, но решительным, в то время как она пребывала в состоянии волнения, которое невозможно было скрыть. Уже за дверью она почувствовала, что эта долгожданная встреча все-таки слишком трудна, и когда увидела, как Уилл приближается к ней, глубокий румянец, редко случавшийся с ней, появился с болезненной внезапностью. Ни один из них не понимал, что происходит, но никто не произнес ни слова. Она на мгновение протянула ему руку, а затем они сели у окна: она на одном диване, а он на другом, напротив. Уилл чувствовал себя особенно неловко: ему казалось, что для Доротеи само то, что она вдова, вызвало такую перемену в ее манере принимать его; И он не знал ни о каких других обстоятельствах, которые могли бы повлиять на их прежние отношения, кроме того, что, как сразу же подсказало ему его воображение, ее подруги могли отравлять ее разум своими подозрениями в его адрес.
  
  
  «Надеюсь, я не переоценил свои силы, позвонив тебе, — сказал Уилл; — я не смог бы покинуть этот район и начать новую жизнь, не попрощавшись с тобой».
  
  
  «Предполагаю? Конечно, нет. Я бы сочла это невежливым, если бы вы не хотели меня видеть», — сказала Доротея, и ее привычка говорить с абсолютной искренностью проявилась сквозь всю ее неуверенность и волнение. «Вы немедленно уходите?»
  
  
  «Думаю, очень скоро. Я намерен поехать в город и обедать как адвокат, поскольку, как говорят, это подготовка ко всем государственным делам. В будущем предстоит много политической работы, и я намерен попытаться её выполнить. Другим людям удалось добиться почётной должности без семьи и денег».
  
  
  «И это сделает всё ещё более почётным», — горячо сказала Доротея. «Кроме того, у вас так много талантов. Я слышала от своего дяди, как хорошо вы выступаете на публике, так что все сожалеют, когда вы заканчиваете, и как ясно вы можете объяснять вещи. И вам небезразлично, чтобы справедливость восторжествовала для каждого. Я так рада. Когда мы были в Риме, я думала, что вас интересуют только поэзия и искусство, и всё то, что украшает жизнь для нас, обеспеченных. Но теперь я знаю, что вы думаете и об остальном мире».
  
  
  Пока она говорила, Доротея перестала смущаться и стала самой собой. Она посмотрела на Уилла прямым взглядом, полным восхищенной уверенности.
  
  
  «Значит, вы одобряете мой отъезд на несколько лет, после которого я больше никогда сюда не вернусь, пока не оставлю свой след в этом мире?» — спросил Уилл, изо всех сил пытаясь совместить крайнюю гордость с желанием добиться от Доротеи выражения сильных чувств.
  
  
  Она не осознавала, сколько времени прошло, прежде чем она ответила. Она повернула голову и смотрела в окно на розовые кусты, которые, казалось, хранили в себе лето всех тех лет, когда Уилла не было. Это было неразумное поведение. Но Доротея никогда не думала о том, чтобы следить за своими манерами: она думала лишь о том, чтобы склониться перед печальной необходимостью, которая разделяла ее с Уиллом. Первые его слова о его намерениях, казалось, все ей прояснили: он, как она полагала, знал все о последнем поведении мистера Казобона по отношению к нему, и это вызвало у него такой же шок, как и у нее самой. Он никогда не испытывал к ней ничего, кроме дружбы, — у него никогда не было ничего, что могло бы оправдать то, что она считала оскорблением чувств обоих со стороны мужа: и эту дружбу он все еще чувствовал. Что-то, что можно назвать внутренним беззвучным всхлипом, пронеслось в Доротее, прежде чем она произнесла слова чистым голосом, дрожащим лишь от своей текучести…
  
  
  «Да, вы правы, поступая так, как говорите. Я буду очень рад, когда услышу, что вы доказали свою ценность. Но вам нужно набраться терпения. Возможно, это займет много времени».
  
  
  Уилл так и не понял, как ему удалось удержаться от падения к её ногам, когда с лёгкой дрожью произнеслось «долгое время». Он говорил, что, скорее всего, достаточной сдерживающей силой был ужасный цвет и текстура её крепового платья. Однако он сидел неподвижно и только говорил…
  
  
  «Я больше никогда от тебя ничего не услышу. И ты забудешь обо мне».
  
  
  «Нет, — сказала Доротея, — я никогда тебя не забуду. Я никогда не забывала никого из тех, кого когда-либо знала. Моя жизнь никогда не была переполнена, и, похоже, вряд ли будет. И у меня в Лоуике много места для воспоминаний, не так ли?» Она улыбнулась.
  
  
  «Боже мой!» — воскликнул Уилл, вставая, не снимая шляпы, и направился к мраморному столу, где внезапно повернулся и прислонился к нему спиной. Кровь прилила к его лицу и шее, и он выглядел почти сердитым. Ему казалось, что они словно два существа, медленно превращающиеся в мрамор в присутствии друг друга, в то время как их сердца были в сознании, а глаза полны тоски. Но ничего нельзя было поделать. Не должно было случиться, что на этой встрече, на которую он пришел с горьким намерением, он закончил признанием, которое можно было истолковать как просьбу о ее состоянии. Более того, он действительно боялся того, какое влияние такие признания могут оказать на саму Доротею.
  
  
  Она смотрела на него издалека с некоторым беспокойством, полагая, что в её словах могло быть что-то обидное. Но всё это время её не покидала мысль о его вероятной нехватке денег и невозможности помочь ему. Если бы её дядя был дома, можно было бы что-то предпринять через него! Именно эта озабоченность тем, как тяжело Уиллу не хватает денег, в то время как она получала то, что должно было принадлежать ему, побудила её сказать, видя, что он молчал и отвернулся от неё…
  
  
  «Интересно, не хотели бы вы забрать ту миниатюру, которая висит наверху, — я имею в виду ту прекрасную миниатюру вашей бабушки. Думаю, мне не стоит оставлять её себе, если вы захотите её забрать. Она чудесно похожа на вас».
  
  
  «Ты очень хорош», — раздраженно сказал Уилл. «Нет, меня это не беспокоит. Не очень утешительно иметь собственное изображение. Было бы утешительнее, если бы другие хотели его иметь».
  
  
  «Я подумала, что вам захочется сохранить память о ней… я подумала…» — Доротея на мгновение замолчала, ее воображение внезапно предостерегло ее от рассказа об истории тети Джулии, — «вам наверняка понравится эта миниатюра как семейный памятник».
  
  
  «Зачем мне это, если у меня больше ничего нет! Человек, у которого в качестве багажа только чемодан, должен хранить свои воспоминания в голове».
  
  
  Уилл говорил на ходу: он просто выплескивал свою раздраженность; в тот момент ему было слишком неприятно, когда ему предложили портрет бабушки. Но для Доротеи его слова имели особую остроту. Она встала и сказала с оттенком негодования и надменности…
  
  
  «Вам, господин Ладислав, гораздо приятнее не иметь ничего».
  
  
  Уилл был ошеломлен. Какими бы ни были его слова, тон казался пренебрежительным; и, перестав наклоняться, он немного подошел к ней. Их взгляды встретились, но со странной вопрошающей серьезностью. Что-то удерживало их мысли на расстоянии, и каждый мог лишь догадываться, что скрывается в глазах другого. Уилл никогда не думал о том, что имеет право на наследство на имущество, принадлежащее Доротее, и ему потребовалось бы какое-нибудь повествование, чтобы понять ее нынешние чувства.
  
  
  «До сих пор я никогда не считал несчастьем то, что у меня ничего нет, — сказал он. — Но бедность может быть так же ужасна, как проказа, если она отделяет нас от того, что нам дороже всего».
  
  
  Эти слова глубоко тронули Доротею и заставили её смягчиться. Она ответила с печальным, сочувственным тоном.
  
  
  «Печаль приходит разными способами. Два года назад я и понятия не имела об этом — я имею в виду, о том, как неожиданно приходят неприятности, связывают нам руки и заставляют замолчать, когда мы так хотим высказаться. Раньше я немного презирала женщин за то, что они не сами формировали свою жизнь и не делали ничего лучше. Мне очень нравилось делать то, что мне нравится, но я почти отказалась от этого», — закончила она, игриво улыбаясь.
  
  
  «Я не отказался от того, чтобы делать то, что мне нравится, но мне это удаётся очень редко», — сказал Уилл. Он стоял в двух метрах от неё, его разум был полон противоречивых желаний и решений — он жаждал какого-то неопровержимого доказательства её любви к нему, и в то же время боялся того положения, в которое такое доказательство могло бы его привести. «То, чего больше всего жаждешь, может быть окружено условиями, которые окажутся невыносимыми».
  
  
  В этот момент вошел Пратт и сказал: «Сэр Джеймс Четтам находится в библиотеке, мадам».
  
  
  «Попросите сэра Джеймса войти сюда», — тут же сказала Доротея. Казалось, что по ней и Уиллу пробежал один и тот же электрический разряд. Каждый из них гордо сопротивлялся, и ни один не смотрел на другого, ожидая появления сэра Джеймса.
  
  
  Пожав руку Доротее, он как можно слабее поклонился Ладиславу, который ответил ему тем же, а затем, подойдя к Доротее, сказал…
  
  
  «Я должна попрощаться, госпожа Казобон; и, вероятно, надолго».
  
  
  Доротея протянула руку и сердечно попрощалась. Ощущение того, что сэр Джеймс пренебрежительно относится к Уиллу и ведет себя с ним грубо, укрепило ее решимость и достоинство: в ее поведении не было ни малейшего намека на смущение. А когда Уилл вышел из комнаты, она с таким спокойным самообладанием посмотрела на сэра Джеймса, спросив: «Как дела у Селии?», что он был вынужден вести себя так, будто его ничто не задело. Да и какой смысл вести себя иначе? Действительно, сэр Джеймс испытывал такое отвращение даже при мысли о Доротее с Ладиславом как о ее возможном любовнике, что сам хотел бы избежать внешнего проявления недовольства, которое бы указывало на неприятную возможность ее появления. Если бы кто-нибудь спросил его, почему он так отшатнулся, я не уверен, что он сначала ответил бы что-то более развернутое или точное, чем «Этот Ладислав!» — хотя, поразмыслив, он мог бы возразить, что дополнение к завещанию господина Казобона, запрещающее брак Доротеи с Уиллом, за исключением случаев применения штрафных санкций, само по себе делает непригодными любые отношения между ними. Его отвращение было тем сильнее, что он чувствовал себя неспособным вмешаться.
  
  
  Но сэр Джеймс обладал силой, о которой сам не догадывался. Появившись в тот момент, он стал воплощением самых веских причин, благодаря которым гордость Уилла превратилась в отталкивающую силу, разлучающую его с Доротеей.
  ГЛАВА LV.
  
  
  Есть ли у неё свои недостатки? Я бы хотел, чтобы они были и у вас.
  Это фруктовое сусло самого лучшего вина;
  Или, скажем, они разжигают огонь.
  Так, как превратился плотный черный элемент
  В кристально чистую дорожку для солнца.
  
  
  Если молодость — это время надежды, то зачастую это так лишь в том смысле, что наши старшие тоже питают надежду на нас; ведь ни один возраст не склонен так сильно, как молодость, считать свои эмоции, расставания и решения последними в своем роде. Каждый кризис кажется окончательным просто потому, что он новый. Нам говорят, что старейшие жители Перу не перестают волноваться из-за землетрясений, но, вероятно, они видят дальше каждого толчка и понимают, что впереди их еще много.
  
  
  Для Доротеи, всё ещё пребывавшей в той юности, когда глаза с длинными, густыми ресницами, после дождя слёз, выглядят незапятнанными и неутомимыми, словно только что распустившийся цветок страсти, утреннее прощание с Уиллом Ладиславом казалось концом их личных отношений. Он уходил в неизвестность, и если когда-нибудь вернётся, то станет совсем другим человеком. Истинное состояние его души — его гордое решение заранее опровергнуть любые подозрения, что он будет играть роль нуждающегося авантюриста, ищущего богатую женщину, — совершенно не укладывалось у неё в голове, и она легко истолковала всё его поведение, предположив, что дополнение к завещанию господина Казобона казалось ему, как и ей, грубым и жестоким запретом на активную дружбу между ними. Их юношеская радость от общения и разговоров, когда они говорили то, что никто другой не захотел бы услышать, навсегда закончилась и стала сокровищем прошлого. Именно поэтому она не сдерживала себя в своих мыслях по этому поводу. И это неповторимое счастье тоже умерло, и в его темной, безмолвной комнате она могла излить страстную скорбь, которая сама ее поражала. Впервые она сняла миниатюру со стены и положила ее перед собой, желая смешать женщину, которую слишком сурово осудили, с внуком, которого защищали ее собственное сердце и рассудок. Может ли кто-нибудь, кто радовался женской нежности, считать упреком то, что она взяла маленькую овальную картинку в ладонь, устроила для нее ложе и прислонила к ней щеку, словно это могло успокоить существ, подвергшихся несправедливому осуждению? Тогда она не знала, что это была Любовь, которая ненадолго явилась ей, словно во сне перед пробуждением, в утренних красках на своих крыльях, — что это была Любовь, которой она рыдала на прощание, когда ее образ был изгнан безупречной строгостью непреодолимого дня. Она лишь чувствовала, что в ее судьбе что-то безвозвратно не так и потеряно, и ее мысли о будущем тем легче принимали окончательную форму. Страстные души, готовые строить свою будущую жизнь, склонны посвящать себя воплощению собственных замыслов.
  
  
  Однажды, когда она отправилась в Фрешитт, чтобы выполнить свое обещание остаться на всю ночь и увидеть, как моют младенца, к ней пришла на ужин миссис Кадвалладер, так как ректор был в отъезде на рыбалку. Вечер был теплый, и даже в восхитительной гостиной, где прекрасный старый дерн спускался от открытого окна к пруду с лилиями и ухоженным холмикам, жара была настолько сильной, что Селия в своем белом муслине и легких локонах с жалостью размышляла о том, что, должно быть, чувствует Додо в своем черном платье и закрытой шапочке. Но это продолжалось до тех пор, пока не закончились некоторые эпизоды с младенцем, и ее мысли не отдохнули. Она села и взяла веер, прежде чем произнесла своим тихим гортанным голосом…
  
  
  «Дорогой Додо, сними эту кепку. Уверена, тебе от твоего платья плохо».
  
  
  «Я так привыкла к кепке — она стала для меня чем-то вроде оболочки», — сказала Доротея, улыбаясь. «Когда я ее снимаю, я чувствую себя довольно беззащитной и незащищенной».
  
  
  «Я должна видеть тебя без него; нам всем так тепло», — сказала Селия, бросив веер и подойдя к Доротее. Было очень мило наблюдать, как эта маленькая леди в белом муслине снимает вдовью шапочку со своей более величественной сестры и бросает ее на стул. Как только пряди и косы темно-каштановых волос освободились, в комнату вошел сэр Джеймс. Он посмотрел на освободившуюся голову и с удовлетворением воскликнул: «Ах!»
  
  
  «Это я так сделала, Джеймс, — сказала Селия. — Додо не нужно так надрываться из-за своего траура; ей больше не нужно носить эту шапочку среди своих подруг».
  
  
  «Дорогая Селия, — сказала леди Четтам, — вдова должна носить траур по крайней мере год».
  
  
  «Только если она не выйдет замуж снова до конца этого срока», — сказала миссис Кэдвалладер, получив некоторое удовольствие от того, что удивила свою добрую подругу, вдовствующую графиню. Сэр Джеймс был раздражен и наклонился вперед, чтобы поиграть с мальтийской болонкой Селии.
  
  
  «Надеюсь, это очень редкий случай», — сказала леди Четтам тоном, стараясь обезопасить себя от подобных событий. «Ни одна наша подруга, кроме миссис Бивор, никогда не совершала ничего подобного, и лорду Гринселлу было очень больно, когда она это сделала. Ее первый муж был отвратительным человеком, что делало это еще более удивительным. И за это ее сурово наказали. Говорили, что капитан Бивор таскал ее за волосы и угрожал ей заряженными пистолетами».
  
  
  «Ах, если она выбрала не того мужчину!» — воскликнула миссис Кэдвалладер, пребывая в явно ехидном настроении. — «Тогда брак всегда плох, первый или второй. Приоритет в муже — плохая рекомендация, если у него нет другого. Я бы предпочла хорошего второго мужа посредственному первому».
  
  
  «Дорогая моя, твой острый язык так и льстит тебе», — сказала леди Четтам. «Уверена, ты была бы последней женщиной, которая вышла бы замуж преждевременно, если бы нашего дорогого ректора забрали».
  
  
  «О, я не даю клятв; возможно, это вынужденная экономия. Полагаю, повторный брак разрешен; иначе мы могли бы быть индусами вместо христиан. Конечно, если женщина выходит замуж за неподходящего мужчину, она должна понести последствия, и тот, кто делает это дважды, заслуживает своей участи. Но если она может выйти замуж за кровь, красоту и храбрость — чем скорее, тем лучше».
  
  
  «Я думаю, что тема нашего разговора выбрана крайне неудачно», — сказал сэр Джеймс с отвращением на лице. «Наверное, мы ее изменим».
  
  
  «Не от моего имени, сэр Джеймс», — сказала Доротея, решив не упускать возможности избежать косвенных намеков на прекрасные браки. «Если вы говорите от моего имени, могу заверить вас, что ни один вопрос не может быть для меня более безразличным и безличным, чем второй брак. Он для меня не более важен, чем если бы вы говорили о женщинах, отправляющихся на охоту на лис: достойно это в них или нет, я не буду следовать за ними. Пусть миссис Кадвалладер развлекается на эту тему так же, как и на любую другую».
  
  
  «Дорогая миссис Казобон, — сказала леди Четтам своим самым величественным тоном, — надеюсь, вы не думаете, что я упомянула миссис Бивор, имея в виду вас. Это был лишь случай, который мне пришел в голову. Она была падчерицей лорда Гринселла: он женился на миссис Теверой в качестве своей второй жены. Никакого намека на вас быть не может».
  
  
  «О нет, — сказала Селия. — Никто не выбирал тему; всё выдумано Додо. Миссис Кадвалладер сказала лишь то, что было абсолютно правдой. Женщину нельзя выдать замуж в вдовьей шапке, Джеймс».
  
  
  «Тише, дорогая!» — сказала миссис Кадвалладер. «Я больше не хочу никого обидеть. Я даже не буду упоминать Дидону или Зенобию. Только о чём нам теперь говорить? Я, со своей стороны, возражаю против обсуждения человеческой природы, потому что такова природа жён ректоров».
  
  
  Позже вечером, после ухода миссис Кадвалладер, Селия наедине сказала Доротее: «Додо, сняв шляпу, ты снова стала похожа на себя во многих отношениях. Ты, как и раньше, высказывалась, когда тебя что-то не устраивало. Но я с трудом могла понять, кого ты считала неправым — Джеймса или миссис Кадвалладер».
  
  
  «Ни то, ни другое», — сказала Доротея. «Джеймс говорил со мной из деликатности, но он ошибался, полагая, что меня волнуют слова миссис Кадвалладер. Меня бы это волновало только в том случае, если бы существовал закон, обязывающий меня брать любой кусочек крови и красоты, который она или кто-либо другой рекомендовал».
  
  
  «Но знаешь, Додо, если ты когда-нибудь выйдешь замуж, то будет еще лучше, если тебя будут брать за руку кровь и красоту», — сказала Селия, размышляя о том, что господин Казобон не был щедро одарен этими дарами, и что Доротее следовало бы вовремя дать об этом предостережение.
  
  
  «Не волнуйся, Китти; у меня совсем другие мысли о жизни. Я больше никогда не выйду замуж», — сказала Доротея, касаясь подбородка сестры и глядя на нее с нежной снисходительностью. Селия кормила грудью ребенка, и Доротея пришла пожелать ей спокойной ночи.
  
  
  «Правда? — спросила Селия. — Никто бы и не подумал, если бы он был действительно таким замечательным человеком?»
  
  
  Доротея медленно покачала головой. «Никого. У меня есть замечательные планы. Я хотела бы взять большой участок земли, осушить его и основать небольшую колонию, где все будут работать, и вся работа будет выполняться хорошо. Я буду знать каждого из людей и дружить с ними. Я собираюсь провести много времени с мистером Гартом: он сможет рассказать мне почти все, что я хочу знать».
  
  
  «Тогда ты будешь счастлив, если у тебя будет план, Додо?» — сказала Селия. «Возможно, маленькому Артуру понравятся планы, когда он вырастет, и тогда он сможет тебе помочь».
  
  
  В тот же вечер сэру Джеймсу сообщили, что Доротея категорически против замужества и собирается «строить всевозможные планы», как и раньше. Сэр Джеймс ничего не сказал. В глубине души он чувствовал, что второй брак женщины отвратителен, и никакой брак не помешал бы ему воспринимать его как своего рода надругательство над Доротеей. Он понимал, что мир сочтет такое мнение нелепым, особенно в отношении женщины двадцати пяти лет; в мире принято считать второй брак молодой вдовы неизбежным и, вероятно, скорым, и многозначительно улыбаться, если вдова поступает соответственно. Но если Доротея все же решит выбрать одиночество, он чувствовал, что это решение ей очень к лицу.
  ГЛАВА LVI.
  
  
  «Как же он счастлив, что родился и получил образование!»
  Это не служит воле другого;
  Чья броня – его честная мысль,
  И единственное его умение – это знание простой правды!
  . . . . . . .
  Этот человек освобожден от рабских оков.
  О надежде, которая возродится, или о страхе, который рухнет;
  Владыка сам по себе, но не земель;
  «И не имея ничего, всё же обладаешь».
  —Сэр Генри Уоттон.
  
  
  Доверие Доротеи к знаниям Калеба Гарта, зародившееся после того, как она услышала, что он одобрил ее коттеджи, быстро росло во время ее пребывания во Фрешитте. Сэр Джеймс уговорил ее совершить конные прогулки по двум поместьям в компании себя и Калеба, который отвечал ей взаимностью и сказал своей жене, что у миссис Касаубон есть деловая хватка, крайне редкая для женщины. Следует помнить, что под «делом» Калеб никогда не подразумевал денежные операции, а умелое применение труда.
  
  
  «Это крайне необычно!» — повторил Калеб. «Она сказала то, о чем я сам часто думал, когда был мальчишкой: — „Мистер Гарт, мне бы хотелось, если бы я дожил до старости, чувствовать, что я облагородил большой участок земли и построил много хороших коттеджей, потому что работа полезна во время ее выполнения, а после ее завершения люди от этого только выигрывают“. Это были именно те слова: она видит вещи именно так».
  
  
  «Но, надеюсь, она будет женственной», — сказала миссис Гарт, отчасти подозревая, что миссис Казобон, возможно, не разделяет истинный принцип подчинения.
  
  
  «О, ты не можешь думать!» — сказал Калеб, качая головой. «Тебе бы хотелось услышать, как она говорит, Сьюзен. Она говорит такими простыми словами, и голос у нее как музыка. Боже мой! Это напоминает мне отрывки из «Мессии» — «и тотчас явилось множество воинства небесного, славившее Бога и говорящее»; в этом есть что-то приятное для слуха».
  
  
  Калеб очень любил музыку, и когда у него была возможность, он ходил слушать оратории, которые ему были доступны. Возвращаясь с концерта, он испытывал глубокое благоговение перед этой величественной структурой звуков, которая заставляла его задумчиво сидеть, смотреть в пол и мысленно произносить невыразимые слова, сжимая их в протянутых руках.
  
  
  Благодаря такому взаимопониманию, Доротея, естественно, попросила мистера Гарта заняться любыми делами, связанными с тремя фермами и многочисленными домами, примыкающими к поместью Лоуик; более того, его надежда получить работу для двоих быстро оправдывалась. Как он говорил: «Делится». И одним из видов бизнеса, который как раз начинал развиваться, было строительство железных дорог. Планируемая линия должна была пройти через приход Лоуик, где до этого скот пасся в мире, не нарушаемом удивлением; и таким образом, зарождающаяся борьба за железнодорожную систему вмешалась в дела Калеба Гарта и определила ход этой истории в отношении двух дорогих ему людей. Подводная железная дорога может иметь свои трудности; но дно моря не делится между различными землевладельцами с требованиями о возмещении ущерба не только измеримого, но и сентиментального. В сотне, к которой принадлежал Мидлмарч, железные дороги были столь же волнующей темой, как и законопроект о реформе или надвигающиеся ужасы холеры, и наиболее решительные взгляды на этот вопрос разделяли женщины и землевладельцы. Женщины всех возрастов считали поездки на паровозах самонадеянными и опасными и выступали против них, утверждая, что ничто не должно побуждать их садиться в железнодорожный вагон; в то время как землевладельцы, расходясь во мнениях так же сильно, как мистер Соломон Фезерстоун расходился во мнениях с лордом Медликотом, все же были единодушны в том, что при продаже земли, будь то врагу человечества или компании, обязанной ее приобрести, эти пагубные организации должны платить землевладельцам очень высокую цену за разрешение причинять вред человечеству.
  
  
  Но более недалекие умы, такие как мистер Соломон и миссис Вауле, которые оба владели собственной землей, долго не приходили к этому выводу, их разум замирал при ярком представлении о том, что означало бы разрезать Большое пастбище на две части и превратить его в трехсторонние куски, что было бы «ни за что»; в то время как предоставление льготных условий и высокие выплаты казались далекими и невероятными.
  
  
  «Коровы все бросят телят, брат, — сказала миссис Ваул с глубокой меланхолией в голосе, — если железная дорога пройдет через Нир-Клоуз; и я бы не удивилась, если бы кобыла была жереба. Это жалкая история, если имущество вдовы будет растрачено, а закон ничего об этом не говорит. Что помешает им начать расчищать дорогу направо и налево, если они начнут? Всем известно, я не умею драться».
  
  
  «Лучше всего было бы промолчать и поручить кому-нибудь прогнать их, заткнув им ухо, когда они придут шпионить и производить замеры», — сказал Соломон. «Насколько я понимаю, так поступили с Брассингом. Если бы правда была известна, это была бы лишь притворность, будто их вынудили пойти одним путем. Пусть идут работать в другой приход. И я не верю в какую-либо компенсацию за то, что они привели кучу головорезов, чтобы те топтали ваши посевы. Куда же делись деньги компании?»
  
  
  «Брат Питер, да простит его Бог, выманил деньги у компании, — сказала миссис Вауле. — Но это было ради марганца. Это было не ради железных дорог, чтобы взрывать вас направо и налево».
  
  
  «Что ж, вот что нужно сказать, Джейн, — заключил мистер Соломон, осторожно понизив голос, — чем больше спиц мы вставим в их колесо, тем больше они заплатят нам, чтобы мы позволили им ехать дальше, независимо от того, хотят они ехать или нет».
  
  
  Рассуждения мистера Соломона, возможно, были менее основательными, чем он предполагал; его хитрость имела примерно такое же отношение к развитию железных дорог, как хитрость дипломата к общему холоду или катару Солнечной системы. Но он решил действовать в соответствии со своими взглядами в строго дипломатической манере, разжигая подозрения. Его часть Лоуика была наиболее удалена от деревни, и дома рабочих представляли собой либо отдельные коттеджи, либо были собраны в деревушку под названием Фрик, где водяная мельница и несколько каменоломен образовывали небольшой центр медленного, тяжеловесного труда.
  
  
  В отсутствие четкого представления о том, что представляют собой железные дороги, общественное мнение во Фрике было настроено против них; ибо человеческий разум в этом травянистом уголке не имел пресловутой склонности восхищаться неизвестным, скорее считая, что он, скорее всего, настроен против бедняка, и что подозрение было единственно мудрым отношением к нему. Даже слухи о реформе еще не вызвали в Фрике никаких тысячелетних ожиданий, поскольку в них не было никаких определенных обещаний, таких как бесплатное зерно для откорма свиньи Хайрама Форда, или трактирщик на «Весах и весах», который будет варить пиво бесплатно, или предложение от трех соседних фермеров повысить заработную плату зимой. И без каких-либо явных благ такого рода в своих обещаниях реформа казалась равноценной хвастовству разносчиков, что вызывало недоверие у каждого знающего человека. Жители Фрика не были сыты и были склонны не столько к фанатизму, сколько к сильному, властному подозрению; Они скорее склонны считать, что о них заботится неб, чем верить в то, что само небо благоволит их принять — склонность, которую можно наблюдать по погоде.
  
  
  Таким образом, ум Фрика был как раз тем, что нужно было для работы мистеру Соломону Фезерстоуну: у него было больше идей того же рода, а его любопытство к небу и земле было лучше удовлетворено и позволяло ему действовать более свободно. Соломон в то время был дорожным надзирателем и на своей неторопливой лошади часто объезжал Фрика, чтобы посмотреть, как рабочие доставляют камни, останавливаясь с таинственной задумчивостью, которая могла бы ввести вас в заблуждение, заставив предположить, что у него есть какая-то другая причина оставаться, помимо простого отсутствия порыва двигаться. Долго наблюдая за ходом работ, он немного поднимал глаза и смотрел на горизонт; наконец, он встряхивал уздечку, хлестал лошадь кнутом и заставлял ее медленно двигаться дальше. Часовая стрелка часов казалась быстрой по сравнению с мистером Соломоном, который обладал приятным чувством, что может позволить себе быть медлительным. Он имел обыкновение осторожно и смутно обдумывать каждую проезжую мимо траншеекопательницу или землекопа, и особенно охотно выслушивал даже те новости, которые слышал раньше, чувствуя себя в более выгодном положении, чем все остальные рассказчики, поскольку частично им не верил. Однако однажды он вступил в диалог с возчиком Хирамом Фордом, в ходе которого сам же внес свой вклад. Он хотел узнать, видел ли Хирам каких-то людей с шестами и инструментами, которые шпионили вокруг: они называли себя железнодорожниками, но никто не мог сказать, кто они такие и что собираются делать. По меньшей мере, они делали вид, что собираются разнести приход Лоуик в пух и прах.
  
  
  «Да ну, переехать с одного места на другое будет невозможно», — сказал Хирам, думая о своей повозке и лошадях.
  
  
  «Ни за что», — сказал мистер Соломон. «И еще они расчленяют такие прекрасные земли, как этот приход! Пусть идут в Типтон, говорю я. Но кто знает, что там внизу. Они создают транспортную инфраструктуру, но в долгосрочной перспективе это нанесет вред земле и бедняку».
  
  
  «Да это же парни из Ланнона, я думаю», — сказал Хирам, который смутно представлял себе Лондон как центр враждебности по отношению к стране.
  
  
  «Да, конечно. А в некоторых районах, где действовал режим Брассинга, как я слышал, люди нападали на шпионов, когда те что-то высматривали, ломали им глазки, которые те несли, и прогоняли их, чтобы те поняли, что лучше им больше не приходить».
  
  
  «Это было бы здорово, я бы точно повеселился», — сказал Хирам, чье веселье было сильно ограничено обстоятельствами.
  
  
  «Ну, я бы сам с ними не стал связываться, — сказал Соломон. — Но некоторые говорят, что лучшие дни этой страны позади, и тому подтверждение: её заполонили эти ребята, которые топчут её направо и налево и хотят разделить на железные дороги; и всё это ради того, чтобы большой транспорт поглотил мелкий, так что на земле не останется ни одной упряжки, ни одного кнута, которым можно было бы щёлкнуть».
  
  
  «Но прежде чем они до этого дойдут, я хорошенько их отшлёпаю», — сказал Хирам, а мистер Соломон, встряхнув уздечку, двинулся дальше.
  
  
  Семена крапивы не нужно копать. Разложение этой местности железными дорогами обсуждалось не только на «Весы и весы», но и на сенокосном поле, где сбор рабочих давал возможность для разговоров, которые редко случались в течение всего сельского года.
  
  
  Однажды утром, вскоре после той встречи мистера Фэрбразера с Мэри Гарт, в которой она призналась ему в своих чувствах к Фреду Винси, случилось так, что у ее отца возникли дела, которые привели его на ферму Йоддрелла в направлении Фрика: ему нужно было измерить и оценить отдалённый участок земли, принадлежащий поместью Лоуик, который Калеб рассчитывал выгодно продать Доротее (следует признать, что он стремился получить наилучшие условия от железнодорожных компаний). Он поставил свою повозку у Йоддрелла и, идя со своим помощником и мерной цепью к месту работы, встретил группу агентов компании, которые регулировали свой уровень. После небольшого разговора он оставил их, заметив, что вскоре они снова доберутся до него там, где он собирался производить замеры. Это было одно из тех серых утр после лёгкого дождя, которые становятся восхитительными около двенадцати часов, когда облака немного расступаются, и вдоль дорог и живых изгородей витает сладкий аромат земли.
  
  
  Запах был бы слаще для Фреда Винси, ехавшего верхом по проселочным дорогам, если бы его мысли не были заняты безуспешными попытками представить, что ему предстоит делать: с одной стороны, отец ожидал, что он немедленно войдет в церковь, с другой — Мария угрожала оставить его, если он все-таки войдет, а рабочий мир не проявлял никакой острой необходимости в молодом джентльмене без капитала и вообще без навыков. Фреду было тем сложнее, что отец, убедившись, что тот больше не бунтует, был с ним в хороших отношениях и отправил его на эту приятную прогулку, чтобы тот присмотрел за борзыми. Даже когда он определился с тем, чем ему следует заниматься, предстояло еще сообщить об этом отцу. Но нужно признать, что определиться, что нужно было сделать в первую очередь, было гораздо сложнее: какое же светское занятие на земле существовало для молодого человека (чьи друзья не могли устроить его на работу), которое было бы одновременно благородным, прибыльным и позволяло бы заниматься им без специальных знаний? В таком настроении, проезжая по проселочным дорогам мимо Фрика и замедляя шаг, размышляя, стоит ли ему заехать к пастору Лоуику, чтобы навестить Мэри, он мог видеть сквозь изгородь одно поле за другим. Внезапно шум привлек его внимание, и на противоположной стороне поля слева он увидел шестерых или семерых мужчин в рабочих халатах с вилами в руках, которые наступательно приближались к четырем железнодорожным агентам, стоявшим напротив, в то время как Калеб Гарт и его помощник спешили через поле, чтобы присоединиться к группе, которой угрожали. Фред, задержавшись на несколько мгновений из-за необходимости найти ворота, не успел подъехать к месту происшествия до того, как группа в рабочих халатах, чья работа по переворачиванию сена после полуденного пива не казалась слишком напряженной, начала гонять мужчин в пальто вперед с помощью вил; Тем временем помощник Калеба Гарта, семнадцатилетний юноша, схвативший по приказу Калеба строительный уровень, был сбит с ног и, казалось, лежал беспомощно. Мужчины в плащах имели преимущество как бегуны, и Фред прикрыл их отступление, встав перед людьми в мундирах и внезапно бросившись на них, так что их погоня пришла в смятение. «Что вы, чертовы дураки, имеете в виду?» — крикнул Фред, преследуя разрозненную группу зигзагами и размахивая кнутом направо и налево. «Клянусь каждому из вас перед магистратом. Насколько мне известно, вы сбили парня с ног и убили его. Если вы не возражаете, каждого из вас повесят на следующем судебном заседании», — сказал Фред, который впоследствии от души рассмеялся, вспоминая свои собственные слова.
  
  
  Рабочих загнали через ворота на их сенокосное поле, и Фред остановил свою лошадь, когда Хирам Форд, наблюдая за собой с безопасного расстояния, обернулся и выкрикнул вызывающий возглас, который, как он не знал, был гомеровским.
  
  
  «Ты трус, ты трус. Слезай с коня, молодой господин, и я с тобой подерусь, я тебя вырублю. Ты не посмел идти без коня и кнута. Я бы тебя быстро вырубил, я бы это сделал».
  
  
  «Подождите минутку, я сейчас вернусь и, если хотите, проведу с вами по очереди раунд», — сказал Фред, уверенный в своих способностях боксировать со своими горячо любимыми братьями. Но сейчас ему хотелось поскорее вернуться к Калебу и поверженному юноше.
  
  
  У юноши была растянута лодыжка, и он испытывал сильную боль, но больше никаких повреждений не было, и Фред посадил его на лошадь, чтобы тот мог доехать до Йоддрелла и там о нем позаботились.
  
  
  «Пусть заведут лошадь в конюшню и скажут землемерам, что они могут вернуться за своими ловушками», — сказал Фред. «Теперь земля свободна».
  
  
  «Нет, нет, — сказал Калеб, — здесь поломка. Им придётся отказаться от сегодняшнего дела, и на сегодня всё будет кончено. Вот, Том, забери всё, что перед тобой, на коня. Они увидят тебя и повернут назад».
  
  
  «Я рад, что оказался здесь в нужный момент, мистер Гарт, — сказал Фред, когда Том уезжал. — Кто знает, что могло бы случиться, если бы кавалерия не подъехала вовремя».
  
  
  «Ага, ага, повезло», — сказал Калеб довольно рассеянно, глядя в сторону места, где он работал в момент прерывания. «Но… вот тебе и ответ — вот что бывает, когда люди глупят — мне мешают работать. Я не могу обойтись без помощи с измерительной цепью. Однако!» Он уже собирался подойти к этому месту с раздраженным видом, словно забыл о присутствии Фреда, но вдруг обернулся и быстро сказал: «Что тебе сегодня нужно делать, молодой человек?»
  
  
  «Ничего, мистер Гарт. Я с удовольствием вам помогу, не так ли?» — сказал Фред, чувствуя, что ему следовало бы ухаживать за Мэри, когда он помогал ее отцу.
  
  
  «Ну, вы ведь не против наклониться и погреться на солнце?»
  
  
  «Мне всё равно. Только я хочу начать первым и сразиться с тем здоровяком, который повернулся, чтобы бросить мне вызов. Это был бы для него хороший урок. Я не продержусь и пяти минут».
  
  
  «Чепуха!» — воскликнул Калеб самым властным тоном. «Я сам пойду и поговорю с этими людьми. Это всё невежество. Кто-то им врёт. Бедные дураки ничего не понимают».
  
  
  «Тогда я пойду с тобой», — сказал Фред.
  
  
  «Нет, нет; оставайся на месте. Мне не нужна твоя молодая кровь. Я сам о себе позабочусь».
  
  
  Калеб был сильным человеком и почти ничего не знал о страхе, кроме страха причинить боль другим и страха произнести речь. Но в этот момент он посчитал своим долгом попытаться произнести небольшую речь. В нем сочеталось поразительное сочетание — обусловленное тем, что он сам всегда был трудолюбивым человеком — строгих представлений о рабочих и практической снисходительности к ним. Он считал, что хорошо и качественно выполнять свою работу — это часть их благополучия, как и главная составляющая его собственного счастья; но при этом он испытывал к ним сильное чувство товарищества. Когда он подошел к рабочим, они еще не вернулись к работе, а стояли в той сельской группе, которая состоит в том, что каждый поворачивается плечом к другому на расстоянии двух-трех ярдов. Они довольно угрюмо смотрели на Калеба, который быстро шел, держа одну руку в кармане, а другую между пуговицами жилета, и сохранял свой обычный мягкий вид, когда останавливался среди них.
  
  
  «Ну, ребята, как вам это?» — начал он, как обычно, используя короткие фразы, которые казались ему многозначительными, потому что под ними скрывалось множество мыслей, подобно густым корням растения, едва пробивающегося из воды. «Как вы допустили такую ошибку? Кто-то вам лгал. Вы думали, что те люди наверху хотели навредить?»
  
  
  «Ой!» — звучал ответ, который каждый из них выдавал время от времени в зависимости от степени своей неготовности.
  
  
  «Чепуха! Ничего подобного! Они смотрят, в каком направлении будет проложена железная дорога. Ребята, вы не сможете помешать строительству железной дороги: она будет построена, нравится вам это или нет. А если вы будете сопротивляться, то навлечёте на себя неприятности. Закон даёт этим людям право находиться здесь, на этой земле. Владелец не имеет права вмешиваться, и если вы будете им мешать, вам придётся иметь дело с констеблем и судьёй Блейксли, с наручниками и тюрьмой Мидлмарч. И вам, возможно, сейчас придётся несладко, если кто-нибудь донесёт на вас».
  
  
  Калеб сделал здесь паузу, и, пожалуй, величайший оратор не смог бы выбрать ни паузу, ни образы лучше для этого случая.
  
  
  «Но, послушайте, вы не хотели никому навредить. Кто-то сказал вам, что железная дорога — это плохо. Это была ложь. Она может причинить немного вреда тут и там, тому и этому; так же, как и солнце на небе. Но железная дорога — это хорошо».
  
  
  «Ах! Хорошо, что большие люди на этом зарабатывают», — сказал старый Тимоти Купер, который остался обрабатывать сено, пока остальные разгулялись; — «Я много чего повидал с тех пор, как был молодым — войну и мир, и железные дороги, и старого короля Георга, и Регенера, и нового короля Георга, и нового, получившего новое имя, — и все это было похоже на беднягу. Что для него были эти железные дороги? Они не приносили ему ни мяса, ни сена, ни зарплаты, если он не копил ее, цепляясь за свое собственное. Времена стали для него жалче с тех пор, как я был молодым. И так будет с железными дорогами. Они только еще больше оставят беднягу позади. Но они глупцы, когда вмешиваются, и поэтому я сказал им...» Привет, ребята. Это мир взрослых. Но ты же за взрослых, Мастер Гарт, ты за взрослых.
  
  
  Тимофей был жилистым старым рабочим, типичным представителем тех времен, чьи сбережения хранились в носках, он жил в одинокой хижине и его невозможно было убедить никакими красноречиями, поскольку в нем было так мало феодального духа и так мало убеждений, как если бы он не был совершенно незнаком с эпохой Просвещения и правами человека. Калеб же оказался в затруднительном положении, известном любому, кто в темные времена, без чудес, пытается рассуждать с простолюдинами, обладающими неоспоримой истиной, которую они познали через горькие чувства, и могут обрушить ее, словно дубину великана, на ваш искусно выстроенный аргумент в пользу социальной выгоды, которую они сами не ощущают. У Калеба не было никакого жаргона, даже если бы он мог его использовать; и он привык преодолевать все подобные трудности только добросовестно выполняя свои «дела». Он ответил…
  
  
  «Если ты обо мне плохо думаешь, Тим, не переживай; это уже не имеет значения. Бедняге, может, и плохо, но я хочу, чтобы ребята здесь не делали того, что только ухудшит их положение. У скота может быть тяжелый груз, но им не поможет, если они будут сбрасывать его в придорожную яму, когда это отчасти их собственный корм».
  
  
  «Мы воевали всего лишь недолго», — сказал Хирам, который начинал видеть последствия. «Именно из-за этой войны мы и будем воевать».
  
  
  «Что ж, пообещайте мне больше не вмешиваться, и я позабочусь о том, чтобы никто на вас не донес».
  
  
  «Я никогда не вмешивался и не обязан давать обещания», — сказал Тимоти.
  
  
  «Нет, а вот остальные... Пойдемте, я сегодня так же занят, как и вы, и у меня нет много времени. Скажите, что будете вести себя тихо без констебля».
  
  
  «Ах, мы не хотим вмешиваться — пусть делают, что хотят», — так Калеб получал свои клятвы; затем он поспешил обратно к Фреду, который следовал за ним, и наблюдал за ним у ворот.
  
  
  Они принялись за работу, и Фред энергично помогал. Его настроение улучшилось, и он с удовольствием скользил по влажной земле под живой изгородью, испачкав свои безупречные летние брюки. Что его так обрадовало: успешная работа или удовлетворение от помощи отцу Мэри? Что-то большее. Утренние случайности помогли его разбушевавшемуся воображению придумать себе занятие, которое обладало несколькими привлекательными чертами. Я не уверен, что некоторые мысли в сознании мистера Гарта не возобновили свою прежнюю активность к самому концу, который теперь открылся Фреду. Ведь настоящая случайность — это лишь прикосновение огня там, где есть масло и волокно; и Фреду всегда казалось, что железная дорога привносит необходимое прикосновение. Но они продолжали молчать, за исключением тех случаев, когда их дела требовали разговора. Наконец, когда они закончили и собирались уходить, мистер Гарт сказал…
  
  
  «Молодому человеку не обязательно иметь степень бакалавра, чтобы заниматься такой работой, правда, Фред?»
  
  
  «Жаль, что я не занялся этим раньше, чем подумал о получении степени бакалавра», — сказал Фред. Он помолчал немного, а затем добавил, с большей нерешительностью: «Вы думаете, я слишком стар, чтобы изучить ваше дело, мистер Гарт?»
  
  
  «Мои дела многогранны, мой мальчик», — сказал мистер Гарт, улыбаясь. «Многое из того, что я знаю, можно почерпнуть только из опыта: этому нельзя научиться по книге. Но ты еще достаточно молод, чтобы заложить фундамент». Калеб произнес последнюю фразу с напором, но замолчал, охваченный некоторой неуверенностью. В последнее время ему казалось, что Фред решил вступить в Церковь.
  
  
  «Ты думаешь, у меня бы что-нибудь получилось, если бы я попытался?» — с большим энтузиазмом спросил Фред.
  
  
  «Это зависит от обстоятельств», — сказал Калеб, повернув голову набок и понизив голос, с видом человека, который чувствовал, что говорит что-то глубоко религиозное. «Вы должны быть уверены в двух вещах: вы должны любить свою работу и не постоянно заглядывать за её пределы, желая, чтобы поскорее начался спектакль. И, во-вторых, вы не должны стыдиться своей работы и думать, что было бы более почётно заниматься чем-то другим. Вы должны гордиться своей работой и тем, что учитесь делать её хорошо, и не постоянно говорить: «Вот это, вот это — если бы мне нужно было сделать то или это, я бы, возможно, чего-то добился». Неважно, кто этот человек — я бы и двух пенсов за него не отдал» — тут губы Калеба пожелтели, и он щёлкнул пальцами, — «будь он премьер-министром или крестьянином, если он плохо справляется со своей работой».
  
  
  «Я никогда не смогу почувствовать, что должен так поступать, будучи священником», — сказал Фред, имея в виду, что хочет сделать шаг в споре.
  
  
  «Тогда оставь это в покое, мальчик мой, — резко сказал Калеб, — иначе тебе никогда не будет легко. Или, если тебе будет легко, ты будешь жалким ничтожеством».
  
  
  «Мэри думает об этом почти так же», — сказал Фред, раскрашивая картинки. «Думаю, вы должны понимать, что я чувствую к Мэри, мистер Гарт: надеюсь, вас не огорчит то, что я всегда любил её больше всех на свете и никогда не полюблю никого так, как люблю её».
  
  
  Выражение лица Калеба заметно смягчилось, пока Фред говорил. Но он с серьезной медлительностью покачал головой и произнес…
  
  
  «Это делает ситуацию ещё серьёзнее, Фред, если ты хочешь сохранить счастье Мэри под своей опекой».
  
  
  «Я знаю это, мистер Гарт, — с энтузиазмом сказал Фред, — и я сделаю для неё всё, что угодно. Она говорит, что никогда не возьмёт меня, если я пойду в церковь; и я буду самым несчастным человеком на свете, если потеряю всякую надежду на Марию. Честно говоря, если бы я мог найти другую профессию, дело — что угодно, к чему я хоть немного способен, я бы усердно работал, я бы заслужил ваше доброе мнение. Мне бы хотелось заниматься делами на открытом воздухе. Я уже неплохо разбираюсь в земле и скоте. Раньше я верил, знаете ли, — хотя вы сочтёте меня за это довольно глупым, — что у меня должна быть собственная земля. Уверен, что знания такого рода даются мне легко, особенно если бы я мог хоть как-то подчиняться вам».
  
  
  «Тихо, мой мальчик», — сказал Калеб, представляя себе Сьюзен. — «Что ты сказал отцу обо всем этом?»
  
  
  «Пока ничего, но я должен ему сказать. Я просто жду, чтобы узнать, что я могу сделать вместо того, чтобы вступать в Церковь. Мне очень жаль его разочаровать, но человеку следует позволить самому судить о своих решениях, когда ему двадцать четыре года. Откуда я мог знать в пятнадцать, что мне следует делать сейчас? Мое образование было ошибкой».
  
  
  «Но послушайте вот что, Фред, — сказал Калеб. — Вы уверены, что Мэри вас любит или когда-нибудь примет?»
  
  
  «Я попросил мистера Фэрбразера поговорить с ней, потому что она запретила мне это делать — я не знал, что еще делать», — извинился Фред. «И он говорит, что у меня есть все основания надеяться, если я смогу занять достойное положение — то есть, уйти из Церкви. Осмелюсь предположить, что вы считаете недопустимым, мистер Гарт, беспокоить вас и навязывать свои собственные пожелания относительно Мэри, прежде чем я хоть что-то сделаю для себя. Конечно, у меня нет ни малейшего права — более того, у меня уже есть долг перед вами, который никогда не будет погашен, даже когда я смогу заплатить его деньгами».
  
  
  «Да, мой мальчик, ты имеешь право», — сказал Калеб с большим чувством в голосе. «Молодые всегда рассчитывают на помощь стариков. Я сам когда-то был молод и обходился без особой помощи; но помощь была бы мне очень кстати, хотя бы из чувства признательности. Но я должен подумать. Приходи ко мне завтра в офис, в девять часов. В офис, между прочим».
  
  
  Мистер Гарт не предпринимал никаких важных шагов, не посоветовавшись с Сьюзен, но следует признать, что еще до возвращения домой он принял решение. В отношении множества вопросов, по которым другие люди были непреклонны или упрямы, он был самым уравновешенным человеком в мире. Он никогда не знал, какое мясо выберет, и если бы Сьюзен сказала, что им следует жить в четырехкомнатном коттедже, чтобы сэкономить, он бы ответил: «Пойдем», не вдаваясь в подробности. Но там, где чувства и рассудительность Калеба были сильны, он был правителем; и, несмотря на его мягкость и робость в упреках, все вокруг знали, что в исключительных случаях, когда он выбирал, он был абсолютен. Он никогда, конечно, не выбирал быть абсолютным, кроме как в интересах кого-то другого. По девяноста девяти пунктам миссис Гарт принимала решения, но по сотому пункту она часто осознавала, что ей придется выполнить чрезвычайно сложную задачу — воплотить в жизнь свой собственный принцип и подчиниться ему.
  
  
  «Всё сложилось так, как я и предполагал, Сьюзен», — сказал Калеб, когда они остались сидеть одни вечером. Он уже рассказал о приключении, благодаря которому Фред стал участвовать в его работе, но умолчал о дальнейших последствиях. «Дети очень привязались друг к другу — я имею в виду, Фреда и Мэри».
  
  
  Миссис Гарт положила свою работу себе на колени и с тревогой уставилась на мужа.
  
  
  «После того, как мы закончили свою работу, Фред выложил мне все. Он терпеть не может быть священником, а Мэри говорит, что не возьмет его, если он им станет; и парень хотел бы работать под моим началом и посвятить себя делу. И я решил взять его и сделать из него настоящего мужчину».
  
  
  «Калеб!» — воскликнула миссис Гарт глубоким контральто, выражающим смиренное изумление.
  
  
  «Это прекрасное решение, — сказал мистер Гарт, удобно устраиваясь на спинке стула и обхватив локти. — У меня будут с ним проблемы, но я думаю, что доведу дело до конца. Парень любит Мэри, а настоящая любовь к хорошей женщине — это великое дело, Сьюзен. Она закаляет многих грубиянов».
  
  
  «Мэри говорила с вами на эту тему?» — спросила миссис Гарт, втайне немного обиженная тем, что ей самой пришлось об этом узнать.
  
  
  «Ни слова. Я как-то спросила её о Фреде; немного предупредила. Но она заверила меня, что никогда не выйдет замуж за праздного, потакающего своим желаниям человека — с тех пор ничего. Но, похоже, Фред настоял на том, чтобы мистер Фэрбразер поговорил с ней, потому что она запретила ему самому говорить, и мистер Фэрбразер узнал, что она неравнодушна к Фреду, но говорит, что он не должен быть священником. Сердце Фреда принадлежит Мэри, насколько я вижу: это наводит меня на мысль о парне — и он нам всегда нравился, Сьюзен».
  
  
  «Мне кажется, это очень жаль Мэри», — сказала миссис Гарт.
  
  
  «Ну и жаль?»
  
  
  «Потому что, Калеб, у неё мог быть мужчина, который стоит двадцать долларов, как Фред Винси».
  
  
  «А?» — удивленно спросил Калеб.
  
  
  «Я твердо убеждена, что мистер Фэрбразер к ней привязан и намеревался сделать ей предложение; но, конечно, теперь, когда Фред использовал его в качестве посланника, этим лучшим перспективам пришел конец». В словах миссис Гарт звучала строгая точность. Она была раздражена и разочарована, но твердо решила воздержаться от лишних слов.
  
  
  Калеб несколько мгновений молчал, терзаемый внутренними противоречиями. Он смотрел в пол, двигал головой и руками, ведя в себе какие-то внутренние размышления. Наконец он сказал…
  
  
  «Это бы меня очень обрадовало и обрадовало, Сьюзен, и я должен был бы радоваться за тебя. Я всегда чувствовал, что твои вещи никогда не были на одном уровне с тобой. Но ты взяла меня, хотя я был простым человеком».
  
  
  «Я выбрала самого лучшего и самого умного мужчину из всех, кого когда-либо знала», — сказала миссис Гарт, убежденная, что никогда бы не полюбила никого, кто не соответствовал бы этому уровню.
  
  
  «Ну, возможно, другие думали, что ты мог бы поступить лучше. Но для меня это было бы хуже. И именно это меня так трогает в Фреде. В основе его характера лежит хороший человек, и он достаточно умен, чтобы добиться успеха, если его правильно направить; он любит и уважает мою дочь больше всего на свете, и она дала ему своего рода обещание, в зависимости от того, каким он станет. Я говорю, душа этого молодого человека в моих руках; и я сделаю для него все, что в моих силах, да поможет мне Бог! Это мой долг, Сьюзен».
  
  
  Миссис Гарт обычно не плакала, но прежде чем муж успел закончить, по ее лицу скатился большой слез. Он был вызван множеством чувств, среди которых было много нежности и немного раздражения. Она быстро вытерла слезы, сказав…
  
  
  «Мало кто, кроме тебя, счел бы своим долгом таким образом усугублять свои тревоги, Калеб».
  
  
  «Это ничего не значит — что подумают другие мужчины. У меня внутри ясное предчувствие, и я буду ему следовать; и я надеюсь, что твое сердце будет со мной, Сьюзен, в стремлении сделать все как можно легче для бедной Мэри».
  
  
  Калеб, откинувшись на спинку стула, с тревогой и мольбой посмотрел на свою жену. Она встала и поцеловала его, сказав: «Бог благословит тебя, Калеб! У наших детей хороший отец».
  
  
  Но она вышла и от души поплакала, чтобы компенсировать подавленность слов. Она была уверена, что поведение её мужа будет неправильно истолковано, и в отношении Фреда она была рациональна, но безнадежна. Что же окажется более дальновидным — её рациональность или пылкая щедрость Калеба?
  
  
  Когда Фред пришёл в офис на следующее утро, ему предстояло пройти тест, к которому он был совершенно не готов.
  
  
  «Фред, — сказал Калеб, — тебе предстоит немного поработать за столом. Я всегда много писал сам, но без помощи не могу обойтись, а поскольку я хочу, чтобы ты понимал бухгалтерские отчеты и запоминал значения, я намерен обойтись без еще одного клерка. Так что тебе тоже придется постараться. А как у тебя дела с письмом и арифметикой?»
  
  
  Фред почувствовал неловкое сердцебиение; он и не думал о работе за столом; но он был полон решимости и не собирался отступать. «Я не боюсь арифметики, мистер Гарт: она всегда давалась мне легко. Думаю, вы хорошо знаете мой почерк».
  
  
  «Давай посмотрим», — сказал Калеб, взяв ручку, внимательно её осмотрев и протянув Фреду вместе с листом линованной бумаги. «Перепиши мне одну-две строчки этой оценки, с цифрами в конце».
  
  
  В то время существовало мнение, что джентльмену недостойно писать разборчиво или почерком, неподходящим для клерка. Фред написал требуемые строки почерком, столь же джентльменским, как у любого виконта или епископа того времени: гласные были все одинаковыми, а согласные можно было различить только по восходящему или нисходящему наклону, штрихи имели нечеткую плотность, а буквы пренебрегали соблюдением строки — короче говоря, это был рукописный текст того почтенного типа, который легко понять, если заранее знаешь, что имел в виду автор.
  
  
  Пока Калеб наблюдал, на его лице всё больше читалась уныние, но когда Фред протянул ему бумагу, он что-то вроде рычания усмехнулся и с силой постучал по бумаге тыльной стороной ладони. Такая некачественная работа развеяла всю мягкость Калеба.
  
  
  «Черт возьми!» — воскликнул он, рыча. — «Подумать только, в этой стране образование человека может стоить сотни и сотни долларов, а в итоге получается вот это!» Затем, более жалким тоном, поправив очки и глядя на несчастного писца, добавил: «Господи, помилуй нас, Фред, я больше не могу это терпеть!»
  
  
  «Что я могу сделать, мистер Гарт?» — спросил Фред, чье настроение сильно упало не только из-за оценки его почерка, но и из-за мысли о том, что его могут причислить к офисным клеркам.
  
  
  «Правда? Да ты же должен научиться правильно писать и соблюдать правила. Какой смысл вообще писать, если никто не может понять?» — энергично спросил Калеб, совершенно озабоченный низким качеством письма. «Неужели в мире так мало работы, что ты должен рассылать загадки по всей стране? Но так воспитывают людей. Я бы потратил кучу времени на письма, которые мне присылают, если бы Сьюзен не писала их за меня. Это отвратительно». Тут Калеб выплюнул бумагу.
  
  
  Любой посторонний, заглянувший в офис в тот момент, мог бы задаться вопросом, что же происходит между возмущенным бизнесменом и симпатичным молодым человеком, чей светлый цвет лица заметно потускнел, когда он смущенно кусал губу. Фред мучился множеством мыслей. Мистер Гарт был так добр и ободрял его в начале собеседования, что благодарность и надежда достигли апогея, и падение было соразмерным. Он не думал о работе за столом — на самом деле, как и большинство молодых людей, он хотел работу, свободную от неприятностей. Не могу сказать, каковы были бы последствия, если бы он не дал себе четкого обещания, что поедет в Лоуик, чтобы увидеть Мэри и сказать ей, что он помолвлен работать у ее отца. Он не хотел там разочаровывать себя.
  
  
  «Мне очень жаль», — это все слова, которые он смог выдавить из себя. Но мистер Гарт уже смягчился.
  
  
  «Мы должны извлечь из этого максимум пользы, Фред», — начал он, возвращаясь к своему обычному тихому тону. «Каждый может научиться писать. Я научился сам. Действуй решительно и не спи по ночам, если дневного времени недостаточно. Мы будем терпеливы, мой мальчик. Каллум немного поработает с книгами, пока ты учишься. Но теперь мне пора», — сказал Калеб, поднимаясь. «Ты должен сообщить отцу о нашей договоренности. Ты сэкономишь мне зарплату Каллума, когда научишься писать; а я могу позволить себе платить тебе восемьдесят фунтов в первый год, а потом еще больше».
  
  
  Когда Фред сделал необходимое заявление родителям, это произвело на них сильное впечатление и глубоко запечатлелось в его памяти. Он отправился прямо из кабинета мистера Гарта на склад, справедливо полагая, что наиболее уважительным способом поступить с отцом будет сделать это болезненное сообщение как можно более серьезным и формальным. Более того, решение будет воспринято как окончательное более убедительно, если беседа состоится в самые тяжелые для отца часы, которые он всегда проводил в своей личной комнате на складе.
  
  
  Фред сразу перешел к делу и кратко изложил, что он сделал и что намерен сделать, выразив в конце сожаление, что стал причиной разочарования для отца, и взяв вину на себя. Сожаление было искренним и вдохновило Фреда сильными, простыми словами.
  
  
  Мистер Винси слушал с глубоким удивлением, не произнеся ни слова, — молчание, которое в его нетерпеливом темпераменте было признаком необычайного волнения. Утром он был не в настроении по поводу торговли, и легкая горечь на его губах усиливалась по мере того, как он слушал. Когда Фред закончил, последовала пауза почти в минуту, во время которой мистер Винси положил книгу обратно в стол и решительно повернул ключ. Затем он пристально посмотрел на сына и сказал…
  
  
  «Значит, вы наконец-то приняли решение, сэр?»
  
  
  «Да, отец».
  
  
  «Хорошо, продолжай в том же духе. Больше мне нечего сказать. Ты загубил своё образование и опустился на ступеньку ниже в жизни, хотя я дал тебе средства для восхождения, вот и всё».
  
  
  «Мне очень жаль, что у нас разные мнения, отец. Думаю, я могу быть таким же джентльменом в своей работе, как если бы был священником. Но я благодарен вам за то, что вы желаете мне всего наилучшего».
  
  
  «Хорошо; мне больше нечего сказать. Я умываю руки от вас. Я лишь надеюсь, что когда у вас родится собственный сын, он оправдает ваши ожидания и усилия, которые вы в него вкладываете».
  
  
  Это очень задело Фреда. Его отец использовал то несправедливое преимущество, которым мы все обладаем, когда оказываемся в жалком положении и воспринимаем собственное прошлое как просто часть трагедии. На самом деле, желания мистера Винси относительно сына были полны гордости, бессердечности и эгоистичной глупости. Но разочарованный отец все же держал ситуацию под контролем, и Фред чувствовал себя так, словно его прокляли.
  
  
  «Надеюсь, вы не будете возражать против того, чтобы я остался дома, сэр?» — сказал он, вставая, чтобы уйти; — «У меня будет достаточно зарплаты, чтобы оплачивать проживание, как я, конечно же, и хотел бы».
  
  
  «Да повесить тебя на повешенном!» — воскликнул мистер Винси, оправившись от отвращения к мысли, что отсутствие Фреда за его столом будет ощущаться. «Конечно, твоя мать захочет, чтобы ты остался. Но я не буду держать для тебя лошадь, понимаешь; и ты сам заплатишь своему портному. Думаю, тебе хватит одного-двух костюмов, когда придется за них платить».
  
  
  Фред задержался; еще что-то нужно было сказать. Наконец, он это сделал.
  
  
  «Надеюсь, вы пожмете мне руку, отец, и простите меня за причиненные вам неудобства».
  
  
  Мистер Винси, сидя в кресле, быстро взглянул на подошедшего к нему сына, затем протянул ему руку и поспешно сказал: «Да-да, больше ничего не скажем».
  
  
  Фред долго рассказывал матери о своих проблемах, но она была безутешна, видя перед собой то, о чём, возможно, её муж никогда не думал: уверенность в том, что Фред женится на Мэри Гарт, что её жизнь отныне будет испорчена постоянным присутствием Гартов и их нравов, и что её любимый мальчик, с его прекрасным лицом и элегантной осанкой, «превосходящей любого другого сына в Мидлмарче», непременно станет похожим на эту семью в простоте внешности и небрежности в одежде. Ей казалось, что Гарты замышляют заполучить желанного Фреда, но она не смела развивать эту мысль, потому что малейший намёк на это заставлял его «выскочить» на неё так, как никогда прежде. Её характер был слишком мягким, чтобы проявлять гнев, но она чувствовала, что её счастье получило удар, и несколько дней один лишь взгляд на Фреда вызывал у неё слёзы, словно он был объектом какого-то зловещего пророчества. Возможно, она медленнее возвращалась к своему обычному жизнерадостному настроению, потому что Фред предупредил ее, что она не должна снова поднимать этот болезненный вопрос с его отцом, который принял его решение и простил его. Если бы ее муж был категорически против Фреда, ее бы подтолкнули к защите своего любимого. Это был конец четвертого дня, когда мистер Винси сказал ей…
  
  
  «Люси, дорогая, не унывай. Ты всегда баловала мальчика, и ты должна продолжать его баловать».
  
  
  «Ничто никогда прежде так меня не ранило, Винси, — сказала жена, ее светлое горло и подбородок снова начали дрожать, — только его болезнь».
  
  
  «Фу, фу, ладно! Надо быть готовым к проблемам с детьми. Не усугубляй ситуацию, позволяя мне видеть тебя пьяным».
  
  
  «Ну, я не буду», — сказала миссис Винси, воодушевленная этим призывом и слегка встряхнувшись, как птица, распускающая свое взъерошенное оперение.
  
  
  «Не стоит поднимать шумиху из-за одного из них», — сказал мистер Винси, желая сочетать небольшое ворчание с домашним весельем. «Есть еще Розамонд, а также Фред».
  
  
  «Да, бедняжка. Я, конечно, сочувствовала ей, когда она разочаровалась в своем ребенке, но она прекрасно это пережила».
  
  
  «Малышка, фу! Я вижу, Лидгейт затевает бардак в своей практике и, судя по тому, что я слышу, ещё и влезает в долги. На днях Розамонд придёт ко мне с какой-нибудь милой историей. Но денег от меня они не получат, я знаю. Пусть его семья ему поможет. Мне никогда не нравился этот брак. Но говорить бесполезно. Звони в колокольчик, чтобы получить лимоны, и не выгляди больше унылой, Люси. Завтра я отвезу тебя и Луизу в Риверстон».
  ГЛАВА LVII.
  
  
  Их насчитывалось всего восемь летних сезонов, когда появлялось имя.
  Восстал на их душах и пробудил там такие чувства.
  Когда бутоны волнуются и формируют свою скрытую оболочку
  При проникновении ускоряющего потока воздуха:
  Тот, кто рассказал о верном Эване Дху,
  О живописном Брэдвардине и Вич Иан Воре,
  Создавая тот маленький мир, который они знали в детстве.
  Обширная территория с горным озером и зарослями ящериц.
  И еще большее, наполненное чудом, любовью и верой.
  В сторону Уолтера Скотта, который жил далеко
  Послал им это богатство радости и благородной скорби.
  Книга и они должны расстаться, но день за днем...
  По шеренгам, словно тучные пауки, бежали люди, словно мешающие друг другу.
  Они написали эту историю, взяв за основу рассказ Талли Веолана.
  
  
  Вечером, когда Фред Винси отправился пешком в дом священника в Лоуике (он начал понимать, что в этом мире даже энергичному молодому человеку иногда приходится идти пешком из-за отсутствия лошади), он вышел в пять часов и по дороге заехал к миссис Гарт, желая убедиться, что она охотно приняла их новых родственников.
  
  
  Он обнаружил всю семью, включая собак и кошек, под большой яблоней в саду. Для миссис Гарт это был праздник, ведь её старший сын, Кристи, её особая радость и гордость, приехал домой на короткие каникулы. Кристи считал самым желанным в мире быть учителем, изучать все виды литературы и быть возрождённым Порсоном, и он был своего рода критикой для бедного Фреда, наглядным уроком, преподанным ему матерью. Сам Кристи, квадратный, широкоплечий, мужественный двойник своей матери, ненамного выше плеч Фреда — что делало ещё более неприятным то, что его считали выше себя, — всегда был максимально простым и не придавал значения нежеланию Фреда учиться, как жирафу, желая самому быть такого же роста. Теперь он лежал на полу у кресла матери, натянув соломенную шляпу на глаза, а Джим, стоявший по другую сторону, читал вслух произведения любимого писателя, сыгравшего важную роль в счастье многих молодых жизней. Книга называлась «Айвенго», и Джим был в центре внимания на турнире по стрельбе из лука, но его постоянно прерывал Бен, который принес свой старый лук и стрелы и, как подумала Летти, ужасно раздражал всех присутствующих, умоляя наблюдать за его случайными выстрелами, чего никто не хотел делать, кроме Брауни, энергичного, но, вероятно, поверхностного дворняги, в то время как седовласый ньюфаундленд, лежащий на солнце, смотрел на него с тусклым, бесстрастным взглядом, свойственным глубокой старости. Сама Летти, едва заметно показав губами и фартуком, что помогала собирать вишни, которые лежали кучкой на чайном столике, теперь сидела на траве и с открытыми глазами слушала чтение.
  
  
  Но центр внимания для всех переключился с появлением Фреда Винси. Когда он, усевшись на садовый табурет, сказал, что направляется в дом священника в Лоуике, Бен, бросивший свой лук и схвативший вместо него неохотно поднявшегося котенка, перешагнул через вытянутую ногу Фреда и сказал: «Возьми меня!»
  
  
  «А я тоже», — сказала Летти.
  
  
  «За Фредом и мной не угнаться», — сказал Бен.
  
  
  «Да, могу. Мама, пожалуйста, скажи, что я должна пойти», — настаивала Летти, чья жизнь была полна трудностей из-за сопротивления унижениям, которые она испытывала в детстве.
  
  
  «Я останусь с Кристи», — заметил Джим, как бы намекая, что ему повезло с этими простофилями; после чего Летти приложила руку к голове и с ревнивой нерешительностью посмотрела то на одного, то на другого.
  
  
  «Давайте все пойдем и навестим Мэри», — сказал Кристи, распахнув объятия.
  
  
  «Нет, моя дорогая, мы не должны толпой идти в дом священника. И твой старый глазговский костюм совсем не подойдет. К тому же, твой отец скоро вернется домой. Мы должны отпустить Фреда одного. Он сможет сказать Мэри, что ты здесь, и она вернется завтра».
  
  
  Кристи взглянул на свои изношенные колени, а затем на прекрасные белые брюки Фреда. Безусловно, одежда Фреда говорила о преимуществах английского университета, и он изящно даже выглядел в тепле и откидывал волосы назад платком.
  
  
  «Дети, бегите прочь, — сказала миссис Гарт, — слишком жарко, чтобы слоняться по друзьям. Возьмите брата и покажите ему кроликов».
  
  
  Старший понял и тут же увёл детей. Фред чувствовал, что миссис Гарт хочет дать ему возможность сказать всё, что он хочет, но он мог начать только с наблюдения…
  
  
  «Как же вы, должно быть, рады приезду Кристи!»
  
  
  «Да, он приехал раньше, чем я ожидала. Он вышел из автобуса в девять часов, сразу после того, как ушел его отец. Я очень жду, когда приедет Калеб и услышит о замечательных успехах Кристи. Он оплачивал свои расходы в течение последнего года, давая уроки и одновременно усердно занимаясь. Он надеется вскоре получить частное репетиторство и уехать за границу».
  
  
  «Он замечательный человек, — сказал Фред, которому эти жизнерадостные истины показались благодатной пищей, — и никому не доставляет хлопот». После небольшой паузы он добавил: «Но боюсь, вы подумаете, что я доставит мистеру Гарту немало хлопот».
  
  
  «Калеб любит брать на себя хлопоты: он из тех мужчин, которые всегда делают больше, чем кто-либо мог бы от них потребовать», — ответила миссис Гарт. Она вязала и могла смотреть на Фреда или нет, по своему выбору — всегда преимущество, когда стремишься наполнить речь благотворным смыслом; и хотя миссис Гарт намеревалась быть сдержанной, ей все же хотелось сказать что-то, что могло бы пойти Фреду на пользу.
  
  
  «Я знаю, вы считаете меня совершенно недостойным, миссис Гарт, и не без оснований», — сказал Фред, его настроение немного улучшилось от мысли, что он собирается его поучать. «Так уж получилось, что я вел себя хуже всех с теми людьми, от которых я невольно желал большего. Но пока два человека, такие как мистер Гарт и мистер Фэрбразер, не сдались, я не вижу причин, почему я должен сдаться». Фред подумал, что было бы неплохо привести миссис Гарт эти примеры мужского поведения.
  
  
  «Безусловно, — сказала она, набирая обороты. — Молодой человек, которому посвятили себя два таких старейшины, действительно был бы виновен, если бы отдал себя целиком и полностью испортил их жертвы».
  
  
  Фред немного удивился таким резким словам, но лишь сказал: «Надеюсь, со мной так не будет, миссис Гарт, поскольку у меня есть основания полагать, что я могу завоевать Мэри. Мистер Гарт вам об этом рассказывал? Вы, наверное, не удивились?» Фред закончил, невинно упомянув лишь свою собственную любовь, которая, вероятно, была достаточно очевидной.
  
  
  «Не удивлена ли ты тому, что Мэри тебя поддержала?» — ответила миссис Гарт, которая считала, что Фреду было бы полезно осознать тот факт, что друзья Мэри никак не могли желать этого заранее, что бы ни думали Винси. «Да, признаюсь, я была удивлена».
  
  
  «Она так и не дала мне ни капли надежды — даже когда я сам с ней разговаривал», — сказал Фред, стремясь оправдать Мэри. «Но когда я попросил мистера Фэрбразера высказаться за меня, она позволила ему сказать мне, что есть надежда».
  
  
  Сила увещевания, которая начала пробуждаться в миссис Гарт, еще не проявила себя в полной мере. Даже для ее самообладания было слишком обидно, что этот цветущий юноша процветал на разочарованиях более печальных и мудрых людей, пожирая соловья и даже не подозревая об этом, и что при этом его семья считала, что ее семья остро нуждается в этом ростке; и ее раздражение усиливалось тем активнее, чем сильнее оно было направлено против мужа. Образцовые жены иногда находят козлов отпущения таким образом. Теперь она с энергичной решимостью сказала: «Ты совершил большую ошибку, Фред, попросив мистера Фэрбразера выступить от твоего имени».
  
  
  «Неужели?» — воскликнул Фред, мгновенно покраснев. Он был встревожен, но не понимал, что имела в виду миссис Гарт, и добавил извиняющимся тоном: «Мистер Фэрбразер всегда был нашим другом; и я знал, что Мэри выслушает его серьезно; и он с готовностью взял это на себя».
  
  
  «Да, молодые люди обычно слепы ко всему, кроме собственных желаний, и редко представляют, чего эти желания стоят другим», — сказала миссис Гарт. Она не собиралась выходить за рамки этой благотворной общей доктрины и выплеснула свое негодование в бессмысленное разматывание шерстяной ткани, нахмурив брови с важным видом.
  
  
  «Я не могу понять, как это может причинить боль мистеру Фэрбразеру», — сказал Фред, который, тем не менее, почувствовал, что начинают формироваться удивительные идеи.
  
  
  «Именно так; вы не можете себе представить», — сказала миссис Гарт, стараясь говорить как можно короче.
  
  
  На мгновение Фред с тревогой и беспокойством посмотрел на горизонт, а затем, резко повернувшись, почти резко произнес:
  
  
  «Вы хотите сказать, миссис Гарт, что мистер Фэрбразер влюблен в Мэри?»
  
  
  «А если это так, Фред, то, думаю, ты последний, кто должен удивляться», — ответила миссис Гарт, положив рядом вязание и скрестив руки. Для нее было непривычным проявлением эмоций то, что она отдала свою работу на откуп. На самом деле, ее чувства разрывались между удовлетворением от того, что она наказала Фреда, и ощущением, что она немного переборщила. Фред взял шляпу и трость и быстро поднялся.
  
  
  «Значит, вы считаете, что я стою у него на пути, и у Мэри тоже?» — сказал он тоном, который, казалось, требовал ответа.
  
  
  Миссис Гарт не могла сразу заговорить. Она сама себя поставила в неприятное положение, когда её попросили сказать то, что она действительно чувствовала, но то, что она знала, имело веские причины скрывать. И осознание того, что она переборщила с словами, было для неё особенно унизительным. Кроме того, Фред неожиданно пробил электрическим током, и теперь он добавил: «Мистер Гарт, кажется, был рад, что Мэри привязалась ко мне. Он ничего об этом знать не мог».
  
  
  При упоминании мужа миссис Гарт почувствовала сильную боль, страх того, что Калеб может посчитать ее неправой, был невыносим. Она ответила, желая предотвратить непредвиденные последствия…
  
  
  «Я говорил лишь косвенно. Мне неизвестно, чтобы Мэри что-либо знала об этом деле».
  
  
  Но она колебалась, прежде чем попросить его хранить полное молчание по поводу темы, которую она сама, не имея в виду ничего лишнего, не привыкла опускаться до такого уровня; и пока она колебалась, под яблоней, где стояли чайные принадлежности, уже разразилась череда непредвиденных последствий. Бен, прыгая по траве, а Брауни следовал за ним по пятам, и, увидев, как котенок тащит вязание за собой удлиняющуюся веревку шерсти, закричал и захлопал в ладоши; Брауни залаял, котенок, в отчаянии, прыгнул на чайный столик и опрокинул молоко, затем спрыгнул обратно и смел вместе с ним половину вишен; а Бен, схватив наполовину связанный носок, натянул его на голову котенка, словно новый источник безумия, в то время как прибывшая Летти кричала матери, протестуя против этой жестокости — это была история, полная сенсаций, как «Это дом, который построил Джек». Миссис Гарт была вынуждена вмешаться, подошли другие дети, и разговор с Фредом закончился. Он сбежал, как только смог, и миссис Гарт могла лишь намекнуть на смягчение своей строгости, сказав «Бог благословит вас», пожимая ему руку.
  
  
  Она с неприятным чувством осознавала, что вот-вот заговорит, как «говорят глупые женщины» — сначала расскажет, а потом будет умолять о молчании. Но она не стала умолять о молчании, и чтобы избежать обвинений со стороны Калеба, решила обвинить себя и признаться ему во всем в тот же вечер. Любопытно, каким ужасным судом для нее был кроткий Калеб, когда бы он его ни устраивал. Но она хотела указать ему, что это откровение может принести Фреду Винси большую пользу.
  
  
  Без сомнения, это сильно повлияло на него, когда он шел в Лоуик. Легкомысленный, полный надежды характер Фреда, пожалуй, никогда не был так сильно задет, как этим предположением, что если бы он не мешал, Мэри могла бы составить ему достойную пару. Его также задело, что он, как он сам говорил, был таким глупым болваном, что попросил вмешательства мистера Фэрбразера. Но в природе влюбленного — в природе Фреда — не было места тому, чтобы новая тревога по поводу чувств Мэри не перевесила все остальные. Несмотря на его доверие к щедрости мистера Фэрбразера, несмотря на то, что сказала ему Мэри, Фред не мог не чувствовать, что у него появился соперник: это было новое осознание, и он крайне возражал против него, нисколько не готовый отказаться от Мэри ради ее блага, скорее готовый бороться за нее с любым мужчиной. Но борьба с мистером Фэрбразером, должно быть, носила метафорический характер, что было для Фреда гораздо сложнее, чем борьба за силу. Безусловно, этот опыт стал для Фреда уроком, едва ли менее суровым, чем разочарование по поводу завещания дяди. Железо еще не вонзилось ему в душу, но он начал представлять, каким будет его острый край. Фреду ни разу не приходило в голову, что миссис Гарт может ошибаться насчет мистера Фэрбразера, но он подозревал, что она может ошибаться насчет Мэри. Мэри в последнее время жила в доме священника, и ее мать, вероятно, мало что знала о том, что происходило у нее в голове.
  
  
  Ему стало еще приятнее, когда он увидел ее в гостиной в компании трех дам. Они оживленно обсуждали какую-то тему, которая внезапно прервалась, когда он вошел, а Мэри переписывала надписи с кучи неглубоких ящиков шкафа мелким почерком, которым она умела пользоваться. Мистер Фэрбразер был где-то в деревне, и три дамы ничего не знали об особых отношениях Фреда с Мэри: ни один из них не мог предложить им прогуляться по саду, и Фред предсказал себе, что ему придется уйти, не сказав ей ни слова наедине. Сначала он рассказал ей о приезде Кристи, а затем о своей помолвке с ее отцом; и его утешило то, что эта последняя новость глубоко тронула ее. Она поспешно сказала: «Я так рада», а затем склонилась над письмом, чтобы никто не заметил ее лица. Но вот тема, которую миссис Фэрбразер не могла оставить без внимания.
  
  
  «Вы ведь не имеете в виду, дорогая мисс Гарт, что рады услышать о том, что молодой человек оставил церковь, для которой он получил образование, — вы лишь имеете в виду, что, учитывая сложившуюся ситуацию, вы рады, что он находится под руководством такого выдающегося человека, как ваш отец».
  
  
  «Нет, правда, миссис Фэрбразер, боюсь, я рада обоим», — сказала Мэри, ловко стряхнув одну бунтующую слезу. «У меня ужасно светский склад ума. Мне никогда не нравился ни один священник, кроме викария из Уэйкфилда и мистера Фэрбразера».
  
  
  «Ну почему же, дорогая моя?» — спросила миссис Фэрбразер, остановившись на своих больших деревянных спицах и посмотрев на Мэри. — «У тебя всегда были веские причины для своих взглядов, но это меня поражает. Конечно, я исключаю из рассмотрения тех, кто проповедует новые учения. Но почему тебе не нравятся священнослужители?»
  
  
  «О боже», — сказала Мэри, и ее лицо озарилось весельем, когда она, казалось, на мгновение задумалась, — «мне не нравятся их шейные платки».
  
  
  «Значит, вам не нравится "Камденс"?» — с некоторым беспокойством спросила мисс Уинифред.
  
  
  «Да, — сказала Мэри. — Мне не нравятся шейные платки других священников, потому что их носят они».
  
  
  «Как же это странно!» — воскликнула мисс Нобл, чувствуя, что, вероятно, у нее самой недостаточно развит интеллект.
  
  
  «Дорогая моя, ты шутишь. У тебя были бы более веские причины для того, чтобы пренебрегать столь уважаемым сословием мужчин», — величественно сказала миссис Фэрбразер.
  
  
  «У мисс Гарт настолько строгие представления о том, какими должны быть люди, что удовлетворить её требования очень сложно», — сказал Фред.
  
  
  «Что ж, я рада, что она хотя бы сделала исключение в пользу моего сына», — сказала старушка.
  
  
  Мэри недоумевала по поводу раздраженного тона Фреда, когда вошел мистер Фэрбразер и выслушал новости о помолвке с мистером Гартом. В конце он с тихим удовлетворением сказал: «Это правда», а затем наклонился, чтобы рассмотреть надписи на одежде Мэри и похвалить ее почерк. Фред ужасно завидовал — конечно, радовался, что мистер Фэрбразер такой уважаемый человек, но желал, чтобы он был некрасивым и толстым, как иногда бывают мужчины в сорок лет. Было ясно, чем все закончится, поскольку Мэри открыто ставила Фэрбразера выше всех, и все эти женщины явно поощряли этот роман. Он был уверен, что у него не будет шанса поговорить с Мэри, когда мистер Фэрбразер сказал…
  
  
  «Фред, помоги мне отнести эти ящики обратно в мой кабинет — ты никогда не видел мой новый прекрасный кабинет. Пожалуйста, пройди и ты, мисс Гарт. Я хочу, чтобы ты увидела огромного паука, которого я нашла сегодня утром».
  
  
  Мэри сразу поняла намерение викария. С того памятного вечера он ни разу не отступил от своей прежней пастырской доброты по отношению к ней, и ее мимолетное удивление и сомнение полностью улеглись. Мэри привыкла довольно строго оценивать вероятность, и если какое-либо убеждение льстило ее тщеславию, она чувствовала себя обязанной отбросить его как нелепое, поскольку в прошлом у нее было много практики в подобных отговорках. Все произошло так, как она и предвидела: когда Фреда попросили полюбоваться обстановкой кабинета, а ее — пауком, мистер Фэрбразер сказал…
  
  
  «Подождите здесь минутку-другую. Я пойду поищу гравюру, которую Фред, будучи достаточно высоким, сможет повесить для меня. Вернусь через несколько минут». И затем он вышел. Тем не менее, первым словом, которое Фред сказал Мэри, было…
  
  
  «Ничего не поделаешь, Мэри. Ты ведь в конце концов выйдешь замуж за Фэрбразера». В его голосе слышалась ярость.
  
  
  «Что ты имеешь в виду, Фред?» — возмущенно воскликнула Мэри, сильно покраснев и удивленная, несмотря на всю свою готовность ответить.
  
  
  «Невозможно, чтобы вы не видели всего этого достаточно ясно — вы, кто всё видит».
  
  
  «Я вижу, что вы поступаете очень некрасиво, Фред, говоря так о мистере Фэрбразере после того, как он всячески защищал ваше дело. Как вы могли прийти к такой мысли?»
  
  
  Фред был довольно глубокомысленен, несмотря на раздражение. Если Мэри действительно ничего не подозревала, то рассказывать ей о словах миссис Гарт было бессмысленно.
  
  
  «Это само собой разумеется, — ответил он. — Когда вы постоянно видите человека, который превосходит меня во всем и которого ставите выше всех, у меня не может быть ни единого шанса».
  
  
  «Ты очень неблагодарный, Фред, — сказала Мэри. — Жаль, что я вообще сказала мистеру Фэрбразеру, что хоть немного тебя люблю».
  
  
  «Нет, я не неблагодарный; я был бы самым счастливым человеком на свете, если бы не это. Я рассказал твоему отцу всё, и он был очень добр ко мне; он относился ко мне как к сыну. Я мог бы с энтузиазмом браться за работу, писать и всё такое, если бы не это».
  
  
  «За это? За что?» — спросила Мэри, представляя, что должно было быть сказано или сделано что-то конкретное.
  
  
  «Эта ужасная уверенность в том, что Фэрбразер меня выбьет из игры». Мэри успокоилась, рассмеявшись.
  
  
  «Фред, — сказала она, оглядываясь, чтобы встретиться с его взглядом, который был угрюмо отведён от неё, — ты слишком очаровательно смешон. Если бы ты не был таким обаятельным простаком, как же велик был бы соблазн сыграть кокетку и поверить, что кто-то, кроме тебя, занимался со мной любовью».
  
  
  «Мэри, ты действительно больше меня любишь?» — спросил Фред, с нежностью глядя на нее и пытаясь взять за руку.
  
  
  «В данный момент ты мне совсем не нравишься», — сказала Мэри, отступая и складывая руки за спину. «Я лишь сказала, что ни один смертный, кроме тебя, никогда не занимался со мной любовью. И это не тот аргумент, который когда-либо придумает очень мудрый человек», — весело закончила она.
  
  
  «Хотел бы я, чтобы ты сказал мне, что ты никогда не сможешь о нем подумать», — сказал Фред.
  
  
  «Больше никогда не смей мне об этом говорить, Фред», — сказала Мэри, снова посерьезнев. «Не знаю, что глупее или неблагороднее с твоей стороны — не понимать, что мистер Фэрбразер оставил нас вместе специально, чтобы мы могли свободно общаться. Я разочарована тем, что ты так слеп к его тонким чувствам».
  
  
  Не было времени сказать что-либо ещё, прежде чем мистер Фэрбразер вернулся с гравюрой; и Фреду пришлось вернуться в гостиную, всё ещё с ревнивым страхом в сердце, но с утешительными аргументами, основанными на словах и манерах Мэри. Результат разговора в целом оказался для Мэри более болезненным: неизбежно её внимание приняло новое направление, и она увидела возможность новых интерпретаций. Она оказалась в положении, когда ей казалось, что она пренебрегает мистером Фэрбразером, а это, по отношению к человеку, пользующемуся большим уважением, всегда опасно для твёрдости благодарной женщины. Повод вернуться домой на следующий день был облегчением, ибо Мэри искренне желала всегда ясно давать понять, что она любит Фреда больше всех. Когда нежная привязанность накапливается в нас на протяжении многих лет, мысль о том, что мы можем принять любой обмен на неё, кажется обесцениванием нашей жизни. И мы можем оберегать свои чувства и свою верность так же, как и другие сокровища.
  
  
  «Фред потерял все свои прежние надежды; он должен сохранить и это», — сказала Мэри про себя, и улыбка изогнула ее губы. Невольно возникали мимолетные видения чего-то другого — нового достоинства и признанной ценности, отсутствие которой она часто ощущала. Но эти мысли, когда Фред был вне их круга, когда Фред был покинут и выглядел печальным из-за ее отсутствия, никогда не могли заставить ее задуматься.
  ГЛАВА LVIII.
  
  
  «Ибо в глазах твоих не может жить ненависть».
  Поэтому я не могу познать твои перемены:
  Во многих взглядах скрывается история лживого сердца.
  Странно ли, когда слова выражаются в настроениях, хмурых выражениях лица и морщинах:
  Но Небеса в Твоем творении предопределили
  Пусть в твоем лице всегда пребывает нежная любовь:
  Какими бы ни были твои мысли или побуждения твоего сердца,
  От этого ваш взгляд должен говорить только о вашей доброте.
  —Шекспир: Сонеты.
  
  
  В то время, когда мистер Винси высказал это предчувствие относительно Розамонд, сама она и представить себе не могла, что ей придётся обратиться с таким призывом, какой он предвидел. Она ещё не беспокоилась о средствах и способах, хотя её домашняя жизнь была дорогой и насыщенной событиями. Её ребёнок родился недоношенным, и все расшитые платья и головные уборы пришлось хранить в темноте. Это несчастье было полностью объяснено тем, что она однажды упорно отправилась верхом на лошади, несмотря на просьбу мужа; но не следует предполагать, что она в этот день разозлилась или грубо заявила ему, что будет делать, как ей заблагорассудится.
  
  
  Особенно сильно желание заняться верховой ездой у Розамонды вызвал визит капитана Лидгейта, третьего сына баронета, которого, к сожалению, наш Терций, носивший это имя, ненавидел как пустого щеголя, «презренно разделяющего волосы от лба до затылка» (чего не делал и сам Терций), и демонстрирующего наивную уверенность в том, что он знает, что сказать по любому поводу. Лидгейт проклинал свою глупость, что сорвал этот визит, согласившись поехать к дяде в свадебное путешествие, и, сказав об этом наедине, он довольно неприятно повел себя по отношению к Розамонде. Для Розамонды этот визит был источником беспрецедентного, но изящно скрытого ликования. Она так остро ощущала присутствие в доме кузена, сына баронета, что представляла, будто знание о том, что подразумевает его присутствие, распространилось по всем остальным умам; И когда она представила капитана Лидгейта своим гостям, у нее возникло спокойное ощущение, что его положение проникало в них, словно запах. Этого удовлетворения было достаточно, чтобы на время растопить некоторое разочарование в условиях брака с врачом, даже знатного происхождения: теперь казалось, что ее брак, очевидно, а также идеально, поднимает ее над уровнем Мидлмарча, и будущее выглядело светлым благодаря письмам и визитам в Куаллингем и обратно, а также смутному продвижению Терция. Тем более что, вероятно, по предложению капитана, его замужняя сестра, миссис Менган, приехала со своей служанкой и осталась на две ночи по пути из города. Поэтому Розамонд явно стоило позаботиться о своей музыке и тщательном выборе кружев.
  
  
  Что касается самого капитана Лидгейта, то его низкий лоб, орлиный нос, искривленный набок, и довольно тяжелая речь могли бы стать недостатком для любого молодого джентльмена, не обладавшего военной выправкой и усами, которые придают ему то, что некоторые светловолосые мужчины считают «стилем». Кроме того, он обладал тем видом высшего воспитания, который заключается в отсутствии мелких забот, свойственных благородству среднего класса, и был большим критиком женских прелестей. Розамонд теперь наслаждалась его восхищением еще больше, чем в Куоллингэме, и он с легкостью проводил с ней несколько часов в день, флиртуя. В целом, этот визит был одним из самых приятных приключений в его жизни, возможно, не в меньшей степени потому, что он подозревал, что его странный кузен Терций желает ему отъезда: хотя Лидгейт, который скорее (в гиперболическом смысле) умер бы, чем потерпел бы неудачу в проявлении учтивого гостеприимства, подавил свою неприязнь и лишь делал вид, что не слышит, что говорит галантный офицер, поручив отвечать ему Розамонд. Ведь он вовсе не был ревнивым мужем и предпочитал оставлять легкомысленного молодого джентльмена наедине с женой, чем составлять ему компанию.
  
  
  «Хотел бы я, чтобы ты почаще общался с капитаном за ужином, Тертиус, — сказал Розамонд однажды вечером, когда важный гость уехал в Лоамфорд навестить своих товарищей-офицеров, расквартированных там. — Ты иногда выглядишь таким рассеянным — кажется, ты смотришь ему в лицо сквозь его голову, а не на него самого».
  
  
  «Дорогая Рози, надеюсь, ты не ожидаешь, что я буду много разговаривать с таким самодовольным ослом, — резко сказал Лидгейт. — Если ему разобьют голову, я, может быть, и посмотрю на это с интересом, но не раньше».
  
  
  «Я не могу понять, почему вы так презрительно отзываетесь о своей кузине», — сказала Розамонд, перебирая пальцами бумагу и говоря с легкой серьезностью, в которой чувствовалась нотка презрения.
  
  
  «Спроси Ладислава, не считает ли он твоего капитана самым занудным человеком, которого когда-либо встречал. Ладислав почти покинул дом с тех пор, как пришел сюда».
  
  
  Розамонд считала, что прекрасно понимает, почему мистер Ладислав недолюбливал капитана: он был ревнив, и ей нравилось, что он ревнует.
  
  
  «Невозможно сказать, что подойдет эксцентричным людям, — ответила она, — но, на мой взгляд, капитан Лидгейт — настоящий джентльмен, и я думаю, что из уважения к сэру Годвину вам не следует относиться к нему пренебрежительно».
  
  
  «Нет, дорогая, но мы устраивали для него ужины. Он приходит и уходит, когда ему вздумается. Я ему не нужна».
  
  
  «Тем не менее, когда он находится в комнате, вы могли бы уделить ему больше внимания. Возможно, он не феникс от мира сего в вашем понимании; его профессия другая; но вам было бы гораздо полезнее немного поговорить на его темы. Я думаю, что с ним приятно общаться. И он отнюдь не беспринципный человек».
  
  
  «Дело в том, что ты бы хотела, чтобы я была немного больше похожа на него, Рози», — пробормотал Лидгейт с каким-то обреченным бормотанием, с улыбкой, которая не была ни нежной, ни уж точно не веселой. Розамонд молчала и больше не улыбалась; но прекрасные изгибы ее лица и без улыбки выглядели достаточно добродушными.
  
  
  Слова Лидгейта были словно печальная веха, отмечающая, как далеко он отошел от своей прежней страны грез, в которой Розамонд Винси казалась идеальной женщиной, которая будет почитать ум своего мужа подобно искусной русалке, используя свой гребень и зеркало и распевая свою песню для успокоения его обожаемой мудрости. Он начал различать это воображаемое обожание и влечение к таланту мужчины, потому что это дает ему престиж и подобно ордену в петлице или почетному званию перед именем.
  
  
  Можно было бы предположить, что Розамонд тоже путешествовала, поскольку бессмысленные разговоры мистера Неда Плимдейла показались ей совершенно утомительными; но для большинства смертных существует невыносимая глупость и вполне приемлемая глупость — иначе, что стало бы с социальными связями? Глупость капитана Лидгейта была тонко пахнущей, он держался с «изяществом», говорил с хорошим акцентом и был близким родственником сэра Годвина. Розамонд нашла её весьма приятной и подхватила многие его фразы.
  
  
  Поэтому, поскольку Розамонд, как известно, любила верховую езду, у нее было множество причин возобновить свои поездки, когда капитан Лидгейт, приказавший своему человеку с двумя лошадьми следовать за ним и остановиться у «Зеленого дракона», умолял ее прокатиться верхом на сером коне, которого он заверил, что тот послушен и обучен везти леди — ведь он купил его для своей сестры и вез в Куаллингем. Розамонд отправилась в первый раз, не сказав мужу, и вернулась раньше него; но поездка оказалась настолько успешной, и она заявила, что стала намного лучше, чем раньше, поэтому он с полной уверенностью согласился, чтобы она снова отправилась на верховую езду.
  
  
  Напротив, Лидгейт был не просто обижен — он был совершенно сбит с толку тем, что она рискнула сесть на незнакомого коня, не посоветовавшись с ним. После первых почти оглушительных возгласов изумления, которые достаточно насторожили Розамонд и предупредили её о надвигающейся опасности, он несколько мгновений молчал.
  
  
  «Однако ты благополучно вернулась», — наконец сказал он решительным тоном. «Ты больше не поедешь, Рози; это понятно. Даже если бы это была самая спокойная и знакомая лошадь в мире, всегда существовала бы вероятность несчастного случая. И ты прекрасно знаешь, что я хотел, чтобы ты перестала ездить на этой гнедой лошади именно по этой причине».
  
  
  «Но в помещении тоже есть вероятность несчастного случая, Тертиус».
  
  
  «Дорогая моя, не говори глупостей, — умоляющим тоном сказал Лидгейт, — конечно же, я тот, кто должен судить за тебя. Думаю, достаточно сказать, что тебе больше туда не ходить».
  
  
  Розамонд поправляла волосы перед ужином, и отражение ее головы в зеркале не изменило своей красоты, за исключением легкого поворота длинной шеи. Лидгейт, расхаживавший с руками в карманах, теперь остановился рядом с ней, словно ожидая каких-то заверений.
  
  
  «Как бы мне хотелось, чтобы ты заплел мои косы, дорогой», — сказала Розамонд, опустив руки и тихо вздохнув, так что мужу стало бы стыдно стоять там, словно зверюге. Лидгейт и раньше часто заплетал косы, будучи одним из самых ловких мужчин со своими большими, изящными пальцами. Он подхватил мягкие пряди кос и закрепил их высоким гребнем (для таких целей мужчины и созданы!); и что же ему оставалось делать, кроме как целовать изысканный затылок, который был виден во всей своей нежной округлости? Но когда мы делаем то, что делали раньше, это часто происходит по-другому. Лидгейт все еще был зол и не забыл свою мысль.
  
  
  «Я скажу капитану, что ему следовало быть осмотрительнее и не предлагать вам свою лошадь», — сказал он, удаляясь.
  
  
  «Умоляю вас, Терций, не делайте ничего подобного», — сказала Розамонд, глядя на него с выражением лица, более заметным, чем обычно. «Это будет означать, что вы обращаетесь со мной как с ребенком. Пообещайте, что оставите этот вопрос мне».
  
  
  В её возражении, казалось, была доля правды. Лидгейт с угрюмым покорным видом ответил: «Хорошо», и таким образом дискуссия закончилась его обещанием Розамонд, а не её обещанием ему.
  
  
  На самом деле, она была полна решимости не давать обещаний. У Розамонд было то победоносное упрямство, которое никогда не тратит свою энергию на импульсивное сопротивление. То, что ей нравилось делать, казалось ей правильным, и вся ее хитрость была направлена на то, чтобы найти средства для этого. Она намеревалась снова отправиться на верховую прогулку на сером коне, и она действительно отправилась в путь при первой же возможности, когда мужа не было рядом, не желая, чтобы он узнал об этом, пока не станет достаточно поздно, чтобы не подать ей знак. Искушение, безусловно, было велико: она очень любила эту тренировку, и удовольствие от верховой езды на прекрасном коне, с капитаном Лидгейтом, сыном сэра Годвина, на другом прекрасном коне рядом с ней, и от того, что в этом положении ее встретит кто угодно, кроме мужа, было чем-то таким же прекрасным, как ее мечты до замужества: кроме того, она цеплялась за связь с семьей в Куоллингэме, что, должно быть, было мудрым решением.
  
  
  Но серая лошадь, не готовая к падению дерева, которое валили на опушке леса Халселл, испугалась и еще больше напугала Розамонд, что в конечном итоге привело к потере ее ребенка. Лидгейт не мог показать ей свой гнев, но был довольно робок по отношению к капитану, чей визит, естественно, вскоре подошел к концу.
  
  
  Во всех последующих разговорах на эту тему Розамонд была почти уверена, что поездка никак не повлияла на ситуацию, и что если бы она осталась дома, те же симптомы проявились бы и закончились бы так же, потому что она уже испытывала нечто подобное раньше.
  
  
  Лидгейт мог лишь сказать: «Бедная, бедная дорогая!», — но втайне он удивлялся ужасающей стойкости этого кроткого создания. Внутри него нарастало изумленное чувство собственной беспомощности перед Розамонд. Его превосходные знания и умственные способности, вместо того чтобы быть, как он себе представлял, святыней, к которой можно обращаться по любому поводу, просто откладывались в сторону при решении любых практических вопросов. Он считал ум Розамонд именно тем восприимчивым качеством, которое подобает женщине. Теперь он начинал понимать, что это за ум — в какую форму он превратился, образовав тесную, отстраненную и независимую сеть. Никто не мог быстрее Розамонд увидеть причины и следствия, которые лежали в основе ее собственных вкусов и интересов: она ясно видела превосходство Лидгейта в обществе Мидлмарча и могла фантазировать, прослеживая еще более приятные социальные последствия, когда его талант должен был бы продвинуть его вперед; Но для нее его профессиональные и научные амбиции не имели никакого отношения к этим желаемым результатам, кроме как если бы они были удачным открытием дурно пахнущего масла. И, конечно же, помимо этого масла, к которому она не имела никакого отношения, она верила в свое собственное мнение больше, чем в его. Лидгейт был поражен, обнаружив, что в бесчисленных пустяковых делах, а также в этом последнем серьезном случае верховой езды, привязанность не делала ее покорной. Он не сомневался, что привязанность есть, и не подозревал, что сделал что-либо, чтобы оттолкнуть ее. Со своей стороны, он говорил себе, что любит ее так же нежно, как и прежде, и может смириться с ее отрицаниями; но… что ж! Лидгейт был очень обеспокоен и осознавал появление в своей жизни новых элементов, столь же вредных для него, как грязевая бухта для существа, привыкшего дышать, купаться и охотиться за своей освещенной добычей в чистейшей воде.
  
  
  Вскоре Розамонд, сидя за рабочим столом, выглядела прекраснее, чем когда-либо, наслаждаясь поездками на фаэтоне отца и думая, что ее могут пригласить в Куоллингем. Она знала, что является гораздо более изысканным украшением гостиной, чем любая другая дочь семьи, и, размышляя о том, что джентльмены это понимают, возможно, недостаточно учла, захотят ли дамы увидеть себя превзойденными.
  
  
  Лидгейт, избавившись от беспокойства за неё, снова впал в то, что она мысленно называла его переменчивым настроением — название, которое, по её мнению, скрывало его задумчивую озабоченность другими вещами, помимо неё самой, а также это тревожное выражение лица и отвращение ко всему обыденному, словно к горьким травам, что действительно служило своего рода увеличительным стеклом для его раздражения и предчувствий. У этих последних состояний души была одна причина, среди прочих, о которой он великодушно, но ошибочно избегал говорить Розамонд, опасаясь, что это повлияет на её здоровье и настроение. Между ними действительно существовало полное отсутствие взаимопонимания, что слишком очевидно возможно даже между людьми, которые постоянно думают друг о друге. Лидгейту казалось, что он месяц за месяцем жертвовал более чем половиной своих лучших намерений и сил ради нежности к Розамонд; Он терпел ее мелкие просьбы и перебивания без нетерпения и, прежде всего, без предательства горечи, все меньше и меньше вмешиваясь в его жизнь, глядя сквозь пустую, не отражающую реальность, которую ее разум представлял его пылу к более безличным целям его профессии и научных исследований – пылу, который, как ему казалось, идеальная жена должна каким-то образом боготворить как нечто возвышенное, хотя он совершенно не понимал почему. Но его терпение было смешано с самодовольством, которое, если мы умеем быть откровенными, мы признаем, составляет более половины нашей горечи из-за обид, включая обиды жены или мужа. Всегда остается верным, что если бы мы были сильнее, обстоятельства были бы менее сильны против нас. Лидгейт понимал, что его уступки Розамонд часто были не более чем ослаблением решимости, ползущим параличом, способным овладеть энтузиазмом, который не приспосабливается к постоянной части нашей жизни. А на энтузиазм Лидгейта постоянно давило не просто чувство печали, а едкое присутствие мелочной, унизительной заботы, которая накладывает клеймо иронии на все высшие стремления.
  
  
  Это была та забота, о которой он до сих пор воздерживался говорить Розамонд; и он с некоторым удивлением полагал, что ей это никогда не приходило в голову, хотя, безусловно, ни одна трудность не могла быть менее загадочной. Это был умозаключение с явной подтекстом, легко сделанное равнодушными наблюдателями, что Лидгейт был в долгах; и он никак не мог выбросить из головы мысль о том, что с каждым днем все глубже погружается в это болото, которое манит людей своим прекрасным покровом цветов и зелени. Удивительно, как быстро человек доходит до подбородка — в таком состоянии, когда, вопреки себе, он вынужден думать главным образом об освобождении, хотя в его душе и хранится план развития вселенной.
  
  
  Восемнадцать месяцев назад Лидгейт был беден, но никогда не испытывал острой нужды в небольших суммах и скорее презирал любого, кто опускался на ступеньку ниже, чтобы их раздобыть. Теперь же он столкнулся с чем-то худшим, чем просто дефицит: его преследовали вульгарные, ненавистные нападки человека, который купил и использовал множество вещей, без которых можно было бы обойтись, и за которые он не в состоянии заплатить, хотя требование оплаты стало настойчивым.
  
  
  Как это произошло, легко понять, даже не имея особых навыков арифметики или знания цен. Когда человек, обустраивая дом и готовясь к свадьбе, обнаруживает, что его мебель и другие первоначальные расходы превышают имеющиеся у него средства; когда в конце года выясняется, что его расходы на домашнее хозяйство, лошадей и прочее составляют почти тысячу, в то время как доходы от практики, которые, по старым данным, составляли восемьсот фунтов в год, иссякли, как летний пруд, и едва достигают пятисот, главным образом из-за неоплаченных счетов, очевидный вывод таков: независимо от того, беспокоит его это или нет, он в долгу. Это были менее дорогие времена, чем наши, и жизнь в провинции была сравнительно скромной; Но легкость, с которой врач, недавно купивший практику, считавший себя обязанным содержать двух лошадей, чей стол обеспечивался без ограничений, и который платил страховку на свою жизнь и высокую арендную плату за дом и сад, мог обнаружить, что его расходы удваивают его доходы, может быть понятна любому, кто не считает эти детали недостойными внимания. Розамонд, привыкшая с детства к расточительному домашнему хозяйству, считала, что хорошее ведение домашнего хозяйства заключается просто в заказе всего самого лучшего — ничто другое не «подходит»; а Лидгейт полагал, что «если что-то и делается, то должно делаться как следует» — он не понимал, как они могли бы жить иначе. Если бы ему заранее сообщили о каждой статье расходов домохозяйства, он, вероятно, заметил бы, что «вряд ли получится много», и если бы кто-то предложил сэкономить на каком-либо конкретном товаре — например, заменить дешевую рыбу на дорогую — это показалось бы ему просто скупой, низменной затеей. Розамонд, даже без такого повода, как визит капитана Лидгейта, любила рассылать приглашения, и Лидгейт, хотя часто считал гостей утомительными, не вмешивался. Эта общительность казалась необходимой частью профессиональной осмотрительности, и приемы должны были быть уместными. Правда, Лидгейт постоянно посещал дома бедняков и корректировал свои диетические предписания в соответствии с их скромными средствами; но, боже мой! разве это к настоящему времени не перестало быть чем-то примечательным — разве не следует ожидать от людей, что у них будет множество накопленных знаний, которые они никогда не будут сравнивать друг с другом? Расходы — как и безобразие и ошибки — становятся совершенно новым явлением, когда мы связываем с ними свою собственную индивидуальность и измеряем их той огромной разницей, которая проявляется (в наших собственных ощущениях) между нами и другими. Лидгейт считал себя небрежным в отношении своей одежды и презирал человека, который рассчитывал последствия своего наряда; Ему казалось само собой разумеющимся, что у него было много свежей одежды — такие вещи, естественно, складывались в снопы. Следует помнить, что до этого он никогда не ощущал давления назойливых долгов и жил по привычке, а не по самокритике. Но это давление пришло.
  
  
  Новизна ситуации делала ее еще более раздражающей. Он был поражен и возмущен тем, что условия, столь чуждые всем его целям, столь отвратительно оторванные от того, чем он хотел заниматься, подстерегали его, когда он ничего не подозревал. И дело было не только в самом долге; была уверенность, что в своем нынешнем положении он будет только усугублять его. Два торговца мебелью в Брассинге, чьи счета были выставлены еще до его женитьбы, и которым он с тех пор не мог рассчитать текущие расходы, неоднократно присылали ему неприятные письма, которые навязывались ему. Вряд ли это могло быть более обидным для какого-либо характера, чем характер Лидгейта с его невероятной гордостью — его нежеланием просить о помощи или быть кому-либо обязанным. Он презирал даже предположения о намерениях мистера Винси в финансовых вопросах, и только крайняя необходимость могла заставить его обратиться к тестю, даже если бы после женитьбы ему не было известно различными косвенными способами, что дела самого мистера Винси идут неважно и что ожидание помощи с его стороны вызовет недовольство. Некоторые люди легко доверяют готовности друзей; Лидгейту никогда в прежние годы не приходило в голову, что ему понадобится это сделать: он никогда не задумывался о том, что для него будет означать заимствование; но теперь, когда эта мысль пришла ему в голову, он почувствовал, что предпочтет любые другие трудности. Тем временем у него не было ни денег, ни перспектив заработать; и его практика не становилась более прибыльной.
  
  
  Неудивительно, что Лидгейт в последние несколько месяцев не мог скрыть никаких признаков внутренних проблем, и теперь, когда Розамонд поправлялась, он задумался о том, чтобы полностью посвятить ее в свои трудности. Новое знакомство со счетами торговцев заставило его мыслить по-новому: он начал рассматривать с новой точки зрения, что необходимо, а что нет в заказанных товарах, и понял, что необходимо изменить свои привычки. Как можно было бы внести такие изменения без согласия Розамонд? Необходимость немедленно рассказать ей об этом неприятном факте возникла у него внезапно.
  
  
  Не имея денег и обратившись за советом к человеку в его положении относительно того, какое обеспечение он мог бы предоставить, Лидгейт предложил единственное имеющееся у него надежное обеспечение менее требовательному кредитору, ювелиру и серебряных дел мастеру, который согласился взять на себя также кредит обивщика, приняв проценты за определенный срок. Необходимым обеспечением был договор купли-продажи мебели из его дома, который мог бы на разумный срок облегчить долг кредитора в размере менее четырехсот фунтов; а ювелир, мистер Довер, был готов уменьшить его, забрав обратно часть посуды и любой другой предмет, который был в отличном состоянии. Фраза «любой другой предмет» деликатно подразумевала ювелирные изделия, и в частности, несколько фиолетовых аметистов стоимостью тридцать фунтов, которые Лидгейт купил в качестве свадебного подарка.
  
  
  Мнения относительно мудрости Лидгейта в этом подарке могут расходиться: одни могут считать, что это было проявлением изящной заботы, которого следовало ожидать от человека вроде Лидгейта, а вина за любые неприятные последствия лежит на стесненных рамках провинциальной жизни того времени, которая не предлагала никаких удобств для представителей интеллигенции, чье состояние не соответствовало их вкусам; а также на нелепой щепетильности Лидгейта в вопросе просьб о деньгах у друзей.
  
  
  Однако в то прекрасное утро, когда он отправился делать последний заказ на серебро, этот вопрос казался ему совершенно неважным: в присутствии других чрезвычайно дорогих драгоценностей и в дополнение к заказам, сумма которых точно не была рассчитана, тридцать фунтов за украшения, столь изысканно подходящие к шее и рукам Розамонд, вряд ли могли показаться чрезмерными, когда наличных денег для превышения суммы не было. Но в этот критический момент воображение Лидгейта невольно обратилось к мысли о том, чтобы аметисты снова заняли свое место в ассортименте мистера Довера, хотя он и избегал этой идеи, предлагая ее Розамонд. Побужденный предвидеть последствия, которые он никогда не имел обыкновения просчитывать, он готовился действовать, руководствуясь этим предвидением, с той же строгостью (хотя и не со всей), с какой он бы действовал в ходе эксперимента. Он нервно подгонял себя к этой строгости, когда ехал из Брассинга, и размышлял о том, какие заявления он должен сделать Розамонд.
  
  
  Был вечер, когда он вернулся домой. Этот крепкий мужчина двадцати девяти с небольшим лет, обладающий множеством талантов, был ужасно несчастен. Он не ругался про себя, признавая, что совершил глубокую ошибку; но ошибка действовала в нем, как хроническая болезнь, смешивая свои тревожные настойчивые просьбы со всеми перспективами и ослабляя каждую мысль. Идя по коридору в гостиную, он услышал пианино и пение. Конечно, там был Ладислав. Прошло несколько недель с тех пор, как Вилл расстался с Доротеей, но он все еще был на старом посту в Мидлмарче. Лидгейт в целом не возражал против прихода Ладислава, но сейчас его раздражало, что он не мог найти свой камин свободным. Когда он открыл дверь, два певца направились к ноте, поднимая глаза и глядя на него, но не воспринимая его появление как помеху. Для человека, измученного своей упряжью, как бедняга Лидгейт, видеть, как двое людей напевают ему вслед, совсем не успокаивает, когда он входит с ощущением, что этот мучительный день еще таит в себе немало боли. Его лицо, и без того бледнее обычного, нахмурилось, когда он прошел через комнату и плюхнулся в кресло.
  
  
  Теперь певцы, посчитав, что их можно оправдать тем, что им нужно было спеть всего три такта, повернулись спиной друг к другу.
  
  
  «Как дела, Лидгейт?» — спросил Уилл, подойдя, чтобы пожать руку.
  
  
  Лидгейт взял его за руку, но не счел нужным говорить.
  
  
  «Ты уже пообедал, Терций? Я ждала тебя гораздо раньше», — сказала Розамонд, которая уже заметила, что ее муж был в «ужасном настроении». На этом она продолжила говорить, садясь на свое обычное место.
  
  
  «Я пообедал. Хотел бы я чаю, пожалуйста», — коротко ответил Лидгейт, всё ещё хмурясь и пристально глядя на вытянутые перед ним ноги.
  
  
  Уилл был слишком быстр, чтобы нуждаться в большем. «Я пойду», — сказал он, потянувшись за шляпой.
  
  
  «Скоро будет чай, — сказала Розамонд, — пожалуйста, не уходите».
  
  
  «Да, Лидгейту скучно», — сказал Уилл, который знал Лидгейта лучше, чем Розамонд, и не обиделся на его манеру поведения, легко представляя себе причины раздражения за пределами дома.
  
  
  «Вам гораздо важнее остаться», — игриво сказала Розамонд с едва уловимым акцентом; — «он не будет разговаривать со мной весь вечер».
  
  
  «Да, Розамонд, я это сделаю», — ответил Лидгейт своим сильным баритоном. «Мне нужно поговорить с вами по важному вопросу».
  
  
  Никакое представление бизнеса не могло быть менее похожим на то, что задумала Лидгейт; но ее равнодушное поведение оказалось слишком провокационным.
  
  
  «Вот! Видишь, — сказал Уилл. — Я иду на собрание по поводу Механического института. До свидания», — и быстро вышел из комнаты.
  
  
  Розамонд не смотрела на мужа, а вскоре встала и заняла место перед чайным подносом. Она думала, что никогда не видела его таким неприятным. Лидгейт обратил на нее свои темные глаза и наблюдал, как она деликатно держала чайный сервиз своими тонкими пальцами, рассматривая предметы прямо перед собой, без малейшего колебания на лице, и все же с невыразимым протестом против всех людей с неприятными манерами. На мгновение он потерял ощущение своей раны, внезапно задумавшись об этой новой форме женской бесстрастности, проявляющейся в стройной фигуре, которую он когда-то истолковал как признак восприимчивой, разумной чувствительности. Вспоминая Лору, глядя на Розамонд, он мысленно сказал: «Неужели она убьет меня за то, что я ее утомил?», а затем: «Так бывает со всеми женщинами». Но эта способность к обобщению, дающая людям такое превосходство в ошибках над бессловесными животными, была немедленно пресечена воспоминанием Лидгейта о поразительных впечатлениях от поведения другой женщины — от взглядов и интонаций Доротеи по отношению к мужу, когда Лидгейт начал ухаживать за ним, — от ее страстного мольбы научить ее тому, что лучше всего утешит этого человека, ради которого ей, казалось, приходилось подавлять в себе все побуждения, кроме стремления к верности и состраданию. Эти вновь возникшие впечатления быстро и мечтательно сменяли друг друга в сознании Лидгейта, пока заваривался чай. Он закрыл глаза в последний миг задумчивости, услышав слова Доротеи: «Посоветуй мне — подумай, что я могу сделать — он всю жизнь трудился и смотрел вперед. Его ничего больше не волнует — и меня ничего больше не волнует».
  
  
  Этот голос глубокой, проникнутой душевностью женственности оставался в нем так же, как и зажигательные идеи мертвого и властного гения (разве не существует гения благородных чувств, который также царит над человеческими душами и их выводами?); эти тона были музыкой, от которой он отступал — он действительно на мгновение задремал, когда Розамонд своим серебристо-нейтральным голосом сказала: «Вот ваш чай, Терций», поставив его на маленький столик рядом с ним, а затем вернулась на свое место, не глядя на него. Лидгейт слишком поспешно приписал ей бесчувственность; по-своему она была достаточно чувствительна и оставляла неизгладимые впечатления. Теперь же ее впечатление было чувством обиды и отвращения. Но Розамонд никогда не хмурилась и не повышала голоса: она была совершенно уверена, что никто не может справедливо найти в ней недостатки.
  
  
  Возможно, они с Лидгейтом никогда прежде не чувствовали себя так далеко друг от друга; но были веские причины не откладывать его откровение, даже если он и не начал его этим внезапным заявлением; действительно, часть того гневного желания пробудить в ней большую чувствительность из-за себя, которое побудило его заговорить преждевременно, все еще смешивалась с его болью от предчувствия ее страданий. Но он подождал, пока поднос уберут, свечи зажгут и можно будет рассчитывать на вечернюю тишину: этот перерыв дал время оттолкнутой нежности вернуться в привычное русло. Он говорил ласково.
  
  
  «Дорогая Рози, отложи свою работу и садись рядом со мной», — мягко сказал он, отодвигая стол и протягивая руку, чтобы придвинуть стул к своему.
  
  
  Розамонд повиновалась. Когда она подошла к нему в своем полупрозрачном, слегка тонированном муслине, ее стройная, но округлая фигура никогда не выглядела такой грациозной; когда она села рядом с ним и положила руку на локоть его стула, наконец взглянув на него и встретившись взглядом, ее нежная шея, щека и стройные губы никогда не были так прекрасны, как в весеннее, младенческое и сладкое свежее время. Это тронуло Лидгейта и смешало первые мгновения его любви к ней со всеми другими воспоминаниями, которые всколыхнулись в этом кризисе глубокой тревоги. Он мягко положил свою большую руку на ее, сказав…
  
  
  «Дорогой!» — с той затяжной интонацией, которую придает этому слову привязанность. Розамонд тоже все еще находилась под властью того же прошлого, и ее муж все еще был отчасти тем Лидгейтом, чье одобрение вызывало у нее восторг. Она легонько откинула его волосы со лба, затем положила другую руку на его, и осознавала, что прощает его.
  
  
  «Я обязан рассказать тебе то, что тебя ранит, Рози. Но есть вещи, о которых муж и жена должны думать вместе. Осмелюсь предположить, что тебе уже пришло в голову, что у меня не хватает денег».
  
  
  Лидгейт замер, но Розамонд повернула голову и посмотрела на вазу на каминной полке.
  
  
  «Я не смог оплатить все необходимые вещи до свадьбы, и с тех пор у меня накопились расходы, которые мне пришлось покрывать. В результате в Брассинге образовался большой долг — триста восемьдесят фунтов, — который давит на меня уже довольно давно, и с каждым днем он только увеличивается, потому что люди не платят мне быстрее, так как другие хотят получить деньги. Я старался скрыть это от тебя, пока ты болел; но теперь мы должны вместе подумать об этом, и ты должен мне помочь».
  
  
  «Что я могу сделать, Тертий?» — спросила Розамонд, снова обратив на него взгляд. Эта короткая речь из четырех слов, как и многие другие на всех языках, благодаря различным интонациям способна выразить все состояния души: от беспомощной рассеянности до исчерпывающего аргументированного восприятия, от полного самопожертвования до самой нейтральной отстраненности. Тонкое произнесение Розамонд слов «Что я могу… я… сделать!» содержало в себе столько нейтральности, сколько они могли вместить. Они обрушились на пробудившуюся нежность Лидгейта, словно смертельный холод. Он не разразился негодованием — его сердце сжалось от грусти. И когда он заговорил снова, то скорее тоном человека, который заставляет себя выполнить задачу.
  
  
  «Вам необходимо это знать, потому что мне нужно временно обеспечить безопасность, и должен прийти человек, чтобы составить опись мебели».
  
  
  Розамонд сильно покраснела. «Ты разве не просила у папы денег?» — спросила она, как только смогла говорить.
  
  
  "Нет."
  
  
  «Тогда я должна спросить его!» — сказала она, отпуская руки Лидгейта и поднимаясь, чтобы встать на расстоянии двух ярдов от него.
  
  
  «Нет, Рози, — решительно ответил Лидгейт. — Уже слишком поздно. Инвентаризация начнётся завтра. Помни, это всего лишь гарантия: это ничего не изменит, это временное дело. Я настаиваю на том, чтобы твой отец ничего не узнал, если только я сам не решу ему об этом рассказать», — добавил Лидгейт с более властным акцентом.
  
  
  Это, безусловно, было жестоко, но Розамонд повергла его в злое предчувствие, что она сделает в плане тихого, непреклонного неповиновения. Эта жестокость казалась ей непростительной: она не была склонна к плачу и не любила его, но теперь ее подбородок и губы задрожали, и слезы навернулись на глаза. Возможно, Лидгейту, находящемуся под двойным давлением внешних материальных трудностей и собственного гордого сопротивления унизительным последствиям, было невозможно в полной мере представить, что это внезапное испытание значит для юной девушки, которая знала только роскошь и чьи мечты были связаны с новой роскошью, точнее, с ее вкусом. Но он хотел пощадить ее настолько, насколько мог, и ее слезы ранили его до глубины души. Он не мог сразу же снова заговорить; но Розамонд не стала рыдать: она попыталась справиться со своим волнением и вытерла слезы, продолжая смотреть перед собой на каминную полку.
  
  
  «Постарайся не горевать, дорогая», — сказал Лидгейт, подняв на нее взгляд. То, что она решила отдалиться от него в этот трудный момент, делало все еще труднее, но он должен был продолжать. «Мы должны собраться с силами, чтобы сделать то, что необходимо. Это я был виноват: я должен был понимать, что не могу позволить себе жить так. Но многое в моей практике сыграло против меня, и сейчас она действительно достигла критической точки. Возможно, я ее восстановлю, но тем временем мы должны остановиться — мы должны изменить свой образ жизни. Мы это переживем. Когда я дам вам эту уверенность, у меня будет время оглядеться вокруг; а вы так умны, что если вы займетесь управлением, то научите меня осторожности. Я был безрассудным негодяем в вопросах ценообразования — но, дорогая, сядь и прости меня».
  
  
  Лидгейт склонил шею под ярмом, словно существо с когтями, но обладающее и Разумом, который часто низводит нас до кротости. Произнеся последние слова умоляющим тоном, Розамонд вернулась на стул рядом с ним. Его самообвинение вселило в нее некоторую надежду, что он прислушается к ее мнению, и она сказала…
  
  
  «Почему бы вам не отложить составление описи имущества? Вы можете отпустить людей завтра, когда они придут».
  
  
  «Я не буду их прогонять», — сказал Лидгейт, и в его голосе снова появилась властность. Разве было какое-то смысл объяснять?
  
  
  «Если бы мы ушли из "Мидлмарча"? Конечно, состоялась бы продажа, и это тоже подошло бы».
  
  
  «Но мы не собираемся покидать Мидлмарч».
  
  
  «Уверен, Тертиус, так будет гораздо лучше. Почему бы нам не поехать в Лондон? Или в окрестности Дарема, где известна твоя семья?»
  
  
  «Без денег мы никуда не сможем пойти, Розамонд».
  
  
  «Ваши друзья не хотели бы, чтобы вы остались без денег. И, конечно же, этих отвратительных торговцев можно было бы убедить в этом и заставить их подождать, если бы вы обратились к ним с соответствующими просьбами».
  
  
  «Это пустая трата времени, Розамонд, — сердито сказал Лидгейт. — Ты должна научиться принимать мои решения по вопросам, в которых не разбираешься. Я принял необходимые меры, и они должны быть выполнены. Что касается друзей, я ничего от них не жду и ни о чём не буду просить».
  
  
  Розамонд сидела совершенно неподвижно. В её голове крутилась мысль, что если бы она знала, как поведёт себя Лидгейт, она бы никогда не вышла за него замуж.
  
  
  «У нас сейчас нет времени тратить его на лишние слова, дорогая», — сказал Лидгейт, снова стараясь быть мягким. «Есть некоторые детали, которые я хотел бы обсудить с тобой. Довер говорит, что он заберет большую часть посуды обратно, а также любые украшения, которые нам понравятся. Он действительно очень хорошо себя ведет».
  
  
  «Значит, нам придётся обойтись без ложек и вилок?» — спросила Розамонд, губы которой, казалось, сужались от тонкости её произношения. Она была полна решимости не оказывать дальнейшего сопротивления и не делать никаких предложений.
  
  
  «О нет, боже мой!» — воскликнул Лидгейт. «Но вот, — продолжил он, доставая из кармана бумагу и разворачивая ее, — вот счет Дувра. Видите ли, я отметил ряд предметов, возврат которых уменьшит сумму на тридцать фунтов и более. Я не отметил никаких украшений». Лидгейт действительно очень горечил себе из-за этого вопроса с украшениями, но он преодолел это чувство суровыми аргументами. Он не мог предложить Розамонд вернуть какой-либо из его подарков, но он сказал себе, что обязан представить ей предложение Дувра, и ее внутреннее побуждение может облегчить дело.
  
  
  «Мне бесполезно смотреть, Тертий, — спокойно сказала Розамонд; — ты вернешь все, что захочешь». Она не стала смотреть на бумагу, и Лидгейт, покраснев до корней, откинул ее назад и позволил ей упасть ему на колени. Тем временем Розамонд тихо вышла из комнаты, оставив Лидгейта беспомощным и в недоумении. Неужели она не вернется? Казалось, она отождествляла себя с ним не больше, чем если бы они были существами разных видов и с противоположными интересами. Он резко вскинул голову и с какой-то яростью засунул руки глубоко в карманы. Наука еще оставалась — были еще хорошие объекты для работы. Он должен был продолжать тянуть — тем сильнее, что другие удовольствия уходили.
  
  
  Но дверь открылась, и Розамонд снова вошла. Она несла кожаную шкатулку с аметистами и крошечную декоративную корзинку с другими шкатулками, и, положив их на стул, на котором сидела, сказала с безупречной учтивостью…
  
  
  «Это все украшения, которые ты мне когда-либо дарил. Можешь вернуть все, что захочешь, и тарелку тоже. Конечно, ты не ожидаешь, что я останусь дома завтра. Я пойду к папе».
  
  
  Многим женщинам взгляд, которым Лидгейт посмотрела на нее, показался бы более ужасным, чем просто взгляд гнева: в нем отражалось отчаянное смирение с тем расстоянием, которое она создавала между ними.
  
  
  «А когда вы вернетесь?» — спросил он с горьковатым оттенком в голосе.
  
  
  «О, вечером. Конечно, я не буду упоминать об этом маме». Розамонд была убеждена, что ни одна женщина не может вести себя безупречнее, чем она; и она села за свой рабочий стол. Лидгейт минуту-другую размышлял, и в результате он сказал с прежней эмоциональностью в голосе…
  
  
  «Теперь, когда мы объединились, Рози, не оставляй меня одну в первые же возникшие трудности».
  
  
  «Конечно, нет», — сказала Розамонд. — «Я сделаю все, что мне подобает».
  
  
  «Неправильно оставлять это дело на откуп слугам, или мне придется говорить с ними об этом. И мне придется уйти — не знаю, как рано. Я понимаю, как вы содрогаетесь от унижения, связанного с этими денежными делами. Но, дорогая Розамонд, из чувства гордости, которое я испытываю так же сильно, как и вы, безусловно, лучше самим разобраться с этим и позволить слугам как можно меньше об этом видеть; а поскольку вы моя жена, ничто не помешает вам разделить мои позоры — если бы они были».
  
  
  Розамонд не ответила сразу, но наконец сказала: «Хорошо, я останусь дома».
  
  
  «Я не буду трогать эти драгоценности, Рози. Забери их обратно. Но я составлю список посуды, которую мы сможем вернуть, чтобы ее можно было немедленно упаковать и отправить».
  
  
  «Слуги об этом знают», — сказала Розамонд с легким оттенком сарказма.
  
  
  «Что ж, нам нужно встретиться с некоторыми неприятными людьми. Интересно, где чернила?» — сказал Лидгейт, вставая и бросая отчет на большой стол, где он собирался писать.
  
  
  Розамонд подошла к чернильнице и, поставив её на стол, собиралась отвернуться, когда стоявший неподалеку Лидгейт обнял её и притянул к себе, сказав…
  
  
  «Ну же, дорогая, давай извлечем максимум пользы из сложившейся ситуации. Надеюсь, нам придется быть скупыми и разборчивыми лишь на время. Поцелуй меня».
  
  
  Его природную доброту было трудно погасить, и для мужа вполне естественно остро чувствовать, что неопытная девушка попала в беду, выйдя за него замуж. Она приняла его поцелуй и слабо ответила на него, и таким образом на время восстановилось видимость согласия. Но Лидгейт не мог не предвкушать с ужасом неизбежные будущие обсуждения расходов и необходимости полной перемены в их образе жизни.
  ГЛАВА IX.
  
  
  «Издревле говорили, что душа имеет человеческий облик».
  Но она меньше и тоньше, чем телесное «я»,
  Так он выходил на улицу, когда ему вздумалось.
  И смотрите! Рядом с её ангельским личиком парит
  Бледногубая фигура, шепчущая в воздухе
  Его подсказки в этой маленькой ракушке, в её ухе.
  
  
  Новости часто распространяются так же бездумно и эффективно, как пыльца, которую пчелы уносят (не имея ни малейшего представления о том, насколько она рассыпчата), жужжа в поисках своего нектара. Это удачное сравнение относится к Фреду Винси, который в тот вечер в доме священника в Лоуике услышал оживленную дискуссию среди дам о новости, которую их старый слуга получил от Тантриппа, касающейся странного упоминания мистером Касаубоном мистера Ладислава в дополнении к его завещанию, составленном незадолго до его смерти. Мисс Уинифред была поражена, узнав, что ее брат знал об этом раньше, и заметила, что Камден — удивительный человек, раз знает вещи и не рассказывает о них; после чего Мэри Гарт сказала, что дополнение, возможно, перепуталось с привычками пауков, о которых мисс Уинифред никогда бы не стала слушать. Миссис Фэрбразер предположила, что новость как-то связана с тем, что они видели мистера Ладислава в Лоуике только один раз, а мисс Нобл много раз сочувственно мяукала.
  
  
  Фред мало что знал и мало интересовался Ладиславом и Казаубонами, и его мысли никогда не возвращались к этой теме, пока однажды, по просьбе матери, не попросил Розамонд передать ему сообщение перед тем, как он будет проходить мимо. Он случайно увидел, как Ладислав уходит. Фреду и Розамонд теперь почти не о чем было говорить, поскольку замужество избавило её от неприятностей, связанных с братьями, и особенно после того, как он совершил, по её мнению, глупый и даже предосудительный поступок, оставив церковь ради дела мистера Гарта. Поэтому Фред предпочитал говорить о том, что считал незначительными новостями, и «по поводу молодого Ладислава» упомянул то, что услышал в доме священника в Лоуике.
  
  
  Лидгейт, как и мистер Фэрбразер, знал гораздо больше, чем рассказывал, и когда он однажды задумался об отношениях между Уиллом и Доротеей, его предположения вышли за рамки фактов. Он предполагал, что между ними существовала страстная привязанность, и это казалось ему слишком серьезным, чтобы сплетничать. Он помнил раздражение Уилла, когда тот упомянул миссис Казобон, и был более осторожен. В целом, его предположения, в дополнение к тому, что он знал о фактах, усиливали его дружелюбие и терпимость к Ладиславу и заставляли его понимать колебания, которые удерживали его в Мидлмарче после того, как он сказал, что ему следует уехать. Показательно, что между мышлением Лидгейта и Розамонд не было никакого желания говорить с ней на эту тему; более того, он не совсем доверял ее сдержанности по отношению к Уиллу. И он был прав, хотя и не представлял, как ее мысли побудят ее заговорить.
  
  
  Когда она передала Лидгейту новость от Фреда, он сказал: «Осторожно, Рози, не намекни Ладиславу ни на что. Он, скорее всего, улетит, как будто ты его оскорбила. Конечно, это неприятное дело».
  
  
  Розамонд повернула голову и поправила волосы, выглядя воплощением безмятежного равнодушия. Но в следующий раз, когда Уилл приехал, когда Лидгейта не было, она язвительно заметила, что он не поедет в Лондон, как угрожал.
  
  
  «Я всё об этом знаю. У меня есть доверенное лицо», — сказала она, изящно склонив голову над листом бумаги, который она ловко держала между пальцами. — «В этом районе есть мощный магнит».
  
  
  «Конечно, есть. Никто не знает этого лучше тебя», — сказал Уилл с лёгкой галантностью, но внутренне готовый рассердиться.
  
  
  «Это поистине очаровательная история любви: мистер Казобон ревнив и предвидит, что нет никого другого, за кого бы миссис Казобон так хотела выйти замуж, и никто бы так не хотел выйти за нее замуж, как некий джентльмен; а затем замышляет испортить все, заставив ее лишиться имущества, если она выйдет замуж за этого джентльмена, — а потом — а потом — а потом — о, я не сомневаюсь, что конец будет совершенно романтичным».
  
  
  «Боже мой! Что ты имеешь в виду?» — спросил Уилл, его лицо и уши покраснели, выражение его лица изменилось, словно его сильно потрясли. «Не шути; объясни, что ты имеешь в виду».
  
  
  «Ты правда не знаешь?» — спросила Розамонд, уже не игриво, и больше всего на свете желая рассказать, чтобы произвести впечатление.
  
  
  «Нет!» — нетерпеливо ответил он.
  
  
  «Разве вы не знаете, что господин Казобон оставил в своем завещании положение о том, что если госпожа Казобон выйдет за вас замуж, она должна лишиться всего своего имущества?»
  
  
  «Откуда ты знаешь, что это правда?» — с нетерпением спросил Уилл.
  
  
  «Мой брат Фред услышал это от братьев Фэр». Уилл вскочил со стула и потянулся к своей шляпе.
  
  
  «Смею предположить, что ты ей нравишься больше, чем этот дом», — сказала Розамонд, глядя на него издалека.
  
  
  «Пожалуйста, больше ничего об этом не говорите», — произнес Уилл хриплым голосом, совершенно не похожим на его обычный тихий тембр. «Это гнусное оскорбление и для нее, и для меня». Затем он рассеянно сел, глядя перед собой, но ничего не видя.
  
  
  «Теперь ты на меня сердишься, — сказала Розамонд. — Не стоит терпеть мою злобу. Ты должна быть мне благодарна за то, что сказала мне об этом».
  
  
  «Так оно и есть», — резко ответил Уилл, говоря с той двойственностью души, которая присуща мечтателям, отвечающим на вопросы.
  
  
  «Я жду известий о свадьбе», — игриво сказала Розамонд.
  
  
  «Никогда! Вы никогда не услышите об этом браке!»
  
  
  Произнеся эти слова импульсивно, Уилл встал, протянул руку Розамонд, все еще с видом сомнамбула, и ушел.
  
  
  Когда он ушел, Розамонд встала со стула и прошла в другой конец комнаты, прислонившись к шифоньеру и устало глядя в окно. Ее угнетала скука и то недовольство, которое в женском сознании постоянно превращается в пустяковую ревность, не имеющую отношения к реальным нуждам, не исходящую ни из какой более глубокой страсти, кроме смутной требовательности эгоизма, и все же способную побуждать как к действию, так и к речи. «На самом деле, мне не о чем беспокоиться», — подумала про себя бедная Розамонд, вспоминая семью в Куоллингэме, которая ей не писала; и то, что, возможно, Терций, вернувшись домой, будет подшучивать над ней по поводу расходов. Она уже тайно ослушалась его, попросив отца помочь им, и он в итоге решительно заявил: «Мне самой, скорее всего, понадобится помощь».
  ГЛАВА LX.
  
  
  Удачные фразы, безусловно, всегда заслуживали и заслуживают всяческой похвалы.
  —Справедливость поверхностна.
  
  
  Несколько дней спустя — уже конец августа — произошло событие, вызвавшее некоторое волнение в Мидлмарче: публика, по желанию, могла приобрести под покровительством уважаемого мистера Бортропа Трамбулла мебель, книги и картины, которые, судя по рекламным листовкам, были лучшими во всех отношениях и принадлежали Эдвину Ларчеру, эсквайру. Это не было одной из распродаж, свидетельствующих о спаде торговли; напротив, это было связано с большим успехом мистера Ларчера в транспортном бизнесе, что позволило ему приобрести особняк недалеко от Риверстона, уже обставленный с большим вкусом известным врачом из Спа — обставленный, между прочим, такими большими рамами дорогих картин с изображением плоти в столовой, что миссис Ларчер нервничала, пока не убедилась, что сюжеты картин соответствуют Священному Писанию. Таким образом, покупателям представилась прекрасная возможность, на которую метко указал г-н Бортроп Трамбулл, чье знакомство с историей искусства позволило ему заявить, что мебель для зала, продаваемая без резервной цены, представляет собой произведение резьбы, созданное современником Гиббонса.
  
  
  В те времена в Мидлмарче крупная распродажа считалась своего рода праздником. Накрывали стол лучшими холодными закусками, как на торжественных похоронах; и предлагались условия для щедрого распития бокалов, что могло привести к активным и радостным торгам за нежелательные предметы. Распродажа мистера Ларчера была особенно привлекательна в хорошую погоду, потому что дом стоял на самом краю города, с садом и конюшнями, на той приятной дороге, ведущей из Мидлмарча по Лондонской дороге, которая также вела к Новой больнице и к уединенному дому мистера Булстроуда, известному как «Шрабс». Короче говоря, аукцион был подобен ярмарке и привлекал все слои населения, имевшие достаточно свободного времени: для некоторых, кто рисковал делать ставки просто для того, чтобы поднять цены, это было почти равносильно ставкам на скачках. На второй день, когда продавалась лучшая мебель, «все» были там; Даже мистер Тезигер, настоятель церкви Святого Петра, ненадолго заглянул, желая купить резной стол, и пообщался с мистером Бэмбриджем и мистером Хорроком. Вокруг большого стола в столовой, где сидел мистер Бортроп Трамбулл с письменным столом и молотком, расположилась целая плеяда дам из Мидлмарча; но ряды, в основном состоящие из мужских лиц, позади часто сменялись входами и выходами как из двери, так и из большого эркерного окна, выходящего на лужайку.
  
  
  В тот день «все» не включали мистера Булстроуда, чье здоровье плохо переносило толпы и сквозняки. Но миссис Булстроуд особенно хотела приобрести определенную картину — «Ужин в Эммаусе», приписываемую в каталоге Гвидо; и в последний момент перед днем аукциона мистер Булстроуд зашел в офис «Пионера», одним из владельцев которого он теперь был, чтобы попросить мистера Ладислава об одолжении, если тот любезно воспользуется своими замечательными знаниями о живописи в интересах миссис Булстроуд и оценит стоимость этой конкретной картины — «если, — добавил скрупулезно вежливый банкир, — присутствие на аукционе не помешает подготовке к вашему отъезду, который, как я знаю, неизбежен».
  
  
  Это условие могло бы прозвучать довольно сатирически в ушах Уилла, если бы он был в настроении обращать внимание на подобную сатиру. Оно относилось к договоренности, заключенной за несколько недель до этого с владельцами газеты, о том, что он может в любой день передать управление заместителю редактора, которого он обучал, поскольку в конце концов он хотел уйти из «Мидлмарча». Но неопределенные амбиции слабы против легкости делать то, что привычно или обманчиво приятно; и все мы знаем, как трудно осуществить решение, когда мы втайне надеемся, что оно окажется ненужным. В таком состоянии ума даже самый недоверчивый человек склонен к чуду: невозможно представить, как может исполниться наше желание, но все же произошли чудесные вещи! Уилл не признался себе в этой слабости, но он задержался. Какой смысл ехать в Лондон в это время года? Игроков из Регби, которые могли бы его помнить, там не было; Что касается политической публицистики, он предпочел бы еще несколько недель поработать в «Пионере». Однако в тот момент, когда мистер Булстроуд разговаривал с ним, у него укрепилось и желание поехать, и столь же твердое намерение не ехать, пока он еще раз не увидит Доротею. Поэтому он ответил, что у него есть причины немного отложить отъезд, и он с удовольствием поедет на аукцион.
  
  
  Уилл был настроен вызывающе, его совесть глубоко угнетала мысль о том, что люди, которые на него смотрели, вероятно, знали факт, равносильный обвинению в его адрес как в человеке с низкими намерениями, которые будут сорваны путем распоряжения имуществом. Как и большинство людей, отстаивающих свою свободу в отношении общепринятых норм, он был готов внезапно и быстро вступить в спор с любым, кто мог намекнуть на то, что у него есть личные причины для этого утверждения — что в его крови, его манерах или характере есть что-то, чему он приписывает маску мнения. Когда его охватывало подобное раздражающее впечатление, он мог ходить днями с вызывающим видом, цвет его прозрачной кожи менялся, словно он был на охоте, высматривая что-то, на что нужно было немедленно наброситься.
  
  
  На аукционе это выражение лица было особенно заметно, и те, кто видел его только в моменты легкой странности или радостного веселья, были бы поражены контрастом. Он не жалел о том, что ему выпала возможность предстать перед племенами Мидлмарча — Толлером, Хакбуттом и остальными, которые смотрели на него свысока как на авантюриста и пребывали в жестоком невежестве относительно Данте, который насмехался над его польской кровью и сам принадлежал к породе, которую очень нужно было переубедить. Он стоял на видном месте недалеко от аукциониста, засунув указательный палец в каждый боковой карман и запрокинув голову, не желая ни с кем разговаривать, хотя его сердечно приветствовал как знатока мистер Трамбулл, который наслаждался полной активностью своих замечательных способностей.
  
  
  И, конечно же, среди всех людей, чья профессия требует от них демонстрации ораторских способностей, самым счастливым является преуспевающий провинциальный аукционист, остроумно поддающийся собственным шуткам и осознающий свои энциклопедические знания. Некоторые угрюмые, сварливые люди могли бы возразить против постоянного восхваления достоинств всех товаров, от подков до «Бергхемов»; но у мистера Бортропа Трамбулла в жилах текла добрая жидкость; он был по натуре ценителем и хотел бы заполучить под свой молоток все, что только можно, считая, что за его рекомендации все будет продано по более высокой цене.
  
  
  Тем временем мебели из гостиной миссис Ларчер ему было достаточно. Когда вошел Уилл Ладислав, второй откидной экран, который, как говорили, был забыт на своем месте, внезапно привлек внимание аукциониста, который распределил его по принципу справедливости, отдавая должное тем вещам, которые больше всего в этом нуждались. Экран был из полированной стали, с множеством ажурных элементов в форме стрельчатых досок и острым краем.
  
  
  «Итак, дамы, — сказал он, — я хочу обратиться к вам. Вот крыло, которое на любом другом аукционе вряд ли было бы предложено без резервной цены, будучи, как я могу сказать, из-за качества стали и оригинальности дизайна, своего рода вещью» — тут мистер Трамбулл понизил голос и слегка загнулся, обводя контуры левым пальцем, — «которая может не соответствовать обычным вкусам. Позвольте мне сказать вам, что со временем этот стиль работы станет единственным в моде — полкроны, вы сказали? Спасибо — за полкроны, это характерное крыло; и у меня есть информация, что антикварный стиль очень востребован в знатных кругах. Три шиллинга — три с шестью пенсами — это хорошо, Джозеф! Посмотрите, дамы, на чистоту дизайна — я сам не сомневаюсь, что он был изготовлен в прошлом веке! Четыре шиллинга, мистер Маумси? — четыре шиллинга».
  
  
  «Я бы не стала ставить это в своей гостиной», — сказала миссис Маумси, едва слышно, чтобы уловить предупреждение опрометчивого мужа. «Я удивляюсь миссис Ларчер. Голова любого ребенка, упавшего на это, будет отрублена пополам. Острие как у ножа».
  
  
  «Совершенно верно, — быстро возразил мистер Трамбулл, — и крайне полезно иметь под рукой отбойник, который перережет, если у вас есть кожаный галстук или веревка, которые нужно перерезать, а ножа под рукой нет: многих людей оставляли висеть на виселице, потому что не было ножа, чтобы их срезать. Джентльмены, вот отбойник, который, если вам не посчастливится повеситься, перережет вас в мгновение ока — с поразительной быстротой — четыре с половиной пенса — пять — пять с половиной пенсов — подходящая вещь для свободной спальни, где стояла кровать с балдахином и немного не в себе гость — шесть шиллингов — спасибо, мистер Клинтюп — продается за шесть шиллингов — продается — продается!» Взгляд аукциониста, который до этого с необычайной внимательностью осматривал все вокруг, выискивая признаки торгов, остановился на бумаге перед ним, и его голос тоже понизился до безразличной небрежности, когда он произнес: «Мистер Клинтюп. Будьте готовы, Джозеф».
  
  
  «За крыло, на котором всегда можно было бы пошутить, стоило шесть шиллингов», — сказал мистер Клинтюп, тихо и извиняюще смеясь перед своим соседом. Он был скромным, но уважаемым владельцем питомника и опасался, что зрители сочтут его предложение глупым.
  
  
  Тем временем Джозеф принес поднос, полный мелких предметов. «Итак, дамы, — сказал мистер Трамбулл, взяв один из предметов, — на этом подносе очень изысканная подборка — коллекция мелочей для журнального столика, а мелочи составляют суть человеческих дел — нет ничего важнее мелочей (да, мистер Ладислав, да, позже), — но передайте поднос по кругу, Джозеф, — эти украшения нужно осмотреть, дамы. Вот что у меня в руке — хитроумное приспособление, своего рода практичный ребус, я бы назвал его так: здесь, видите ли, оно выглядит как элегантная коробочка в форме сердца, портативная — для кармана; там же оно превращается в великолепный двойной цветок — украшение для стола; а теперь…» — мистер… Трамбулл позволил цветку тревожно рассыпаться на гирлянды листьев в форме сердечек — «Книга загадок! Не менее пятисот, напечатанных красивым красным шрифтом. Господа, если бы у меня было меньше совести, я бы не хотел, чтобы вы предлагали высокую цену за этот лот — я сам его жажду. Что может больше способствовать невинному веселью, и, я бы сказал, добродетели, чем хорошая загадка? — Она препятствует сквернословию и привязывает мужчину к обществу утонченных дам. Этот остроумный предмет сам по себе, без элегантной коробки для домино, корзинки для карт и т. д., должен был бы сам по себе дать высокую цену за весь лот. Носимый в кармане, он мог бы сделать человека желанным гостем в любом обществе. Четыре шиллинга, сэр? — четыре шиллинга за эту замечательную коллекцию загадок с et caeteras. Вот пример: «Как нужно написать слово «мёд», чтобы он ловил божьих коровок? Ответ — деньги». Слышите? — божьи коровки — медовые деньги. Это развлечение для оттачивания интеллекта; в нем есть и острота — в нем есть то, что мы называем сатирой, и остроумие без непристойности. Четыре и шесть пенсов — пять шиллингов.
  
  
  Торги продолжались с нарастающим соперничеством. Мистер Боуэр тоже участвовал в торгах, и это было слишком раздражающе. Боуэр не мог себе этого позволить и хотел лишь помешать всем остальным сделать ставку. В водоворот событий попал даже мистер Хоррок, но его собственное мнение вырвалось из него с такой незначительной потерей нейтральности, что ставка могла бы и не быть замечена как его, если бы не дружеские ругательства мистера Бэмбриджа, который хотел узнать, что Хоррок будет делать с этими проклятыми вещами, годными разве что для галантерейщиков, обреченных на погибель, которую торговец лошадьми так сердечно признавал в большинстве земных существ. В конце концов, лот был продан за гинею мистеру Спилкинсу, молодому Слендеру из окрестностей, который был безрассуден в своих карманных деньгах и чувствовал себя неспособным запоминать загадки.
  
  
  «Ну же, Трамбулл, очень жаль — ты выставил на продажу всякий хлам, принадлежащий старой деве», — пробормотал мистер Толлер, приближаясь к аукционисту. «Я хочу посмотреть, как продадутся гравюры, и мне пора уходить».
  
  
  «Немедленно, мистер Толлер. Это был лишь акт доброй воли, который одобрило бы ваше благородное сердце. Джозеф! Быстро с гравюрами — Лот 235. А теперь, господа, вы, знатоки, получите настоящее удовольствие. Вот гравюра, изображающая герцога Веллингтона в окружении посоха на поле Ватерлоо; и, несмотря на недавние события, которые, словно окутали нашего великого Героя облаком, я осмелюсь сказать — ибо человек моего рода не должен поддаваться политическим ветрам, — что более тонкую тему — современного порядка, относящуюся к нашему времени и эпохе — человеческий разум едва ли мог бы себе представить: ангелы, возможно, и могли бы, но не люди, господа, не люди».
  
  
  «Кто это нарисовал?» — с большим восхищением спросил мистер Паудерелл.
  
  
  «Это пробный оттиск перед письмом, мистер Паудерелл — имя художника неизвестно», — ответил Трамбулл с некоторым вздохом в голосе, после чего поджал губы и огляделся вокруг.
  
  
  «Я предложу фунт!» — сказал мистер Паудерелл с решительным, взволнованным тоном, словно человек, готовый вступить в бой. Никто не поднял цену, то ли из благоговения, то ли из жалости.
  
  
  Затем появились две голландские гравюры, которые мистер Толлер очень хотел приобрести, и, получив их, он ушел. Другие гравюры, а затем и несколько картин, были проданы видным жителям Мидлмарча, которые пришли с особым желанием заполучить их, и наблюдалось более активное движение публики; некоторые, купившие желаемое, уходили, другие приходили либо совсем недавно, либо после непродолжительного посещения закусочной, которая была накрыта под шатром на лужайке. Именно этот шатер мистер Бамбридж намеревался купить, и, похоже, ему нравилось часто заглядывать внутрь, как бы предвкушая его приобретение. В последний раз, когда он вернулся оттуда, было замечено, что он привел с собой нового спутника, незнакомца мистеру Трамбуллу и всем остальным, чей внешний вид, однако, навел на мысль, что он может быть родственником торговца лошадьми — также «склонного к излишествам». Его большие усы, внушительная походка и размашистая походка делали его примечательной фигурой; Но его черный костюм, довольно потрепанный по краям, вызывал предвзятое предположение, что он не мог позволить себе столько излишеств, сколько хотел.
  
  
  «Кого ты подобрал, Бэм?» — спросил мистер Хоррок в сторону.
  
  
  «Спросите его сами», — ответил мистер Бамбридж. «Он сказал, что только что свернул с дороги».
  
  
  Мистер Хоррок разглядывал незнакомца, который одной рукой опирался на палку, другой — на зубочистку, а вокруг него читалось какое-то беспокойство, видимо, вызванное молчанием, навязанным ему обстоятельствами.
  
  
  Наконец, «Ужин в Эммаусе» был перенесен на более ранний срок, к огромному облегчению Уилла, поскольку он так устал от происходящего, что немного отступил назад и прислонился плечом к стене прямо за аукционистом. Теперь он снова вышел вперед, и его взгляд упал на заметного незнакомца, который, к его удивлению, пристально смотрел на него. Но Уилл тут же обратился к мистеру Трамбуллу.
  
  
  «Да, господин Ладислав, да; думаю, эта картина заинтересует вас как ценителя. Мне доставляет огромное удовольствие, — продолжал аукционист с нарастающим энтузиазмом, — показать такую картину компании дам и господ, картину, которая стоит любых денег для человека, чьи средства соответствуют его рассудительности. Это картина итальянской школы — работы знаменитого Гидо, величайшего художника в мире, главы старых мастеров, как их называют — полагаю, потому что они были непревзойденны в своем мастерстве, — обладавшего секретами, ныне утраченными для большей части человечества. Позвольте мне сказать вам, господа, я видел множество картин старых мастеров, и не все они дотягивают до этого уровня — некоторые из них темнее, чем вам хотелось бы, и не предназначены для семейных сюжетов. Но вот картина Гидо — одна только рама стоит фунты — которую любая дама могла бы с гордостью повесить на стену — подходящая вещь для того, что мы называем трапезной в благотворительном учреждении, если бы кто-нибудь из членов Корпорации захотел ее повесить». «Проявите его щедрость. Немного поверните, сэр?» — «Да. Джозеф, немного поверните в сторону господина Ладислава — господин Ладислав, побывав за границей, понимает ценность этих вещей, вы это заметили».
  
  
  Все взгляды на мгновение обратились к Уиллу, который спокойно произнес: «Пять фунтов». Аукционист разразился резким негодованием.
  
  
  «Ах! Господин Ладислав! Одна только рама стоит этих денег. Дамы и господа, ради чести города! Предположим, что позже выяснится, что в нашем городе был настоящий шедевр искусства, и никто в Мидлмарче об этом не знал. Пять гиней — пять, семь, шесть — пять, десять. И всё же, дамы, всё же! Это шедевр, и «много шедевров», как говорит поэт, продавались по символической цене, потому что публика ничего не знала, потому что их предлагали в кругах, где царило… я хотел сказать, что было какое-то уныние, но нет! — Шесть фунтов — шесть гиней — шедевр высшего класса за шесть гиней — это оскорбление религии, дамы; нас всех, христиан, джентльмены, трогает то, что такая вещь продаётся за такую низкую цену — шесть фунтов, десять — семь…»
  
  
  Торги шли бойко, и Уилл продолжал в них участвовать, помня, что миссис Булстроуд очень хотела приобрести картину, и думая, что мог бы поднять цену до двенадцати фунтов. Но в итоге ему предложили десять гиней, после чего он протиснулся к эркеру и вышел. Он решил зайти под навес, чтобы взять стакан воды, так как ему было жарко и хотелось пить: там никого не было, и он попросил служанку принести ему свежей воды; но прежде чем она успела уйти, он с раздражением увидел входящего румяного незнакомца, который пристально смотрел на него. В этот момент Уиллу пришло в голову, что этот человек мог быть одним из тех политических паразитов, которые раздуты и когда-то утверждали, что знакомы с ним, будто слышали его выступления по вопросу реформ, и которые могли подумать о том, чтобы заработать шиллинг на новостях. В этом свете его внешность, и без того довольно привлекательная в летний день, казалась еще более неприятной; Уилл, полусидя на локте садового стула, осторожно отвел взгляд от угла. Но это мало что значило для нашего знакомого, мистера Раффлза, который никогда не стеснялся навязываться невольным наблюдателям, если это соответствовало его интересам. Он сделал шаг или два, пока не оказался перед Уиллом, и с натянутой улыбкой поспешно сказал: «Извините, мистер Ладислав, вашу мать звали Сара Данкирк?»
  
  
  Уилл, вскочив на ноги, сделал шаг назад, нахмурился и с некоторой яростью произнес: «Да, сэр, так и было. А вам какое дело?»
  
  
  В характере Уилла было свойственно то, что первая искра, которую он вспыхнул, была прямым ответом на вопрос и вызовом последствиям. Сказать: «А тебе какое дело?» — это выглядело бы как невнятная игра, словно ему было все равно, кто знает что-либо о его происхождении!
  
  
  Раффлз, со своей стороны, не проявлял того же рвения к столкновению, которое подразумевалось в угрожающем выражении лица Ладислава. Стройный молодой человек с девичьим цветом лица выглядел как тигрица, готовая наброситься на него. В таких обстоятельствах удовольствие мистера Раффлза от того, чтобы раздражать его компанию, откладывалось.
  
  
  «Без обид, мой дорогой господин, без обид! Я помню только вашу мать — знал её, когда она была девочкой. Но вы, сэр, упоминаете именно вашего отца. Мне также посчастливилось увидеть вашего отца. Ваши родители живы, господин Ладислав?»
  
  
  «Нет!» — прогремел Уилл, сохраняя прежнюю настороженность.
  
  
  «Буду рад оказать вам услугу, господин Ладислав — ей-богу, да! Надеюсь, мы еще встретимся».
  
  
  В этот момент Раффлз, сняв шляпу на последних словах, резко развернулся и ушел. Уилл посмотрел ему вслед и увидел, что тот не вернулся в аукционный зал, а, похоже, направился к дороге. На мгновение ему показалось, что он поступил глупо, не дав человеку продолжить разговор; но нет! В целом он предпочел обойтись без информации из этого источника.
  
  
  Однако позже вечером Раффлз настиг его на улице и, похоже, либо забыв о грубости, с которой его встретили раньше, либо намереваясь отомстить за это снисходительной фамильярностью, весело поприветствовал его и пошел рядом, сначала отметив приятность города и окрестностей. Уилл заподозрил, что мужчина выпил, и размышлял, как от него избавиться, когда Раффлз сказал…
  
  
  «Я сам бывал за границей, господин Ладислав, я объездил весь мир, я немного вел переговоры. Именно в Булони я видел вашего отца — вы, ей-богу, на него очень похожи! Рот, нос, глаза, волосы, откинутые от лба, точно такие же, как у него, — немного в иностранном стиле. Джон Булл так не часто делает. Но ваш отец был очень болен, когда я его видел. Боже мой! Вы могли видеть сквозь ваши руки. Вы тогда были совсем маленьким ребенком. Он выздоровел?»
  
  
  «Нет», — коротко ответил Уилл.
  
  
  «Ах! Ну что ж! Я часто гадал, что стало с твоей матерью. Она сбежала от своих друзей, когда была совсем юной девушкой — гордой и красивой, ей-богу! Я знал причину ее побега», — сказал Раффлз, медленно подмигнув и искоса взглянув на Уилла.
  
  
  «Вы ничего предосудительного о ней не знаете, сэр», — сказал Уилл, резко обрушившись на него. Но мистер Раффлз только что не был чувствителен к тонкостям манер.
  
  
  «Ни капельки!» — воскликнул он, решительно встряхнув головой. «Она была слишком порядочной, чтобы любить своих друзей — вот и всё!» Тут Раффлз снова медленно подмигнул. «Господи, благослови вас Бог, я всё о них знал — немного о том, что вы можете назвать респектабельным воровством — высокий стиль обслуживания — никаких ваших дыр и углов — первоклассное место. Шикарный магазин, высокая прибыль, без сомнений. Но, Господи! Сара ничего бы об этом не знала — она была лихой молодой леди — прекрасная школа-интернат — достойна жены лорда — только Арчи Дункан бросил ей это из вредности, потому что она не хотела иметь с ним ничего общего. И поэтому она сбежала от всего этого. Я путешествовал для них, сэр, по-джентльменски — за высокую зарплату. Сначала они не возражали против её побега — благочестивые люди, сэр, очень благочестивые — и она была готова к работе. Сын тогда был жив, а дочь продавалась со скидкой. Привет! Вот мы и в «Синем Быке». Что скажете, мистер Ладислав? — может, зайдём и выпьем по бокалу?»
  
  
  «Нет, я должен пожелать доброго вечера», — сказал Уилл, бросившись по проходу, ведущему в Лоуик-Гейт, и почти бегом, чтобы ускользнуть от Раффлза.
  
  
  Он долго шел по дороге в Лоуик, удаляясь от города, радуясь наступлению звездной темноты. Он чувствовал себя так, словно на него набросилась грязь под крики презрения. И вот еще что подтверждало слова этого человека — что его мать так и не рассказала ему, почему сбежала из семьи.
  
  
  Ну что ж! Что же он, Уилл Ладислав, хуже всех, если правда о той семье оказалась самой отвратительной? Его мать, несмотря на все трудности, пыталась отдалиться от нее. Но если бы друзья Доротеи знали эту историю — если бы Четтамы знали ее — у них был бы прекрасный повод для подозрений, чтобы считать его недостойным приближаться к ней. Однако, как бы они ни подозревали, они окажутся неправы. Они узнают, что кровь в его жилах так же свободна от примеси подлости, как и их собственная.
  ГЛАВА LXI.
  
  
  «Несоответствия, — ответил Имлак, — не могут быть одновременно и верными, но, если их приписать человеку, то оба могут быть истинными». — Расселас.
  
  
  В ту же ночь, когда мистер Булстроуд вернулся из деловой поездки в Брассинг, его добрая жена встретила его в прихожей и проводила в его личную гостиную.
  
  
  «Николас, — сказала она, пристально глядя на него честным взглядом, — к нам приходил такой неприятный человек, который спрашивал о вас, — это меня очень смутило».
  
  
  «Что это за человек, дорогая моя», — сказал мистер Булстроуд, ужасно уверенный в ответе.
  
  
  «Краснолицый мужчина с большими усами, крайне наглый в своих манерах. Он заявил, что он ваш старый друг, и сказал, что вам будет жаль его не увидеть. Он хотел подождать вас здесь, но я сказал ему, что он может увидеться с вами в банке завтра утром. Какой же он был наглый! — уставился на меня и сказал, что его другу Нику везет с женами. Не думаю, что он ушел бы, если бы Блюхер случайно не порвал цепь и не прибежал по гравию — я был в саду; поэтому я сказал: «Вам лучше уйти — собака очень свирепая, и я не могу ее удержать». Вы действительно что-нибудь знаете о таком человеке?»
  
  
  «Думаю, я знаю, кто он, дорогая моя, — сказал мистер Булстроуд своим обычным тихим голосом, — несчастный распутник, которому я слишком много помогал в былые времена. Однако, полагаю, он больше не будет вас беспокоить. Он, вероятно, придет в банк — наверняка, попросит милостыню».
  
  
  Больше об этом не говорилось до следующего дня, когда мистер Булстроуд вернулся из города и одевался к обеду. Его жена, не уверенная, что он вернулся домой, заглянула в его гардеробную и увидела его без пальто и галстука, опирающегося одной рукой на комод и рассеянно смотрящего в пол. Он нервно вздрогнул и поднял глаза, когда она вошла.
  
  
  «Вы выглядите очень больным, Николас. Что-нибудь не так?»
  
  
  «У меня сильные головные боли», — сказал мистер Булстроуд, который так часто болел, что его жена всегда была готова поверить в то, что причиной является депрессия.
  
  
  «Сядьте, я сейчас протру это уксусом».
  
  
  Физически мистер Булстроуд не хотел уксуса, но морально ласковое внимание успокаивало его. Хотя он всегда был вежлив, ему было свойственно принимать такие услуги с супружеской холодностью, как долг жены. Но сегодня, когда она склонилась над ним, он сказал: «Ты очень хороша, Гарриет», — тоном, который был для нее чем-то новым; она не знала точно, что это было, но ее женская забота переросла в мимолетную мысль о том, что он, возможно, заболеет.
  
  
  «Вас что-нибудь беспокоило?» — спросила она. «Тот мужчина приходил к вам в банк?»
  
  
  «Да, всё было так, как я и предполагал. Это человек, который когда-то мог бы добиться большего. Но он превратился в пьяное развратное существо».
  
  
  «Он совсем уехал?» — с тревогой спросила миссис Булстроуд, но по некоторым причинам воздержалась от добавления: «Было очень неприятно слышать, как он называет себя вашим другом». В тот момент ей не хотелось говорить ничего, что подразумевало бы ее привычное осознание того, что прежние связи ее мужа не совсем соответствовали ее собственным. Не то чтобы она много о них знала. То, что ее муж сначала работал в банке, что впоследствии он занялся тем, что называл городским бизнесом, и сколотил состояние, не дожив до тридцати трех лет, что он женился на вдове, которая была намного старше его — диссидентке, и в других отношениях, вероятно, обладала тем невыгодным качеством, которое обычно можно заметить в первой жене, если расспросить об этом беспристрастно, как о второй, — было почти все, что она хотела узнать, помимо тех обрывков, которые иногда давал рассказ мистера Булстроуда о его раннем увлечении религией, его склонности к проповедничеству и его участии в миссионерской и благотворительной деятельности. Она верила в него как в выдающегося человека, чья набожность обладала особым авторитетом, присущим мирянину, чье влияние склонило ее собственную серьезность, и чья доля бренного добра стала средством повышения ее собственного положения. Но ей также нравилось думать, что мистеру Булстроуду было хорошо во всех смыслах завоевать руку Гарриет Винси; чья семья была неоспорима в свете Мидлмарча — безусловно, в лучшем свете, чем любой свет, брошенный на лондонских улицах или диссидентских церковных дворах. Неисправимый провинциальный ум не доверял Лондону; и хотя истинная религия повсюду спасала, честная миссис Булстроуд была убеждена, что быть спасенной в Церкви более достойно уважения. Она так хотела скрыть от других тот факт, что ее муж когда-либо был лондонским диссидентом, что предпочитала держать это в тайне даже в разговорах с ним. Он прекрасно об этом знал; В некоторых отношениях он действительно довольно сильно боялся этой наивной жены, чья подражательная набожность и природная светскость были одинаково искренними, которой нечего было стыдиться, и на которой он женился из-за сохранившейся глубокой склонности. Но его страхи были таковы, как страхи человека, который заботится о сохранении своего признанного превосходства: потеря высокого уважения со стороны жены, как и со стороны всех остальных, кто не испытывал к нему явной ненависти из-за вражды к истине, была бы для него началом смерти. Когда она сказала…
  
  
  «Он совсем ушёл?»
  
  
  «О, я надеюсь, что так», — ответил он, стараясь придать своему голосу как можно больше трезвого безразличия!
  
  
  Но по правде говоря, мистер Булстроуд был очень далек от состояния спокойного доверия. Во время встречи в банке Раффлз ясно дал понять, что его стремление мучить людей было в нем почти так же сильно, как и любая другая жадность. Он откровенно сказал, что свернул с дороги, чтобы приехать в Мидлмарч, просто чтобы осмотреться и посмотреть, подойдет ли ему этот район для жизни. У него, конечно, были долги, которые он выплатил больше, чем ожидал, но двести фунтов еще не исчезли: двадцати пяти фунтов ему пока будет достаточно, чтобы уехать. Главное, чего он хотел, — это увидеть своего друга Ника и его семью и узнать все о процветании человека, к которому он так сильно привязан. Возможно, со временем он вернется на более длительный срок. На этот раз Раффлз отказался «провожать из поместья», как он выразился, — отказался покинуть Мидлмарч на глазах у Булстроуда. Он собирался уехать на дилижансе на следующий день — если захочет.
  
  
  Булстроуд чувствовал себя беспомощным. Ни угрозы, ни уговоры не помогали: он не мог рассчитывать ни на постоянный страх, ни на какие-либо обещания. Напротив, в глубине души он чувствовал холодную уверенность в том, что Раффлз — если только провидение не пошлет смерть, чтобы помешать ему — вскоре вернется в Мидлмарч. И эта уверенность внушала ужас.
  
  
  Дело было не в том, что ему грозило юридическое наказание или нищета: ему грозило лишь то, что перед судом соседей и печальным осознанием жены станут известны некоторые факты его прошлой жизни, которые сделают его объектом презрения и порицания религии, с которой он усердно себя связывал. Страх быть осужденным обостряет память: он неизбежно бросает тень на то давно забытое прошлое, которое обычно вспоминалось лишь в общих фразах. Даже без памяти жизнь скована зоной зависимости, роста и упадка; но сильная память заставляет человека признать свое предосудительное прошлое. Когда память жжет, как вновь открытая рана, прошлое человека — это не просто мертвая история, изношенная подготовка к настоящему: это не раскаявшаяся ошибка, вырванная из жизни, это все еще дрожащая часть его самого, вызывающая дрожь, горький привкус и покалывание заслуженного стыда.
  
  
  В эту вторую жизнь прошлое Булстроуда восстало наружу, и лишь удовольствия от него, казалось, утратили свою ценность. Ночью и днем, без перерыва, за исключением короткого сна, который лишь вплетал воспоминания и страх в фантастическое настоящее, он чувствовал, как сцены его прежней жизни встают между ним и всем остальным, так же упорно, как когда мы смотрим в окно из освещенной комнаты: предметы, на которые мы отворачиваемся, все еще перед нами, вместо травы и деревьев. Последовательные события, внутренние и внешние, представали перед нами во всей красе: хотя о каждом из них можно было остановиться по очереди, остальные все еще сохраняли свою власть в сознании.
  
  
  Вновь он увидел себя молодым банковским служащим, приятным человеком, одинаково хорошо разбирающимся в цифрах и красноречивым, любящим богословские определения: видным, хотя и молодым, членом кальвинистской диссидентской церкви в Хайбери, имевшим яркий опыт осознания греха и чувства прощения. Вновь он услышал, как его приглашают в качестве брата Булстроуда на молитвенные собрания, выступать на религиозных трибунах, проповедовать в частных домах. Вновь он почувствовал, что служение может стать его призванием, и склонился к миссионерской работе. Это было самое счастливое время в его жизни: именно там он предпочел бы проснуться и обнаружить, что все остальное – сон. Людей, среди которых выделялся брат Булстроуд, было очень мало, но они были очень близки ему и тем больше усиливали его удовлетворение; его сила простиралась в узком пространстве, но он ощущал ее воздействие тем интенсивнее. Он без усилий верил в особое действие благодати внутри него и в знаки, которые Бог предназначил ему для особого служения.
  
  
  Затем наступил переломный момент; он испытал чувство возвышения, когда его, сироту, получившего образование в коммерческой благотворительной школе, пригласили на прекрасную виллу, принадлежащую мистеру Данкирку, самому богатому человеку в общине. Вскоре он стал там близким человеком, почитаемым за свою набожность женой и отмеченным за свои способности мужем, чье богатство было обусловлено процветанием города и торговлей в западной части города. Это стало началом нового течения его амбиций, направившего его перспективы «инструментальности» к объединению выдающихся религиозных дарований с успешным бизнесом.
  
  
  Постепенно появился явный внешний фактор: умер доверенный подчиненный партнер, и, как показалось руководителю, никто не подходил лучше, чем его молодой друг Булстроуд, чтобы заполнить эту остро ощущаемую пустоту, если бы тот согласился стать доверенным бухгалтером. Предложение было принято. Это был ростовщический бизнес, самый впечатляющий как по масштабу, так и по прибыли; и, недолго познакомившись с ним, Булстроуд понял, что одним из источников огромной прибыли является легкий прием любых предлагаемых товаров без строгих расспросов об их происхождении. Но в западной части находился филиал, и ничто в нем не вызывало подозрений в мелочности или обшарпанности.
  
  
  Он помнил свои первые мгновения отчуждения. Они были личными и полны споров, некоторые из которых принимали форму молитвы. Бизнес был устоявшимся и имел давние корни; разве не одно дело — построить новый джин-бар, и совсем другое — принять инвестиции в старый? Прибыль, получаемая за счет заблудших душ — где можно провести черту, с которой она начинается в человеческих сделках? Разве это не Божий способ спасения Своих избранных? «Ты знаешь», — сказал тогда молодой Булстроуд, как и говорил сейчас старший Булстроуд, — «Ты знаешь, как моя душа отстраняется от всего этого — как я рассматриваю все это как орудия для обработки Твоего сада, спасенного тут и там из пустыни».
  
  
  Метафор и прецедентов было предостаточно; особых духовных переживаний было достаточно, чтобы в конце концов сохранить свою должность казалось услугой, которую от него требовали: перед Булстроудом открылась перспектива богатства, а его уклонение от ответственности оставалось личным делом. Мистер Данкирк никогда не ожидал, что вообще произойдет какое-либо уклонение: он никогда не предполагал, что торговля имеет какое-либо отношение к плану спасения. И правда, Булстроуд обнаружил, что ведет две разные жизни; его религиозная деятельность не могла быть несовместима с его бизнесом, как только он убедил себя, что это не так.
  
  
  Мысленно снова погруженный в прошлое, Булстроуд испытывал те же мольбы — и действительно, годы постоянно плели их в замысловатые клубки, словно паутину, раздувая моральные чувства; более того, с возрастом эгоизм становился все более сильным, но менее приятным, а его душа все больше пропитывалась убеждением, что он делает все ради Бога, оставаясь равнодушным к этому ради себя самого. И все же — если бы он мог вернуться в то далекое место, в свою юношескую бедность, — тогда он выбрал бы миссионерскую деятельность.
  
  
  Но череда проблем, в которые он замкнулся, продолжалась. В прекрасной вилле в Хайбери были проблемы. Много лет назад единственная дочь сбежала, ослушалась родителей и стала театральной актрисой; теперь умер единственный сын, а вскоре после этого скончался и мистер Данкирк. Жена, простая благочестивая женщина, унаследовавшая все богатства, заработанные в этом великолепном бизнесе, точной природы которого она так и не знала, поверила Булстроуду и наивно обожала его, как женщины часто обожают своего священника или «назначенного мужчиной» пастора. Естественно, что спустя некоторое время они задумались о браке. Но миссис Данкирк испытывала сомнения и тоску по дочери, которую долгое время считали потерянной как для Бога, так и для родителей. Было известно, что дочь вышла замуж, но она совсем исчезла из поля зрения. Мать, потеряв сына, представляла себе внука и желала вдвойне вернуть дочь. Если бы её нашли, открылся бы путь к получению имущества — возможно, довольно широкий — для обеспечения нескольких внуков. Прежде чем миссис Данкирк снова выйдет замуж, необходимо предпринять усилия по её поиску. Булстроуд согласился; но после того, как были испробованы объявления, а также другие способы поиска, мать решила, что её дочь не найдена, и согласилась выйти замуж без оговорки об имуществе.
  
  
  Дочь была найдена; но помимо Булстроуда об этом знал только один человек, и ему заплатили за молчание и за то, что он ушёл.
  
  
  Это был тот самый неоспоримый факт, который Булстроуд теперь был вынужден видеть в жестких очертаниях, с которыми события предстают перед наблюдателями. Но для него самого в то далекое время, да и сейчас в пылу воспоминании, этот факт был разбит на небольшие последовательности, каждая из которых оправдывалась по мере своего появления рассуждениями, которые, казалось, доказывали ее правоту. Булстроуд считал, что его действия до этого времени были санкционированы удивительными провидениями, указывающими ему путь к тому, чтобы стать тем, кто наилучшим образом распорядится большим имуществом и предотвратит его извращение. Смерть и другие поразительные черты характера, такие как женская доверчивость, пришли; и Булстроуд перенял бы слова Кромвеля: «Вы называете это пустыми событиями? Да помилует вас Господь!» События были сравнительно незначительными, но существенное условие было выполнено — а именно, они были в пользу его собственных целей. Ему было легко определить, что ему причитается от других, поинтересовавшись намерениями Бога в отношении него самого. Может быть, это во благо Богу, что это состояние в значительной степени досталось молодой женщине и ее мужу, которые посвятили себя самым легкомысленным занятиям и могли бы растратить его впустую — людям, которые, казалось, находились вне поля зрения чудесного провидения? Булстроуд никогда не говорил себе заранее: «Дочь не будет найдена», — тем не менее, когда настал этот момент, он скрывал ее существование; а когда последовали другие моменты, он утешал мать мыслью о том, что несчастной молодой женщины может больше не быть.
  
  
  Бывали часы, когда Булстроуд чувствовал, что его поступок был неправедным; но как он мог вернуться назад? Он проводил умственные упражнения, называл себя ничтожеством, стремился к искуплению и продолжал свой путь. А через пять лет Смерть снова пришла, чтобы расширить его путь, забрав жену. Он постепенно выводил свой капитал, но не пошел на жертвы, необходимые для прекращения дела, которое продолжалось еще тринадцать лет, прежде чем окончательно рухнуло. Тем временем Николас Булстроуд разумно распорядился своими ста тысячами и стал влиятельным человеком в провинции — банкиром, церковным деятелем, общественным благодетелем; а также пассивным партнером в торговых предприятиях, где его способности были направлены на экономию сырья, как в случае с красителями, которые портили шелк мистера Винси. И вот теперь, когда эта респектабельность длилась почти тридцать лет без помех — когда все, что ей предшествовало, давно померкло в сознании, — прошлое всплыло и погрузило его мысли, словно с ужасающим вторжением нового чувства, переполняющего слабое существо.
  
  
  Между тем, в разговоре с Раффлзом он узнал нечто важное, нечто, что активно вовлекло его в борьбу с желаниями и страхами. Там, подумал он, кроется путь к духовному, а возможно, и к материальному спасению.
  
  
  Духовное спасение было для него подлинной потребностью. Возможно, существуют грубые лицемеры, которые сознательно манипулируют убеждениями и эмоциями ради того, чтобы обмануть мир, но Булстроуд не был одним из них. Он был просто человеком, чьи желания были сильнее его теоретических убеждений, и который постепенно объяснил удовлетворение своих желаний, приведя их в удовлетворительное соответствие с этими убеждениями. Если это лицемерие, то это процесс, который время от времени проявляется в каждом из нас, независимо от того, к какому исповеданию мы принадлежим и верим ли мы в будущее совершенство нашей расы или в ближайшую дату, назначенную для конца света; рассматриваем ли мы землю как разлагающийся очаг для спасенного остатка, включая нас самих, или же имеем страстную веру в солидарность человечества.
  
  
  Служение делу религии на протяжении всей жизни было для него тем основанием, которое он сам себе приписывал, определяя свой выбор действий: именно этот мотив он изливал в своих молитвах. Кто мог бы использовать деньги и положение лучше, чем он? Кто мог превзойти его в самоненависти и возвышении дела Божьего? И для мистера Булстроуда дело Божье было чем-то отличным от его собственной праведности: оно заставляло его различать врагов Божьих, которых следовало использовать лишь как орудия, и которых, если возможно, лучше было бы держать подальше от денег и, как следствие, влияния. Кроме того, выгодные инвестиции в торговлю, где власть князя этого мира проявляла себя наиболее активно, освящались правильным использованием прибыли в руках слуги Божьего.
  
  
  По сути, это неявное рассуждение не более характерно для евангелической веры, чем использование широких фраз для узких мотивов для англичан. Нет ни одной общей доктрины, которая не была бы способна подорвать нашу мораль, если бы ей не препятствовала глубоко укоренившаяся привычка к непосредственному сочувствию к отдельным ближним.
  
  
  Но человек, который верит во что-то помимо собственной жадности, неизбежно имеет совесть или стандарты, к которым он в той или иной степени приспосабливается. Стандартом Булстроуда была его готовность служить делу Божьему: «Я грешен и ничто — сосуд, который нужно освятить использованием, — но используйте меня!» — это была форма, в которую он втиснул свою огромную потребность быть чем-то важным и доминирующим. И теперь настал момент, когда эта форма, казалось, оказалась под угрозой разрушения и полного отбрасывания.
  
  
  Что если поступки, к которым он примирился, потому что они делали его более сильным орудием божественной славы, станут предлогом для насмешника и омрачат эту славу? Если бы так решило Провидение, его бы изгнали из храма как того, кто принес нечистые жертвы.
  
  
  Он долгое время изливал слова раскаяния. Но сегодня пришло раскаяние, более горькое по своему характеру, и угрожающее Провидение подтолкнуло его к своего рода искуплению, которое не было просто доктринальным актом. Божественный суд изменил свой облик для него; самопоклонение уже не было достаточным, и он должен был принести возмещение в свои руки. Именно перед своим Богом Булстроуд собирался предпринять такое возмещение, какое казалось возможным: великий страх охватил его уязвимое тело, и обжигающее приближение стыда породило в нем новую духовную потребность. Днем и ночью, пока вновь нарастающее угрожающее прошлое пробудило в нем совесть, он думал о том, как он сможет вернуть себе мир и доверие — какой жертвой он сможет остановить розгу. В эти моменты страха он верил, что если он спонтанно совершит что-то правильное, Бог спасет его от последствий неправедных поступков. Ибо религия может измениться только тогда, когда изменятся наполняющие ее эмоции; А религия личного страха по-прежнему находится почти на уровне дикарей.
  
  
  Он видел, как Раффлз уезжал в карете Брассинга, и это было временным облегчением; это сняло напряжение от непосредственного страха, но не положило конец духовной борьбе и потребности в защите. Наконец он принял трудное решение и написал письмо Уиллу Ладиславу, умоляя его прийти в «Шрабс» вечером в девять часов на личную встречу. Уилл не испытал особого удивления от этой просьбы и связал ее с некоторыми новыми представлениями о «Пионере»; но когда его провели в личную комнату мистера Булстроуда, его поразило мучительно изможденное выражение лица банкира, и он собирался спросить: «Вы больны?», но, остановившись в этой резкости, он лишь поинтересовался миссис Булстроуд и ее удовлетворением купленной для нее картиной.
  
  
  «Спасибо, она вполне довольна; сегодня вечером она вышла гулять с дочерьми. Я умолял вас прийти, господин Ладислав, потому что у меня есть очень личное — я бы сказал, поистине сокровенно конфиденциальное сообщение, которое я хотел бы вам передать. Ничто, смею предположить, не было для вас дальше, чем важные связи в прошлом, которые могли бы связать вашу историю с моей».
  
  
  Уилл почувствовал что-то вроде электрического разряда. Он и так был в состоянии повышенной чувствительности и едва ли успокаивал волнения по поводу галстуков, и его предчувствия были неприятны. Это было похоже на сновидение — как будто действие, начатое этим громким, раздутым незнакомцем, продолжалось этим бледноглазым, болезненно выглядящим представителем респектабельности, чей сдержанный тон и бойкая формальность речи в этот момент были для него почти так же отвратительны, как и их знакомый контраст. Он ответил, заметно изменив цвет лица…
  
  
  «Нет, действительно, ничего».
  
  
  «Вы видите перед собой, господин Ладислав, человека, глубоко потрясенного. Если бы не настойчивость совести и осознание того, что я предстаю перед судом Того, кто видит не так, как видит человек, я не был бы вынужден делать то откровение, ради которого и попросил вас прийти сюда сегодня вечером. Что касается человеческих законов, то вы не имеете ко мне никакого отношения».
  
  
  Уилл чувствовал себя ещё более неловко, чем просто размышлял. Мистер Булстроуд замер, подперев голову рукой и глядя в пол. Но теперь он устремил свой пристальный взгляд на Уилла и сказал…
  
  
  «Мне сказали, что вашу мать звали Сара Данкирк, и что она сбежала от своих друзей, чтобы выступать на сцене. Также сказали, что ваш отец одно время был очень истощен болезнью. Могу ли я попросить вас подтвердить эти сведения?»
  
  
  «Да, всё это правда», — сказал Уилл, пораженный порядком поступления запросов, который, казалось бы, должен был быть предварительным после предыдущих намеков банкира. Но мистер Булстроуд сегодня вечером следовал порядку своих эмоций; он не сомневался, что появилась возможность для возмещения ущерба, и его переполняло непреодолимое желание выразить раскаяние, осуждая наказание.
  
  
  «Вам известны какие-либо подробности о семье вашей матери?» — продолжил он.
  
  
  «Нет; она никогда не любила говорить о них. Она была очень великодушной и честной женщиной», — почти сердито сказал Уилл.
  
  
  «Я не хочу выдвигать против неё никаких обвинений. Она вообще никогда не упоминала вам о своей матери?»
  
  
  «Я слышала, как она говорила, что думала, будто ее мать не знает причины ее побега. Она сочувственно произнесла: „Бедная мама“».
  
  
  «Эта мать стала моей женой», — сказал Булстроуд, затем помолчал немного и добавил: «У вас есть на меня право, мистер Ладислав: как я уже говорил, не юридическое, но такое, которое признает моя совесть. Я обогатился благодаря этому браку — результат, который, вероятно, не состоялся бы, конечно, не в такой степени, — если бы ваша бабушка смогла найти свою дочь. Эта дочь, как я понимаю, уже не жива!»
  
  
  «Нет», — сказал Уилл, чувствуя, как подозрение и отвращение нарастают в нем настолько сильно, что, сам не понимая, что он делает, поднял шляпу с пола и встал. Импульсом было отвергнуть обнаруженную связь.
  
  
  «Прошу вас сесть, господин Ладислав», — с тревогой сказал Булстроуд. «Несомненно, вас потрясла внезапность этого открытия. Но я прошу вас проявить терпение к тому, кто уже сломлен внутренними испытаниями».
  
  
  Уилл снова сел, испытывая некоторую жалость, которая отчасти была презрением к этому добровольному самоуничижению пожилого человека.
  
  
  «Я хочу, господин Ладислав, загладить вину за лишения, постигшие вашу мать. Я знаю, что у вас нет состояния, и я хочу обеспечить вас всем необходимым из запасов, которые, вероятно, уже были бы у вас, если бы ваша бабушка была уверена в существовании вашей матери и смогла бы её найти».
  
  
  Мистер Булстроуд замолчал. Он чувствовал, что в глазах своего слушателя совершает поразительный акт скрупулезности, а в глазах Бога — акт покаяния. Он понятия не имел о состоянии ума Уилла Ладислава, который, будучи раздираемыми острыми намеками Раффлза, отличался природной быстротой в рассуждениях, подпитываемой ожиданием открытий, которые он был бы рад вернуть в темноту. Уилл несколько мгновений молчал, пока мистер Булстроуд, который в конце своей речи опустил глаза в пол, не поднял их с вопросительным взглядом, которому Уилл ответил, сказав…
  
  
  «Полагаю, вы знали о существовании моей матери и о том, где её могли найти».
  
  
  Булстроуд съёжился — на его лице и руках появилась заметная дрожь. Он был совершенно не готов к такому ответу на свои ухаживания или к тому, что его побудят к ещё большему откровению, чем он считал необходимым. Но в тот момент он не осмелился солгать и внезапно почувствовал неуверенность в том, что до этого ступал с некоторой уверенностью.
  
  
  «Не буду отрицать, что ваши предположения верны», — ответил он дрожащим голосом. «И я хочу искупить свою вину перед вами как перед тем, кто еще остался и понес из-за меня потерю. Я надеюсь, вы разделяете мои намерения, господин Ладислав, которые касаются более высоких, чем просто человеческих интересов, и, как я уже сказал, совершенно независимы от какого-либо юридического принуждения. Я готов ограничить свои собственные ресурсы и перспективы своей семьи, обязавшись выделять вам пятьсот фунтов ежегодно в течение моей жизни и оставить вам пропорциональный капитал после моей смерти — более того, сделать еще больше, если это будет определенно необходимо для любого похвального проекта с вашей стороны». Господин Булстроуд перешел к подробностям в надежде, что они окажут сильное воздействие на Ладислава и вызовут у него чувство благодарного принятия.
  
  
  Но Уилл выглядел максимально упрямым, надув губы и сунув пальцы в боковые карманы. Он ничуть не смутился и твердо сказал:
  
  
  «Прежде чем ответить на ваше предложение, мистер Булстроуд, я должен попросить вас ответить на один-два вопроса. Были ли вы связаны с бизнесом, благодаря которому было первоначально сколочено то состояние, о котором вы говорите?»
  
  
  Мистер Булстроуд подумал: «Раффлз ему уже сказал». Как он мог отказаться отвечать, если сам же и задал этот вопрос? Он ответил: «Да».
  
  
  «И было ли это дело — или нет — совершенно бесчестным, более того, если бы его суть стала достоянием общественности, то его участники могли бы быть приравнены к ворам и каторжникам?»
  
  
  В тоне Уилла звучала резкая горечь: он был побужден задать свой вопрос как можно более прямо.
  
  
  Булстроуд покраснел от неукротимого гнева. Он был готов к сцене самоунижения, но его неуемная гордость и привычка к превосходству пересилили раскаяние и даже страх, когда этот молодой человек, которому он хотел помочь, набросился на него с видом судьи.
  
  
  «Компания была основана еще до того, как я к ней присоединился, сэр; и не вам проводить расследование подобного рода», — ответил он, не повышая голоса, но с быстрой вызывающей реакцией.
  
  
  «Да, это так», — сказал Уилл, снова вставая со шляпой в руке. «Я имею полное право задавать такие вопросы, когда мне нужно решить, буду ли я иметь с вами дело и принимать ваши деньги. Моя безупречная честь важна для меня. Важно, чтобы на моем происхождении и связях не было пятна. И теперь я обнаруживаю пятно, которое я не могу скрыть. Моя мать чувствовала это и старалась держаться от этого подальше, как могла, и я тоже буду. Вы должны оставить себе свои незаконно нажитые деньги. Если бы у меня было собственное состояние, я бы с радостью отдал их любому, кто смог бы опровергнуть то, что вы мне сказали. Я должен поблагодарить вас за то, что вы хранили деньги до сих пор, когда я могу от них отказаться. Быть джентльменом — это дело самого человека. Спокойной ночи, сэр».
  
  
  Булстроуд собирался заговорить, но Уилл с решительной быстротой в мгновение ока выскочил из комнаты, и в следующую минуту за ним захлопнулась дверь в коридоре. Он был слишком одержим страстным бунтом против этого унаследованного пятна, которое нависло над ним, чтобы сейчас размышлять, не был ли он слишком суров с Булстроудом — слишком высокомерно безжалостен к шестидесятилетнему человеку, который пытался исправиться, когда время уже сделало эти попытки тщетными.
  
  
  Никто из третьих лиц, слушавших его, не смог бы до конца понять импульсивность отвращения Уилла или горечь его слов. Никто, кроме него самого, не знал, как всё, что связано с чувством собственного достоинства, непосредственно влияло на его отношения с Доротеей и на отношение к нему мистера Казобона. И в том порыве импульсов, которым он отверг предложение Булстроуда, смешивалось ощущение того, что ему никогда не удастся сказать Доротее, что он его принял.
  
  
  Что касается Булстроуда, то после смерти Уилла он испытал сильную эмоциональную реакцию и заплакал, как женщина. Впервые он столкнулся с открытым выражением презрения со стороны человека выше Раффлза; и это презрение, словно яд, пронизывало его насквозь, не оставляя места для утешений. Но слезы нужно было сдерживать. Вскоре вернулись домой жена и дочери, выслушавшие речь восточного миссионера, и были полны сожаления, что папа не услышал сразу тех интересных вещей, которые они пытались ему пересказать.
  
  
  Пожалуй, среди всех прочих скрытых мыслей наибольшее утешение приносило то, что Вилл Ладислав, по крайней мере, вряд ли опубликует то, что произошло тем вечером.
  ГЛАВА LXII.
  
  
  Он был помещиком низкого ранга.
  Он любил дочь венгерского короля.
  —Старый роман.
  
  
  Теперь все мысли Уилла Ладислава были заняты тем, чтобы снова увидеть Доротею и немедленно покинуть Мидлмарч. На следующее утро после бурной сцены с Булстроудом он написал ей короткое письмо, сообщив, что различные причины задержали его в окрестностях дольше, чем он ожидал, и попросив разрешения снова заехать в Лоуик в какое-нибудь время, о котором она сообщит в ближайший день, поскольку он очень хотел уехать, но не желал этого делать, пока она не согласится на встречу. Он оставил письмо в конторе, приказав посыльному отнести его в поместье Лоуик и ждать ответа.
  
  
  Ладислав чувствовал неловкость, прося еще раз сказать последние слова. Его прежнее прощание было произнесено в присутствии сэра Джеймса Четтама и объявлено окончательным даже дворецкому. Конечно, это тягостно для достоинства человека — появляться снова, когда этого не ожидают: первое прощание наполнено пафосом, но возвращение во второй раз открывает путь к комическому эффекту, и вполне возможно, что по поводу мотивов Уилла, затянувшего встречу, могут раздаться горькие насмешки. Тем не менее, в целом, для его чувств было приятнее выбрать самый прямой способ увидеть Доротею, чем использовать какой-либо прием, который мог бы придать встрече видимость случайности, ведь он хотел, чтобы она поняла, что именно этого он искренне желает. Когда он расставался с ней раньше, он не знал фактов, которые придавали их отношениям новый аспект, и разорвал отношения гораздо более радикально, чем тогда считал. Он ничего не знал о личном состоянии Доротеи и, будучи мало склонным к размышлениям о таких вещах, полагал, что согласно договоренности господина Казобона, брак с ним, Уильямом Ладиславом, будет означать, что она согласится остаться без гроша. Этого он не мог желать даже в глубине души, даже если бы она была готова к такому резкому контрасту ради него. К тому же, его снова задели откровения о семье матери, которые, если бы стали известны, стали бы дополнительной причиной для того, чтобы друзья Доротеи смотрели на него свысока, считая его совершенно ниже себя. Тайная надежда на то, что через несколько лет он вернется с чувством, что его личная ценность хотя бы равна ее богатству, теперь казалась лишь несбыточной мечтой. Это изменение, несомненно, оправдало бы его просьбу к Доротее снова принять его.
  
  
  Но в то утро Доротеи не было дома, чтобы принять записку от Уилла. В связи с письмом от дяди, в котором он сообщал о своем намерении вернуться домой через неделю, она сначала поехала в Фрешитт, чтобы сообщить эту новость, намереваясь затем отправиться в Грейндж, чтобы передать дяде порученные ей распоряжения — полагая, как он сам сказал, что «такое небольшое занятие не помешает вдове».
  
  
  Если бы Уилл Ладислав подслушал разговор в Фрешитте тем утром, он бы убедился в правильности всех своих предположений о готовности некоторых людей насмехаться над его пребыванием поблизости. Сэр Джеймс, хотя и был очень рад за Доротею, следил за передвижениями Ладислава и имел в лице мистера Стэндиша доверенное лицо, которое, естественно, было ему в доверительном деле. Тот факт, что Ладислав оставался в Мидлмарче почти два месяца после того, как заявил о своем немедленном отъезде, лишь усиливал подозрения сэра Джеймса, или, по крайней мере, оправдывал его неприязнь к «молодому человеку», которого он представлял себе как хрупкого, непостоянного и достаточно склонного к безрассудству, свойственному положению, не связанному семейными узами или строгой профессией. Но он только что услышал от Стэндиша нечто, что, хотя и подтверждало эти предположения об Уилле, предлагало способ нейтрализовать всякую опасность в отношении Доротеи.
  
  
  Необычные обстоятельства могут сделать нас всех довольно непохожими на самих себя: существуют условия, при которых даже самый величественный человек вынужден чихнуть, и наши эмоции могут реагировать таким же нелепым образом. Добрый сэр Джеймс сегодня утром был настолько не похож на себя, что раздраженно хотел что-нибудь сказать Доротее на тему, которую обычно избегал, словно это было для них обоих чем-то постыдным. Он не мог использовать Селию в качестве посредника, потому что не хотел, чтобы она знала, какие сплетни у него на уме; и еще до прихода Доротеи он пытался представить, как, с его застенчивостью и неготовностью говорить, он сможет наконец-то начать разговор. Ее неожиданное появление повергло его в полное отчаяние, лишив его возможности сказать что-нибудь неприятное; но отчаяние подсказало выход; Он отправил конюха на неоседланном коне через парк с написанной карандашом запиской миссис Кэдвалладер, которая уже знала сплетни и не сочла бы нужным повторять их столько раз, сколько потребуется.
  
  
  Доротею задержали под уважительным предлогом, что мистер Гарт, которого она хотела увидеть, должен был прибыть в зал в течение часа, и она все еще разговаривала с Калебом на гравийной площадке, когда сэр Джеймс, следивший за женой ректора, увидел ее и дал ей необходимые намеки.
  
  
  «Довольно! Я понимаю», — сказала миссис Кадвалладер. «Вы будете невиновны. Я такой негодяй, что не могу опозориться».
  
  
  «Я не имею в виду, что это имеет какое-либо значение», — сказал сэр Джеймс, которому не нравилось, что миссис Кадвалладер слишком много понимает. «Только желательно, чтобы Доротея знала, что есть причины, по которым она не должна принимать его снова; и я действительно не могу ей этого сказать. От вас это прозвучит легко».
  
  
  Это произошло совершенно неожиданно. Когда Доротея оставила Калеба и повернулась навстречу им, оказалось, что миссис Кадвалладер совершенно случайно пересекла парк, чтобы по-матерински поговорить с Селией о ребенке. И вот мистер Брук возвращается? Восхитительно! — возвращаться, будем надеяться, совершенно излечившимся от парламентской лихорадки и пионерского труда. Кстати, о «Пионере» — кто-то предсказал, что он скоро станет похож на умирающего дельфина и изменит цвет от незнания, как себя пощадить, потому что протеже мистера Брука, блестящий молодой Ладислав, либо ушел, либо уходит. Слышал ли об этом сэр Джеймс?
  
  
  Трое медленно шли по гравийной дорожке, и сэр Джеймс, отвернувшись, чтобы подстричь куст, сказал, что слышал что-то подобное.
  
  
  «Всё это ложь!» — воскликнула миссис Кадвалладер. «Он никуда не делся и, судя по всему, не собирается уезжать; „Пионер“ сохраняет свой цвет, а мистер Орландо Ладислав устраивает печальный скандал, постоянно напевая с женой вашего мистера Лидгейта, которая, как мне говорят, невероятно красива. Кажется, никто никогда не заходит в дом, не застав этого молодого джентльмена лежащим на ковре или напевающим за пианино. Но люди в промышленных городах всегда сомнительной репутации».
  
  
  «Вы начали с того, что один из отчетов был ложным, госпожа Кадвалладер, и я считаю, что и этот тоже ложный», — сказала Доротея с негодованием; «по крайней мере, я уверена, что это искажение фактов. Я не потерплю никаких злословий в адрес господина Ладислава; он уже слишком много пострадал от несправедливости».
  
  
  Когда Доротею глубоко трогали чувства, ей было все равно, что о них подумают другие; и даже если бы она могла поразмыслить, она сочла бы мелочным молчание в ответ на обидные слова о Уилле из страха быть неправильно понятой. Ее лицо покраснело, а губы дрожали.
  
  
  Сэр Джеймс, бросив на нее взгляд, раскаялся в своей уловке; но миссис Кадвалладер, умеющая действовать в любой ситуации, развела ладони и сказала: «Дай Бог, дорогая моя! Я имею в виду, что все плохие сплетни о ком-либо могут быть ложными. Но жаль, что молодой Лидгейт женился на одной из этих девушек из Мидлмарча. Учитывая, что он сын кого-то, он мог бы взять женщину с хорошей кровью в жилах, и не слишком молодую, которая бы смирилась с его профессией. Есть, например, Клара Харфагер, чьи друзья не знают, что с ней делать; и у нее есть доля. Тогда она могла бы быть среди нас. Однако! — нет смысла быть мудрым ради других людей. Где Селия? Пожалуйста, давайте войдем».
  
  
  «Я немедленно отправляюсь в Типтон», — сказала Доротея довольно высокомерно. «До свидания».
  
  
  Сэр Джеймс ничего не мог сказать, сопровождая ее к карете. Он был совершенно недоволен результатом этой уловки, которая ранее причинила ему тайное унижение.
  
  
  Доротея ехала между заросшими ягодами живыми изгородями и скошенными полями, ничего не видя и не слыша вокруг. Слезы текли по ее щекам, но она не осознавала этого. Мир, казалось, становился уродливым и полным ненависти, и в нем не было места для ее доверчивости. «Это неправда — это неправда!» — слушал она внутренний голос; но все это время ее внимание привлекало воспоминание, к которому она всегда цеплялась смутным беспокойством, — воспоминание о том дне, когда она застала Уилла Ладислава с миссис Лидгейт и услышала его голос в сопровождении фортепиано.
  
  
  «Он сказал, что никогда не сделает ничего, что мне не понравится — жаль, что я не сказала ему об этом», — подумала бедная Доротея про себя, испытывая странное чередование гнева на Уилла и его страстной защиты. «Все пытаются очернить его передо мной; но мне будет все равно, если он не виноват. Я всегда считала его хорошим человеком». — Это были ее последние мысли, прежде чем она почувствовала, что карета проезжает под аркой ворот сторожки у поместья. Она поспешно прижала платок к лицу и начала думать о своих делах. Кучер попросил разрешения вывести лошадей на полчаса, так как что-то случилось с подковой; и Доротея, почувствовав, что наконец-то сможет отдохнуть, сняла перчатки и чепчик, прислонившись к статуе в прихожей и разговаривая с экономкой. Наконец она сказала…
  
  
  «Мне нужно немного здесь задержаться, миссис Келл. Я схожу в библиотеку и напишу вам несколько заметок из письма моего дяди, если вы откроете для меня ставни».
  
  
  «Ставни открыты, мадам», — сказала миссис Келл, следуя за Доротеей, которая шла рядом, пока она говорила. «Там мистер Ладислав, что-то ищет».
  
  
  (Уилл пришел за портфолио со своими эскизами, которое он пропустил, упаковывая свои вещи, и не стал оставлять его.)
  
  
  Сердце Доротеи словно перевернулось, словно её ударили, но она не сдалась: по правде говоря, ощущение присутствия Уилла на данный момент приносило ей полное удовлетворение, подобно виду чего-то драгоценного, что она потеряла. Дойдя до двери, она сказала миссис Келл…
  
  
  «Войди первой и скажи ему, что я здесь».
  
  
  Уилл нашел свой портфолио и положил его на стол в дальнем конце комнаты, чтобы перевернуть эскизы и полюбоваться на это запоминающееся произведение искусства, связь которого с природой была слишком загадочна для Доротеи. Он все еще улыбался, встряхивая эскизы в ожидании письма от нее в Мидлмарче, когда миссис Келл, стоявшая рядом с ним, сказала…
  
  
  «Миссис Казобон входит, сэр».
  
  
  Уилл быстро обернулся, и в следующее мгновение вошла Доротея. Когда миссис Келл закрыла за собой дверь, они встретились взглядом: каждый смотрел на другого, и их сознание переполняло нечто, что не позволяло вымолвить ни слова. Их молчание было вызвано не смятением, а чувством приближения расставания, а в печальном прощании нет места стыду.
  
  
  Она автоматически направилась к креслу своего дяди, прислоненному к письменному столу, и Уилл, немного отодвинув его для нее, отошел на несколько шагов и встал напротив нее.
  
  
  «Садитесь, пожалуйста», — сказала Доротея, скрестив руки на коленях; — «Я очень рада, что вы здесь». Уиллу показалось, что ее лицо выглядело точно так же, как и тогда, когда она впервые пожала ему руку в Риме; ведь ее вдовья шапочка, закрепленная на чепце, исчезла вместе с ним, и он видел, что в последнее время она плакала. Но при виде его гнева в ее волнении рассеялась; она привыкла, когда они встречались лицом к лицу, всегда чувствовать доверие и счастливую свободу, которая приходит с взаимопониманием, и как могли слова других людей внезапно помешать этому эффекту? Пусть музыка, способная овладеть нашим телом и наполнить воздух радостью, зазвучит снова — что означает то, что мы услышали, как ее критиковали в ее отсутствие?
  
  
  «Сегодня я отправил письмо в поместье Лоуик с просьбой разрешить мне встретиться с вами», — сказал Уилл, садясь напротив нее. «Я немедленно уезжаю, и я не мог уйти, не поговорив с вами еще раз».
  
  
  «Я думала, мы расстались, когда ты приехала в Лоуик много недель назад — ты тогда думала, что уезжаешь», — сказала Доротея, ее голос слегка дрожал.
  
  
  «Да; но тогда я ничего не знал о том, что знаю сейчас — о том, что изменило мои представления о будущем. Когда я видел тебя раньше, я мечтал когда-нибудь вернуться. Думаю, этого никогда не произойдёт…» Уилл сделал паузу.
  
  
  «Вы хотели, чтобы я знала причины?» — робко спросила Доротея.
  
  
  «Да», — импульсивно ответил Уилл, покачав головой назад и отвернувшись от нее с раздражением на лице. «Конечно, я должен этого желать. В ваших глазах и в глазах других меня грубо оскорбили. Мой характер был завуалирован. Я хочу, чтобы вы знали, что ни при каких обстоятельствах я бы не опустился до того, чтобы — ни при каких обстоятельствах я бы не дал людям повода говорить, что я ищу денег под предлогом поиска чего-то другого. Не было необходимости в какой-либо другой защите от меня — достаточно было защиты в виде богатства».
  
  
  Уилл, сказав последнее слово, поднялся со стула и пошёл — он едва ли помнил куда; но он направился к ближайшему к нему окну, которое было открыто примерно в то же время год назад, когда он и Доротея стояли внутри и разговаривали. В этот момент всё её сердце сжималось от сочувствия к негодованию Уилла: она лишь хотела убедить его, что никогда не причиняла ему несправедливости, а он, казалось, отвернулся от неё, словно она тоже была частью этого недружелюбного мира.
  
  
  «Было бы очень некрасиво с вашей стороны предположить, что я когда-либо приписывала вам какую-либо подлость», — начала она. Затем, в своей пылкой манере, желая умолять его, она встала со стула и подошла к нему на свое прежнее место у окна, сказав: «Неужели вы думаете, что я когда-либо не верила в вас?»
  
  
  Увидев её, Уилл вздрогнул и отступил назад из окна, не встречая её взгляда. Доротею задело это движение, последовавшее за его гневным тоном. Она была готова сказать, что ей было так же тяжело, как и ему, и что она ничего не может сделать; но эти странные подробности их отношений, которые ни один из них не мог прямо упомянуть, заставляли её постоянно бояться сказать слишком много. В этот момент она не верила, что Уилл вообще захотел бы на ней жениться, и боялась использовать слова, которые могли бы подразумевать такое убеждение. Она лишь искренне сказала, вернувшись к его последнему слову…
  
  
  «Уверен, никаких мер предосторожности против вас никогда не требовалось».
  
  
  Уилл не ответил. В бурных перепадах его чувств эти ее слова показались ему жестоко нейтральными, и после гневной вспышки он выглядел бледным и несчастным. Он подошел к столу и положил свой портфель, а Доротея смотрела на него издалека. Они тратили эти последние мгновения вместе в жалком молчании. Что он мог сказать, ведь его больше всего мучила страстная любовь к ней, которую он запрещал себе выражать? Что она могла сказать, ведь она могла не оказать ему никакой помощи — ведь она была вынуждена оставить себе деньги, которые должны были принадлежать ему? — ведь сегодня он, казалось, не отвечал ей так, как раньше, на ее полное доверие и симпатию?
  
  
  Но Уилл наконец отвернулся от своего портфеля и снова подошел к окну.
  
  
  «Мне пора идти», — сказал он с тем своеобразным взглядом, который иногда сопровождает горькое чувство, словно глаза устали и обгорели от слишком пристального взгляда на свет.
  
  
  «Что ты будешь делать в жизни?» — робко спросила Доротея. — «Остались ли твои намерения такими же, как и тогда, когда мы прощались?»
  
  
  «Да», — ответил Уилл тоном, словно отмахиваясь от темы как от неинтересной. «Я займусь первым делом, которое мне предложат. Полагаю, у человека вырабатывается привычка делать что-то без счастья и надежды».
  
  
  «О, какие грустные слова!» — воскликнула Доротея, едва сдерживая рыдания. Затем, пытаясь улыбнуться, она добавила: «Мы всегда сходились во мнении, что говорим слишком резко».
  
  
  «Я не сказал ничего слишком резкого», — ответил Уилл, откинувшись на стену. «Есть вещи, которые человек может пережить только один раз в жизни; и рано или поздно он должен понять, что лучшее для него позади. Этот опыт случился со мной, когда я был очень молод — вот и всё. То, что для меня важнее всего остального, абсолютно запрещено мне — я имею в виду не просто недоступность, а запрет, даже если бы это было в пределах моей досягаемости, моей собственной гордостью и честью — всем тем, за что я себя уважаю. Конечно, я буду жить так, как жил бы человек, увидевший небеса в трансе».
  
  
  Уилл замолчал, представляя, что Доротея вряд ли могла неправильно его понять; более того, он чувствовал, что противоречит сам себе и оскорбляет собственное самолюбие, говоря ей так прямо; но все же — нельзя было справедливо называть ухаживанием за женщиной заявление о том, что он никогда не будет за ней ухаживать. Нужно признать, что это своего рода призрачное ухаживание.
  
  
  Но мысли Доротеи быстро проносились в прошлом, представляя его совершенно иначе. Мысль о том, что она сама может быть тем, кто больше всего дорог Уиллу, на мгновение пронзила ее, но затем возникло сомнение: воспоминание о том немногом, что они пережили вместе, побледнело и сжалось перед воспоминанием, которое подсказывало, насколько полнее могли быть отношения между Уиллом и кем-то еще, с кем он постоянно общался. Все, что он говорил, могло относиться к этим другим отношениям, и все, что происходило между ним и ней, полностью объяснялось тем, что она всегда считала их простой дружбой, и жестоким препятствием, созданным для нее оскорбительным поступком ее мужа. Доротея стояла молча, мечтательно опустив глаза, в то время как перед ней роились образы, оставляющие тошнотворную уверенность в том, что Уилл имел в виду миссис Лидгейт. Но почему тошнотворную? Он хотел, чтобы она знала, что и здесь его поведение должно быть вне подозрений.
  
  
  Уилла не удивило её молчание. Пока он смотрел на неё, его мысли тоже были полны суматохи, и он отчаянно подозревал, что должно произойти что-то, что помешает их расставанию — какое-то чудо, очевидно, ничего особенного, судя по их собственным словам. Однако, в конце концов, любила ли она его? — он не мог притворяться, что предпочёл бы верить, будто она не испытывает этой боли. Он не мог отрицать, что в основе всех его слов лежало тайное стремление получить подтверждение её любви.
  
  
  Ни одна из них не знала, как долго они простояли в таком положении. Доротея подняла глаза и собиралась что-то сказать, когда дверь открылась, и вошел ее лакей, чтобы сказать…
  
  
  «Лошади готовы, мадам, в любое удобное для вас время».
  
  
  «В настоящее время», — сказала Доротея. Затем, повернувшись к Уиллу, она добавила: «Мне нужно написать кое-какие служебные записки для экономки».
  
  
  «Мне пора идти», — сказал Уилл, когда дверь снова закрылась, и направился к ней. «Послезавтра я покину Мидлмарч».
  
  
  «Ты во всем поступила правильно», — тихо сказала Доротея, чувствуя давление в сердце, из-за которого ей было трудно говорить.
  
  
  Она протянула руку, и Уилл на мгновение взял её, не говоря ни слова, потому что её слова показались ему жестоко холодными и совсем на неё не похожими. Их взгляды встретились, но в его глазах читалось недовольство, а в её — лишь печаль. Он отвернулся и взял свой портфель под мышку.
  
  
  «Я никогда не причиняла тебе несправедливости. Пожалуйста, помни обо мне», — сказала Доротея, сдерживая подступающие рыдания.
  
  
  «Зачем ты это говоришь?» — раздраженно спросил Уилл. — «Как будто я не рискую забыть обо всем остальном».
  
  
  В тот момент его охватила настоящая ярость, и это заставило его уйти без промедления. Для Доротеи все это было как вспышка – его последние слова, его далекий поклон ей, когда он подошел к двери, – ощущение, что его больше нет. Она опустилась в кресло и на несколько мгновений застыла, словно статуя, пока на нее нахлынули образы и эмоции. Первой пришла радость, несмотря на угрожающий след позади – радость от осознания того, что это действительно она, кого Уилл любил и от кого отрекался, что на самом деле нет другой любви менее допустимой, более предосудительной, от которой честь торопила его уйти. Они все равно расстались, но – Доротея глубоко вздохнула и почувствовала, как к ней возвращаются силы – она могла думать о нем без ограничений. В тот момент расставание было легко перенести: первое чувство любви и того, что тебя любят, исключало печаль. Словно растаяло какое-то твердое ледяное давление, и ее сознание получило место для расширения: ее прошлое вернулось к ней с более глубоким толкованием. Радость от этого расставания ничуть не уменьшилась — возможно, даже стала еще более полной — ведь не было ни упрека, ни презрительного удивления, которое можно было бы вообразить ни в чьих глазах, ни на чьих устах. Он поступил так, чтобы бросить вызов упрекам и вызвать уважение к своему удивлению.
  
  
  Любой наблюдатель мог заметить, что в ней таилась ободряющая мысль. Подобно тому, как когда изобретательность работает с радостной легкостью, какое-то небольшое притяжение внимания полностью удовлетворяется, словно это всего лишь щель, открытая солнцу, Доротее теперь было легко писать свои заметки. Свои последние слова экономке она произнесла веселым тоном, и, когда села в карету, ее глаза сияли, а щеки пылали под мрачным чепчиком. Она откинула назад тяжелые слезы и посмотрела перед собой, гадая, какой дорогой выбрал Уилл. Ей было свойственно гордиться его невиновностью, и сквозь все ее чувства тянулась мысль: «Я была права, защищая его».
  
  
  Кучер привык водить своих серых лошадей в хорошем темпе, поскольку мистер Казобон был недоволен и нетерпелив во всем, что происходило вне его рабочего места, и стремился как можно быстрее закончить каждую поездку; а Доротею теперь везли быстро. Поездка была приятной, потому что ночной дождь поднял пыль, и голубое небо казалось далеким, вдали от области огромных облаков, плывущих сплошными массами. Земля казалась счастливым местом под бескрайним небом, и Доротея мечтала догнать Уилла и увидеть его еще раз.
  
  
  За поворотом дороги он стоял там с портфелем под мышкой; но в следующее мгновение она проходила мимо него, когда он снял шляпу, и она почувствовала укол радости от того, что сидит там, словно в приподнятом настроении, оставляя его позади. Она не могла оглянуться на него. Словно толпа безразличных предметов разлучила их, разтолкнула по разным путям, уводя все дальше и дальше друг от друга и делая бессмысленным оглядываться. Она не могла подать ни единого знака, который бы говорил: «Нам нужно расстаться?», так же как не могла остановить карету, чтобы подождать его. Нет, целый мир доводов обрушился на нее, препятствуя любому движению ее мысли в будущее, которое могло бы изменить решение, принятое сегодня!
  
  
  «Жаль, что я не знала раньше, жаль, что он не знал, тогда мы могли бы быть совершенно счастливы, думая друг о друге, хотя нас навсегда разлучили. И если бы я только могла дать ему деньги и облегчить ему жизнь!» — эти желания возвращались с наибольшей настойчивостью. И все же, несмотря на ее независимую энергию, мир так тяжело давил на нее, что с мыслью о том, что Уилл нуждается в такой помощи и находится в невыгодном положении перед миром, всегда возникало ощущение непригодности более близких отношений между ними, которое, по мнению всех, кто был с ней связан, было неприемлемым. Она в полной мере ощущала всю силу мотивов, которые побуждали Уилла к поведению. Как он мог мечтать о том, чтобы она бросила вызов преграде, которую ее муж поставил между ними? — как она могла когда-либо сказать себе, что бросит ей вызов?
  
  
  Уверенность Уилла, когда карета стала меньше виднеться вдали, была наполнена гораздо большей горечью. Даже самые незначительные мелочи могли вывести его из себя в таком чувствительном настроении, а вид Доротеи, проезжающей мимо, в то время как он чувствовал себя несчастным, бредущим по жизни в мире, который в его нынешнем состоянии предлагал ему мало того, чего он желал, заставлял его вести себя как просто вынужденную меру и подрывал его решимость. В конце концов, у него не было уверенности в ее любви: разве мог бы кто-нибудь притвориться, что в таком случае он просто рад, что все страдания на его стороне?
  
  
  В тот вечер Уилл провел время с Лидгейтами; на следующий вечер его уже не было.
  КНИГА VII.
  ДВА ИСКУШЕНИЯ.
  ГЛАВА LXIII.
  
  
  Эти мелочи велики для маленького человека. — Голдсмит.
  
  
  «Вы в последнее время часто видите своего научного феникса, Лидгейт?» — спросил мистер Толлер на одном из своих рождественских ужинов, обращаясь к мистеру Фэрбразеру, сидевшему у него справа.
  
  
  «К сожалению, ничего особенного», — ответил викарий, привыкший парировать шутки мистера Толлера о его вере в новые медицинские взгляды. «Я не в стороне, а он слишком занят».
  
  
  «Правда ли это? Рад это слышать», — сказал доктор Минчин со смешанными чувствами учтивости и удивления.
  
  
  «Он уделяет много времени новой больнице», — сказал мистер Фэрбразер, у которого были свои причины продолжать эту тему: «Я слышу об этом от своей соседки, миссис Касаубон, которая часто туда ходит. Она говорит, что Лидгейт неутомим и делает все возможное, чтобы учреждение Булстроуда процветало. Он готовит новое отделение на случай, если к нам придет холера».
  
  
  «И, полагаю, мы разрабатываем теории лечения, чтобы затем опробовать их на пациентах», — сказал г-н Толлер.
  
  
  «Ну же, Толлер, будь откровенен, — сказал мистер Фэрбразер. — Ты слишком умён, чтобы не видеть пользы от смелого, свежего ума в медицине, как и во всём остальном; а что касается холеры, я полагаю, никто из вас не совсем уверен, что следует делать. Если человек заходит слишком далеко на новом пути, обычно он вредит больше всего самому себе».
  
  
  «Уверен, вы с Ренчем должны быть ему благодарны, — сказал доктор Минчин, глядя на Толлера, — ведь он послал вам лучших пациентов Пикока».
  
  
  «Лидгейт живёт в прекрасном темпе для молодого начинающего пивовара», — сказал пивовар Гарри Толлер. «Полагаю, его родственники на севере его поддерживают».
  
  
  «Надеюсь, что так и есть, — сказал мистер Чичели, — иначе ему не стоило жениться на той милой девушке, которую мы все так любили. Черт возьми, обида остается на человека, который уводит самую красивую девушку в городе».
  
  
  «Да, ей-богу! И к тому же, это лучшее», — сказал мистер Стэндиш.
  
  
  «Моему другу Винси этот брак совсем не понравился, я это знаю», — сказал мистер Чичели. «Он мало что мог сделать. Как сложились отношения с другой стороны, я сказать не могу». В манере речи мистера Чичели чувствовалась некая подчеркнутая сдержанность.
  
  
  «О, я не думаю, что Лидгейт когда-либо стремился зарабатывать на жизнь адвокатской практикой», — сказал мистер Толлер с легким оттенком сарказма, и на этом тема была закрыта.
  
  
  Это был не первый раз, когда мистер Фэрбразер слышал намеки на то, что расходы Лидгейта явно слишком велики для его практики, но он считал не исключенным, что существовали ресурсы или ожидания, которые оправдывали большие затраты во время женитьбы Лидгейта и могли бы предотвратить любые негативные последствия разочарования в его практике. Однажды вечером, когда он специально отправился в Мидлмарч, чтобы, как и прежде, поговорить с Лидгейтом, он заметил в нем возбужденное напряжение, совершенно не похожее на его обычную непринужденную манеру молчать или резко прерывать молчание, когда ему хотелось что-то сказать. Лидгейт настойчиво говорил, когда они находились в его кабинете, приводя аргументы за и против вероятности определенных биологических взглядов; Но ему нечего было сказать или показать, что свидетельствует о терпеливом и непрерывном исследовании, на чем он сам настаивал, утверждая, что «во всех исследованиях должны быть систола и диастола» и что «разум человека должен постоянно расширяться и сужаться между всем человеческим горизонтом и горизонтом объектива». В тот вечер он, казалось, говорил многословно, чтобы избежать какой-либо личной манеры поведения; и вскоре они вошли в гостиную, где Лидгейт, попросив Розамонд включить музыку, молча откинулся в кресле, но со странным блеском в глазах. «Возможно, он принимал опиаты», — подумал мистер Фэрбразер, — «возможно, это был тик-доурекс, или же это были медицинские опасения».
  
  
  Ему и в голову не приходило, что брак Лидгейта был не таким уж и прекрасным: он, как и остальные, считал Розамонд милой и покладистой особой, хотя всегда находил её довольно неинтересной — слишком уж похожей на образец для подражания из школы благородных девиц; а его мать не могла простить Розамонд, потому что, казалось, никогда не замечала присутствия Генриетты Нобл в комнате. «Однако Лидгейт влюбился в неё, — подумал викарий про себя, — и она, должно быть, пришлась ему по вкусу».
  
  
  Мистер Фэрбразер знал, что Лидгейт был гордым человеком, но, обладая очень слабой внутренней силой и, возможно, слишком мало заботясь о личном достоинстве, за исключением достоинства не быть низменным или глупым, он едва ли мог смириться с тем, как Лидгейт, словно от ожога, отшатывался от любого слова, касающегося его личных дел. И вскоре после того разговора у мистера Толлера викарий узнал нечто, что заставило его с еще большим нетерпением ждать возможности косвенно дать Лидгейту понять, что если он захочет откровенно поговорить о каких-либо трудностях, всегда найдется дружелюбный слушатель.
  
  
  Возможность представилась у мистера Винси, где в новогодний день была вечеринка, на которую мистера Фэрбразера без колебаний пригласили, с той просьбой, чтобы он не предал своих старых друзей в первый год своей жизни, когда он стал великим человеком, а также настоятелем и викарием. И эта вечеринка была очень дружеской: присутствовали все дамы из семьи Фэрбразер; все дети Винси обедали за столом, и Фред убедил свою мать, что если она не пригласит Мэри Гарт, Фэрбразеры сочтут это оскорблением для себя, поскольку Мэри была их особой подругой. Мэри пришла, и Фред был в приподнятом настроении, хотя его радость была неоднозначной — он радовался тому, что его мать увидела важность Мэри для главных персон на вечеринке, но при этом испытывал сильную ревность, когда мистер Фэрбразер сел рядом с ней. Раньше Фред гораздо спокойнее относился к своим достижениям, когда еще не испытывал страха быть «выбитым Фэрбразером», и этот страх все еще преследовал его. Миссис Винси, во всей своей материнской красе, смотрела на маленькую фигурку Мэри, ее грубые волнистые волосы и лицо без лилий и роз и размышляла; безуспешно пытаясь представить, что ее волнует внешний вид Мэри в свадебном наряде или что она испытывает удовлетворение от внуков, которые будут «показывать» Гартов. Однако вечеринка была веселой, и Мэри была особенно жизнерадостной; она радовалась, ради Фреда, что его друзья становятся к ней добрее, и была также вполне готова показать им, как высоко ее ценят те, кого они, должно быть, считают судьями.
  
  
  Мистер Фэрбразер заметил, что Лидгейт выглядел скучающим, а мистер Винси старался как можно меньше разговаривать со своим зятем. Розамонд была совершенно грациозна и спокойна, и только тонкое наблюдение, которое викарий не осмелился бы ей сделать, позволило бы заметить полное отсутствие того интереса к присутствию мужа, которое любящая жена непременно выдаст, даже если этикет держит ее на расстоянии от него. Когда Лидгейт принимал участие в разговоре, она ни разу не посмотрела на него больше, чем если бы была скульптурной Психеей, созданной для того, чтобы смотреть в другую сторону: и когда, после того как его позвали на час или два, он вернулся в комнату, она, казалось, не осознавала этого факта, который восемнадцать месяцев назад произвел бы эффект цифры перед шифром. В действительности, однако, она прекрасно чувствовала голос и движения Лидгейта; и ее довольно добродушный вид бессознательности был продуманным отрицанием, с помощью которого она удовлетворяла свое внутреннее противостояние ему, не нарушая приличий. Когда дамы находились в гостиной после того, как Лидгейта позвали из десерта, миссис Фэрбразер, когда Розамонд случайно оказалась рядом с ней, сказала: «Вам придется отказаться от значительной части общества вашего мужа, миссис Лидгейт».
  
  
  «Да, жизнь врача очень трудна, особенно когда он так предан своей профессии, как мистер Лидгейт», — сказала Розамонд, которая стояла и легко отошла в конце этой уместной короткой речи.
  
  
  «Ей ужасно скучно, когда нет компании», — сказала миссис Винси, сидевшая рядом со старушкой. «Я уверена, что так же думала, когда Розамонд болела, и я гостила у нее. Знаете, миссис Фэрбразер, у нас очень веселый дом. Я сама жизнерадостная, и мистер Винси всегда любит, чтобы что-то происходило. К этому Розамонд привыкла. Совсем не то же самое, что муж, который уходит в неурочное время и никогда не знает, когда вернется, и, я думаю, у него строгий, гордый характер», — нескромно заметила миссис Винси, немного понизив тон в этих скобках. «Но у Розамонд всегда был ангельский характер; ее братья часто пытались ей не угодить, но она никогда не была вспыльчивой девочкой; с самого детства она всегда была очень доброй, и у нее был потрясающий цвет лица. Но, слава Богу, все мои дети добродушные».
  
  
  Любому, кто взглянул на миссис Винси, было легко поверить в это, когда она откинула назад широкие завязки своего головного убора и улыбнулась своим трем маленьким дочкам в возрасте от семи до одиннадцати лет. Но в этом улыбающемся взгляде она не могла не упомянуть Мэри Гарт, которую девочки загнали в угол, чтобы заставить ее рассказывать им сказки. Мэри как раз заканчивала восхитительную историю о Румпельштильцхене, которую она знала наизусть, потому что Летти никогда не уставала рассказывать ее своим невежественным старшим дочкам из любимой красной книжки. Луиза, любимица миссис Винси, подбежала к ней с широко раскрытыми от волнения глазами и закричала: «О, мама, мама, маленький человечек так сильно наступил на пол, что не смог вытащить ногу!»
  
  
  «Благослови тебя Бог, мой ангелочек!» — сказала мама. — «Завтра ты мне все расскажешь. Иди послушай!» И затем, проследив взглядом за Луизой, вернувшейся в этот привлекательный уголок, она подумала, что если Фред захочет, чтобы она снова пригласила Мэри, она не будет возражать, ведь дети так довольны ею.
  
  
  Но вскоре уголок оживился, потому что вошел мистер Фэрбразер, сел позади Луизы и посадил ее себе на колени; после чего все девочки настояли, чтобы он послушал «Румпельштильцхена», а Мэри пересказала сказку еще раз. Он тоже настоял, и Мэри, без суеты, снова начала свою изящную речь, точно так же, как и прежде. Фред, который тоже сел рядом, испытал бы неподдельный триумф от мастерства Мэри, если бы мистер Фэрбразер не смотрел на нее с явным восхищением, драматизируя свой глубокий интерес к сказке, чтобы угодить детям.
  
  
  «Тебе больше никогда не будет дела до моего одноглазого великана Лу», — сказал Фред в конце.
  
  
  «Да, обязательно. Расскажу о нем сейчас», — сказала Луиза.
  
  
  «О, осмелюсь сказать, я вполне подхожу для этой роли. Спросите мистера Фэрбразера».
  
  
  «Да, — добавила Мэри, — попросите мистера Фэрбразера рассказать вам о муравьях, чей прекрасный дом был разрушен великаном по имени Том, и он думал, что им все равно, потому что он не слышал их плача и не видел, как они пользуются своими носовыми платками».
  
  
  «Пожалуйста», — сказала Луиза, подняв взгляд на викария.
  
  
  «Нет, нет, я — суровый старый священник. Если я попытаюсь вытащить из рукава какую-нибудь историю, вместо этого получится проповедь. Может, мне вам проповедь?» — сказал он, надевая свои близорукие очки и поджимая губы.
  
  
  «Да», — неуверенно ответила Луиза.
  
  
  «Посмотрим. Против тортов: торты — это плохо, особенно если они сладкие и содержат сливы».
  
  
  Луиза отнеслась к этому делу довольно серьезно и, слезши с колен священника, отправилась к Фреду.
  
  
  «Ах, я вижу, проповедовать в новогодний день не место», — сказал мистер Фэрбразер, вставая и уходя. Он недавно обнаружил, что Фред стал ему ревновать, а также что сам он не утратил своего предпочтения Мэри перед всеми другими женщинами.
  
  
  «Мисс Гарт – очаровательная юная девушка», – сказала миссис Фэрбразер, которая наблюдала за передвижениями своего сына.
  
  
  «Да», — сказала миссис Винси, вынужденная ответить, когда пожилая дама с ожиданием повернулась к ней. «Жаль, что она не красивее».
  
  
  «Не могу сказать этого», — решительно заявила миссис Фэрбразер. «Мне нравится её лицо. Не стоит всегда требовать красоты, когда добрый Бог соизволил создать прекрасную молодую женщину без неё. Я ставлю хорошие манеры на первое место, и мисс Гарт будет знать, как себя вести в любом положении».
  
  
  Пожилая леди говорила несколько резко, намекая на то, что Мэри может стать ее невесткой; поскольку положение Мэри в отношении Фреда было настолько неудобным, что это не стоило предавать огласке, и поэтому три дамы из приходского дома в Лоуике все еще надеялись, что Камден выберет мисс Гарт.
  
  
  В комнату вошли новые посетители, и гостиная погрузилась в музыку и игры, а в тихой комнате по другую сторону холла были приготовлены столы для виста. Мистер Фэрбразер сыграл в вист, чтобы угодить матери, которая считала свое периодическое увлечение вистом протестом против скандала и новизны мнений, в свете которых даже отмена правила имела свое достоинство. Но в конце концов он уговорил мистера Чичели занять его место и вышел из комнаты. Когда он пересекал холл, Лидгейт как раз вошел и снимал свой пальто.
  
  
  «Вы тот человек, которого я собирался искать», — сказал викарий; и вместо того, чтобы войти в гостиную, они прошли по коридору и остановились у камина, где морозный воздух способствовал образованию тлеющего пламени. «Видите ли, я могу легко отойти от вистового стола, — продолжил он, улыбаясь Лидгейту, — теперь я не играю на деньги. Я обязан этим вам, — говорит миссис Казобон».
  
  
  «Как?» — холодно спросил Лидгейт.
  
  
  «Ах, вы не хотели, чтобы я это знал; я называю это недоброжелательной сдержанностью. Вы должны позволить человеку насладиться чувством, что оказали ему доброе дело. Я не разделяю неприязни некоторых людей к чувству долга: честное слово, я предпочитаю быть обязанным всем за хорошее отношение ко мне».
  
  
  — Не могу понять, что вы имеете в виду, — сказал Лидгейт, — разве что я однажды говорил о вас миссис Казобон. Но я не думал, что она нарушит свое обещание не упоминать об этом, — сказал Лидгейт, прислонившись спиной к углу каминной полки, и на его лице не появилось ни малейшего блеска.
  
  
  «Это Брук проговорился об этом буквально на днях. Он сделал мне комплимент, сказав, что очень рад, что я жив, хотя вы и сталкивались с его уловками, и расхваливал меня, называя Кеном и Тиллотсоном, и все в таком духе, пока миссис Касаубон не стала слышать ни о ком другом».
  
  
  «Ах, Брук — такая глупая и недальновидная дура», — презрительно заметил Лидгейт.
  
  
  «Что ж, я был рад этой протечке. Не понимаю, почему вам не должно нравиться, что я знаю о вашем желании оказать мне услугу, мой дорогой друг. И вы, безусловно, оказали мне её. Это довольно сильный удар по самодовольству, когда понимаешь, насколько твои добрые дела зависят от того, чтобы не испытывать недостатка в деньгах. Человек не будет испытывать искушения читать молитву «Отче наш» задом наперёд, чтобы угодить дьяволу, если он не хочет пользоваться его услугами. Мне больше нет нужды цепляться за улыбки случая».
  
  
  «Я не вижу причин, почему деньги можно заработать без случая, — сказал Лидгейт; — если человек добивается успеха в какой-либо профессии, то это, скорее всего, произойдет случайно».
  
  
  Мистер Фэрбразер подумал, что может объяснить эту речь, резко контрастирующую с прежней манерой говорить Лидгейта, странностью, которая часто возникает из-за переменчивого настроения человека, чувствующего себя неуютно в своих делах. Он ответил с добродушным признанием…
  
  
  «Ах, в этом мире требуется огромное терпение. Но человеку гораздо легче терпеливо ждать, когда у него есть друзья, которые его любят и просят лишь о помощи, насколько это в их силах».
  
  
  «Ах да», — небрежно ответил Лидгейт, изменив выражение лица и взглянув на часы. — «Люди слишком преувеличивают свои трудности».
  
  
  Он отчётливо понимал, что это предложение помощи от мистера Фэрбразера, и он не мог этого вынести. Мы, смертные, настолько странно решительны, что, долгое время наслаждаясь чувством, что втайне оказал викарию услугу, мысль о том, что викарий понял его потребность в ответной помощи, заставила его сжаться в непреодолимую замкнутость. Кроме того, что ещё должно стоять за всеми подобными предложениями? — что он «изложит свою ситуацию», подразумевая, что ему нужны конкретные вещи. В тот момент самоубийство казалось проще.
  
  
  Мистер Фэрбразер был слишком проницательным человеком, чтобы не понять смысла этого ответа, и в манерах и тоне Лидгейта, соответствующих его телосложению, чувствовалась некая массивность, которая, если бы он оттолкнул ваши ухаживания с первого раза, казалось бы, исключала бы возможность применения убедительных методов.
  
  
  «Который час?» — спросил викарий, пытаясь сдержать уязвлённое чувство.
  
  
  «После одиннадцати», — сказал Лидгейт. И они пошли в гостиную.
  ГЛАВА LXIV.
  
  
  Первый джентльмен. Где власть, там и вина.
  
  
  2-й джентльмен. Нет, власть относительна; вы не можете запугать.
  Грядущая напасть с пограничными крепостями,
  Или же поймайте карпа с помощью тонких аргументов.
  Вся сила в одном едина: причина не есть причина.
  Если только не будет эффекта; и само действие
  Обязательно должен содержать пассивный залог. Таким образом, команда
  Существует, но требует повиновения.
  
  
  Даже если бы Лидгейт был склонен открыто рассказывать о своих делах, он понимал, что мистер Фэрбразер вряд ли смог бы оказать ему необходимую помощь. С учетом счетов за год, поступающих от его мастеров, угроз со стороны Дувра в отношении его мебели и не имея ничего, кроме медленно поступающих платежей от пациентов, которых нельзя было обидеть — ведь щедрые гонорары, полученные от Фрешитт-холла и Лоуик-манора, были легко оплачены — ничто, кроме тысячи фунтов, не избавило бы его от настоящего затруднительного положения и оставило бы остаток, который, согласно любимой в таких обстоятельствах фразе, вселяющей надежду, дал бы ему «время оглядеться вокруг».
  
  
  Естественно, радостное Рождество, предвещающее счастливый Новый год, когда сограждане ожидают платы за труды и блага, которые они с улыбкой дарили своим соседям, настолько усилило давление грязных забот на разум Лидгейта, что ему едва ли удавалось непрерывно думать о чем-либо другом, даже о самых привычных и навязчивых вещах. Он не был вспыльчивым человеком; его интеллектуальная активность, пламенная доброта его сердца, а также крепкое телосложение всегда, в относительно спокойных условиях, удерживали его от мелочных, неконтролируемых раздражительностей, порождающих дурной нрав. Но теперь он стал жертвой того худшего раздражения, которое возникает не просто от неприятностей, но и от второго осознания, лежащего в основе этих неприятностей, — осознания растраченной энергии и унизительной озабоченности, которая была противоположна всем его прежним целям. «Вот о чём я думаю; и, возможно, именно об этом я и думал», — непрестанно шептал он, и каждая трудность лишь усиливала его нетерпение.
  
  
  Некоторые джентльмены создали в литературе удивительные образы, проявляя всеобщее недовольство миром как ловушкой скуки, в которую по ошибке попали их великие души; но ощущение грандиозного «я» и ничтожного мира может иметь свои утешения. Недовольство Лидгейта было гораздо тяжелее переносить: его терзало ощущение грандиозного существования в мыслях и действенных поступках, в то время как его собственное «я» сужалось до жалкого одиночества эгоистичных страхов и вульгарных тревог по поводу событий, которые могли бы развеять эти страхи. Его проблемы, возможно, покажутся ему до смешного грязными и недостойными внимания высокомерных людей, которые ничего не знают о долгах, кроме как в грандиозных масштабах. Несомненно, они были грязными; А для большинства, не отличающегося высокими моральными принципами, нет иного выхода из низменности, кроме как освободиться от жажды денег со всеми её низменными надеждами и искушениями, от ожидания смерти, от завуалированных просьб, от желания, свойственного торговцам лошадьми, выдать плохую работу за хорошую, от стремления к функции, которая должна быть чужой, от частого желания получить удачу в виде масштабного бедствия.
  
  
  Именно из-за того, что Лидгейт корчился от мысли о том, чтобы залезть под это гнусное бремя, он впал в горькое, угрюмое состояние, которое постоянно усиливало отчуждение Розамонд от него. После первого разоблачения о купчей он много раз пытался расположить ее к себе и обсудить возможные способы сокращения расходов, и с приближением Рождества его предложения становились все более и более определенными. «Нам двоим хватит одного слуги, и мы будем жить на очень скудные средства, — сказал он, — а я справлюсь с одной лошадью». Ведь Лидгейт, как мы видели, начал более четко рассуждать о расходах, и любая гордость, которую он придавал подобным заявлениям, была ничтожна по сравнению с гордостью, которая заставляла его бунтовать против разоблачения как должника или против просьб к людям помочь ему с деньгами.
  
  
  «Конечно, вы можете уволить двух других слуг, если хотите, — сказала Розамонд, — но я думаю, что наше бедное существование очень сильно подорвет ваше положение. Вам следует ожидать снижения вашей квалификации».
  
  
  «Дорогая Розамонд, дело не в выборе. Мы начали слишком дорого. Ты же знаешь, Пикок жил в гораздо меньшем доме. Это моя вина: я должна была быть осмотрительнее, и я заслуживаю хорошей взбучки — если кто-то и имеет на это право — за то, что заставила тебя жить в бедности, к которой ты не привыкла. Но мы поженились, потому что любили друг друга, я полагаю. И это может помочь нам продержаться, пока дела не наладятся. Иди сюда, дорогая, брось эту работу и приходи ко мне».
  
  
  В тот момент он был охвачен холодной тоской по ней, но боялся будущего без привязанности и был полон решимости противостоять надвигающемуся разрыву между ними. Розамонд повиновалась ему, и он взял её на колени, но в глубине души она была совершенно отстранена от него. Бедняжка видела лишь то, что мир не был устроен так, как ей хотелось, и Лидгейт был частью этого мира. Но он обхватил её талию одной рукой, а другой нежно положил на обе её руки; ибо этот довольно резкий мужчина отличался большой нежностью в своих манерах по отношению к женщинам, казалось, всегда представлял себе слабость их тел и хрупкое равновесие их здоровья как физического, так и душевного. И он снова начал говорить убедительно.
  
  
  «Рози, теперь, когда я немного вникла в ситуацию, я понимаю, как удивительно, сколько денег ускользает из наших семейных владений. Полагаю, слуги небрежны, и к нам приезжало очень много людей. Но, должно быть, многие из нас живут на гораздо меньшие деньги: им приходится довольствоваться более простыми вещами и довольствоваться объедками. Похоже, в этих делах деньги расходуются очень экономно, ведь Ренч всё делает максимально просто, а у него очень большая практика».
  
  
  «Ах, если вы думаете о том, чтобы жить так, как живут Ренчи!» — сказала Розамонд, слегка повернув голову. — «Но я слышала, как вы выражали отвращение к такому образу жизни».
  
  
  «Да, у них плохой вкус во всем — они портят репутацию экономики. Нам не нужно этого делать. Я лишь имел в виду, что они избегают расходов, хотя у компании Wrench есть практика привлечения капитала».
  
  
  «Почему бы тебе не начать хорошую практику, Тертиус? У мистера Пикока была. Тебе следует быть осторожнее, чтобы не обидеть людей, и рассылать лекарства, как это делают другие. Я уверена, ты хорошо начал и приобрел несколько хороших домов. Эксцентричность недопустима; тебе следует думать о том, что понравится всем», — сказала Розамонд с назидательным тоном.
  
  
  Гнев Лидгейта нарастал: он был готов снисходительно относиться к женской слабости, но не к женскому диктату. Поверхностность души водяной девицы может быть очаровательной, пока она не станет назидательной. Но он сдержался и лишь сказал с оттенком деспотичной твердости:
  
  
  «Что мне делать в своей практике, Рози, решать мне. Это не наш вопрос. Тебе достаточно знать, что наш доход, скорее всего, будет очень небольшим — едва четыреста долларов, возможно, даже меньше, — в течение долгого времени, и мы должны постараться перестроить свою жизнь в соответствии с этим фактом».
  
  
  Розамонд помолчала немного, посмотрела перед собой, а затем сказала: «Мой дядя Булстроуд должен выплачивать вам зарплату за время, которое вы посвящаете больнице: несправедливо, что вы работаете бесплатно».
  
  
  «С самого начала было понятно, что мои услуги будут безвозмездными. Это, опять же, не должно обсуждаться. Я указал на единственную возможную вероятность», — нетерпеливо сказал Лидгейт. Затем, сдержавшись, он продолжил более тихо…
  
  
  «Думаю, я вижу один способ, который мог бы избавить нас от многих нынешних трудностей. Я слышал, что молодой Нед Плимдейл собирается жениться на мисс Софи Толлер. Они богаты, и в Мидлмарче нечасто бывает свободный хороший дом. Я уверен, что они с радостью заберут этот дом вместе с большей частью нашей мебели и будут готовы щедро заплатить за аренду. Я могу поручить Трумбуллу поговорить с Плимдейлом по этому поводу».
  
  
  Розамонд отошла от колен мужа и медленно пошла в другой конец комнаты; когда она повернулась и подошла к нему, стало очевидно, что у нее навернулись слезы, и что она кусала нижнюю губу и сжимала руки, чтобы не расплакаться. Лидгейт был в отчаянии — его переполнял гнев, и в то же время он чувствовал, что сейчас было бы не по-мужски изливать свою злость.
  
  
  «Мне очень жаль, Розамонд; я знаю, как это больно».
  
  
  «Я думал, по крайней мере, что если я отправлю тарелку обратно и попрошу того человека составить опись мебели, то этого будет достаточно».
  
  
  «Я же тебе тогда объяснила, дорогая. Это была всего лишь гарантия, а за этой гарантией скрывается долг. И этот долг нужно погасить в течение следующих нескольких месяцев, иначе нам придется продать всю мебель. Если молодой Плимдейл заберет наш дом и большую часть мебели, мы сможем погасить этот долг, а также некоторые другие, и избавимся от слишком дорогого для нас места. Мы могли бы снять дом поменьше: я знаю, что у Трамбулла есть очень приличный дом в аренду за тридцать фунтов в год, а этот стоит девяносто». Лидгейт произнес эту речь с той резкой, напористой интонацией, с которой мы обычно пытаемся прижать смутное сознание к императивным фактам. Слезы тихо текли по щекам Розамонд; она лишь прижала к ним платок и стояла, глядя на большую вазу на каминной полке. Это был момент, когда горечь была сильнее, чем когда-либо прежде. Наконец она сказала, не торопясь и с осторожным акцентом…
  
  
  «Я никогда не мог поверить, что ты захочешь так поступить».
  
  
  «Нравится?» — выпалил Лидгейт, поднимаясь со стула, засовывая руки в карманы и удаляясь от камина; — «Дело не в том, нравится ли мне. Конечно, не нравится; это единственное, что я могу сделать». Он резко развернулся и повернулся к ней.
  
  
  «Мне казалось, что есть много других способов», — сказала Розамонд. «Давайте устроим распродажу и вообще покинем Мидлмарч».
  
  
  «Чтобы чего? Какой смысл мне оставлять работу в Мидлмарче и ехать туда, где у меня ее нет? Мы должны быть такими же нищими и в других местах, как и здесь», — еще более сердито заявил Лидгейт.
  
  
  «Если мы окажемся в таком положении, это будет целиком твоя вина, Тертиус», — сказала Розамонд, повернувшись, чтобы говорить с полной убежденностью. «Ты не будешь вести себя так, как следовало бы по отношению к собственной семье. Ты оскорбил капитана Лидгейта. Сэр Годвин был очень добр ко мне, когда мы были в Куоллингэме, и я уверена, что если бы ты проявил к нему должное уважение и рассказал ему о своих делах, он бы сделал для тебя все, что угодно. Но вместо этого ты предпочитаешь отдать наш дом и мебель мистеру Неду Плимдейлу».
  
  
  В глазах Лидгейта читалась свирепость, когда он с новой силой ответил: «Что ж, если вы хотите, чтобы так было, мне это нравится. Признаю, мне это нравится больше, чем выставлять себя дураком, попрошайничая там, где это бесполезно. Поймите же, что это то, что мне нравится делать».
  
  
  В последнем предложении чувствовалась нотка, сравнимая с прикосновением его сильной руки к нежной руке Розамонд. Но, несмотря на это, его воля была ничуть не сильнее её. Она тут же молча вышла из комнаты, но с твёрдой решимостью помешать тому, что любил делать Лидгейт.
  
  
  Он вышел из дома, но, когда кровь остыла, он почувствовал, что главным результатом разговора стало чувство страха перед мыслью о том, что в будущем ему придётся обсуждать с женой темы, которые могли бы снова подтолкнуть его к агрессивным высказываниям. Словно в хрупком кристалле образовалась трещина, и он боялся любого движения, которое могло бы её повредить. Их брак стал бы горькой иронией, если бы они не смогли продолжать любить друг друга. Он давно смирился с тем, что считал её негативным качеством — отсутствием чувствительности, которое проявлялось в пренебрежении как его личными желаниями, так и общими целями. Первое большое разочарование было пережито: от нежной преданности и покорного обожания идеальной жены нужно было отказаться, и жизнь нужно было начать с более низких ожиданий, как это делают мужчины, потерявшие конечности. Но настоящая жена не только имела свои права, она всё ещё держала его сердце, и он очень хотел, чтобы эта власть оставалась крепкой. В браке легче переносить уверенность: «Она никогда не полюбит меня по-настоящему», чем страх: «Я больше не буду её любить». Поэтому после этого эмоционального всплеска он изо всех сил старался оправдать её и свалить вину за тяжёлые обстоятельства, которые отчасти были его виной. Вечером, лаская её, он пытался залечить рану, нанесённую утром, и Розамонд не была склонна к отвращению или угрюмости; напротив, она приветствовала признаки того, что муж любит её и контролирует ситуацию. Но это было совсем не то же самое, что любить его. Лидгейт не стал бы в ближайшее время возвращаться к плану расстаться с домом; он был полон решимости осуществить его и как можно меньше об этом говорить. Но сама Розамонд за завтраком затронула эту тему, мягко сказав…
  
  
  «Вы уже поговорили с Трамбуллом?»
  
  
  «Нет, — сказал Лидгейт, — но я заеду к нему, когда буду проходить мимо сегодня утром. Нельзя терять время». Он воспринял вопрос Розамонд как знак того, что она отступила от своего внутреннего сопротивления, и ласково поцеловал ее в голову, когда встал, чтобы уйти.
  
  
  Как только стало достаточно поздно, чтобы сделать звонок, Розамонд отправилась к миссис Плимдейл, матери мистера Неда, и с любезными поздравлениями затронула тему предстоящей свадьбы. Миссис Плимдейл, как мать, считала, что Розамонд, возможно, теперь осознала свою собственную глупость; и, видя, что сейчас все преимущества на стороне ее сына, она была слишком доброй женщиной, чтобы не проявить великодушие.
  
  
  «Да, должен сказать, Нед очень счастлив. А Софи Толлер — это всё, чего я мог бы желать от невестки. Конечно, её отец может сделать для неё что-то хорошее — это вполне ожидаемо от владельца пивоварни. И связи с ней — это всё, чего мы должны желать. Но я смотрю не на это. Она такая милая девушка — без заносчивости, без претензий, хотя и на одном уровне с первой. Я не имею в виду с титулованной аристократией. Я вижу очень мало хорошего в людях, стремящихся выйти за рамки своей сферы. Я имею в виду, что Софи равна лучшим в городе, и она этим довольна».
  
  
  «Я всегда считала ее очень приятной в общении», — сказала Розамонд.
  
  
  «Я считаю это наградой для Неда, который никогда не зазнавал головы, за то, что ему удалось завести самые лучшие знакомства», — продолжила миссис Плимдейл, ее природная резкость смягчалась пылким убеждением в правильности ее точки зрения. «И такие привередливые люди, как Толлеры, могли бы возразить, потому что некоторые из наших друзей не являются их друзьями. Хорошо известно, что мы с вашей тетей Булстроуд близки с юности, и мистер Плимдейл всегда был на стороне мистера Булстроуда. И я сама предпочитаю серьезные мнения. Но Толлеры все равно тепло приняли Неда».
  
  
  «Я уверена, что он очень достойный и принципиальный молодой человек», — сказала Розамонд с благожелательным видом, выражая благодарность миссис Плимдейл за ее мудрые замечания.
  
  
  «О, у него нет стиля капитана в армии, нет той манеры держаться, будто все ниже его по положению, нет той показной красноречивости, пения и интеллектуального таланта. Но я благодарен, что у него их нет. Это плохая подготовка как к жизни здесь, так и к загробной жизни».
  
  
  «О боже, да; внешность имеет очень мало отношения к счастью», — сказала Розамонд. «Я думаю, есть все шансы, что они будут счастливой парой. Какой дом они купят?»
  
  
  «Что касается этого, им придётся довольствоваться тем, что есть. Они присматривались к дому на Сент-Питерс-Плейс, рядом с домом мистера Хакбатта; он принадлежит ему, и он хорошо его ремонтирует. Полагаю, они вряд ли услышат о лучшем варианте. Более того, я думаю, что Нед сегодня решит этот вопрос».
  
  
  «Мне кажется, это хороший дом; мне нравится Сент-Питерс-Плейс».
  
  
  «Ну, оно находится недалеко от церкви, и это довольно респектабельное место. Но окна узкие, и там сплошные подъемы и спуски. Вы случайно не знаете другого места, где бы вы могли остановиться?» — спросила миссис Плимдейл, пристально глядя на Розамонд своими круглыми черными глазами, словно в них внезапно возникла какая-то мысль.
  
  
  «О нет; я так редко слышу об этом».
  
  
  Розамонд не предвидела этот вопрос и ответ, отправляясь на визит; она просто хотела собрать любую информацию, которая помогла бы ей избежать расставания со своим домом при обстоятельствах, крайне неприятных для нее. Что касается неправды в ее ответе, она не раздумывала над ней больше, чем над ложью в ее утверждении, что внешность имеет очень мало общего со счастьем. Она была убеждена, что ее цель полностью оправдана: намерение Лидгейта было непростительным; и в ее голове существовал план, который, если бы она полностью его осуществила, доказал бы, насколько ошибочным шагом было бы для него опуститься со своего поста.
  
  
  Она вернулась домой через кабинет мистера Бортропа Трамбулла, намереваясь зайти туда. Впервые в жизни Розамонд задумалась о чем-либо, связанном с бизнесом, но чувствовала себя готовой к этому. Мысль о том, что ей придется делать то, что ей так сильно не нравилось, превратила ее тихую настойчивость в активное творчество. В данном случае было недостаточно просто не подчиняться и быть спокойной, упрямой: она должна была действовать в соответствии со своим суждением, и она сказала себе, что ее суждение было верным — «действительно, если бы это было не так, она бы не захотела действовать в соответствии с ним».
  
  
  Мистер Трамбулл находился в задней комнате своего кабинета и принял Розамонд с самыми изысканными манерами, не только потому, что был очень чуток к ее очарованию, но и потому, что добродушие в нем было пробуждено уверенностью в том, что Лидгейт находится в затруднительном положении, и что эта необычайно красивая женщина — эта молодая леди с высочайшими личными качествами — скорее всего, почувствует на себе последствия беды, окажется вовлеченной в обстоятельства, неподвластные ее контролю. Он попросил ее оказать ему честь и присесть, и, прихорашившись и держась с заботливым, но в основном доброжелательным видом, предстал перед ней. Первым вопросом Розамонд был: навещал ли ее муж мистера Трамбулла этим утром, чтобы поговорить о продаже их дома.
  
  
  «Да, мэм, да, он это сделал; он это сделал», — сказал добрый аукционист, пытаясь вставить в свою речь что-то успокаивающее. «Я собирался выполнить его заказ, если это возможно, сегодня днем. Он хотел, чтобы я не откладывал это на потом».
  
  
  «Я позвонил, чтобы сказать вам, мистер Трамбулл, чтобы вы больше ничего не говорили; и прошу вас не упоминать то, что было сказано по этому поводу. Вы не могли бы мне помочь?»
  
  
  «Конечно, миссис Лидгейт, конечно. Для меня конфиденциальность священна, будь то деловые вопросы или что-либо еще. Значит, я должен считать, что поручение отозвано?» — спросил мистер Трамбулл, поправляя обеими руками длинные концы своего синего галстука и почтительно глядя на Розамонд.
  
  
  «Да, пожалуйста. Я обнаружил, что мистер Нед Плимдейл снял дом — тот, что на Сент-Питерс-Плейс, рядом с домом мистера Хакбатта. Мистер Лидгейт будет недоволен тем, что его распоряжения будут выполнены напрасно. Кроме того, есть и другие обстоятельства, которые делают это предложение излишним».
  
  
  «Очень хорошо, миссис Лидгейт, очень хорошо. Я к вашим услугам, когда бы вам ни понадобилась моя помощь», — сказал мистер Трамбулл, с удовольствием предположив, что открылись новые возможности. «Полагайтесь на меня, прошу. Дело не получит дальнейшего развития».
  
  
  В тот вечер Лидгейта немного успокоило наблюдение, что Розамонд была более оживленной, чем обычно в последнее время, и даже, казалось, интересовалась тем, что ему понравится, без всякой просьбы. Он подумал: «Если она будет счастлива, а я смогу успокоиться, что всё это значит? Нам предстоит пройти всего лишь через узкое болото на долгом пути. Если я смогу снова прояснить свои мысли, я это сделаю».
  
  
  Он был так воодушевлен, что начал искать описание экспериментов, которые давно собирался найти, но отложил из-за нарастающего отчаяния, сопровождающего мелкие тревоги. Он снова почувствовал прежнее приятное погружение в далекое исследование, пока Розамонд играла тихую музыку, которая была так же полезна для его размышлений, как плеск весла на вечернем озере. Было уже довольно поздно; он отодвинул все книги и смотрел на огонь, сложив руки за головой, забыв обо всем, кроме построения нового управляющего эксперимента, когда Розамонд, отойдя от пианино и откинувшись на спинку стула, наблюдая за ним, сказала…
  
  
  «Мистер Нед Плимдейл уже снял дом».
  
  
  Лидгейт, испуганный и потрясенный, на мгновение замолчал, словно человек, которого потревожили во сне. Затем, охваченный неприятным чувством, он спросил…
  
  
  "Откуда вы знаете?"
  
  
  «Сегодня утром я зашел к миссис Плимдейл, и она сказала мне, что он снял дом на Сент-Питерс-Плейс, рядом с домом мистера Хакбатта».
  
  
  Лидгейт молчал. Он отвёл руки от затылка и прижал их к волосам, которые, как это часто бывало, свисали сплошным куском на лоб, опираясь локтями на колени. Он испытывал горькое разочарование, словно открыл дверь из душного места и обнаружил, что она замурована; но он также был уверен, что Розамонд довольна причиной его разочарования. Он предпочитал не смотреть на неё и не говорить, пока не преодолеет первый приступ раздражения. В конце концов, сказал он в горечи, что может так волновать женщину, как дом и мебель? Муж без них — это абсурд. Когда он поднял взгляд и откинул волосы, в его тёмных глазах читалось жалкое пустое отсутствие ожидания сочувствия, но он лишь холодно произнёс:
  
  
  «Возможно, появится кто-то другой. Я сказал Трамбуллу быть начеку, если у него не получится с Плимдейлом».
  
  
  Розамонд ничего не сказала. Она полагалась на удачу, надеясь, что между ее мужем и аукционистом ничего больше не произойдет, пока какой-нибудь вопрос не оправдает ее вмешательство; во всяком случае, она помешала событию, которого сразу же опасалась. После паузы она сказала…
  
  
  «Сколько денег хотят эти неприятные люди?»
  
  
  «Какие же неприятные люди?»
  
  
  «Те, кто составил список, — и остальные. Я имею в виду, сколько денег их бы устроило, чтобы вам больше не пришлось ни о чем беспокоиться?»
  
  
  Лидгейт на мгновение окинул ее взглядом, словно выискивая симптомы, а затем сказал: «О, если бы я мог получить шестьсот фунтов от Плимдейла за мебель и в качестве премии, я бы, возможно, справился. Я мог бы расплатиться с Дувром и дать остальным достаточно денег в счет, чтобы они терпеливо ждали, если бы мы договорились о расходах».
  
  
  «Но я имею в виду, чего ты можешь хотеть, если мы останемся в этом доме?»
  
  
  «Больше, чем я вряд ли смогу получить где-либо ещё», — сказал Лидгейт с довольно резким сарказмом в голосе. Его раздражало, что мысли Розамонд блуждали по невыполнимым желаниям вместо того, чтобы рассматривать возможные варианты.
  
  
  «Почему бы вам не упомянуть сумму?» — спросила Розамонд, слегка намекая на то, что ей не нравятся его манеры.
  
  
  — Что ж, — предположил Лидгейт, — понадобилось бы по меньшей мере тысяча, чтобы меня успокоить. Но, — добавил он резко, — я должен подумать, что буду делать без этого, а не с этим.
  
  
  Розамонд больше ничего не сказала.
  
  
  Но на следующий день она осуществила свой план — написала письмо сэру Годвину Лидгейту. После визита капитана она получила от него письмо, а также письмо от миссис Менган, его замужней сестры, в котором она выражала соболезнования в связи с потерей ребенка и смутно надеялась увидеть ее снова в Куоллингэме. Лидгейт сказал ей, что эта вежливость ничего не значит; но она втайне была убеждена, что любая отчужденность в семье Лидгейта по отношению к нему объясняется его холодным и презрительным поведением, и она ответила на письма в своей самой очаровательной манере, чувствуя некоторую уверенность в том, что за этим последует конкретное приглашение. Но воцарилась полная тишина. Капитан, очевидно, не был великим литератором, и Розамонд подумала, что сестры, возможно, были за границей. Однако настало время думать о друзьях дома, и, во всяком случае, сэр Годвин, который упрекнул её и назвал похожей на знаменитую красавицу миссис Кроли, покорившую его сердце в 1790 году, был бы тронут любым её обращением и счёл бы приятным для неё вести себя так, как следовало бы по отношению к своему племяннику. Розамонд была наивно уверена в том, что должен делать пожилой джентльмен, чтобы не доставлять ей неприятностей. И она написала, как ей казалось, самое взвешенное письмо из возможных — такое, которое сэр Годвин посчитал бы доказательством её превосходного вкуса, — указав, как желательно, чтобы Терций покинул такое место, как Мидлмарч, и переехал в другое, более подходящее его талантам, как неприятный характер жителей помешал его профессиональному успеху и как вследствие этого он оказался в финансовых затруднениях, для выхода из которых потребуется тысяча фунтов. Она не сказала, что Терций не знал о её намерении написать; Ведь ей казалось, что его предполагаемое одобрение ее письма будет соответствовать тому, что она говорила о его глубоком уважении к дяде Годвину как к родственнику, который всегда был его лучшим другом. Такова была сила тактики бедной Розамонд, когда она применила ее к делам.
  
  
  Это произошло ещё до вечеринки в новогодний день, и от сэра Годвина ещё не поступило никакого ответа. Но утром того же дня Лидгейт узнал, что Розамонд отменила свой приказ Бортропу Трамбуллу. Полагая, что ей необходимо постепенно привыкнуть к мысли о том, что они покинут дом в Лоуик-Гейт, он преодолел своё нежелание снова говорить с ней на эту тему, и за завтраком сказал…
  
  
  «Я постараюсь встретиться с Трамбуллом сегодня утром и посоветовать ему разместить объявление о продаже дома в газетах «Пионер» и «Трумпет». Если объявление будет опубликовано, кто-нибудь, кто иначе не стал бы задумываться о смене места жительства, возможно, захочет его купить. В этих сельских местах многие люди продолжают жить в своих старых домах, когда их семьи становятся слишком большими для них, потому что не знают, где найти другой. А Трамбулл, похоже, вообще не заинтересован».
  
  
  Розамонд понимала, что неизбежный момент настал. «Я приказала Трамбуллу не задавать дальнейших вопросов», — сказала она с осторожным спокойствием, которое явно выражало оборону.
  
  
  Лидгейт смотрел на неё в немом изумлении. Всего полчаса назад он заплетал ей косы и говорил на «маленьком языке» нежности, который Розамонд, хотя и не отвечала взаимностью, принимала так, словно была безмятежным и прекрасным образом, время от времени чудесным образом ямочками ладонями на лице своей поклонницы. С ещё не утихшими эмоциями в нём, пережитый шок не мог сразу быть отчётливо гневом; это была смутная боль. Он отложил нож и вилку, которыми разделывал, и, откинувшись на спинку стула, наконец сказал с холодной иронией в голосе…
  
  
  «Могу я спросить, когда и почему вы это сделали?»
  
  
  «Когда я узнал, что Плимдейлы сняли дом, я позвонил ему и сказал, чтобы он не упоминал им о нашем доме; и в то же время я сказал ему, чтобы он не позволял этому делу затягиваться. Я знал, что вам будет очень обидно, если станет известно о вашем желании расстаться с домом и мебелью, и я категорически против этого. Думаю, этого было достаточно».
  
  
  «Значит, не имело значения, что я объяснил вам веские причины другого рода; не имело значения, что я пришел к другому выводу и отдал соответствующий приказ?» — язвительно спросил Лидгейт, и в его глазах, словно в ярости, сверкнула молния.
  
  
  Любой гнев всегда вызывал у Розамонд отвращение и холодную неприязнь, заставляя её ещё больше укрепиться в своей правоте, в убеждении, что она не из тех, кто будет плохо себя вести, что бы ни делали другие. Она ответила…
  
  
  «Я считаю, что имел полное право высказаться на тему, которая волнует меня не меньше, чем вас».
  
  
  «Конечно, у вас было право говорить, но только со мной. У вас не было права тайно противоречить моим приказам и обращаться со мной как с дураком», — сказал Лидгейт тем же тоном, что и прежде. Затем, с некоторой долей презрения, добавил: «Можно ли объяснить вам, каковы будут последствия? Есть ли смысл мне снова объяснять вам, почему мы должны попытаться расстаться с домом?»
  
  
  «Не нужно повторять, — сказала Розамонд голосом, который стихал, словно холодные капли воды. — Я помнила, что вы говорили. Вы говорили так же резко, как и сейчас. Но это не меняет моего мнения, что вам следует попробовать все другие способы, а не делать шаг, который так болезненен для меня. А что касается рекламы дома, я думаю, это было бы совершенно унизительно для вас».
  
  
  «А что, если я проигнорирую ваше мнение, как вы игнорируете мое?»
  
  
  «Конечно, ты можешь так поступить. Но я думаю, тебе следовало сказать мне до свадьбы, что ты поставишь меня в самое худшее положение, чем откажешься от своей воли».
  
  
  Лидгейт молчал, лишь откинул голову набок и отчаянно подёргал уголки губ. Розамонд, заметив, что он не смотрит на неё, встала и поставила перед ним чашку кофе; но он не обратил на это внимания и продолжал вести внутреннюю драму и спорить, время от времени ерзая на стуле, положив руку на стол и потирая волосы. В нём бушевал поток эмоций и мыслей, не позволявший ему ни дать волю гневу, ни проявить простую твёрдость решимости. Розамонд воспользовалась его молчанием.
  
  
  «Когда мы поженились, все чувствовали, что вы занимаете очень высокое положение. Тогда я и представить себе не могла, что вы захотите продать нашу мебель и снять дом на Брайд-стрит, где комнаты похожи на клетки. Если уж нам суждено так жить, то давайте хотя бы покинем Мидлмарч».
  
  
  «Это были бы очень веские соображения, — сказал Лидгейт с оттенком иронии — его губы все еще были бледными, когда он смотрел на свой кофе и не пил его, — это были бы очень веские соображения, если бы у меня не было долгов».
  
  
  «Многие наверняка были в долгах подобным образом, но если они порядочные люди, им доверяют. Я уверена, что слышала, как папа говорил, что Торбиты были в долгах, и у них все шло хорошо. Не стоит действовать опрометчиво», — сказала Розамонд со спокойной мудростью.
  
  
  Лидгейт сидел, парализованный противоречивыми порывами: поскольку никакие доводы, которые он мог бы применить к Розамонд, не казались способными убедить её согласиться, ему хотелось разбить и измельчить какой-нибудь предмет, на котором он хотя бы мог оставить след, или же грубо заявить ей, что он хозяин, а она должна подчиняться. Но он боялся не только последствий таких крайних мер для их совместной жизни — его всё больше пугала тихая, неуловимая упрямость Розамонд, которая не позволяла никакому проявлению власти быть окончательным; и, кроме того, она задела его за живое, намекнув, что, выйдя за него замуж, она была обманута ложным представлением о счастье. Что касается заявления о том, что он хозяин, то это было неправдой. Сама решимость, к которой он пришёл благодаря логике и благородной гордости, начала ослабевать под её резким прикосновением. Он проглотил половину чашки кофе и встал, чтобы уйти.
  
  
  «По крайней мере, я могу попросить вас пока не ехать в Трамбулл — до тех пор, пока не станет ясно, что других способов нет», — сказала Розамонд. Хотя она не испытывала особого страха, ей показалось безопаснее не выдавать, что она написала сэру Годвину. «Пообещайте мне, что вы не поедете к нему в течение нескольких недель или не скажете мне об этом».
  
  
  Лидгейт коротко рассмеялся. «Думаю, это мне следует потребовать от вас обещания, что вы ничего не будете делать, не сказав мне», — сказал он, резко переведя на нее взгляд, а затем направился к двери.
  
  
  «Ты помнишь, что мы собираемся поужинать у папы?» — сказала Розамонд, желая, чтобы он повернулся и сделал ей более серьезную уступку. Но он лишь нетерпеливо ответил: «Ах да», и ушел. Ей показалось очень неприятным, что он не счел достаточно болезненных предложений, которые ему пришлось ей сделать, не проявляя при этом столь неприятного гнева. А когда она попросила его отложить поездку в Трамбулл, было жестоко с его стороны не заверить ее в своих намерениях. Она была убеждена, что поступила во всем наилучшим образом; и каждая резкая или гневная речь Лидгейта лишь добавляла оскорбления в ее памяти. Бедная Розамонд в течение нескольких месяцев ассоциировала своего мужа с чувством разочарования, и ужасно негибкие брачные отношения потеряли свое очарование, порождающее прекрасные мечты. Они освободили ее от неприятностей отцовского дома, но не дали ей всего, чего она желала и на что надеялась. Лидгейт, в которого она была влюблена, представлял собой для нее сплошную, легкомысленную обстановку, большая часть которой исчезла, уступив место повседневным мелочам, которые нужно было проживать медленно, час за часом, а не проплывать мимо, быстро выбирая благоприятные моменты. Привычки Лидгейта как профессионала, его домашняя увлеченность научными темами, которая казалась ей почти болезненным вампирским вкусом, его своеобразные взгляды на вещи, которые никогда не входили в диалог ухаживания, — все эти постоянно отталкивающие влияния, даже без учета того факта, что он поставил себя в невыгодное положение в городе, и без того первого потрясения, связанного с долгом Дувра, сделали бы его присутствие для нее притупляющим. Было и другое присутствие, которое с первых дней ее замужества, до четырех месяцев назад, вызывало приятное волнение, но оно исчезло: Розамонд не хотела признаваться себе, насколько эта пустота связана с ее полнейшей скукой; И ей казалось (возможно, она была права), что приглашение в Куоллингем и возможность для Лидгейта поселиться не в Мидлмарче — в Лондоне или где-нибудь, где, вероятно, не будет неприятностей, — вполне удовлетворили бы ее и сделали бы равнодушной к отсутствию Уилла Ладислава, к которому она испытывала некоторую неприязнь за его превознесение миссис Казобон.
  
  
  Таково было положение дел с Лидгейтом и Розамонд в новогодний день, когда они обедали у ее отца. Она смотрела на него с легким оттенком нейтральности, вспоминая его раздражительное поведение за завтраком, а он испытывал гораздо более глубокое внутреннее напряжение, в котором та утренняя сцена была лишь одной из многих эпох. Его раскрасневшееся напряжение во время разговора с мистером Фэрбразером — напряжение, вызванное циничным притворством, что все способы заработка денег по сути одинаковы, и что случайность обладает властью, сводящей выбор к глупой иллюзии, — было лишь симптомом колеблющейся решимости, оцепенелой реакцией на старые стимулы энтузиазма.
  
  
  Что ему оставалось делать? Он еще острее, чем Розамонд, понимал всю унылость предстоящей жизни в маленьком доме на Брайд-стрит, где ее окружала бы скудная мебель и царило бы недовольство: жизнь в лишениях и жизнь с Розамонд — два образа, которые становились все более непримиримыми с тех пор, как перед ней открылась угроза лишений. Но даже если его решения и заставили эти два образа объединиться, необходимые предпосылки для этих тяжелых перемен были, казалось, недостижимы. И хотя он не дал обещания, о котором просила жена, он больше не поехал в Трамбулл. Он даже начал подумывать о быстрой поездке на север, чтобы увидеться с сэром Годвином. Когда-то он верил, что ничто не заставит его обратиться к дяде за деньгами, но тогда он еще не знал всей тяжести еще более неприятных альтернатив. Он не мог полагаться на эффект письма; только на встрече, какой бы неприятной она ни была для него самого, он мог дать исчерпывающее объяснение и проверить эффективность родственных связей. Не успел Лидгейт представить себе этот шаг как самый простой, как его тут же охватила злость от того, что он — тот, кто давно решил держаться подальше от таких жалких расчетов, от такой корыстной тревоги по поводу склонностей и карманов людей, с которыми он гордился тем, что у него нет общих целей, — опустился не просто до их уровня, а до уровня их вымогательства.
  ГЛАВА LXV.
  
  
  Один из нас двоих должен безоговорочно склониться.
  И, поскольку мужчина более разумен,
  Чем больше женщина, тем более терпеливы вы [мужчины].
  —Чосер: Кентерберийские рассказы.
  
  
  Склонность человеческой природы к медлительности в переписке торжествует даже над нынешним ускорением общего темпа жизни: неудивительно, что в 1832 году старый сэр Годвин Лидгейт медлил с написанием письма, имевшего значение скорее для других, чем для него самого? Прошло почти три недели нового года, и Розамонд, ожидая ответа на свою убедительную просьбу, каждый день испытывала разочарование. Лидгейт, совершенно не подозревая о её ожиданиях, наблюдал за поступающими счетами и чувствовал, что Дувр вот-вот воспользуется своим преимуществом перед другими кредиторами. Он никогда не упоминал Розамонд о своём заветном намерении отправиться в Куоллингем: он не хотел признавать то, что показалось бы ей уступкой после гневного отказа, до последнего момента; но на самом деле он рассчитывал отправиться в путь в ближайшее время. Участок железной дороги позволил бы ему преодолеть весь путь туда и обратно за четыре дня.
  
  
  Но однажды утром, после того как Лидгейт ушел, пришло письмо, адресованное ему, и Розамонд ясно увидела, что оно от сэра Годвина. Она была полна надежды. Возможно, в письме была какая-то особая записка для нее; но Лидгейт, естественно, был адресован по вопросу денег или другой помощи, и тот факт, что он писал, более того, сам факт задержки с написанием письма, казалось, подтверждал, что ответ был полностью любезным. Она была слишком взволнована этими мыслями, чтобы заниматься чем-либо, кроме легкой вышивки в теплом уголке столовой, держа перед собой на столе обложку этого важного письма. Около двенадцати она услышала шаги мужа в коридоре и, споткнувшись, чтобы открыть дверь, сказала самым тихим голосом: «Тертиус, войди сюда — вот письмо для тебя».
  
  
  «А?» — сказал он, не снимая шляпы, а просто повернув её в своих объятиях и направившись к тому месту, где лежало письмо. «Мой дядя Годвин!» — воскликнул он, а Розамонд снова села и наблюдала, как он открывает письмо. Она ожидала, что он удивится.
  
  
  Пока Лидгейт быстро просматривала короткое письмо, она увидела, как его лицо, обычно бледно-коричневого цвета, приобрело сухую белизну; дрожащими ноздрями и губами он бросил перед ней письмо и резко сказал:
  
  
  «С тобой будет невозможно жить, если ты всегда будешь действовать тайно — действовать против меня и скрывать свои поступки».
  
  
  Он остановился, повернулся к ней спиной, затем резко развернулся, походил, сел и снова беспокойно встал, крепко сжимая в карманах предметы, спрятанные глубоко. Он боялся сказать что-нибудь безнадежно жестокое.
  
  
  Розамонд тоже изменила цвет лица, читая. Письмо было написано так:
  
  
  «Дорогой Терций, — Не заставляй свою жену писать мне, когда у тебя есть какие-либо вопросы. Это окольный путь уговоров, на который я бы не стал полагаться. Я никогда не пишу женщинам по деловым вопросам. Что касается предоставления тебе тысячи фунтов или хотя бы половины этой суммы, я ничего подобного сделать не могу. Моя собственная семья истощает меня до последней копейки. С двумя младшими сыновьями и тремя дочерьми у меня вряд ли будут лишние деньги. Кажется, ты довольно быстро потратил свои собственные деньги и устроил там бардак; чем скорее ты уйдешь куда-нибудь, тем лучше. Но я не имею никакого отношения к людям твоей профессии и не могу тебе помочь в этом. Я сделал для тебя все, что мог как опекун, и позволил тебе самому выбрать медицину. Ты мог бы пойти в армию или в церковь. Твоих денег хватило бы на это, и перед тобой была бы более надежная лестница. Твой дядя Чарльз затаил на тебя обиду за то, что ты не пошел по его стопам, но не…» Я всегда желал тебе всего наилучшего, но теперь ты должен считать себя полностью самостоятельной.
  
  
  Ваш любящий дядя,
  Годвин Лидгейт.
  
  
  Закончив читать письмо, Розамонд замерла, сложив руки перед собой, сдерживая любые проявления своего глубокого разочарования и пребывая в тихом пассивном состоянии под гневом мужа. Лидгейт остановился, снова посмотрел на нее и с едкой строгостью сказал:
  
  
  «Достаточно ли этого, чтобы убедить вас в том вреде, который вы можете причинить своим тайным вмешательством? Хватит ли у вас здравого смысла, чтобы теперь осознать свою некомпетентность судить и действовать от моего имени — вмешиваться, исходя из вашего невежества, в дела, которые я имею право решать?»
  
  
  Слова были резкими, но это был не первый раз, когда Лидгейт испытывал от нее раздражение. Она не смотрела на него и ничего не ответила.
  
  
  «Я почти решил отправиться в Куоллингем. Это причинило бы мне достаточно боли, но, возможно, и принесло бы какую-то пользу. Однако мои размышления оказались бесполезными. Вы всегда тайно противодействовали мне. Вы обманываете меня ложным согласием, и тогда я оказываюсь во власти ваших уловок. Если вы намерены сопротивляться каждому моему желанию, скажите об этом и бросьте мне вызов. Тогда я хотя бы буду знать, что делаю».
  
  
  Это ужасный момент в жизни юных людей, когда тесная связь любви превращается в такую мучительную силу. Несмотря на самообладание Розамонд, слеза тихо скатилась по ее губам. Она по-прежнему молчала; но под этим молчанием скрывалось сильное чувство: она испытывала такое отвращение к мужу, что жалела, что когда-либо его видела. Грубость сэра Годвина по отношению к ней и полное отсутствие чувств поставили его в один ряд с Дувром и всеми другими кредиторами — неприятными людьми, которые думали только о себе и не обращали внимания на то, как они ее раздражали. Даже ее отец был недобр и мог бы сделать для них больше. На самом деле, в мире Розамонд был только один человек, которого она не считала виновным, — это была грациозная девушка со светлыми косичками и маленькими ручками, скрещенными перед собой, которая никогда не выражала себя неподобающим образом и всегда действовала в лучших интересах — лучших, естественно, это было то, что ей больше всего нравилось.
  
  
  Лидгейт, остановившись и взглянув на нее, начал ощущать то полубезумное чувство беспомощности, которое охватывает страстных людей, когда их страсть встречает невинное на вид молчание, чья кроткая, обреченная аура, кажется, выставляет их в невыгодном свете и, в конце концов, заражает даже самое справедливое негодование сомнением в его правоте. Ему нужно было восстановить полное ощущение своей правоты, смягчив свои слова.
  
  
  «Разве ты не видишь, Розамонд, — снова начал он, стараясь говорить серьезно, а не с горечью, — что ничто не может быть столь губительным, как отсутствие открытости и доверия между нами? Случалось снова и снова, что я выражал твердое желание, и ты, казалось, соглашалась, но потом тайно нарушала его. Таким образом, я никогда не знаю, чему можно доверять. Была бы какая-то надежда, если бы ты призналась в этом. Неужели я такой неразумный, яростный зверь? Почему ты не можешь быть со мной откровенной?» Тишина.
  
  
  «Скажите лишь, что вы ошиблись, и что я могу рассчитывать на то, что в будущем вы не будете действовать тайно?» — взволнованно, но в его тоне слышалась нотка просьбы, которую Розамонд быстро заметила. Она говорила холодно.
  
  
  «Я никак не могу признавать или давать обещания в ответ на такие слова, которые вы в мой адрес произнесли. Я не привыкла к подобной лексике. Вы говорили о моем „тайном вмешательстве“, моем „вмешивающем невежестве“ и моем „ложном согласии“. Я никогда не выражала себя так по отношению к вам, и я думаю, что вам следует извиниться. Вы говорили о том, что жить со мной невозможно. Конечно, в последнее время вы не сделали мою жизнь приятной. Думаю, следовало ожидать, что я попытаюсь предотвратить некоторые трудности, которые принес мне наш брак». Когда Розамонд замолчала, скатилась еще одна слеза, и она так же тихонько вытерла ее.
  
  
  Лидгейт, чувствуя себя в тупике, плюхнулся в кресло. Какое место в ее сознании могло бы занять его возражение? Он положил шляпу, откинулся на спинку кресла и несколько мгновений смотрел вниз, не говоря ни слова. Розамонд была под двойным давлением: с одной стороны, она была невосприимчива к его упрекам настолько, что это было справедливо, а с другой — она была невосприимчива к несомненным трудностям, которые теперь окружали ее в браке. Хотя ее двуличие в домашних делах выходило за рамки того, что он знал, и действительно мешало Плимдейлам узнать об этом, она не осознавала, что ее поступок по праву можно назвать ложным. Мы не обязаны классифицировать свои действия по строгому принципу, так же как и материалы, из которых сделаны наши продукты и одежда. Розамонд чувствовала себя обиженной, и именно это Лидгейт должен был признать.
  
  
  Что касается него, то необходимость приспособиться к её натуре, которая была непреклонна по мере её отрицания, держала его, словно клещами. Он начал с тревогой предвидеть её необратимую потерю любви к нему и, как следствие, уныние их жизни. Нахлынувшие эмоции заставляли этот страх быстро сменяться первыми вспышками гнева. Наверняка было бы самонадеянно с его стороны сказать, что он её хозяин.
  
  
  «В последнее время ты не делаешь мою жизнь приятной», — «трудности, которые принес мне наш брак», — эти слова терзали его воображение, как боль порождает преувеличенную мечту. Что, если он не только потеряет свою твердую решимость, но и погрузится в ужасные оковы семейной ненависти?
  
  
  «Розамонд, — сказал он, с тоскливым видом глядя на нее, — тебе следует понимать слова мужчины, когда он разочарован или раздражен. У нас с тобой не может быть противоположных интересов. Я не могу разделить твое счастье. Если я и злюсь на тебя, то, кажется, потому что ты не видишь, как любое сокрытие разделяет нас. Как я могу желать причинить тебе боль своими словами или поступками? Когда я причиняю тебе боль, я причиняю боль части своей собственной жизни. Я никогда бы не злился на тебя, если бы ты была со мной совершенно откровенна».
  
  
  «Я лишь хотела уберечь вас от того, чтобы вы без необходимости ввергли нас в нищету», — сказала Розамонд, и слезы снова потекли от смягчения чувств, которое она испытала после того, как смягчился муж. «Так тяжело быть опозоренной здесь, среди всех наших знакомых, и жить в таком жалком положении. Я бы хотела умереть вместе с ребенком».
  
  
  Она говорила и плакала с той нежностью, которая делает такие слова и слезы всемогущими над любящим человеком. Лидгейт придвинул свой стул к ее и прижал ее нежную голову к своей щеке своей сильной, нежной рукой. Он только ласкал ее; он ничего не говорил; ведь что тут было сказать? Он не мог обещать оградить ее от ужасной нищеты, потому что не видел надежного способа сделать это. Когда он оставил ее, чтобы снова выйти, он сказал себе, что ей в десять раз труднее, чем ему: у него была жизнь вдали от дома и постоянные призывы к его деятельности на благо других. Он хотел бы простить ей все, что она делала, если бы мог, — но в этом оправдывающем настроении он неизбежно думал о ней как о животном другого, более слабого вида. Тем не менее, она овладела им.
  ГЛАВА LXVI.
  
  
  Одно дело — поддаться искушению, Эскалус,
  Ещё одна вещь, которая может упасть.
  —Мера за меру.
  
  
  У Лидгейта, безусловно, были веские основания размышлять о том, как его врачебная практика помогала ему справляться с личными заботами. У него больше не хватало свободной энергии для спонтанных исследований и спекулятивных размышлений, но у постели пациентов прямые внешние призывы к его суждениям и сочувствию давали дополнительный импульс, необходимый для того, чтобы вывести его из себя. Это была не просто благотворная привязка к рутине, которая позволяет глупым людям жить достойно, а несчастным — спокойно, — это была постоянная потребность в немедленном новом применении мысли и в учете потребностей и испытаний другого человека. Многие из нас, оглядываясь назад, сказали бы, что самым добрым человеком, которого мы когда-либо знали, был врач, или, возможно, тот хирург, чей тонкий такт, основанный на глубоком понимании, приходил к нам в нужде с более возвышенной благодатью, чем у чудотворцев. Часть этой дважды благословенной милости всегда была с Лидгейтом во время его работы в больнице или в частных домах, служа ему лучше любого опиата, чтобы успокоить и поддержать его в борьбе с тревогами и ощущением умственной деградации.
  
  
  Однако подозрения мистера Фэрбразера относительно опиатов оказались верны. Под первым же мучительным давлением предвиденных трудностей и первым осознанием того, что его брак, если он не должен быть связанным одиночеством, должен быть состоянием усилий, чтобы продолжать любить, не слишком заботясь о том, чтобы быть любимым, он один или два раза пробовал опиум. Но у него не было наследственной конституциональной тяги к таким мимолетным избавлениям от преследований несчастья. Он был силен, мог выпить много вина, но не заботился об этом; и когда окружающие его мужчины пили крепкие спиртные напитки, он пил сахар с водой, испытывая презрительную жалость даже к самым ранним стадиям возбуждения от алкоголя. То же самое было и с азартными играми. Он много наблюдал за азартными играми в Париже, словно это была болезнь. Его соблазняла не больше такая удача, чем алкоголь. Он говорил себе, что единственная победа, которая его волнует, должна быть достигнута посредством сознательного процесса сложных, напряженных комбинаций, стремящихся к благотворному результату. Власть, к которой он стремился, не могла быть представлена взволнованными пальцами, сжимающими кучу монет, или полуварварским, полуидиотским триумфом в глазах человека, который принимает на себя усилия двадцати удрученных товарищей.
  
  
  Но, подобно тому как он пробовал опиум, его мысли теперь обратились к азартным играм — не с жаждой острых ощущений, а с неким тоскливым внутренним взглядом на этот легкий способ разбогатеть, не требующий просьб и не влекущий за собой никакой ответственности. Если бы он в то время находился в Лондоне или Париже, вероятно, подобные мысли, подкрепленные благоприятным случаем, привели бы его в игорный дом, уже не для того, чтобы наблюдать за игроками, а чтобы наблюдать за ними с таким же рвением. Отвращение было бы преодолено огромным желанием выиграть, если бы случай был достаточно благосклонен к нему. Случай, произошедший вскоре после того, как эта легкомысленная мысль о помощи дяди была исключена, стал ярким свидетельством того, какое влияние могла оказать любая доступная возможность поиграть в азартные игры.
  
  
  Бильярдная в «Зеленом драконе» была постоянным местом сбора определенной группы людей, большинство из которых, как и наш знакомый мистер Бэмбридж, считались любителями развлечений. Именно здесь бедный Фред Винси частично погасил свой памятный долг, проиграв деньги в азартных играх и будучи вынужденным занять у своего веселого товарища. В Мидлмарче было общеизвестно, что таким образом проигрывались и выигрывались немалые деньги; и, как следствие, репутация «Зеленого дракона» как места разгула, естественно, усиливала в некоторых кругах искушение посетить его. Вероятно, его постоянные посетители, подобно посвященным в масонство, хотели бы, чтобы о нем было что-то более грандиозное, что можно было бы держать в секрете; но они не были замкнутым сообществом, и многие порядочные старшие, а также младшие члены общества время от времени заходили в бильярдную, чтобы посмотреть, что там происходит. Лидгейт, обладавший физической подготовкой, свойственной бильярду, и любивший эту игру, в первые дни после прибытия в Мидлмарч несколько раз по очереди играл в бильярд в «Зеленом драконе»; но впоследствии у него не было времени на игру и желания участвовать в тусовках этого заведения. Однако однажды вечером ему посчастливилось встретиться с мистером Бэмбриджем. Торговец лошадьми договорился найти ему покупателя на свою оставшуюся хорошую лошадь, которую Лидгейт решил заменить дешевой верховой лошадью, надеясь таким образом заработать, возможно, двадцать фунтов; и теперь он заботился о каждой мелочи, чтобы поддержать терпение своих торговцев. Пробежаться до бильярдной, проходя мимо, было бы удобно.
  
  
  Мистер Бамбридж еще не приехал, но обязательно прибудет позже, сказал его друг мистер Хоррок; и Лидгейт остался, играя в игру, чтобы скоротать время. В тот вечер у него был тот самый особый блеск в глазах и необычайная живость, которые когда-то заметил в нем мистер Фэрбразер. Исключительный факт его присутствия был хорошо замечен в комнате, где собралось немало гостей из Мидлмарча; несколько наблюдателей, а также некоторые из игроков, оживленно делали ставки. Лидгейт играл хорошо и чувствовал себя уверенно; ставки падали вокруг него, и, быстро подумав о возможном выигрыше, который мог бы удвоить сумму, которую он копил на своей лошади, он начал делать ставки на свою игру и выигрывал снова и снова. Мистер Бамбридж вошел, но Лидгейт его не заметил. Он был не только в восторге от своей игры, но и предвкушал, как на следующий день отправится в Брассинг, где азартные игры будут гораздо масштабнее, и где, одним сильным рывком на дьявольскую приманку, он сможет урвать все, не попавшись на крючок, и выкупить себе спасение у своих ежедневных уговоров.
  
  
  Он всё ещё выигрывал, когда вошли два новых посетителя. Одним из них был молодой Хоули, только что вернувшийся из города после учёбы на юридическом факультете, а другим — Фред Винси, который в последнее время несколько вечеров проводил в этом своём старом любимом месте. Молодой Хоули, опытный бильярдист, привнёс в игру свежесть и спокойствие. Но Фред Винси, удивлённый, увидев Лидгейта, и поражённый его возбуждённым видом, отошёл в сторону и не входил в круг вокруг стола.
  
  
  В последнее время Фред вознаграждал за усердие небольшую небрежность. Шесть месяцев он добросовестно занимался всеми видами работ на открытом воздухе под руководством мистера Гарта и благодаря суровой практике почти полностью освоил недостатки своего почерка, причем эта практика, возможно, была немного менее строгой, поскольку часто продолжалась по вечерам у мистера Гарта под присмотром Мэри. Но последние две недели Мэри гостила в доме священника в Лоуике у местных дам во время пребывания мистера Фэрбразера в Мидлмарче, где он осуществлял некоторые приходские планы; и Фред, не видя ничего более приятного, превратился в Зеленого Дракона, отчасти чтобы поиграть в бильярд, отчасти чтобы насладиться старым вкусом рассуждений о лошадях, спорте и вообще обо всем, рассматриваемом с точки зрения, которая не была особенно правильной. В этом сезоне он ни разу не выходил на охоту, у него не было собственной лошади, и он передвигался с места на место в основном с мистером Гартом в его повозке или на спокойном коне, которого мистер Гарт мог ему одолжить. Фред начал думать, что это немного обидно, что его держат на поводке строже, чем если бы он был священником. «Знаете что, мисс Мэри, — научиться геодезии и чертежам будет гораздо сложнее, чем писать проповеди», — сказал он, желая, чтобы она поняла, через что он проходит ради нее; «а что касается Геракла и Тесея, они для меня ничего не значили. Они развлекались и никогда не научились писать бухгалтерским почерком». И вот, когда Мэри ненадолго отошла, Фред, как любая другая сильная собака, которая не может сорваться с ошейника, потянул за скобу цепи и совершил небольшой побег, конечно же, не собираясь бежать быстро или далеко. Не могло быть никаких причин, по которым он не мог бы играть в бильярд, но он был полон решимости не делать ставок. Что касается денег, то у Фреда в голове был героический замысел: сэкономить почти все восемьдесят фунтов, которые ему предложил мистер Гарт, и вернуть их. Он мог легко это сделать, отказавшись от всех бесполезных трат, поскольку у него был излишний запас одежды и никаких расходов на питание. Таким образом, за год он мог бы значительно приблизиться к возврату девяноста фунтов, которых он лишил миссис Гарт, к сожалению, в то время, когда ей эта сумма была нужна больше, чем сейчас. Тем не менее, следует признать, что в этот вечер, пятый из его недавних визитов в бильярдную, у Фреда в кармане, а в голове, были десять фунтов, которые он намеревался отложить для себя из своей полугодовой зарплаты (ему предстояло отнести тридцать фунтов миссис Гарт, когда Мэри, вероятно, вернется домой) — он держал эти десять фунтов в уме как фонд, из которого он мог бы рискнуть чем-нибудь, если бы была возможность сделать удачную ставку. Почему? Ну, когда золотые монеты разлетаются во все стороны, почему бы ему не поймать несколько? Он больше никогда не пойдет далеко по этой дороге; но человек любит убеждать себя, и людей, предпочитающих развлечения, в том, что он мог бы сделать в плане вреда, если бы захотел, и что если он воздерживается от того, чтобы довести себя до болезни, нищеты или разговоров с предельной небрежностью, которую позволяют узкие пределы человеческих возможностей, то это не потому, что он дурачок. Фред не стал вдаваться в формальные рассуждения, которые являются весьма искусственным, неточным способом описания трепетного возвращения старых привычек и капризов молодой крови: но в тот вечер в нем таилось пророческое предчувствие, что, начав играть, он должен начать и делать ставки — что ему следует выпить пунша и вообще подготовиться к тому, что утром он будет чувствовать себя «довольно неважно». Именно в таких неопределенных движениях часто начинается действие.
  
  
  Но меньше всего Фред ожидал увидеть своего зятя Лидгейта — о котором он так и не избавился от прежнего мнения, что тот ханжа и ужасно осознает свое превосходство — возбужденного и делающего ставки, как и он сам. Фред испытал потрясение, более сильное, чем он мог объяснить смутным знанием о долгах Лидгейта и отказе отца помочь ему; и его собственное желание вмешаться в эту игру внезапно исчезло. Произошла странная смена настроения: светлое лицо и голубые глаза Фреда, обычно яркие и беззаботные, готовые обратить внимание на все, что обещало развлечение, теперь выглядели невольно серьезными и почти смущенными, словно при виде чего-то неподобающего; В то время как Лидгейт, обычно отличавшийся уверенной в себе силой и некоторой задумчивостью, которая, казалось, скрывалась за его наблюдательным вниманием, действовал, наблюдал, говорил с тем возбужденным, узким сознанием, которое напоминает животное со свирепыми глазами и втягивающимися когтями.
  
  
  Лидгейт, делая ставки на свои собственные удары, выиграл шестнадцать фунтов; но приезд молодого Хоули изменил ситуацию. Он сам делал первоклассные удары и начал делать ставки против ударов Лидгейта, напряжение в нервах которого таким образом изменилось: от простой уверенности в собственных действиях к противостоянию сомнениям другого человека в них. Это противостояние было более захватывающим, чем уверенность, но менее надежным. Он продолжал делать ставки на свою игру, но часто начинал проигрывать. Тем не менее, он продолжал, потому что его разум был так же полностью поглощен этой стремительной пропастью игры, как если бы он был самым невежественным бездельником там. Фред заметил, что Лидгейт быстро проигрывает, и оказался в новой ситуации, ломая голову над тем, как бы придумать какой-нибудь способ, не оскорбляя Лидгейта, отвлечь его внимание и, возможно, подсказать ему причину покинуть комнату. Он заметил, что другие обращают внимание на странное отличие Лидгейта от него самого, и ему пришло в голову, что простое прикосновение к его локтю и приглашение его в сторону на мгновение могут вывести его из задумчивости. Он не мог придумать ничего умнее, чем дерзкая и невероятная фраза о том, что хочет увидеть Рози и узнать, дома ли она сегодня вечером; и он уже отчаянно собирался осуществить этот слабый ход, когда к нему подошел официант с сообщением, что мистер Фэрбразер находится внизу, и попросил поговорить с ним.
  
  
  Фред был удивлен, хотя и не совсем доволен, но, дав понять, что немедленно спустится, он, охваченный новым порывом, отправился в Лидгейт, спросил: «Могу я поговорить с вами минутку?» и отвел его в сторону.
  
  
  «Фэрбразер только что прислал сообщение о том, что хочет со мной поговорить. Его имя указано ниже. Я подумал, что вам будет интересно узнать, что он там, если вы захотите что-нибудь ему сказать».
  
  
  Фред просто ухватился за этот предлог, чтобы заговорить, потому что не мог сказать: «Вы ужасно проигрываете и заставляете всех на вас пялиться; вам лучше уйти». Но вдохновение вряд ли могло бы сослужить ему лучшую службу. Лидгейт раньше не видел, что Фред присутствует, и его внезапное появление с объявлением о мистере Фэрбразере произвело эффект резкого сотрясения мозга.
  
  
  «Нет, нет, — сказал Лидгейт; — мне нечего ему сказать. Но… игра окончена — мне пора идти — я зашел только повидаться с Бэмбриджем».
  
  
  «Бэмбридж вон там, но он устраивает скандал — думаю, он не готов к делу. Пойдем со мной в Фэрбразер. Я думаю, он меня взорвет, и ты меня прикроешь», — ловко сказал Фред.
  
  
  Лидгейт испытывал стыд, но не мог выдать своего чувства, отказавшись видеть мистера Фэрбразера; и он спустился вниз. Однако они лишь пожали друг другу руки и поговорили о морозе; и когда все трое вышли на улицу, викарий, казалось, был вполне готов попрощаться с Лидгейтом. Его нынешней целью было поговорить с Фредом наедине, и он любезно сказал: «Я побеспокоил вас, молодой человек, потому что у меня есть с вами неотложные дела. Прогуляйтесь со мной до церкви Святого Ботольфа, пожалуйста».
  
  
  Ночь была прекрасная, небо усыпано звёздами, и мистер Фэрбразер предложил им совершить прогулку до старой церкви на Лондонской дороге. Следующее, что он сказал, было…
  
  
  «Я думал, Лидгейт никогда не ходил в "Зеленого дракона"?»
  
  
  «Я тоже», — сказал Фред. «Но он сказал, что ездил к Бэмбриджу».
  
  
  «Значит, он не играл?»
  
  
  Фред не хотел этого рассказывать, но теперь был вынужден сказать: «Да, это был он. Но, полагаю, это произошло случайно. Я никогда раньше его там не видел».
  
  
  «Значит, вы сами в последнее время часто туда ходите?»
  
  
  «Примерно пять или шесть раз».
  
  
  «Думаю, у вас были веские причины отказаться от привычки туда ходить?»
  
  
  «Да. Ты всё это знаешь», — сказал Фред, которому не нравилось, когда его таким образом поучают. «Я открыл тебе свою душу».
  
  
  «Полагаю, это дает мне право высказаться по этому поводу. Между нами ведь все договорились, не так ли? — что мы находимся в отношениях открытой дружбы: я вас выслушал, и вы готовы выслушать меня. Может, я тоже немного расскажу о себе?»
  
  
  «Я вам глубоко обязан, мистер Фэрбразер», — сказал Фред, неловко подразумевая что-то неладное.
  
  
  «Я не буду отрицать, что вы мне чем-то обязаны. Но я признаюсь вам, Фред, что меня посещало искушение все изменить, промолчав с вами. Когда кто-то сказал мне: „Молодой Винси снова начал каждый вечер сидеть за бильярдным столом — он долго не выдержит“, меня охватило искушение сделать прямо противоположное тому, что я делаю сейчас — промолчать и подождать, пока вы снова спуститесь по лестнице, сделав ставку сначала, а потом…»
  
  
  «Я не делал никаких ставок», — поспешно ответил Фред.
  
  
  «Рад это слышать. Но скажу честно, меня подтолкнуло к этому то, что я наблюдал, как вы сворачиваете не туда, изводите терпение Гарта и упускаете лучшую возможность в своей жизни — возможность, ради которой вы приложили немало усилий. Вы можете догадаться, какое чувство вызвало во мне это искушение — уверен, вы это знаете. Уверен, вы знаете, что удовлетворение ваших чувств стоит на пути моего».
  
  
  Наступила пауза. Мистер Фэрбразер, казалось, ждал, что кто-то признает этот факт; и эмоция, ощутимая в тоне его прекрасного голоса, придавала его словам торжественность. Но никакие чувства не могли заглушить тревогу Фреда.
  
  
  «От меня нельзя было ожидать, что я откажусь от нее», — сказал он после секундного колебания: дело было не в том, чтобы притворяться великодушным.
  
  
  «Конечно, нет, когда её чувства встретились с вашими. Но отношения такого рода, даже если они давние, всегда подвержены изменениям. Я легко могу представить, что вы можете попытаться ослабить её привязанность к вам — следует помнить, что она связана с вами лишь условно — и что в этом случае другой мужчина, который, возможно, льстит себе, думая, что он имеет к ней отношение, может преуспеть в завоевании того прочного места в её любви и уважении, которое вы упустили. Я легко могу представить такой результат», — настойчиво повторил мистер Фэрбразер. «Между ними существует взаимопонимание, которое может сыграть решающую роль даже в самых долгих отношениях». Фреду казалось, что если бы у мистера Фэрбразера был клюв и когти вместо его весьма умелого языка, его способ нападения вряд ли мог бы быть более жестоким. Он был ужасно убеждён, что за всеми этими гипотетическими утверждениями скрывалось знание о каких-то реальных изменениях в чувствах Мэри.
  
  
  «Конечно, я понимаю, что всё может быть в моих руках», — сказал он обеспокоенным голосом. «Если она начинает сравнивать…» Он оборвал себя, не желая выдавать своих чувств, и затем, с лёгкой горечью, добавил: «Но я думал, ты был ко мне дружелюбен».
  
  
  «Так и есть; вот почему мы здесь. Но у меня всегда было твердое намерение поступать иначе. Я говорил себе: „Если есть вероятность, что этот юноша причинит себе вред, зачем вмешиваться? Разве ты не стоишь столько же, сколько он, и разве твои шестнадцать лет, которые ты провел в голодной жизни, не дают тебе больше прав на удовлетворение, чем у него? Если есть шанс, что он скатится в пропасть, пусть идет — возможно, ты никак не сможешь этому помешать — и не пользуйся этим“».
  
  
  Наступила пауза, во время которой Фреда охватил неприятный холодок. Что будет дальше? Он боялся услышать, что что-то было сказано Мэри — ему казалось, что он слышит скорее угрозу, чем предупреждение. Когда викарий снова заговорил, в его тоне произошла перемена, подобная ободряющему переходу в мажорную тональность.
  
  
  «Но когда-то я намеревался сделать больше, и теперь я вернулся к своему прежнему намерению. Я думал, что едва ли смогу обеспечить себе лучшую защиту, Фред, чем рассказав тебе о том, что со мной происходило. А теперь ты меня понимаешь? Я хочу, чтобы ты сделал счастливой и её жизнь, и свою собственную, и если есть хоть малейшая вероятность того, что моё предостережение сможет предотвратить любую опасность, — что ж, я его произнёс».
  
  
  В последние слова викарий произнес, и в его голосе понизилась нотка. Он сделал паузу — они стояли на зеленом участке, где дорога разветвлялась в сторону церкви Святого Ботольфа, — и протянул руку, словно давая понять, что разговор окончен. Фреда это совершенно поразило. Кто-то, очень восприимчивый к созерцанию прекрасного поступка, сказал, что он вызывает своего рода обновляющую дрожь по всему телу и заставляет чувствовать себя готовым начать новую жизнь. В какой-то степени этот эффект как раз присутствовал в Фреде Винси.
  
  
  «Я постараюсь быть достойным», — сказал он, не успев произнести ни слова, ни «ни вас, ни её». А тем временем мистер Фэрбразер собрался с духом и решил сказать что-то ещё.
  
  
  «Не думай, что я верю в то, что сейчас ее симпатия к тебе, Фред, ослабла. Успокойся, если ты будешь поступать правильно, все остальное тоже будет в порядке».
  
  
  «Я никогда не забуду, что ты сделал», — ответил Фред. «Я не могу сказать ничего стоящего — я лишь постараюсь, чтобы твоя доброта не была растрачена впустую».
  
  
  «Довольно. До свидания, и да благословит вас Бог».
  
  
  Так они расстались. Но оба они долго шли, прежде чем скрыться в свете звёзд. Большая часть размышлений Фреда могла бы быть суммирована словами: «Конечно, было бы прекрасно, если бы она вышла замуж за Фэрбразера, но если она любит меня больше всего, и я хороший муж?»
  
  
  Возможно, слова мистера Фэрбразера можно было бы свести к одному пожатию плечами и небольшой речи: «Подумать только, какую роль может сыграть одна маленькая женщина в жизни мужчины, так что отказ от неё может быть очень хорошей имитацией героизма, а завоевание её — дисциплиной!»
  ГЛАВА LXVII.
  
  
  Сейчас в душе идёт гражданская война:
  Решимость пронизывает священный трон.
  Под оглушительным шумом нуждающихся и гордыней великого визиря
  Скромный, компактный, играет гибкую роль.
  Посланник и красноречивый апологет
  Для голодных повстанцев.
  
  
  К счастью, Лидгейт проиграл в бильярдной и не получил никакого стимула к тому, чтобы рискнуть. Напротив, на следующий день он испытывал неподдельное отвращение к себе, когда ему пришлось заплатить на четыре или пять фунтов больше, чем он выиграл, и его преследовало крайне неприятное видение того, каким он стал, не только общаясь с людьми в «Зеленом драконе», но и ведя себя точно так же, как они. Философа, поддавшегося азартным играм, в тех же обстоятельствах едва ли можно отличить от филистимлянина: разница будет заключаться главным образом в его последующих размышлениях, и Лидгейт в этом плане очень неприятно пережевывал жвачку. Его разум подсказывал ему, как это дело могло бы превратиться в катастрофу из-за незначительной смены обстановки — если бы он зашел в игорный дом, где случай можно было бы ухватить обеими руками, а не большим и указательным пальцами. Тем не менее, хотя разум подавлял желание играть в азартные игры, оставалось ощущение, что, если бы ему гарантирована удача на необходимую сумму, он предпочел бы сыграть в азартные игры, а не выбирать альтернативу, которая начинала казаться неизбежной.
  
  
  Альтернативным вариантом было обратиться к мистеру Булстроуду. Лидгейт так часто хвастался перед собой и другими, что он совершенно независим от Булстроуда, чьим планам он подчинялся исключительно потому, что они позволяли ему реализовывать собственные представления о профессиональной работе и общественной пользе — он так постоянно подпитывал свою гордость в их личном общении ощущением того, что он вносит позитивный вклад в общество благодаря этому влиятельному банкиру, чьи мнения он считал презренными, а мотивы часто представлялись ему абсурдной смесью противоречивых впечатлений, — что он создавал для себя серьезные идеальные препятствия для того, чтобы самостоятельно обратиться к нему с какой-либо значительной просьбой.
  
  
  Тем не менее, в начале марта его дела достигли того состояния, когда люди начинают говорить, что давали клятвы по незнанию, и понимают, что то, что они считали невозможным, становится явно возможным. Вскоре должна была вступить в силу некрасивая гарантия Дувра, доходы от его практики немедленно уходили на погашение долгов, и существовала вероятность, если бы стало известно худшее, отказа в ежедневных поставках в кредит, а главное, его постоянно преследовало видение безнадежного недовольства Розамонд. Лидгейт начал понимать, что ему неизбежно придется обратиться за помощью к кому-нибудь. Сначала он раздумывал, не написать ли мистеру Винси; но, расспросив Розамонд, он обнаружил, что, как и подозревал, она уже дважды обращалась к отцу, последний раз после разочарования от сэра Годвина; и папа сказал, что Лидгейт должен сам о себе позаботиться. «Папа сказал, что, пережив один неудачный год за другим, он все больше и больше торговал на заемные средства и был вынужден отказаться от многих излишеств; он не мог выделить ни сотни долларов из средств своей семьи. Он сказал: пусть Лидгейт спросит Булстроуда: они всегда были неразлучны».
  
  
  Действительно, сам Лидгейт пришел к выводу, что если ему придется в итоге просить беспроцентный заем, то его отношения с Булстроудом, по крайней мере, в большей степени, чем с кем-либо еще, могут принять форму претензии, которая не будет носить чисто личный характер. Булстроуд косвенно способствовал краху его практики, а также был очень рад получить в свои планы медицинского партнера: — но кто из нас когда-либо опускался до такой зависимости, в которой сейчас находился Лидгейт, не пытаясь поверить, что у него есть претензии, которые уменьшают унижение от просьбы? Правда, в последнее время казалось, что интерес Булстроуда к больнице ослаб; но его здоровье ухудшилось, и проявились признаки глубоко укоренившегося нервного расстройства. В других отношениях он, казалось, не изменился: он всегда был очень вежлив, но Лидгейт с самого начала заметил в нем заметную холодность в отношении его брака и других личных обстоятельств, холодность, которую он до сих пор предпочитал любой теплоте фамильярности между ними. Он откладывал принятие решения изо дня в день, его привычка действовать в соответствии со своими выводами ослабевала из-за отвращения ко всем возможным выводам и вытекающим из них действиям. Он часто виделся с мистером Булстроудом, но не пытался использовать любой повод для своих личных целей. В один момент он думал: «Я напишу письмо: я предпочитаю это любым окольным разговорам»; в другой — «Нет; если бы я разговаривал с ним, я мог бы уйти, не заметив никаких признаков нежелания».
  
  
  Дни шли, но писем не было, никаких особых встреч не запрашивалось. Содрогаясь от унижения, связанного с зависимым отношением к Булстроуду, он начал мысленно представлять себе еще один шаг, еще более непохожий на его прежнее «я». Он спонтанно задумался, возможно ли осуществить ту ребяческую идею Розамонд, которая часто его злила, а именно, чтобы они покинули Мидлмарч, не увидев ничего, кроме этого предисловия. Возник вопрос: «Купит ли кто-нибудь мою практику даже сейчас, за такую мизерную цену? Тогда продажа могла бы стать необходимой подготовкой к отъезду».
  
  
  Но против этого шага, который он все еще считал презренным отказом от нынешней работы, виновным отступлением от того, что было реальным и могло бы стать расширяющимся каналом для достойной деятельности, чтобы начать все заново без какой-либо оправданной цели, стояло препятствие: покупатель, если его вообще удастся найти, может появиться не сразу. А что потом? Розамонд в бедном жилье, даже в самом большом или самом отдаленном городе, не найдет жизни, которая могла бы спасти ее от уныния и избавить его от упрека за то, что он погрузил ее в него. Ибо, когда человек находится у подножия горы в своем благополучии, он может оставаться там долгое время, несмотря на профессиональные достижения. В британском климате нет несовместимости между научными прозрениями и меблированным жильем: несовместимость заключается главным образом между научными амбициями и женой, которая возражает против такого рода жилища.
  
  
  Но посреди его колебаний появилась возможность принять решение. Записка от мистера Булстроуда с просьбой к Лидгейту навестить его в банке. В последнее время в характере банкира проявились ипохондрические наклонности; а бессонница, которая на самом деле была лишь легким преувеличением привычного диспептического симптома, воспринималась им как признак надвигающегося безумия. Он хотел немедленно проконсультироваться с Лидгейтом этим утром, хотя ему нечего было рассказать, кроме того, что он уже говорил раньше. Он с нетерпением слушал, что говорил Лидгейт, рассеивая свои опасения, хотя и это было лишь повторением; и этот момент, когда Булстроуд получал медицинское заключение с чувством облегчения, казалось, облегчил ему сообщение о личной потребности, чем это было в предыдущих размышлениях Лидгейта. Он настаивал на том, что мистеру Булстроуду было бы полезно уделить меньше внимания делам.
  
  
  «Видно, как любое, даже самое незначительное, психическое напряжение может повлиять на хрупкое тело, — сказал Лидгейт на том этапе обсуждения, когда замечания, как правило, переходят от личного к общему, — глубоким отпечатком, который тревога на некоторое время оставляет даже на молодых и энергичных. Я от природы очень силен; тем не менее, в последнее время меня сильно потрясло накопившееся количество проблем».
  
  
  «Полагаю, что конституция в таком уязвимом состоянии, в каком сейчас находится моя, особенно подвержена холере, если она поразит наш округ. А поскольку она появилась недалеко от Лондона, мы вполне можем осадить резиденцию милосердия, чтобы защитить себя», — сказал мистер Булстроуд, не желая уклоняться от намека Лидгейта, а скорее будучи озабочен тревогой по поводу собственной персоны.
  
  
  «Во всяком случае, вы внесли свой вклад, приняв необходимые практические меры предосторожности для города, и это лучший способ попросить о защите», — сказал Лидгейт с явным отвращением к неуместной метафоре и плохой логике религии банкира, которое несколько усилилось из-за очевидной глухоты его сочувствия. Но его мысли уже давно устремились к получению помощи и еще не остановились. Он добавил: «Город хорошо поработал над очисткой и поиском необходимых средств; и я думаю, что если придет холера, даже наши враги признают, что меры, принятые в больнице, являются общественным благом».
  
  
  «Поистине, — холодно ответил мистер Булстроуд. — Что касается ваших слов, мистер Лидгейт, о снижении умственной нагрузки, я уже некоторое время обдумываю подобную цель — цель весьма решительного характера. Я подумываю, по крайней мере, временно отойти от управления многими делами, будь то благотворительными или коммерческими. Также я думаю на время сменить место жительства: вероятно, я закрою или сдам в аренду «Кустарники» и поселюсь где-нибудь недалеко от побережья — разумеется, по совету, который будет мне полезен для здоровья. Вы бы порекомендовали такую меру?»
  
  
  «О да», — сказал Лидгейт, откидываясь назад в кресле, с трудом сдерживаемым нетерпением, которое скрывалось под бледными серьезными глазами банкира и его глубокой озабоченностью собой.
  
  
  «Я уже некоторое время чувствовал, что должен обсудить с вами этот вопрос, касающийся нашей больницы», — продолжил Булстроуд. «В сложившихся обстоятельствах, конечно, я должен прекратить личное участие в управлении, и продолжение значительных финансовых вложений в учреждение, за которым я не могу следить и которое не могу в какой-то степени регулировать, противоречит моим представлениям об ответственности. Поэтому, в случае моего окончательного решения покинуть Мидлмарч, я буду считать, что прекращаю любую другую поддержку Новой больницы, кроме той, которая будет существовать благодаря тому, что я в основном покрывал расходы на ее строительство и вносил значительные средства в ее успешную работу».
  
  
  Когда Булстроуд, как обычно, сделал паузу, Лидгейт подумал: «Возможно, он потерял немало денег». Это было наиболее правдоподобным объяснением речи, которая вызвала довольно неожиданную перемену в его ожиданиях. В ответ он сказал…
  
  
  «Боюсь, что больницу вряд ли удастся восполнить этот ущерб».
  
  
  «Вряд ли», — ответил Булстроуд тем же размеренным, серебристым тоном; «разве что за счет некоторых изменений в планах. Единственный человек, на которого можно с уверенностью рассчитывать в плане увеличения своих взносов, — это миссис Казобон. Я беседовал с ней на эту тему и указал ей, как собираюсь сделать это и с вами, что было бы желательно заручиться более широкой поддержкой для Новой больницы путем изменения системы». Еще одна пауза, но Лидгейт не произнес ни слова.
  
  
  «Я имею в виду слияние с лазаретом, так что новая больница будет рассматриваться как особое дополнение к старому учреждению, имеющее тот же руководящий совет. Также необходимо будет объединить медицинское управление двумя учреждениями. Таким образом, будут устранены любые трудности, связанные с надлежащим содержанием нашего нового учреждения; благие интересы города перестанут быть разделены».
  
  
  Мистер Булстроуд, снова замер, перевел взгляд с лица Лидгейта на пуговицы его пальто.
  
  
  «Без сомнения, это хороший способ решения проблем, — сказал Лидгейт с оттенком иронии в голосе. — Но я не могу сразу же радоваться этому, поскольку одним из первых результатов будет то, что другие врачи будут нарушать или прерывать мои методы, хотя бы потому, что они мои».
  
  
  «Как вы знаете, мистер Лидгейт, я сам высоко ценил возможность применения новых и независимых методов, которые вы усердно использовали: признаюсь, первоначальный план был мне очень близок, поскольку я был подчинен Божественной воле. Но поскольку провиденциальные указания требуют от меня отказа, я отказываюсь».
  
  
  В этом разговоре Булстроуд продемонстрировал довольно раздражающую способность. Искаженная метафора и нелогичный ход мыслей, вызвавшие презрение собеседника, вполне соответствовали такому способу изложения фактов, который затруднял Лидгейту выражение собственного негодования и разочарования. После непродолжительного размышления он лишь спросил…
  
  
  «Что сказала госпожа Касаубон?»
  
  
  «Это было еще одно заявление, которое я хотел вам сделать», — сказал Булстроуд, тщательно подготовивший свое министерское объяснение. «Она, как вы знаете, женщина весьма щедрого склада характера и, к счастью, обладает — полагаю, не огромным богатством, но средствами, которые она может себе позволить. Она сообщила мне, что, хотя большую часть этих средств она направит на другие цели, она готова рассмотреть вопрос о том, сможет ли она полностью занять мое место в отношении больницы. Но ей нужно достаточно времени, чтобы обдумать этот вопрос, и я сказал ей, что спешить не нужно — что, по сути, мои собственные планы еще не окончательно сформированы».
  
  
  Лидгейт был готов сказать: «Если бы миссис Казобон заняла ваше место, это принесло бы выгоду, а не убытки». Но его все еще тяготило что-то, что мешало ему говорить с такой жизнерадостной откровенностью. Он ответил: «Полагаю, тогда я могу вступить в дискуссию с миссис Казобон».
  
  
  «Именно так; именно этого она и желает. По ее словам, ее решение во многом будет зависеть от того, что вы ей расскажете. Но не сейчас: я полагаю, она как раз отправляется в путешествие. У меня здесь ее письмо, — сказал мистер Булстроуд, вынимая его и зачитывая. — „Я сейчас занята другим делом, — говорит она. — Я еду в Йоркшир с сэром Джеймсом и леди Четтам; и выводы, к которым я приду относительно некоторых земель, которые я там собираюсь осмотреть, могут повлиять на мою возможность внести вклад в Госпиталь“. Таким образом, мистер Лидгейт, в этом вопросе нет необходимости спешить; но я хотел заранее предупредить вас о том, что может произойти».
  
  
  Мистер Булстроуд вернул письмо в боковой карман и изменил свое поведение, как будто дело было закрыто. Лидгейт, чья вновь обретенная надежда на больницу лишь усилила осознание тех фактов, которые отравляли эту надежду, чувствовал, что его усилия по поиску помощи, если они вообще необходимы, должны быть предприняты сейчас и энергично.
  
  
  «Я очень благодарен вам за то, что вы предупредили меня заранее», — сказал он с твердым намерением в голосе, но с некоторой невнятностью в речи, которая показывала, что он говорил неохотно. «Для меня наивысшая цель — моя профессия, и я определил больницу как наилучшее применение, которое я могу сейчас использовать в своей профессии. Но наилучшее применение не всегда совпадает с финансовым успехом. Все, что сделало больницу непопулярной, способствовало и другим причинам — я думаю, все они связаны с моим профессиональным рвением — сделав меня непопулярным как врача. Ко мне поступают в основном пациенты, которые не могут мне платить. Они мне бы больше всего нравились, если бы мне некому было платить». Лидгейт немного подождал, но Булстроуд лишь поклонился, пристально глядя на него, и продолжил с той же невнятной дикцией — словно откусывая лук-порей, вызывающий возражения.
  
  
  «Я оказался в финансовом затруднении, из которого не вижу выхода, если только кто-то, кто доверяет мне и моему будущему, не предоставит мне крупную сумму без каких-либо гарантий. Когда я приехал сюда, у меня осталось очень мало денег. У меня нет никаких перспектив получить деньги от собственной семьи. Мои расходы, вследствие женитьбы, оказались намного больше, чем я ожидал. В результате на данный момент мне потребуется тысяча фунтов, чтобы погасить долг. Я имею в виду, чтобы освободить меня от риска продажи всего моего имущества в качестве залога по моему самому крупному долгу, а также погасить другие долги и оставить хоть что-то, чтобы немного продержаться на нашем небольшом доходе. Я считаю, что отец моей жены не может позволить себе такую сумму. Поэтому я рассказываю о своей ситуации единственному человеку, который, возможно, лично связан с моим благополучием или разорением».
  
  
  Лидгейт ненавидел слышать свой собственный голос. Но теперь он заговорил, и заговорил с несомненной прямотой. Мистер Булстроуд ответил без поспешности, но и без колебаний.
  
  
  «Я огорчен, хотя, признаюсь, не удивлен этой новостью, мистер Лидгейт. Что касается меня, я сожалею о вашем союзе с семьей моего зятя, которая всегда отличалась расточительностью и уже многим обязана мне за поддержку в ее нынешнем положении. Мой совет вам, мистер Лидгейт, таков: вместо того, чтобы втягиваться в новые обязательства и продолжать сомнительную борьбу, вам следует просто обанкротиться».
  
  
  «Это не улучшит мои перспективы, — сказал Лидгейт, вставая и с горечью в голосе, — даже если само по себе это будет более приятным делом».
  
  
  «Это всегда испытание, — сказал мистер Булстроуд; — но испытание, мой дорогой сэр, — наша участь здесь, и это необходимая мера исправления. Я рекомендую вам взвесить данные мной советы».
  
  
  «Спасибо», — сказал Лидгейт, сам не совсем понимая, что говорит. «Я слишком долго вас занимал. Доброго дня».
  ГЛАВА LXVIII.
  
  
  Какую одежду благодати должна облечь Добродетель?
  Если порок будет носиться так же хорошо и приносить такие же результаты?
  Если неправильно, если хитрость, если неосторожность
  Действовать справедливо, преследуя похвальные цели?
  И весь этот огромный объем событий
  Мир, универсальная карта деяний,
  Строго контролирует и доказывает это на основе всех своих источников.
  Самый прямой путь по-прежнему приносит наилучшие результаты.
  Ибо не следует серьезно и с опытом учиться.
  Взгляд, обращенный к глазам всего мира.
  Интеллект присущ людям всех возрастов.
  Лучше не рисковать, чем обманывать, без проводника!
  —ДАНИЭЛЬ: Мусофилус.
  
  
  Изменение планов и перераспределение интересов, о которых Булстроуд заявил или которые он выдал в разговоре с Лидгейтом, было обусловлено каким-то суровым опытом, пережитым им со времен продажи мистера Ларчера, когда Раффлз узнал Уилла Ладислава, и когда банкир тщетно пытался совершить акт возмещения, который мог бы побудить Божественное Провидение предотвратить болезненные последствия.
  
  
  Его уверенность в том, что Раффлз, если он не мертв, вскоре вернется в Мидлмарч, оправдалась. В канун Рождества он снова появился в «Шрабсах». Булстроуд был дома, чтобы встретить его и помешать ему общаться с остальными членами семьи, но он не мог полностью предотвратить то, чтобы обстоятельства визита скомпрометировали его и встревожили его жену. Раффлз оказался более неуправляемым, чем показывал себя в своих прежних появлениях: его хроническое душевное беспокойство, усиливающееся влияние привычной невоздержанности быстро развеяли все впечатления от сказанного ему. Он настаивал на том, чтобы остаться в доме, и Булстроуд, взвесив два зла, посчитал, что это, по крайней мере, не худший вариант, чем поездка в город. Он оставил его на вечер в своей комнате и проводил до сна, а Раффлз все это время развлекался тем, как досаждал этому порядочному и весьма преуспевающему товарищу-грешнику, развлекаясь тем, что тот его раздражал, выражая это в шутливой форме сочувствие к удовольствию друга принимать у себя человека, который был ему полезен и не получил всех его заработков. За этими шумными шутками скрывался хитрый расчет — хладнокровное намерение выжать из Булстроуда что-то более ценное в качестве платы за освобождение от этой новой пытки. Но его хитрость немного затуманила его.
  
  
  Булстроуд действительно был измучен гораздо сильнее, чем мог себе представить грубый характер Раффлза. Он сказал жене, что просто заботится об этом несчастном существе, жертве порока, которое иначе могло бы навредить себе; он намекнул, не прибегая к прямой лжи, что его связывают семейные узы, и что у Раффлза есть признаки психического расстройства, которые требуют осторожности. Он сам прогонит несчастное существо на следующее утро. В этих намеках он чувствовал, что дает миссис Булстроуд предостерегающую информацию для своих дочерей и слуг, и объясняет, почему он не позволяет никому, кроме себя, входить в комнату, даже с едой и питьем. Но он сидел в агонии страха, что Раффлза подслушают, когда тот будет громко и прямо говорить о прошлых событиях, — что миссис Булстроуд даже не соблазнится подслушать у двери. Как он мог помешать ей, как выдать свой ужас, открыв дверь и обнаружив ее? Она была женщиной честных и прямолинейных, и вряд ли стала бы опускаться до столь низких поступков, чтобы прийти к болезненному знанию; но страх был сильнее, чем расчет вероятностей.
  
  
  Таким образом, Раффлз зашел слишком далеко в своих пытках и добился результата, не предусмотренного его планом. Проявив себя безнадежно неуправляемым, он заставил Булстроуда почувствовать, что единственным оставшимся средством является решительное сопротивление. Уложив Раффлза спать той ночью, банкир приказал подготовить закрытую карету к половине четвертого следующего утра. К шести часам он уже был давно одет и провел часть своего несчастья в молитве, умоляя Бога о том, чтобы предотвратить худшее зло, если он в чем-либо из этого лгал и говорил неправду перед Богом. Ибо Булстроуд отшатывался от прямой лжи с такой силой, которая несоразмерна числу его более косвенных злодеяний. Но многие из этих злодеяний были подобны тонким мышечным движениям, которые не принимаются во внимание сознанием, хотя они и приводят к цели, на которой мы сосредотачиваем свой разум и которую желаем. И только то, что мы отчетливо осознаем, мы можем отчетливо представить себе как увиденное Всеведением.
  
  
  Булстроуд поднёс свечу к постели Раффлза, который, по-видимому, видел мучительный сон. Он стоял молча, надеясь, что свет постепенно и мягко разбудит спящего, так как опасался шума, который мог бы возникнуть в результате слишком внезапного пробуждения. Он наблюдал за дрожанием и прерывистым дыханием, которые, казалось, вот-вот должны были закончиться пробуждением, в тот момент, когда Раффлз, издав долгий, полуприглушённый стон, вскочил и в ужасе огляделся вокруг, дрожа и задыхаясь. Но он больше не издал ни звука, и Булстроуд, поставив свечу, стал ждать его прихода в себя.
  
  
  Спустя четверть часа Булстроуд с холодной, властной манерой поведения, какой он прежде не проявлял, сказал: «Я приехал позвать вас так рано, мистер Раффлз, потому что приказал подготовить экипаж к половине восьмого и намерен отвезти вас до Илсели, где вы сможете либо сесть на поезд, либо дождаться дилижанса». Раффлз уже собирался заговорить, но Булстроуд властно опередил его, сказав: «Молчите, сэр, и выслушайте, что я хочу сказать. Я предоставлю вам деньги сейчас, и буду время от времени выплачивать вам разумную сумму по вашему обращению ко мне в письме; но если вы решите снова явиться сюда, если вернетесь в Мидлмарч, если будете говорить обо мне так, чтобы это причинило мне вред, вам придется жить на те плоды, которые принесет вам ваша злоба, без моей помощи. Никто не заплатит вам хорошо за то, что вы порочите мое имя: я знаю, на что вы способны, и я выдержу это, если вы посмеете снова на меня наброситься. Вставайте, сэр, и делайте, как я вам приказываю, без шума, иначе я позову полицейского, чтобы он вывел вас из моего дома, и вы можете разносить свои сплетни по всем пивным городам, но вы не получите от меня ни шести пенсов на оплату ваших расходов там».
  
  
  Булстроуд редко в жизни говорил с такой нервной энергией: он обдумывал эту речь и ее вероятные последствия большую часть ночи; и хотя он не был уверен, что она в конечном итоге спасет его от возвращения Раффлза, он пришел к выводу, что это лучший из возможных вариантов. Это помогло заставить уставшего человека смириться этим утром: его отравленный организм в этот момент содрогнулся перед холодным, решительным видом Булстроуда, и его спокойно увезли в карете до семейного завтрака. Слуги считали его бедным родственником и не удивились, что такой строгий человек, как их хозяин, который высоко держал голову в руках, стыдился такого кузена и хотел от него избавиться. Поездка банкира на десять миль с его ненавистным товарищем стала унылым началом рождественского дня; но в конце поездки Раффлз пришел в себя и расстался с удовлетворением, чему, собственно, и способствовало то, что банкир дал ему сто фунтов. К такой щедрости Булстроуда подтолкнули различные мотивы, но он сам не стал подробно разбираться во всех из них. Наблюдая за Раффлзом в его беспокойном сне, он, несомненно, понял, что тот был сильно потрясен после первого пожертвования в двести фунтов.
  
  
  Он позаботился о том, чтобы повторить резкое заявление о своей решимости больше не позволять себя обманывать; и попытался донести до Раффлза тот факт, что он показал, что риски подкупа сравнялись с рисками неповиновения ему. Но когда, освободившись от его отвратительного присутствия, Булстроуд вернулся в свой тихий дом, он не принес с собой уверенности в том, что получил нечто большее, чем просто передышку. Словно ему приснился отвратительный сон, и он не мог избавиться от его образов вместе с их ненавистными ощущениями — словно на всем приятном окружении его жизни опасный пресмыкающийся оставил свои скользкие следы.
  
  
  Кто может знать, насколько его внутренняя жизнь состоит из мыслей, которые, как он считает, другие люди имеют о нём, пока эта ткань мнений не окажется под угрозой разрушения?
  
  
  Булстроуд тем более осознавал, что в душе его жены таилось тревожное предчувствие, потому что она тщательно избегала любых намеков на него. Он каждый день привык вкушать вкус превосходства и дани полного почтения, и уверенность в том, что за ним наблюдают или оценивают с тайным подозрением, что у него есть какая-то позорная тайна, заставляла его голос дрожать, когда он говорил назидательно. Предвидение для людей с тревожным темпераментом Булстроуда часто хуже, чем видение; и его воображение постоянно усиливало муку неминуемого позора. Да, неминуемого; ибо если его неповиновение Раффлзу не удержало этого человека — и хотя он молился об этом, он едва ли надеялся на это — позор был неизбежен. Напрасно он говорил себе, что, если ему это будет позволено, это будет божественным наказанием, предзнаменованием; он отшатывался от воображаемого сожжения; и он решил, что для божественной славы ему лучше избежать бесчестия. Это отвращение, наконец, заставило его готовиться к отъезду из Мидлмарча. Если о нем станет известно что-то плохое, он окажется на менее обжигающем расстоянии от презрения своих старых соседей; и в новой обстановке, где его жизнь не будет столь же болезненной, мучитель, если он его будет преследовать, будет менее грозным. Он знал, что окончательно покинуть это место будет крайне мучительно для его жены, и по другим причинам он предпочел бы остаться там, где пустил корни. Поэтому он сначала готовился условно, желая оставить со всех сторон возможность для своего возвращения после непродолжительного отсутствия, если какое-либо благоприятное вмешательство Провидения рассеет его опасения. Он готовился передать управление банком и отказаться от активного контроля над другими коммерческими делами в окрестностях из-за ухудшения здоровья, но не исключая при этом возможности возобновления такой работы в будущем. Эта мера повлекла бы за собой дополнительные расходы и некоторое снижение доходов сверх того, что он уже понес из-за общего спада в торговле; а больница представлялась ему основным объектом расходов, на котором он мог бы справедливо сэкономить.
  
  
  Именно этот опыт определил его разговор с Лидгейтом. Но к тому времени большинство его планов не продвинулись дальше стадии, когда он мог бы отозвать их, если бы они оказались ненужными. Он постоянно откладывал последние шаги; в разгар своих страхов, подобно многим людям, которым грозит кораблекрушение или падение с кареты из-за убегающих лошадей, у него было стойкое ощущение, что что-то произойдет, чтобы предотвратить худшее, и что испортить себе жизнь поздней трансплантацией было бы слишком поспешно — особенно учитывая, что ему было трудно удовлетворительно объяснить жене целесообразность их бессрочного изгнания из единственного места, где она хотела бы жить.
  
  
  Среди дел, которыми должен был заниматься Булстроуд, было управление фермой в Стоун-Корт на случай его отсутствия; и по этому, а также по всем другим вопросам, связанным с любыми домами и землями, которыми он владел в Мидлмарче или его окрестностях, он советовался с Калебом Гартом. Как и любой другой, у кого были подобные дела, он хотел найти агента, который больше заботился бы об интересах своего работодателя, чем о своих собственных. Что касается Стоун-Корт, поскольку Булстроуд хотел сохранить контроль над скотом и иметь договоренность, позволяющую ему самому, если он того пожелает, возобновить свое любимое занятие — управление фермой, Калеб посоветовал ему не доверять ферму простому управляющему, а сдавать землю, скот и орудия в аренду на год и получать пропорциональную долю выручки.
  
  
  «Могу ли я доверить вам поиск арендатора на этих условиях, мистер Гарт?» — спросил Булстроуд. «И не могли бы вы сообщить мне сумму, которая будет выплачиваться вам ежегодно за ведение этих дел, которые мы обсудили вместе?»
  
  
  «Я подумаю об этом», — прямо сказал Калеб. «Посмотрю, как смогу выбраться».
  
  
  Если бы не необходимость думать о будущем Фреда Винси, мистер Гарт, вероятно, не был бы рад каким-либо дополнительным обязанностям, которых его жена всегда опасалась, опасаясь, что с возрастом ему придется выполнять больше работы. Но после того разговора, уволившись от Булстроуда, ему пришла в голову очень заманчивая идея относительно аренды Стоун-Корт. Что если Булстроуд согласится разместить там Фреда Винси при условии, что он, Калеб Гарт, будет отвечать за управление? Это стало бы отличной школой для Фреда; он мог бы получать там скромный доход и при этом у него оставалось бы время для получения знаний, помогая в других делах. Он с таким явным восторгом рассказал о своей идее миссис Гарт, что она не смогла сдержать своего постоянного опасения по поводу его начинания.
  
  
  «Парень был бы счастлив, — сказал он, откидываясь на спинку кресла и сияя от счастья, — если бы я мог сказать ему, что все улажено. Подумай, Сьюзен! Он думал об этом месте годами, еще до смерти старого Фезерстоуна. И было бы чудесным поворотом событий, если бы он все-таки сохранил это место в хорошем, трудолюбивом состоянии — благодаря тому, что занялся бизнесом. Ведь вполне вероятно, что Булстроуд позволит ему продолжать и постепенно выкупать акции. Я вижу, он еще не решил, поселится ли он где-нибудь еще навсегда. Никогда в жизни меня так не радовала какая-либо мысль. А потом дети, Сьюзен, могут уже пожениться».
  
  
  «Вы не намекнете Фреду на этот план, пока не убедитесь, что Булстроуд согласится?» — спросила миссис Гарт с мягкой осторожностью в голосе. «А что касается брака, Калеб, нам, старикам, не нужно помогать его ускорить».
  
  
  «О, не знаю», — сказал Калеб, отводя голову в сторону. «Брак — это как приручение. Фреду не нужны мои удила и уздечка. Однако я ничего не скажу, пока не разберусь, на какой почве ступаю. Я еще раз поговорю с Булстроудом».
  
  
  Он воспользовался первой же возможностью. Булстроуд не питал особого интереса к своему племяннику Фреду Винси, но очень хотел заручиться услугами мистера Гарта во многих разрозненных делах, в которых он наверняка понес бы значительные убытки, если бы ими управляли менее добросовестно. По этой причине он не возражал против предложения мистера Гарта; была и другая причина, по которой он не жалел дать согласие, которое должно было принести пользу одному из членов семьи Винси. Дело в том, что миссис Булстроуд, узнав о долгах Лидгейта, хотела знать, не мог ли ее муж что-нибудь сделать для бедной Розамонд, и была очень обеспокоена, узнав от него, что дела Лидгейта нелегко исправить и что самым разумным решением было бы позволить им «идти своим чередом». Миссис Булстроуд впервые сказала: «Мне кажется, ты всегда немного суров к моей семье, Николас. И я уверена, что у меня нет причин отрекаться от кого-либо из моих родственников. Возможно, они и слишком светские люди, но никто никогда не говорил им, что они неуважительны».
  
  
  «Дорогая моя Харриет, — сказал мистер Булстроуд, морщась под слезами на глазах жены, — я предоставил твоему брату огромный капитал. От меня нельзя ожидать, что я буду заботиться о его женатых детях».
  
  
  Это, казалось, было правдой, и возражения миссис Булстроуд сменились жалостью к бедной Розамонд, плоды экстравагантного образования которой она всегда предвидела.
  
  
  Но, вспомнив тот диалог, мистер Булстроуд посчитал, что, когда ему придётся подробно рассказать жене о своём плане покинуть Мидлмарч, он с радостью сообщит ей, что договорился о чём-то, что может пойти на пользу её племяннику Фреду. Сейчас он лишь упомянул ей, что подумывает закрыть «Шрабс» на несколько месяцев и снять дом на южном побережье.
  
  
  Таким образом, мистер Гарт получил желаемое заверение, а именно, что в случае отъезда Булстроуда из Мидлмарча на неопределенный срок Фреду Винси будет разрешено арендовать Стоун-Корт на предложенных условиях.
  
  
  Калеб был так воодушевлен надеждой на этот «приятный поворот событий», что, если бы его самообладание не было укреплено легким ласковым порицанием жены, он бы все рассказал Мэри, желая «утешить ребенка». Однако он сдержался и в строгой тайне от Фреда держал в секрете некоторые визиты в Стоун-Корт, чтобы более тщательно изучить состояние земли и скота и сделать предварительную оценку. Конечно, он был более нетерпелив в этих визитах, чем того требовала вероятная скорость событий; но его подпитывало отеческое удовольствие от мысли об этом вероятном счастье, которое он хранил, как тайный подарок на день рождения для Фреда и Мэри.
  
  
  «А что, если весь этот замысел окажется всего лишь воздушным замком?» — спросила миссис Гарт.
  
  
  «Ну-ну, — ответил Калеб, — замок никому не грозит падением».
  ГЛАВА LXIX.
  
  
  «Если ты слышал слово, пусть оно умрёт вместе с тобой».
  —Книга Премудрости Сираха.
  
  
  Примерно в три часа дня, когда мистер Булстроуд принял там Лидгейта, он все еще сидел в кабинете управляющего банка, когда вошел клерк и сказал, что его лошадь ждет, а также что мистер Гарт находится снаружи и просит поговорить с ним.
  
  
  «Конечно», — сказал Булстроуд, и вошел Калеб. «Садитесь, мистер Гарт», — продолжил банкир самым учтивым тоном.
  
  
  «Я рада, что вы приехали как раз вовремя и застали меня здесь. Знаю, вы считаете минуты».
  
  
  «О», — мягко сказал Калеб, медленно покачивая головой набок, садясь и кладя шляпу на пол.
  
  
  Он смотрел в землю, наклонился вперед и позволил своим длинным пальцам свисать между ног, при этом каждый палец двигался по очереди, словно выражая какую-то мысль, которая заполняла его большой, спокойный лоб.
  
  
  Мистер Булстроуд, как и все, кто знал Калеба, привык к его неторопливости в обсуждении важных для него тем и, скорее, ожидал, что тот вот-вот вернется к теме покупки домов в Блайндманс-Корт с целью их сноса, как к жертве собственности, которая с лихвой окупится притоком воздуха и света в это место. Именно подобными предложениями Калеб иногда доставлял хлопоты своим работодателям; но обычно Булстроуд был готов поддержать его в проектах по благоустройству, и они хорошо ладили. Однако, когда он снова заговорил, то сказал довольно приглушенным голосом…
  
  
  «Я только что вернулся из Стоун-Корт, мистер Булстроуд».
  
  
  «Надеюсь, вы ничего плохого там не нашли, — сказал банкир, — я сам был там вчера. У Абеля в этом году хорошо поработали с ягнятами».
  
  
  «Да, — сказал Калеб, серьезно подняв глаза, — что-то не так — какой-то незнакомец, кажется, очень болен. Ему нужен врач, и я пришел сообщить вам об этом. Его зовут Раффлз».
  
  
  Он увидел, как шок от его слов отразился на лице Булстроуда. В этом вопросе банкир полагал, что его опасения слишком настойчивы, чтобы застать его врасплох; но он ошибался.
  
  
  «Бедняга!» — сказал он сочувствующим тоном, хотя губы его слегка дрожали. «Вы знаете, как он сюда попал?»
  
  
  «Я сам его подвёз, — тихо сказал Калеб, — подвёз на своей повозке. Он сошёл с кареты и шёл чуть дальше поворота от пункта взимания платы, и я его догнал. Он вспомнил, что однажды видел меня с тобой в Стоун-Корте, и попросил меня подвезти его. Я увидел, что он болен: мне показалось правильным отнести его под навес. И теперь я думаю, тебе следует немедленно обратиться за советом для него». В конце Калеб поднял шляпу с пола и медленно поднялся со своего места.
  
  
  «Конечно», — сказал Булстроуд, в этот момент его мысли были очень активны. «Возможно, вы сами окажете мне услугу, мистер Гарт, заехав к мистеру Лидгейту, когда будете проезжать мимо, — или останетесь! Он, вероятно, сейчас находится в больнице. Сначала я немедленно отправлю туда своего человека на лошади с запиской, а затем сам поеду в Стоун-Корт».
  
  
  Булстроуд быстро написал записку и сам отправился передать поручение своему человеку. Когда он вернулся, Калеб стоял, как и прежде, одной рукой держась за спинку стула, а другой – шляпу. В голове Булстроуда царила мысль: «Возможно, Раффлз рассказал о своей болезни только Гарту. Гарт может удивиться, как и прежде, тому, что этот бесчестный тип утверждает, будто он близок со мной; но он ничего не знает. И он дружелюбен ко мне – я могу быть ему полезен».
  
  
  Он жаждал подтверждения этой обнадеживающей догадки, но задать какой-либо вопрос о том, что сказал или сделал Раффлз, означало бы выдать свой страх.
  
  
  «Я вам очень благодарен, мистер Гарт, — сказал он своим обычным вежливым тоном. — Мой слуга вернется через несколько минут, и тогда я сам пойду посмотрю, что можно сделать для этого несчастного человека. Возможно, у вас были ко мне другие дела? Если так, пожалуйста, садитесь».
  
  
  «Спасибо», — сказал Калеб, слегка жестом правой руки отказываясь от приглашения. «Хочу сказать, мистер Булстроуд, что я должен попросить вас передать ваши дела в другие руки, а не в мои. Я благодарен вам за любезное приглашение на встречу — по поводу сдачи в аренду Стоун-Корт и по всем остальным вопросам. Но я должен отказаться от этого». Острая уверенность пронзила душу Булстроуда, словно удар ножа.
  
  
  «Это слишком неожиданно, мистер Гарт», — это всё, что он смог сказать сначала.
  
  
  «Да, — сказал Калеб, — но это уже окончательно решено. Мне придется от этого отказаться».
  
  
  Он говорил с твердостью, которая была очень мягкой, и все же Калеб видел, что Булстроуд, казалось, съёжился под этой мягкостью, его лицо выглядело сухим, а взгляд отводился от устремленного на него взгляда. Калеб глубоко сочувствовал ему, но не мог придумать никаких оправданий его решимости, даже если бы они могли чем-то помочь.
  
  
  «Я полагаю, что к этому вас привели клеветнические заявления в мой адрес, сделанные этим несчастным существом», — сказал Булстроуд, теперь желая узнать все подробности.
  
  
  «Это правда. Я не могу отрицать, что последовал его словам и принял их к сведению».
  
  
  «Вы добросовестный человек, мистер Гарт, — человек, я надеюсь, который чувствует себя ответственным перед Богом. Вы не хотели бы причинить мне вред, слишком легко поверив клевете», — сказал Булстроуд, пытаясь подобрать аргументы, которые могли бы быть уместны в глазах слушателя. «Это плохая причина для разрыва связи, которая, как мне кажется, будет взаимовыгодной».
  
  
  «Я бы никому не причинил вреда, если бы мог этого избежать, — сказал Калеб, — даже если бы думал, что Бог мне это позволяет. Надеюсь, я сочувствую ближнему. Но, сэр, я вынужден поверить, что этот Раффлз сказал мне правду. И я не могу быть счастлив, работая с вами или извлекая из вас выгоду. Это ранит меня. Я должен умолять вас найти другого агента».
  
  
  «Хорошо, мистер Гарт. Но я должен хотя бы заявить, что знаю самое худшее, что он вам сказал. Я должен знать, какие именно непристойные слова могут меня оскорбить», — сказал Булстроуд, и в его унижении перед этим тихим человеком, отказавшимся от льгот, начала смешиваться злость и унижение.
  
  
  «Это излишне», — сказал Калеб, махнув рукой, слегка склонив голову и не изменяя тону, в котором чувствовалось милосердное намерение пощадить этого жалкого человека. «То, что он мне сказал, никогда не слетит с моих губ, если только что-то теперь неизвестное не заставит меня это сделать. Если ты вел пагубную жизнь ради наживы и обманом лишал других их прав, чтобы получить больше для себя, я осмелюсь предположить, что ты раскаиваешься — ты хотел бы вернуться назад, но не можешь: это должно быть горько», — Калеб помолчал немного и покачал головой, — «не мне усложнять тебе жизнь».
  
  
  «Но ты… ты действительно усложняешь мне жизнь», — сказал Булстроуд, с трудом сдерживая искренний, молящий крик. «Ты усложняешь мне жизнь, отворачиваясь от меня».
  
  
  «Я вынужден это сделать», — сказал Калеб еще мягче, поднимая руку. «Мне очень жаль. Я не осуждаю вас и не говорю: он злой, а я праведный. Боже упаси. Я не всё знаю. Человек может совершить зло, и его воля может полностью восстановиться, хотя он не может наладить свою жизнь. Это плохое наказание. Если это так с вами, — что ж, мне очень жаль вас. Но у меня такое чувство, что я не могу продолжать работать с вами. Вот и всё, мистер Булстроуд. Всё остальное похоронено, насколько это касается моей воли. И желаю вам доброго дня».
  
  
  «Одну минуту, мистер Гарт!» — поспешно сказал Булстроуд. «Могу ли я тогда довериться вашему торжественному заверению, что вы не повторите ни мужчине, ни женщине то, что — даже если в этом есть доля правды — всё же является злонамеренным представлением?» Гнев Калеба разгорелся, и он с негодованием сказал:
  
  
  «Зачем мне было это говорить, если я не имел это в виду? Я вас не боюсь. Такие истории никогда не соблазнят мой язык».
  
  
  «Простите, я взволнована — я стала жертвой этого брошенного человека».
  
  
  «Остановитесь! Вам нужно подумать, не способствовали ли вы его ухудшению, извлекая выгоду из его пороков».
  
  
  «Ты поступаешься со мной несправедливо, слишком легко ему веря», — сказал Булстроуд, мучимый, словно в кошмаре, неспособностью категорически опровергнуть то, что мог сказать Раффлз; и все же чувствуя, что Калеб не сказал ему об этом прямо, не попросив о таком категорическом опровержении, он чувствует себя спасением.
  
  
  «Нет, — сказал Калеб, пренебрежительно подняв руку, — я готов поверить в лучшее, когда это будет доказано. Я не лишаю вас ни единого шанса. Что касается высказываний, я считаю преступлением разоблачать грех человека, если мне не ясно, что это необходимо для спасения невиновного. Такова моя точка зрения, мистер Булстроуд, и то, что я говорю, я не нуждаюсь в клятвах. Желаю вам доброго дня».
  
  
  Несколько часов спустя, вернувшись домой, Калеб попутно сказал жене, что у него возникли небольшие разногласия с Булстроудом, и в результате он отказался от всяких планов по захвату Стоун-Корт и даже прекратил оказывать ему дальнейшие услуги.
  
  
  «Он был склонен слишком вмешиваться, не так ли?» — сказала миссис Гарт, представляя, что ее мужа задели за живое, и ему не позволили делать то, что он считал правильным в отношении материалов и методов работы.
  
  
  «О», — сказал Калеб, склонив голову и серьезно махнув рукой. И миссис Гарт поняла, что это знак того, что он не намерен больше говорить на эту тему.
  
  
  Что касается Булстроуда, он почти сразу же сел на лошадь и отправился в Стоун-Корт, стремясь прибыть туда раньше Лидгейта.
  
  
  Его разум был переполнен образами и догадками, которые стали языком его надежд и страхов, подобно тому как мы слышим звуки вибраций, сотрясающих всю нашу систему. Глубокое унижение, которое он испытывал, узнав о его прошлом и отвергнув покровительство Калеба Гарта, чередовалось и почти уступало место чувству безопасности, которое давало ему осознание того, что именно Гарт, и никто другой, был тем человеком, с которым говорил Раффлз. Ему казалось, что это своего рода гарантия того, что Провидение намеревалось спасти его от худших последствий; таким образом, путь оставался открытым для надежды на сохранение тайны. То, что Раффлз заболел, что его привели в Стоун-Корт, а не куда-либо еще — сердце Булстроуда трепетало при мысли о вероятностях, которые вызывали эти события. Если окажется, что он освобожден от всякой опасности позора — если он сможет дышать в полной свободе — его жизнь будет более освящена, чем когда-либо прежде. Он мысленно возносил этот обет, словно он должен был подтолкнуть к желаемому результату — он пытался поверить в силу этой молитвенной решимости, в ее способность предопределить смерть. Он знал, что должен сказать: «Да будет воля Твоя»; и он часто повторял это. Но сильное желание оставалось, чтобы воля Божья означала смерть этого ненавистного человека.
  
  
  Однако, прибыв в Стоун-Корт, он не мог не встревожиться, заметив перемену в Раффлзе. Если бы не его бледность и слабость, Булстроуд назвал бы эти изменения совершенно психическими. Вместо громкого, мучительного настроения он демонстрировал сильный, смутный ужас и, казалось, преуменьшал гнев Булстроуда, потому что все деньги пропали — его ограбили, у него забрали половину. Он приехал сюда только потому, что был болен, и кто-то охотился за ним — кто-то преследовал его, он никому ничего не говорил, он держал рот на замке. Булстроуд, не понимая значения этих симптомов, истолковал эту новую нервную восприимчивость как способ заставить Раффлза признаться в правде и обвинил его во лжи, заявив, что он ничего не говорил, поскольку только что рассказал человеку, который подобрал его в своей повозке и привёз в Стоун-Корт. Раффлз отрицал это с торжественными заклинаниями; Дело в том, что связи сознания в нем были прерваны, и что его подробный, полный ужаса рассказ Калебу Гарту был произнесен под влиянием галлюцинаторных импульсов, которые затем снова погрузились во тьму.
  
  
  Сердце Булстроуда снова сжалось от этого знака, что он никак не может понять разум несчастного человека и что ни одному слову Раффлза нельзя доверять в том, что его больше всего интересовало, а именно, действительно ли тот молчал со всеми в округе, кроме Калеба Гарта. Экономка без малейшего стеснения сказала ему, что после ухода мистера Гарта Раффлз попросил у нее пива и после этого молчал, выглядя очень больным. С этой стороны можно было бы заключить, что никакого предательства не было. Миссис Абель, как и слуги в «Шрабсах», считала, что этот странный человек принадлежит к неприятному «родственнику», который является источником проблем для богатых; сначала она связывала родство с мистером Риггом, а там, где оставалась собственность, жужжащее присутствие таких больших синих бутылок казалось вполне естественным. Как он мог быть «родственником» Булстроуда, было не совсем ясно, но миссис Абель согласилась со своим мужем, что «неизвестно», — предположение, которое дало ей много пищи для размышлений, поэтому она покачала головой, не прибегая к дальнейшим догадкам.
  
  
  Менее чем через час прибыл Лидгейт. Булстроуд встретил его у отделанной деревянными панелями гостиной, где находился Раффлз, и сказал…
  
  
  «Я вызвал вас, мистер Лидгейт, к несчастному человеку, который много лет назад работал у меня. Потом он уехал в Америку и, боюсь, вернулся к праздной, разгульной жизни. Будучи нищим, он имеет ко мне права. Он был немного связан с Риггом, бывшим владельцем этого места, и поэтому оказался здесь. Я полагаю, что он серьезно болен: судя по всему, у него проблемы с психическим здоровьем. Я считаю своим долгом сделать для него все возможное».
  
  
  Лидгейт, которого сильно помнят о последней беседе с Булстроудом, не хотел говорить ему лишнего слова и слегка поклонился в ответ на этот рассказ; но прямо перед тем, как войти в комнату, он автоматически повернулся и спросил: «Как его зовут?» — ведь знание имен было столь же неотъемлемой частью умения врача, как и умения практического политика.
  
  
  «Раффлс, Джон Раффлс», — сказал Булстроуд, надеясь, что что бы ни случилось с Раффлсом, Лидгейт больше никогда о нем не узнает.
  
  
  Тщательно осмотрев и обдумав состояние пациента, Лидгейт приказал уложить его в постель и обеспечить ему максимально возможную тишину, после чего вместе с Булстроудом отправился в другую комнату.
  
  
  «Полагаю, это серьезное дело», — сказал банкир, прежде чем Лидгейт начал говорить.
  
  
  «Нет, и да», — сказал Лидгейт с некоторым сомнением. «Трудно судить о возможном влиянии давних осложнений; но у этого человека и так было крепкое здоровье. Я не думаю, что этот приступ будет смертельным, хотя, конечно, организм находится в уязвимом состоянии. За ним следует внимательно наблюдать и оказывать ему необходимую помощь».
  
  
  «Я сам останусь здесь», — сказал Булстроуд. «Миссис Абель и ее муж неопытны. Я могу спокойно остаться здесь на ночь, если вы окажете мне любезность и запишете записку для миссис Булстроуд».
  
  
  «Думаю, в этом нет особой необходимости, — сказал Лидгейт. — Он кажется достаточно спокойным и напуганным. Он может стать еще более неуправляемым. Но ведь здесь человек, не так ли?»
  
  
  «Я не раз останавливался здесь на несколько ночей ради уединения, — равнодушно сказал Булстроуд; — и сейчас я вполне готов это сделать. Госпожа Абель и ее муж могут меня заменить или помочь мне, если это потребуется».
  
  
  «Хорошо. Тогда мне нужно будет дать указания только вам», — сказал Лидгейт, ничуть не удивившись небольшой странности в поведении Булстроуда.
  
  
  «Вы считаете, что в этом деле есть основания для оптимизма?» — спросил Булстроуд, когда Лидгейт закончил отдавать свои распоряжения.
  
  
  «Если не возникнут дальнейшие осложнения, которые я пока не обнаружил, — да, — сказал Лидгейт. — Он может перейти в более тяжелую стадию; но я не удивлюсь, если ему станет лучше через несколько дней, если он будет следовать назначенному мной лечению. Необходимо проявлять твердость. Помните, если он попросит выпить чего-нибудь, не давайте ему этого. По моему мнению, люди в его состоянии чаще умирают от лечения, чем от самой болезни. Тем не менее, могут появиться новые симптомы. Я приду снова завтра утром».
  
  
  Дождавшись, пока записку доставят миссис Булстроуд, Лидгейт уехал, не строя, поначалу, никаких предположений об истории Раффлза, а лишь излагая всю аргументацию, которая недавно была сильно подогрета публикацией обширного опыта доктора Уэйра в Америке, относительно правильного лечения случаев алкогольного отравления, подобных этому. Лидгейт, находясь за границей, уже интересовался этим вопросом: он был твердо убежден в недопустимости распространенной практики употребления алкоголя и постоянного приема больших доз опиума; и он неоднократно действовал, руководствуясь этим убеждением, с благоприятным результатом.
  
  
  «Этот человек болен, — подумал он, — но в нем еще много следов износа. Полагаю, он — объект благотворительности для Булстроуда. Удивительно, как в характерах людей соседствуют жесткость и мягкость. Булстроуд кажется самым бесчувственным человеком, которого я когда-либо встречал, и все же он приложил немало усилий и потратил немало денег на благотворительность. Полагаю, у него есть какой-то критерий, по которому он выясняет, кому небезразлично Небеса — он решил, что мне небезразлично».
  
  
  Эта волна горечи исходила из обильного источника и усиливалась в потоке его мыслей по мере приближения к воротам Лоуик. Он не был там с момента своей первой встречи с Булстроудом утром, будучи найденным в больнице посыльным банкира; и впервые он возвращался домой без каких-либо планов, которые давали бы ему надежду собрать достаточно денег, чтобы избавить себя от грядущей нищеты, лишенной всего, что делало его семейную жизнь терпимой — всего, что спасало его и Розамонд от той крайней изоляции, в которой им придется осознать, насколько мало утешения они могут дать друг другу. Было легче обходиться без нежности к себе, чем понимать, что его собственная нежность не может компенсировать недостаток чего-либо еще для нее. Страдания его собственной гордыни от прошлых и будущих унижений были достаточно острыми, но он едва ли отличал их от той более острой боли, которая их терзала, — боли от предчувствия, что Розамонд будет считать его главным источником разочарования и несчастья для нее. Ему никогда не нравились жалкие тяготы бедности, и они никогда прежде не входили в его планы; но теперь он начинал представлять, как два любящих друг друга существа, имеющие общие мысли, могут смеяться над своей обветшалой мебелью и расчетами того, сколько они смогут позволить себе масла и яиц. Но проблеск этой поэзии казался ему таким же далеким, как и беззаботность золотого века; в сознании бедной Розамонд не было места для того, чтобы роскошь казалась незначительной. Он слез с лошади в очень печальном настроении и вошел в дом, не ожидая, что его подбодрят, кроме как обедом, и размышляя о том, что до конца вечера было бы разумно рассказать Розамонд о своем обращении к Булстроду и его неудаче. Не стоит терять время на подготовку её к худшему.
  
  
  Но ужин ему пришлось долго ждать, прежде чем он смог его съесть. Войдя, он обнаружил, что агент Дувра уже поставил в дом человека, и когда он спросил, где миссис Лидгейт, ему сказали, что она в своей спальне. Он поднялся и увидел ее лежащей на кровати бледной и безмолвной, без всякого ответа даже на его слова или взгляды. Он сел рядом с кроватью и, склонившись над ней, произнес почти молитвенным возгласом…
  
  
  «Прости меня за эти страдания, бедная Розамонд! Давай будем любить друг друга».
  
  
  Она молча смотрела на него, на ее лице все еще читалось безутешное отчаяние; но затем слезы наполнили ее голубые глаза, и ее губы задрожали. Этот сильный мужчина не выдержал в тот день. Он опустил голову рядом с ее головой и зарыдал.
  
  
  Он не препятствовал ей идти к отцу рано утром — теперь казалось, что ему и не следует препятствовать ей делать то, что она хочет. Через полчаса она вернулась и сказала, что папа и мама хотят, чтобы она пожила с ними, пока всё так плохо. Папа сказал, что ничего не может сделать с долгом — если он заплатит этот, то появятся ещё полдюжины. Ей лучше вернуться домой, пока Лидгейт не найдёт для неё уютный дом. «Ты возражаешь, Терций?»
  
  
  «Делайте, что хотите, — сказал Лидгейт. — Но кризис не наступит немедленно. Спешить некуда».
  
  
  «Мне не следует ехать до завтра, — сказала Розамонд, — мне нужно будет собрать вещи».
  
  
  «О, я бы подождал немного дольше, чем до завтра — никогда не знаешь, что может случиться», — сказал Лидгейт с горькой иронией. «Мне могут сломать шею, и это может облегчить вам задачу».
  
  
  К несчастью для Лидгейта и Розамонд, его нежность к ней, продиктованная как эмоциональным побуждением, так и взвешенным решением, неизбежно прерывалась этими вспышками негодования, будь то ироничными или упрекающими. Она считала их совершенно неоправданными, и отвращение, которое вызывала в ней эта исключительная строгость, грозило сделать более настойчивую нежность неприемлемой.
  
  
  «Я вижу, вы не хотите, чтобы я уходила, — сказала она с холодной мягкостью; — почему вы не можете сказать об этом прямо, без подобной агрессии? Я останусь, пока вы не попросите меня поступить иначе».
  
  
  Лидгейт больше ничего не сказал и отправился на свой обход. Он чувствовал себя избитым и обессиленным, а под глазами у него была темная морщинка, которую Розамонд раньше не видела. Она не могла смотреть на него. Терций имел обыкновение воспринимать происходящее так, что ей становилось еще хуже.
  ГЛАВА LXX.
  
  
  «Наши дела до сих пор остаются с нами издалека».
  И то, кем мы были, делает нас теми, кто мы есть.
  
  
  Первым делом после отъезда Лидгейта из Стоун-Корта Булстроуд осмотрел карманы Раффлза, которые, как он полагал, наверняка содержали счета за проживание в гостиницах, если бы тот не сказал правду, что приехал прямо из Ливерпуля, потому что болен и у него нет денег. В его сумочке лежали различные счета, но ни один из них не был датирован позже Рождества, за исключением одного, датированного тем же утром. Он был смят вместе с рекламной листовкой о конной ярмарке в одном из задних карманов и представлял собой стоимость трехдневного пребывания в гостинице в Билкли, где проходила ярмарка — городе, расположенном по меньшей мере в сорока милях от Мидлмарча. Счет был тяжелым, и, поскольку у Раффлза не было с собой багажа, казалось вероятным, что он оставил свой чемодан в качестве оплаты, чтобы сэкономить деньги на проезд. Его кошелек был пуст, и в карманах у него было всего пара шестипенсовых монет и немного мелких пенсов.
  
  
  Булстроуд почувствовал себя в безопасности, увидев эти признаки того, что Раффлз действительно держался на расстоянии от Мидлмарча со времени своего памятного визита на Рождество. На расстоянии и среди людей, незнакомых Булстроуду, какое удовлетворение могло принести мучительное, самовозвеличивающееся стремление Раффлза рассказывать старые скандальные истории о банкире из Мидлмарча? И какой вред, если он заговорит? Главное сейчас было следить за ним, пока существовала опасность этого внятного бредня, этого необъяснимого порыва рассказать, который, казалось, действовал в отношении Калеба Гарта; и Булстроуд испытывал сильное беспокойство, опасаясь, что подобный порыв может овладеть им при виде Лидгейта. Он просидел с ним наедине всю ночь, лишь приказав экономке лечь в одежде, чтобы быть готовой, когда он позовет ее, ссылаясь на свою неспособность заснуть и на желание выполнить указания врача. Он добросовестно выполнял их просьбы, хотя Раффлз постоянно просил бренди и заявлял, что тонет — что земля уходит из-под его ног. Он был беспокойным и не мог спать, но все еще дрожал и был управляемым. Когда ему предложили еду, заказанную Лидгейтом, от которой он отказался, и отказали в других вещах, которые он требовал, казалось, он сосредоточил весь свой ужас на Булстроуде, умоляюще осуждая его гнев, свою месть голодом и твердо заявляя, что никогда никому из смертных не говорил против него ни слова. Даже это Булстроуд чувствовал, что не хотел бы услышать от Лидгейта; но более тревожным признаком прерывистого бреда было то, что в утренних сумерках Раффлзу вдруг показалось, будто присутствует доктор, обращающийся к нему и заявляющий, что Булстроуд хочет заморить его голодом в отместку за то, что тот рассказал, хотя он никогда ничего не рассказывал.
  
  
  Присущая Булстроуду властность и сила воли сослужили ему хорошую службу. Этот хрупкий на вид человек, сам нервно взволнованный, нашел необходимый стимул в своих тяжелых обстоятельствах, и в ту трудную ночь и утро, когда он выглядел как оживший труп, вновь обретший движение без тепла, удерживая власть своей холодной бесстрастностью, его разум напряженно работал, размышляя о том, от чего ему нужно остерегаться и что обеспечит ему безопасность. Какие бы молитвы он ни возносил, какие бы внутренние утверждения он ни произносил о жалком духовном состоянии этого человека и о своем долге подчиниться божественному наказанию, а не желать зла другому, — сквозь все эти усилия по сжатию слов в твердое мысленное состояние, с непреодолимой яркостью пронизывали и распространяли образы событий, которые он желал. И в потоке этих образов возникло их извинение. Он не мог не видеть смерть Раффлза и не видеть в ней своего собственного спасения. Что означало избавление от этого жалкого существа? Он был нераскаявшимся — но разве публичные преступники не нераскаялись? — и всё же закон решил их судьбу. Если бы Провидение в этом случае приговорило к смерти, не было бы греха в том, чтобы рассматривать смерть как желательный исход — если бы он не ускорял её — если бы он скрупулёзно следовал предписаниям. Даже здесь может быть ошибка: человеческие предписания — это несовершенные вещи: Лидгейт говорил, что лечение ускорило смерть, — почему бы и его собственному методу лечения не ускорить её? Но, конечно, намерение — это всё в вопросе добра и зла.
  
  
  И Булстроуд решил отделить свои намерения от своих желаний. В душе он заявил, что намерен подчиняться приказам. Зачем ему было вступать в споры о правомерности этих приказов? Это был всего лишь обычный трюк желания, которое пользуется любым неуместным скептицизмом, находя себе больше места во всей неопределенности относительно последствий, во всей неясности, которая выглядит как отсутствие закона. И все же он подчинился приказам.
  
  
  Его тревоги постоянно обращались к Лидгейту, и воспоминания о том, что произошло между ними утром накануне, сопровождались чувствами, которые совершенно не пробудились во время самой сцены. Тогда его мало волновали болезненные впечатления Лидгейта по поводу предложенных изменений в больнице, или отношение к нему, которое могло бы вызвать его, как он считал, оправданный отказ от довольно чрезмерной просьбы. Теперь он вернулся на место событий с пониманием того, что, вероятно, нажил Лидгейту врага, и с пробудившимся желанием умилостивить его, или, скорее, вселить в него сильное чувство личной ответственности. Он сожалел, что не пошел сразу даже на неразумную денежную жертву. Ведь в случае неприятных подозрений или даже информации, полученной из бредней Раффлза, Булстроуд почувствовал бы, что у него есть защита в глазах Лидгейта, оказав ему значительную выгоду. Но сожаление, возможно, пришло слишком поздно.
  
  
  Странная, жалкая борьба в душе этого несчастного человека, который годами жаждал стать лучше, чем он был, который обуздал свои эгоистичные страсти и облачил их в строгие одежды, так что ходил с ними, как благочестивый хор, пока теперь среди них не поднялся ужас, и они больше не могли петь, а лишь издавали общие мольбы о спасении.
  
  
  Лидгейт прибыл почти в середине дня: он собирался прийти раньше, но, по его словам, задержался; его изможденный вид заметил Балстроуд. Но он тут же погрузился в заботу о пациенте и тщательно расспросил его обо всем произошедшем. Раффлзу стало хуже: он почти не ел, постоянно бодрствовал и беспокойно бормотал, но все еще не был агрессивен. Вопреки тревожным ожиданиям Балстроуда, он почти не обращал внимания на присутствие Лидгейта и продолжал бессвязно говорить или бормотать.
  
  
  «Что вы о нём думаете?» — спросил Булстроуд наедине.
  
  
  «Симптомы ухудшились».
  
  
  «У вас пропал оптимизм?»
  
  
  «Нет; я все еще думаю, что он может одуматься. А вы сами собираетесь здесь остаться?» — спросил Лидгейт, резко посмотрев на Булстроуда, что вызвало у него беспокойство, хотя на самом деле это было вызвано не какими-либо подозрительными догадками.
  
  
  «Да, думаю, так», — сказал Булстроуд, сдерживая себя и говоря обдуманно. «Миссис Булстроуд осведомлена о причинах, по которым меня задерживают. Миссис Абель и ее муж недостаточно опытны, чтобы их оставлять совсем одних, и такая ответственность едва ли входит в их обязанности по отношению ко мне. Полагаю, у вас есть новые указания».
  
  
  Главное новое указание, которое пришлось дать Лидгейту, касалось применения крайне умеренных доз опиума в случае, если бессонница будет продолжаться в течение нескольких часов. Он принял меры предосторожности, взяв опиум с собой, и дал Булстроуду подробные указания относительно доз и момента, когда их следует прекратить. Он настаивал на риске непрекращающегося приема и повторил свой приказ о том, что алкоголь давать нельзя.
  
  
  «Судя по тому, что я вижу в этом деле, — заключил он, — единственное, чего мне следует опасаться, это наркомания. Он может выбиться из сил, даже если будет мало есть. В нем много энергии».
  
  
  «Вы выглядите больным, мистер Лидгейт — это весьма необычно, я бы сказал, беспрецедентно, насколько мне известно о вас», — сказал Булстроуд, проявляя заботу, столь же непохожую на его безразличие накануне, как его нынешняя безрассудность по поводу собственной усталости не похожа на его привычную самодовольную тревогу. «Боюсь, вы измучены».
  
  
  «Да, я готов», — резко ответил Лидгейт, держа в руках шляпу и готовясь идти.
  
  
  «Боюсь, что-то новое», — вопросительно заметил Булстроуд. «Пожалуйста, садитесь».
  
  
  «Нет, спасибо», — с некоторой надменностью ответил Лидгейт. «Я вчера рассказал вам о положении дел в моей жизни. Добавить нечего, кроме того, что с тех пор казнь фактически состоялась в моем доме. О больших проблемах можно судить по короткому предложению. Скажу вам доброе утро».
  
  
  «Оставайтесь, мистер Лидгейт, оставайтесь», — сказал Булстроуд; «Я переосмыслил этот вопрос. Вчера я был застигнут врасплох и увидел ситуацию поверхностно. Миссис Булстроуд беспокоится о своей племяннице, и я сам был бы огорчен таким катастрофическим изменением вашего положения. Претензий ко мне множество, но, поразмыслив, я считаю правильным пойти на небольшую жертву, чем оставить вас без помощи. Вы сказали, кажется, что тысячи фунтов было бы достаточно, чтобы полностью освободить вас от ваших тягот и позволить вам прочно закрепиться на рынке?»
  
  
  «Да, — сказал Лидгейт, и огромная радость затмила все остальные чувства; — это погасит все мои долги и оставит немного денег. Я смогу начать экономить на нашем образе жизни. И со временем моя практика, возможно, пойдет в гору».
  
  
  «Если вы подождете немного, мистер Лидгейт, я выпишу чек на эту сумму. Я понимаю, что помощь, чтобы быть эффективной в таких случаях, должна быть всесторонней».
  
  
  Пока Булстроуд писал, Лидгейт повернулся к окну, думая о своем доме — думая о своей жизни, о ее хорошем начале, избавленном от разочарований, и о ее незыблемых благих намерениях.
  
  
  «Вы можете выписать мне расписку, мистер Лидгейт», — сказал банкир, подходя к нему с чеком. «И я надеюсь, что со временем вы постепенно сможете мне погасить долг. А пока я рад думать, что вы избавитесь от дальнейших финансовых трудностей».
  
  
  «Я глубоко вам благодарен, — сказал Лидгейт. — Вы вернули мне перспективу работать с некоторой радостью и надеждой на лучшее».
  
  
  Булстроуду показалось вполне естественным, что он пересмотрел свой отказ: это соответствовало более щедрой стороне его характера. Но когда он пустил свою лошадь в галоп, чтобы поскорее добраться домой, сообщить хорошие новости Розамонд и снять наличные в банке, чтобы отдать их агенту Дувра, ему вдруг пришла в голову неприятная мысль, словно от зловещего предзнаменования, промелькнувшего перед его глазами, о том контрасте, который он испытал за несколько месяцев: что он будет вне себя от радости из-за сильного личного обязательства, и что он будет вне себя от радости, получив деньги от Булстроуда.
  
  
  Банкир чувствовал, что сделал что-то, чтобы нейтрализовать одну из причин беспокойства, и всё же от этого ему стало лишь легче. Он не измерял количество гнусных мотивов, которые заставляли его желать доброй воли Лидгейта, но это количество, тем не менее, активно присутствовало, словно раздражающее вещество в его крови. Человек даёт обет, и всё же не хочет отказываться от средств, которые могли бы его нарушить. Действительно ли он намерен его нарушить? Вовсе нет; но желания, которые ведут к его нарушению, смутно действуют в нём, проникают в его воображение и расслабляют его мышцы именно в те моменты, когда он снова и снова перечисляет себе причины своего обета. Раффлз, быстро выздоравливающий, возвращающийся к свободному использованию своих отвратительных способностей — как мог Булстроуд желать этого? Смерть Раффлза стала образом, принесшим облегчение, и косвенно он молился об этом освобождении, умоляя, чтобы, если это возможно, остаток его дней здесь, на земле, был освобожден от угрозы бесчестия, которое сломило бы его окончательно как орудия служения Богу. Лидгейт не был уверен в исполнении этой молитвы; и по мере того, как день приближался к концу, Булстроуд чувствовал раздражение от неугасающей жизни этого человека, которого он хотел бы видеть погружающимся в тишину смерти: властная воля пробуждала убийственные импульсы по отношению к этой грубой жизни, над которой сама воля не имела власти. Он мысленно сказал себе, что слишком устал; он не будет сидеть с пациентом сегодня вечером, а оставит его миссис Абель, которая, если потребуется, может позвать своего мужа.
  
  
  В шесть часов утра Раффлз, после нескольких прерывистых, беспокойных снов, от которых он просыпался с новым беспокойством и непрекращающимися криками о том, что он тонет, Булстроуд начал давать опиум согласно указаниям Лидгейта. Через полчаса или больше он позвал миссис Абель и сказал ей, что чувствует себя неспособным продолжать наблюдение. Теперь он должен передать пациента под ее опеку; и он продолжил повторять ей указания Лидгейта относительно количества каждой дозы. Миссис Абель раньше ничего не знала о рецептах Лидгейта; она просто приготовила и принесла все, что приказал Булстроуд, и сделала то, что он ей указал. Теперь она начала спрашивать, что еще ей следует делать, помимо приема опиума.
  
  
  «Сейчас ничего нет, кроме супа и газированной воды: можете обратиться ко мне за дальнейшими указаниями. Если не произойдет никаких важных изменений, я больше не войду в комнату сегодня вечером. Если потребуется, попросите мужа о помощи. Мне нужно лечь спать пораньше».
  
  
  «Уверена, вам очень нужна помощь, сэр, — сказала госпожа Абель, — и вы нуждаетесь в чем-то более укрепляющем, чем то, что вы сделали».
  
  
  Булстроуд ушел, не беспокоясь о том, что Раффлз может сказать в своем бредне, который приобрел бормотание, не способное породить никаких опасных убеждений. Во всяком случае, он должен был рискнуть. Сначала он спустился в отделанную панелями гостиную и начал размышлять, не стоит ли ему оседлать лошадь и поехать домой при лунном свете, перестав заботиться о земных последствиях. Затем он пожалел, что не попросил Лидгейта прийти снова этим вечером. Возможно, тот высказал бы другое мнение и подумал бы, что состояние Раффлза ухудшается. Стоит ли звать Лидгейта? Если Раффлзу действительно становится хуже и он медленно умирает, Булстроуд чувствовал, что может лечь спать и уснуть в благодарности Провидению. Но стало ли ему хуже? Лидгейт мог бы прийти и просто сказать, что все идет так, как он и ожидал, и предсказать, что он скоро крепко уснет и выздоровеет. Какой смысл звать его? Булстроуд избегал такого исхода. Никакие идеи или мнения не могли помешать ему увидеть единственную вероятность того, что Раффлз, оправившись, останется тем же человеком, что и прежде, но с вновь обретенной силой мучителя, что заставит его увезти жену, чтобы она провела годы вдали от друзей и родных мест, храня в своем сердце отчуждающее подозрение к нему.
  
  
  Он просидел полтора часа в этой борьбе только при свете костра, когда внезапная мысль заставила его встать и зажечь свечу, которую он принес с собой. Мысль заключалась в том, что он не сказал госпоже Абель, когда нужно прекратить прием опиума.
  
  
  Он схватился за подсвечник, но долго стоял неподвижно. Возможно, она уже дала ему больше, чем предписал Лидгейт. Но в его изможденном состоянии было простительно забыть часть предписания. Он поднялся по лестнице со свечой в руке, не зная, следует ли ему сразу же войти в свою комнату и лечь спать, или же обратиться в палату пациента и исправить свою оплошность. Он остановился в коридоре, повернувшись лицом к комнате Раффлза, и услышал его стоны и бормотание. Значит, он не спал. Кто мог знать, что лучше не нарушить предписание Лидгейта, чем следовать ему, ведь сна все еще не было?
  
  
  Он вошёл в свою комнату. Не успев полностью раздеться, миссис Абель постучала в дверь; он приоткрыл её на дюйм, чтобы услышать её тихий голос.
  
  
  «Уважаемый господин, не могли бы вы не давать бедняге ни бренди, ни чего-либо еще? Он чувствует, как его тонет, и больше ничего не хочет пить — и даже если бы пил, то совсем немного — только опиум. И он все больше и больше говорит, что проваливается сквозь землю».
  
  
  К ее удивлению, мистер Булстроуд не ответил. Внутри него шла внутренняя борьба.
  
  
  «Думаю, он умрет от недостатка средств к существованию, если будет продолжать в том же духе. Когда я ухаживала за своим бедным хозяином, мистером Робиссоном, мне приходилось постоянно давать ему портвейн и бренди, причем по большому бокалу», — добавила миссис Абель с оттенком упрека в голосе.
  
  
  Но мистер Булстроуд снова не ответил сразу, и она продолжила: «Сейчас не время жалеть, когда люди на пороге смерти, да и вы бы этого не пожелали, сэр, я уверена. Иначе я бы отдала ему нашу бутылку рома, которую мы держим при себе. Но вы, как всегда, бодрствуете и делаете все, что в ваших силах…»
  
  
  Тут в дверной проем просунули ключ, и мистер Булстроуд хрипло произнес: «Это ключ от винного холодильника. Там вы найдете много бренди».
  
  
  Рано утром — около шести — мистер Булстроуд встал и некоторое время помолился. Разве кто-то предполагает, что личная молитва обязательно искренна — обязательно затрагивает суть действия? Личная молитва — это неслышимая речь, а речь — это нечто репрезентативное: кто может представить себя таким, какой он есть, даже в собственных размышлениях? Булстроуд еще не успел осмыслить в своих мыслях смутные побуждения последних двадцати четырех часов.
  
  
  Он прислушался в коридоре и услышал тяжелое, хриплое дыхание. Затем он вышел в сад и посмотрел на ранний иней на траве и свежие весенние листья. Вернувшись в дом, он был поражен, увидев госпожу Абель.
  
  
  «Как ваш пациент? Кажется, спит?» — спросил он, пытаясь изобразить бодрый тон.
  
  
  «Он ушёл очень глубоко, сэр, — сказала миссис Абель. — Он постепенно скрылся между тремя и четырьмя часами. Не могли бы вы пойти и посмотреть на него? Я подумала, что ничего страшного не случится, если я оставлю его. Мой слуга ушёл в поле, а девочка присматривает за котлами».
  
  
  Булстроуд поднялся. С первого взгляда он понял, что Раффлз пребывает не в сне, приносящем возрождение, а в сне, который все глубже и глубже погружает его в пропасть смерти.
  
  
  Он оглядел комнату и увидел бутылку с бренди и почти пустой флакон с опиумом. Он спрятал флакон из виду, а бутылку с бренди отнес вниз и снова запер в винном холодильнике.
  
  
  За завтраком он размышлял, стоит ли ему немедленно ехать в Мидлмарч или подождать прибытия Лидгейта. Он решил подождать и сказал миссис Абель, что она может заниматься своими делами, а он может наблюдать за ней из спальни.
  
  
  Сидя там и наблюдая, как враг его покоя безвозвратно замолкает, он чувствовал себя спокойнее, чем за многие месяцы. Его совесть успокаивалась окутывающим его крылом тайны, которое в тот момент казалось ангелом, посланным ему на помощь. Он достал записную книжку, чтобы просмотреть различные документы, касающиеся планов, которые он разработал и частично осуществил в преддверии ухода из Мидлмарча, и обдумал, как долго он оставит их в силе или отменит, теперь, когда его отсутствие будет недолгим. Некоторые желательные для него меры экономии могли бы найти подходящий повод в его временном уходе от управления, и он все еще надеялся, что миссис Казобон возьмет на себя значительную долю расходов больницы. Так проходили мгновения, пока изменение в хриплом дыхании не стало настолько заметным, что полностью привлекло его внимание к постели и заставило задуматься об уходящей жизни, которая когда-то была подчинена его собственной — жизни, которая когда-то была для него достаточно низменной, чтобы действовать по своему усмотрению. Именно та радость, которую он испытывал тогда, побудила его сейчас радоваться тому, что жизнь подошла к концу.
  
  
  И кто мог сказать, что смерть Раффлза была ускорена? Кто знает, что могло бы его спасти?
  
  
  Лидгейт прибыл в половине десятого, как раз вовремя, чтобы стать свидетелем последней паузы в его дыхании. Войдя в комнату, Булстроуд заметил на его лице внезапное выражение, которое выражало не столько удивление, сколько осознание того, что он ошибся. Он некоторое время молча стоял у кровати, не сводя глаз с умирающего, но с той сдержанной активностью на лице, которая указывала на то, что он вел внутренний диалог.
  
  
  «Когда начались эти перемены?» — спросил он, глядя на Булстроуда.
  
  
  «Я не присматривал за ним прошлой ночью, — сказал Булстроуд. — Я очень устал и оставил его под присмотром миссис Абель. Она сказала, что он уснул между тремя и четырьмя часами. Когда я вернулся до восьми, он был почти в таком же состоянии».
  
  
  Лидгейт не задал больше ни одного вопроса, а молча наблюдал, пока не сказал: «Всё кончено».
  
  
  Сегодня утром Лидгейт был полон вновь обретенной надежды и свободы. Он приступил к работе со всей прежней энергией и чувствовал себя достаточно сильным, чтобы выдержать все недостатки своей семейной жизни. И он осознавал, что Булстроуд был ему благодетелем. Но его беспокоило это дело. Он не ожидал, что оно закончится так, как закончилось. И все же он едва ли знал, как задать Булстроуду вопрос на эту тему, не показавшись при этом оскорбленным; а если бы он допросил экономку — ну, этот человек был бы мертв. Казалось, нет смысла намекать, что его убило чье-то невежество или неосторожность. В конце концов, он сам мог ошибаться.
  
  
  Он и Булстроуд вместе поехали обратно в Мидлмарч, обсуждая многое — главным образом холеру и шансы на принятие Законопроекта о реформе в Палате лордов, а также твердую решимость политических объединений. О Раффлзе ничего не говорилось, за исключением того, что Булстроуд упомянул о необходимости установить для него могилу на кладбище Лоуикской церкви и заметил, что, насколько ему известно, у бедняги нет никаких связей, кроме Ригга, которого он, по его словам, недоброжелательно к нему относился.
  
  
  Вернувшись домой, Лидгейт принял визит мистера Фэрбразера. Викария накануне в городе не было, но к вечеру в Лоуик дошла новость о казни в доме Лидгейта, которую передал мистер Списер, сапожник и приходской священник, получивший её от своего брата, уважаемого колокольщика из Лоуик-Гейт. С того вечера, когда Лидгейт спустился из бильярдной с Фредом Винси, мысли мистера Фэрбразера о нём были довольно мрачными. Игра в «Зелёном драконе» раз или несколько раз могла бы быть пустяком для другого человека; но для Лидгейта это был один из нескольких признаков того, что он становится непохожим на себя прежнего. Он начал делать то, к чему раньше испытывал даже чрезмерное презрение. Какие бы недовольства в браке ни были связаны с этими переменами, о которых ему намекали какие-то глупые сплетни, мистер Фэрбразер был уверен, что это в основном связано с долгами, о которых все чаще и чаще сообщалось, и он начал опасаться, что любые представления о том, что у Лидгейта есть ресурсы или друзья за кулисами, являются чистой воды иллюзией. Отказ, который он получил в своей первой попытке завоевать доверие Лидгейта, отбил у него желание предпринимать вторую; но известие о том, что казнь уже состоялась в доме, заставило викария преодолеть свое нежелание.
  
  
  Лидгейт только что выписал бедного пациента, которым он очень интересовался, и тут тот подошел и протянул руку — с такой открытой жизнерадостностью, которая удивила мистера Фэрбразера. Может ли это тоже быть гордым отказом от сочувствия и помощи? Неважно; сочувствие и помощь следует предложить.
  
  
  «Как дела, Лидгейт? Я пришел к вам, потому что услышал кое-что, что меня обеспокоило», — сказал викарий тоном доброго брата, только без упрека. К этому времени они оба уже сели, и Лидгейт ответил сразу же…
  
  
  «Думаю, я понимаю, о чём вы говорите. Вы слышали, что в доме была казнь?»
  
  
  «Да, это правда?»
  
  
  «Это правда», — сказал Лидгейт с оттенком свободы, словно ему не составляло труда обсудить это дело. «Но опасность миновала; долг выплачен. Теперь я свободен от своих трудностей: я буду освобожден от долгов и, надеюсь, смогу начать все заново, разработав более удачный план».
  
  
  «Я очень рад это слышать», — сказал викарий, откидываясь на спинку стула и говоря с той тихой быстротой, которая часто следует за избавлением от бремени. «Мне это нравится больше, чем все новости в «Таймс». Признаюсь, я пришел к вам с тяжелым сердцем».
  
  
  «Спасибо, что пришли», — сердечно сказал Лидгейт. «Я могу еще больше наслаждаться вашей добротой, потому что я стал счастливее. Меня, конечно, сильно сломили. Боюсь, синяки еще долго будут болеть», — добавил он, грустно улыбаясь; «но сейчас я чувствую только то, что пыточный винт снят».
  
  
  Мистер Фэрбразер помолчал немного, а затем серьезно произнес: «Дорогой мой, позвольте задать вам один вопрос. Простите, если я позволю себе вольность».
  
  
  «Я не думаю, что вы спросите что-нибудь, что могло бы меня обидеть».
  
  
  «Значит, это необходимо, чтобы окончательно успокоить меня, — вы ведь не взяли, чтобы расплатиться с долгами, еще один долг, который может еще сильнее вас преследовать в будущем?»
  
  
  «Нет, — сказал Лидгейт, слегка покраснев. — Нет причин не сказать вам — раз это так, — что человек, которому я должен, это Булстроуд. Он сделал мне очень щедрый аванс — тысячу фунтов — и может позволить себе подождать возврата долга».
  
  
  «Что ж, это щедро», — сказал мистер Фэрбразер, заставляя себя одобрить человека, который ему не нравился. Его тонкие чувства дрогнули, даже когда он подумал о том, что всегда призывал Лидгейта избегать любых личных связей с Булстроудом. Он тут же добавил: «И Булстроуд, естественно, должен был бы заботиться о вашем благополучии, ведь вы работали с ним таким образом, что, вероятно, уменьшили ваш доход, а не увеличили его. Я рад думать, что он поступил соответственно».
  
  
  Лидгейт чувствовал себя неловко из-за этих благожелательных предположений. Они еще сильнее усиливали в нем тревожное осознание, которое лишь несколько часов назад начало проявляться, — что мотивы Булстроуда, внезапно проявившие свою благосклонность после ледяного безразличия, могли быть просто эгоистичными. Он отпустил эти благожелательные предположения. Он не мог рассказать историю займа, но она ощущалась им ярче, чем когда-либо, как и тот факт, который викарий деликатно игнорировал, — что именно этой личной задолженности перед Булстроудом он когда-то твердо решил избегать.
  
  
  Вместо ответа он начал говорить о своих планах в области экономики и о том, что он стал смотреть на свою жизнь с другой точки зрения.
  
  
  «Я открою кабинет», — сказал он. «Думаю, я допустил ошибку в этом плане. И если Розамонд не будет против, я возьму ученика. Мне не нравятся такие вещи, но если выполнять их добросовестно, то это не так уж и унизительно. Меня и так сильно раздражали: на этом фоне мелкие неприятности покажутся пустяками».
  
  
  Бедный Лидгейт! Фраза «если Розамонд не будет против», невольно вырвавшаяся из его головы, была явным признаком того бремени, которое он нес. Но мистер Фэрбразер, чьи надежды были тесно связаны с надеждами Лидгейта и который ничего о нем не знал, что могло бы сейчас вызвать у него меланхолическое предчувствие, оставил его с теплыми поздравлениями.
  ГЛАВА LXXI.
  
  
  Клоун… Это было в грозди винограда, где, собственно,
  Вам ведь очень приятно сидеть, не правда ли?
  Пена. Я выбрала её потому, что это открытое помещение, и оно хорошо подходит для зимы.
  Кло. Что ж, хорошо тогда: надеюсь, здесь есть правда.
  —Мера за меру.
  
  
  Через пять дней после смерти Раффлза мистер Бамбридж спокойно стоял под большой аркой, ведущей во двор «Зеленого дракона». Он не любил уединения, но только что вышел из дома, и любая человеческая фигура, непринужденно стоящая под аркой ранним днем, с такой же вероятностью привлекала бы к себе внимание, как голубь, нашедший что-то, что стоит клевать. В данном случае материального объекта для подпитки не было, но разум увидел возможность для интеллектуального обогащения в виде сплетен. Мистер Хопкинс, кроткий торговец тканями напротив, первым поддался этому внутреннему видению, будучи более склонным к небольшим мужским разговорам, поскольку его клиентами были преимущественно женщины. Мистер Бамбридж был довольно резок с торговцем тканями, чувствуя, что Хопкинс, конечно, рад поговорить с ним, но он не собирается тратить много времени на разговор с Хопкинсом. Вскоре, однако, собралась небольшая группа более важных слушателей, которые либо пришли сюда из числа прохожих, либо специально направились сюда, чтобы узнать, что происходит в «Зеленом драконе»; и мистер Бамбридж счел нужным рассказать много впечатляющих вещей о прекрасных конезаводах, которые он видел, и о покупках, совершенных им во время поездки на север, из которой он только что вернулся. Присутствующих джентльменов заверили, что когда они смогут показать ему что-нибудь, чтобы отобрать породистую кобылу, гнедую, в возрасте четырех лет, которую можно будет увидеть в Донкастере, если они захотят туда поехать, мистер Бамбридж удовлетворит их, отправившись «отсюда до Херефорда». Кроме того, пара черных ботинок, которые он собирался поставить на защелку, отчетливо напомнила ему пару, которую он продал Фолкнеру в 1919 году за сто гиней, а Фолкнер продал за сто шестьдесят два месяца спустя — любому джентльмену, который мог бы опровергнуть это утверждение, предлагалось бы привилегированно обзывать мистера Бэмбриджа очень неприятным именем, пока от этого у него не пересохнет в горле.
  
  
  Когда разговор достиг этой стадии оживления, подошел мистер Фрэнк Хоули. Он не был человеком, который стал бы поступаться своим достоинством, бездельничая в «Зеленом драконе», но, проходя по Хай-стрит и увидев Бэмбриджа на другой стороне, он сделал несколько своих длинных шагов, чтобы спросить торговца лошадьми, нашел ли тот первоклассную упряжную лошадь, которую он нанял искать. Мистера Хоули попросили подождать, пока он не увидит серую лошадь, отобранную в Билкли: если это не удовлетворит его желания до мозга костей, то Бэмбридж не узнает лошадь, когда увидит ее, что казалось крайне маловероятным. Мистер Хоули, стоя спиной к улице, назначал время для осмотра серой лошади и ее испытания, когда мимо медленно прошел всадник.
  
  
  «Булстроуд!» — раздались одновременно два или три голоса тихим тоном, один из них, голос торговца тканями, почтительно добавил «мистер»; но в этом междометии никто не выражал большего внимания, чем если бы они сказали «див Риверстон», когда этот экипаж появился вдали. Мистер Хоули небрежно оглянулся на спину Булстроуда, но, когда взгляд Бэмбриджа проследил за ним, он саркастически поморщился.
  
  
  «Черт возьми! Это мне напомнило, — начал он, немного понизив голос, — что в Билкли я узнал кое-что еще, помимо вашей повозки, мистер Хоули. Я узнал интересную историю о Булстроуде. Знаете ли вы, как он разбогател? Любому джентльмену, желающему узнать любопытную информацию, я могу рассказать ее бесплатно. Если бы все получили по заслугам, Булстроуду, возможно, пришлось бы молиться в Ботани-Бей».
  
  
  «Что вы имеете в виду?» — спросил мистер Хоули, засунув руки в карманы и слегка продвинувшись вперед под аркой. Если Булстроуд окажется негодяем, у Фрэнка Хоули будет пророческая душа.
  
  
  «Я получил его от одного человека, старого приятеля Булстроуда. Я расскажу вам, где я его впервые нашел», — сказал Бамбридж, внезапно махнув указательным пальцем. «Он был на аукционе Ларчера, но я тогда ничего о нем не знал — он ускользнул от меня — несомненно, он охотился за Булстроудом. Он говорит, что может выманить у Булстроуда любую сумму, знает все его секреты. Однако в Билкли он проболтался: он пьет крепкий алкоголь. Черт возьми, я не думаю, что он хотел дать показания против короля; но он из тех хвастунов, которые хвастаются до бесконечности, пока не начнут хвастаться даже шпаной, как будто она принесет деньги. Человек должен знать, когда остановиться». Мистер Бамбридж сделал это замечание с отвращением, довольный тем, что его собственное хвастовство демонстрирует тонкое чувство рынка.
  
  
  «Как зовут этого человека? Где его можно найти?» — спросил мистер Хоули.
  
  
  «Что касается того, где его можно найти, я оставил его в трактире «Сарацинская голова»; но его зовут Раффлз».
  
  
  «Раффлс!» — воскликнул мистер Хопкинс. «Я организовывал его похороны вчера. Его похоронили в Лоуике. Мистер Булстроуд последовал за ним. Очень достойные похороны». Среди слушателей возникло сильное волнение. Мистер Бамбридж выпалил фразу, в которой «сера» была самым мягким словом, а мистер Хоули, нахмурив брови и склонив голову, воскликнул: «Что? — где умер этот человек?»
  
  
  «В Стоун-Корт, — сказал торговец тканями, — экономка сказала, что он родственник хозяина. Он пришел туда больным в пятницу».
  
  
  «Да я же в среду взял с собой стакан», — вмешался Бэмбридж.
  
  
  «Его осматривал какой-нибудь врач?» — спросил мистер Хоули.
  
  
  «Да, мистер Лидгейт. Мистер Булстроуд провел с ним ночь. Он умер на третье утро».
  
  
  «Продолжай, Бамбридж, — настойчиво сказал мистер Хоули. — Что этот парень сказал о Булстроуде?»
  
  
  Группа уже разрослась, присутствие городского секретаря гарантировало, что там происходит что-то стоящее; и мистер Бамбридж изложил свой рассказ в присутствии семи человек. В основном это было то, что нам известно, включая факт о Уилле Ладиславе, с добавлением некоторых местных деталей и обстоятельств: это было то, чего Булстроуд боялся в плане предательства — и надеялся навсегда похоронить вместе с телом Раффлза — это был тот преследующий призрак его прежней жизни, от которого, проезжая мимо арки «Зеленого Дракона», он надеялся, что Провидение его избавило. Да, Провидение. Он еще не признался себе, что что-то спланировал для этого; он принял то, что, казалось, ему предложили. Доказать, что он сделал что-то, что ускорило бы уход души этого человека, было невозможно.
  
  
  Но эти сплетни о Булстроуде распространились по Мидлмарчу, как запах дыма. Мистер Фрэнк Хоули проверил полученную информацию, отправив в Стоун-Корт доверенного клерка под предлогом расспросов о сене, но на самом деле, чтобы собрать всю возможную информацию о Раффлзе и его болезни от миссис Абель. Таким образом, ему стало известно, что мистер Гарт доставил этого человека в Стоун-Корт на своей повозке; и мистер Хоули, вслед за этим, воспользовался случаем, чтобы увидеться с Калебом, зайдя в его офис, чтобы спросить, есть ли у него время для проведения арбитража, если это потребуется, а затем попутно расспросив его о Раффлзе. Калеб не был уличен ни в одном слове, наносящем вред Булстроуду, кроме того факта, который он был вынужден признать, что он перестал представлять его интересы на прошлой неделе. Мистер Хоули сделал выводы и, будучи убежденным, что Раффлз рассказал свою историю Гарту, и что Гарт, в свою очередь, отказался от дел Булстроуда, сказал об этом несколько часов спустя мистеру Толлеру. Это заявление передавалось из уст в уста до тех пор, пока совсем не утратило смысл и не стало восприниматься как информация, полученная непосредственно от Гарта, так что даже самый прилежный историк мог бы заключить, что Калеб был главным распространителем сведений о проступках Булстроуда.
  
  
  Мистер Хоули не заставил себя долго ждать, поняв, что закон не имеет никакого отношения ни к разоблачениям Раффлза, ни к обстоятельствам его смерти. Он приказал отправиться в деревню Лоуик, чтобы ознакомиться с регистрационной книгой и обсудить все это с мистером Фэрбразером, который был не больше удивлен, чем адвокат, тем, что всплыла неприятная тайна, касающаяся Булстроуда, хотя в нем всегда хватало справедливости, чтобы его антипатия не переросла в окончательные выводы. Но пока они разговаривали, в голове мистера Фэрбразера тихонько проносилась другая мысль, предвещавшая то, о чем вскоре в Мидлмарче будут громко говорить как о необходимом «сопоставлении двух и двух». Вместе с причинами, которые заставляли Булстроуда бояться Раффлза, вспыхнула мысль, что этот страх может быть как-то связан с его щедростью по отношению к своему врачу; И хотя он отвергал предположение, что это было сознательно принято в качестве взятки, у него было предчувствие, что это осложнение ситуации может пагубно сказаться на репутации Лидгейта. Он понимал, что мистер Хоули в настоящее время ничего не знает о внезапном освобождении от долгов, и сам старался избегать любых попыток затронуть эту тему.
  
  
  — Что ж, — сказал он, глубоко вздохнув, желая завершить бесконечную дискуссию о том, что могло бы быть, хотя юридически ничего доказать нельзя, — это странная история. Итак, у нашего непостоянного Ладислава странная родословная! Жизнерадостная молодая леди и музыкальный польский патриот составили достаточно вероятную основу для его происхождения, но я бы никогда не заподозрил примесь еврейского ростовщика. Однако никогда нельзя заранее знать, что получится из этой смеси. Некоторые неприятные подробности помогают прояснить ситуацию.
  
  
  «Это именно то, чего я и должен был ожидать», — сказал мистер Хоули, садясь на лошадь. «Любая проклятая чужеземная кровь, еврейская, корсиканская или цыганская».
  
  
  «Я знаю, что он один из ваших паршивых овец, Хоули. Но на самом деле он равнодушный, оторванный от реальности человек», — сказал мистер Фэрбразер, улыбаясь.
  
  
  «Ага, ага, вот это ваша вигская интерпретация», — сказал мистер Хоули, который имел обыкновение извиняться, что Фэрбразер — такой чертовски приятный и добросердечный человек, что его можно принять за тори.
  
  
  Мистер Хоули ехал домой, не рассматривая присутствие Лидгейта на Раффлзе иначе, чем как доказательство в пользу Булстроуда. Но известие о том, что Лидгейт внезапно смог не только избежать казни в своем доме, но и расплатиться со всеми своими долгами в Мидлмарче, быстро распространялось, собирая вокруг себя домыслы и комментарии, которые придавали ему новый вес и импульс, и вскоре донеслось до ушей не только мистера Хоули, которые не замедлили увидеть существенную связь между этим внезапным появлением денег и желанием Булстроуда замять скандал с Раффлзом. То, что деньги поступили от Булстроуда, было бы безошибочно догадано, даже если бы не было прямых доказательств этого; Ибо еще до этого в слухи о делах Лидгейта вошло то, что ни его тесть, ни его собственная семья ничего для него не сделают, и прямые доказательства были предоставлены не только клерком в банке, но и самой невинной миссис Булстроуд, которая упомянула о займе миссис Плимдейл, та упомянула об этом своей невестке из дома Толлера, которая упомянула об этом в общем. Дело считалось настолько публичным и важным, что требовались обеды, чтобы его устроить, и множество приглашений было разослано и принято именно на основании этого скандала вокруг Булстроуда и Лидгейта; жены, вдовы и незамужние дамы стали чаще, чем обычно, ходить на чай; и все общественные мероприятия, от «Зеленого дракона» до «Доллопса», приобрели такой размах, которого нельзя было добиться вопросом, отклонят ли лорды законопроект о реформе.
  
  
  Вряд ли кто-то сомневался, что в основе щедрости Булстроуда по отношению к Лидгейту лежала какая-то скандальная причина. Мистер Хоули, в первую очередь, пригласил избранную группу, включая двух врачей, а также мистера Толлера и мистера Ренча, специально для подробного обсуждения вероятности болезни Раффлза, изложив им все сведения, полученные от миссис Абель в связи со свидетельством Лидгейта о том, что смерть наступила от делирия; и врачи, которые все были невозмутимо придерживались старых взглядов на эту болезнь, заявили, что не видят в этих сведениях ничего, что можно было бы превратить в явное основание для подозрения. Но моральные основания для подозрения оставались: веские мотивы, которые, очевидно, были у Булстроуда, желавшего избавиться от Раффлза, и тот факт, что в этот критический момент он оказал Лидгейту помощь, в которой тот уже давно должен был нуждаться; Более того, существовало предубеждение, что Булстроуд был беспринципным, и отсутствовало какое-либо сомнение в том, что Лидгейта можно было бы так же легко подкупить, как и других высокомерных людей, когда они оказывались в нужде. Даже если деньги были даны лишь для того, чтобы заставить его промолчать о скандале из прошлой жизни Булстроуда, этот факт бросил отвратительный свет на Лидгейта, которого долгое время высмеивали за то, что он подчинялся банкиру ради достижения собственного превосходства и дискредитации старших членов своей профессии. Следовательно, несмотря на отсутствие каких-либо прямых признаков вины в связи со смертью в Стоун-Корт, избранная группа мистера Хоули разошлась во мнениях, что это дело имеет «неприятный вид».
  
  
  Но это смутное убеждение в неопределенной вине, которого было достаточно, чтобы вызывать недоумение и едкие намеки даже среди влиятельных профессионалов, обладало для большинства людей превосходящей силой тайны над фактами. Всем больше нравилось строить предположения о том, как обстоят дела, чем просто знать их; ибо предположения вскоре стали более уверенными, чем знания, и допускали более либеральные допущения. Даже более определенный скандал, касающийся ранней жизни Булстроуда, для некоторых растворился в массе тайны, как живой металл, который можно было изливать в диалоге и принимать любые фантастические формы, какие только пожелает небеса.
  
  
  Именно такой тон мышления в основном одобряла миссис Доллоп, энергичная хозяйка трактира «Танкард» на Слотер-лейн, которой часто приходилось противостоять поверхностному прагматизму клиентов, склонных считать, что их рассказы из внешнего мира имеют такую же силу, как и то, что «пришло» ей в голову. Как это дошло до нее, она не знала, но это было перед ней, словно «начертано мелом на дымоходной доске» — как сказал бы Булстроуд, — «его внутренности были настолько черными, что волосы на его голове знали мысли его сердца, и он готов был вырвать их с корнем».
  
  
  «Странно», — сказал мистер Лимп, задумчивый сапожник, со слабым взглядом и звонким голосом. «Да я читал в «Трубе», что именно это сказал герцог Веллингтон, когда перевернул пальто и отправился к римлянам».
  
  
  «Очень похоже», — сказала миссис Доллоп. «Если один расист так сказал, то тем более есть основания полагать, что так должен сказать другой. Но, будучи лицемером и держа все в своих руках, поскольку во всей стране не было священника, достаточно хорошего для него, он был вынужден посоветоваться со Старым Гарри, а Старых Гарри ему было уже слишком много».
  
  
  «Ага, ага, он же „сообщник, которого нельзя выслать из страны“, — сказал мистер Крэбб, стекольщик, который собрал много новостей и смутно перебирал их на ощупь. — Но, насколько я могу судить, есть такие, что Булстроуд сбежал, опасаясь разоблачения, ещё раньше».
  
  
  «Его всё равно выгонят, что будет, — сказал мистер Дилл, парикмахер, который только что заглянул. — Сегодня утром я брил Флетчера, клерка Хоули, — у него больной палец, — и он говорит, что все они единодушны в желании избавиться от Булстроуда. Мистер Тесигер настроен против него и хочет выгнать его из прихода. А ещё есть джентльмены в этом городе, которые говорят, что предпочли бы пообедать с парнем с плавучих барж. — И я бы предпочёл поскорее, — говорит Флетчер; — ведь что может быть хуже, чем человек, который приходит и заводит себе дурную компанию своей религией, разглагольствует, будто Десяти заповедей ему недостаточно, и при этом он хуже половины мужчин на беговой дорожке?» — так сказал сам Флетчер.
  
  
  «Однако для города это будет плохо, если деньги Булстроуда уйдут из него», — дрожащим голосом сказал мистер Лимп.
  
  
  «Ах, есть люди и получше, которые тратят деньги хуже», — сказал красильщик с твердым голосом, чьи багровые руки выглядели неуместно на фоне его добродушного лица.
  
  
  «Но, насколько я понимаю, он не собирается оставлять свои деньги себе», — сказал стекольщик. «Разве не говорят, что кто-то может их у него отобрать? Насколько я понимаю, они могли бы забрать у него все до копейки, если бы обратились в суд».
  
  
  «Ничего подобного!» — сказал парикмахер, который чувствовал себя немного выше своих положений в Доллопсе, но это ему ничуть не мешало. «Флетчер говорит, что ничего подобного нет. Он говорит, что они могут снова и снова доказывать, чей это юный Ладислав, и они не сделают ничего больше, чем если бы доказали, что я родом из болот — он не сможет и пенни достать».
  
  
  «Послушайте!» — возмущенно воскликнула миссис Доллоп. «Благодарю Господа, что Он забрал моих детей к Себе, если это всё, что закон может сделать для сирот. Тогда, по сути, нет смысла знать, кто ваши отец и мать. Но что касается того, чтобы слушать одного адвоката, не спросив другого, — я удивляюсь вашему уму, мистер Дилл. Хорошо известно, что всегда есть две стороны, если не больше; иначе кто бы стал обращаться в суд, мне бы хотелось знать? Это жалкая история, со всеми законами, которые существуют, если бесполезно доказывать, чей вы ребенок. Флетчер может говорить это, если хочет, но я говорю: не надо меня Флетчером!»
  
  
  Мистер Дилл изобразил на лице игривую усмешку в адрес миссис Доллоп, назвав её женщиной, которая ничуть не уступает адвокатам; он был готов выслушать насмешки от хозяйки дома, которая давно затаила на него обиду.
  
  
  «Если дело дойдет до суда, а все это правда, как говорят, то не стоит рассчитывать ни на какие деньги», — сказал стекольщик. «Есть этот бедняга, который умер и ушел из жизни; насколько я могу судить, он пережил те времена, когда был гораздо более достойным джентльменом, чем Булстроуд».
  
  
  «Прекрасный джентльмен! Гарантирую, — сказала миссис Доллоп, — и, судя по тому, что я слышу, гораздо более приятный человек. Как я уже говорила, когда мистер Болдуин, сборщик налогов, входит, встает на ваше место и говорит: „Булстроуд получил все свои деньги, которые он привез в этот город, вором и мошенничеством“, — я ответила: „Вы меня ничуть не мудрите, мистер Болдуин: у меня кровь стынет в жилах, когда я смотрю на него с тех пор, как он пришел на Слотер-лейн, желая купить дом у меня над головой: люди не выглядят такими бледными, как песочные часы, и не смотрят на вас так, будто хотят заглянуть вам в спину ни за что“. Вот что я сказала, и мистер Болдуин может это подтвердить».
  
  
  «И это совершенно справедливо», — сказал мистер Крэбб. «Насколько я могу судить, этот Раффлз, как его называли, был крепким, светлокожим мужчиной, каким только можно пожелать, и отличной компанией — хотя он и мертв, он, несомненно, покоится на кладбище Лоуик; и, насколько я понимаю, некоторые знают больше, чем следовало бы, о том, как он там оказался».
  
  
  «Я вам поверю!» — сказала миссис Доллоп с оттенком презрения к кажущейся недалёкости мистера Крэбба. «Когда человека заманивают в одинокий дом, и там есть больница и медсёстры, которые могут оплатить лечение в больницах и услуги медсестёр, потому что половина сельской местности предпочитает сидеть с ними днём и ночью, и никто не приближается, кроме врача, который, как известно, ни на что не способен, беден настолько, насколько может, а потом ещё и настолько богат, что может расплатиться с мясником мистером Байлесом за лучшие куски мяса с прошлого Михайлова дня — я не хочу, чтобы кто-то пришёл и сказал мне, что происходит что-то ещё, и что в Молитвеннике нет службы на этот счёт — я не хочу стоять, моргать, размышлять и думать».
  
  
  Миссис Доллоп огляделась с видом трактирщицы, привыкшей доминировать в своем обществе. Среди самых смелых раздался хор сочувствия; но мистер Лимп, сделав глоток, сложил ладони вместе и сильно сжал их между коленями, глядя на них с затуманенным взглядом, словно обжигающая сила речи миссис Доллоп совсем иссушила его разум и пока он не пришел в себя от еще одной порции влаги.
  
  
  «Почему бы им не выкопать тело этого человека и не привлечь к ответственности Коронера?» — спросил красильщик. «Это делалось много раз. Если бы имело место преступление, они бы это выяснили».
  
  
  «Не они, мистер Джонас!» — решительно заявила миссис Доллоп. «Я знаю, кто такие врачи. Они слишком хитры, чтобы их разоблачить. А этот доктор Лидгейт, который расчленял всех подряд, не дав им даже дышать, — совершенно очевидно, какую пользу он хотел извлечь из того, чтобы заглянуть внутрь респектабельных людей. Он разбирается в наркотиках, можете быть уверены, ведь вы не можете ни понюхать, ни увидеть, ни до, ни после приема. Да я сам видел капли, которые назначал доктор Гамбит, наш клубный врач и хороший человек, и которые принесли в мир больше живых детей, чем когда-либо в Мидлмарче — я говорю, я сам видел капли, которые не имели значения, были они в стакане или нет, и все же жаловались вам на следующий день. Так что я оставляю судить вашему собственному разуму. Не говорите мне! Я лишь говорю, что как хорошо, что они не взяли этого доктора Лидгейта в наш клуб. Многие матери и дети могли бы пожалеть об этом».
  
  
  Тема этой дискуссии в «Доллопсе» была общей для всех слоев населения города, ее обсуждали, с одной стороны, в доме священника в Лоуике, с другой — в Типтон-Грейндж, она дошла до слуха семьи Винси и обсуждалась с печальным упоминанием «бедной Гарриет» всеми друзьями миссис Булстроуд, прежде чем Лидгейт ясно понял, почему люди странно на него смотрят, и прежде чем сам Булстроуд заподозрил предательство своих секретов. Он не привык к очень сердечным отношениям со своими соседями, и поэтому не мог не заметить признаков сердечности; кроме того, он совершал поездки по делам различного рода, решив теперь, что ему не нужно покидать Мидлмарч, и, следовательно, чувствуя себя способным решить вопросы, которые ранее он откладывал.
  
  
  «Через месяц-два мы отправимся в Челтнем», — сказал он жене. «В этом городе, помимо чистого воздуха и чистой воды, есть много духовных преимуществ, и шесть недель там будут для нас чрезвычайно освежающими».
  
  
  Он искренне верил в духовные преимущества и подразумевал, что отныне его жизнь должна быть более посвященной этим грехам, которые он представлял себе как гипотетические, гипотетически молясь об их прощении: — «если я в этом преступил».
  
  
  Что касается больницы, он избегал дальнейших разговоров с Лидгейтом, опасаясь слишком резкой смены планов сразу после смерти Раффлза. В глубине души он считал, что Лидгейт подозревает, что его приказы были намеренно нарушены, и, подозревая это, он должен был подозревать и мотив. Но ему ничего не было известно об истории Раффлза, и Булстроуд старался не делать ничего, что могло бы усилить его неопределенные подозрения. Что касается уверенности в том, что тот или иной метод лечения спасет или убьет, сам Лидгейт постоянно возражал против такого догматизма; он не имел права говорить, и у него были все основания молчать. Поэтому Булстроуд чувствовал себя в безопасности благодаря провидению. Единственным инцидентом, который сильно его потряс, была случайная встреча с Калебом Гартом, который, однако, сдержанно и серьезно снял шляпу.
  
  
  Тем временем со стороны главных горожан росло твердое намерение противостоять ему.
  
  
  В ратуше должно было состояться собрание по санитарному вопросу, который приобрел особую важность в связи со случаем холеры в городе. После принятия парламентского акта, спешно разрешающего сбор средств на санитарные меры, в Мидлмарче был создан совет по надзору за такими мерами, и виги и тори согласовали большую часть работ по очистке и подготовке. Теперь вопрос заключался в том, следует ли выделить участок земли за пределами города под кладбище путем сбора средств или путем частных пожертвований. Собрание должно было быть открытым, и ожидалось присутствие почти всех влиятельных людей города.
  
  
  Мистер Булстроуд был членом правления, и незадолго до двенадцати часов он отправился из банка с намерением продвигать план частных пожертвований. Из-за нерешительности в своих планах он некоторое время держался в тени и чувствовал, что сегодня утром ему следует вернуться к своей прежней роли человека дела и влияния в общественных делах города, где он рассчитывал провести остаток своих дней. Среди людей, идущих в том же направлении, он увидел Лидгейт; они присоединились друг к другу, обсудили цель собрания и вошли вместе.
  
  
  Казалось, все видные деятели пришли раньше них. Но у изголовья большого центрального стола еще оставались свободные места, и они направились туда. Мистер Фэрбразер сидел напротив, недалеко от мистера Хоули; все врачи были там; мистер Тезигер сидел в кресле, а мистер Брук из Типтона — справа от него.
  
  
  Когда он и Булстроуд заняли свои места, Лидгейт заметил странный обмен взглядами.
  
  
  После того, как председатель полностью открыл заседание, указав на преимущества приобретения по подписке участка земли, достаточно большого для последующего использования в качестве общего кладбища, мистер Булстроуд, чей довольно высокий, но приглушенный и беглый голос был привычным для города на подобных собраниях, встал и попросил разрешения высказать свое мнение. Лидгейт снова заметил своеобразный обмен взглядами, прежде чем мистер Хоули начал говорить и своим твердым, звучным голосом: «Господин председатель, я прошу, чтобы прежде чем кто-либо выскажет свое мнение по этому вопросу, мне было позволено высказаться по вопросу общественного мнения, который не только мной, но и многими присутствующими джентльменами считается предварительным».
  
  
  Даже когда общественные нормы приличия пресекали его «ужасные выражения», манера речи мистера Хоули поражала своей краткостью и самообладанием. Мистер Тезигер одобрил просьбу, мистер Булстроуд сел, и мистер Хоули продолжил.
  
  
  «В своем выступлении, господин председатель, я говорю не только от своего имени: я говорю с согласия и по прямому требованию не менее восьми моих земляков, которые находятся рядом с нами. Мы всецело поддерживаем мнение, что г-на Булстроуда следует призвать — и я сейчас призываю его — уйти в отставку с государственных должностей, которые он занимает не просто как налогоплательщик, но и как джентльмен среди джентльменов. Существуют действия и поступки, которые в силу обстоятельств не могут преследовать по закону, хотя они могут быть хуже многих вещей, наказуемых по закону. Честные люди и джентльмены, если они не хотят иметь дело с людьми, совершающими такие действия, должны защищать себя наилучшим образом, и именно это я и мои друзья, которых я могу назвать своими клиентами в этом деле, полны решимости сделать. Я не говорю, что г-н Булстроуд виновен в постыдных поступках, но я призываю его публично опровергнуть и опровергнуть скандальные заявления, сделанные против него человеком, который уже умер, и который умер в своем доме — заявление о том, что он много лет занимался гнусными делами и что он нажил состояние нечестным путем, — или же уйти с должностей, которые могли быть ему разрешены только как джентльмену среди джентльменов».
  
  
  Все взгляды в комнате были прикованы к мистеру Булстроуду, который с момента первого упоминания своего имени переживал кризис чувств, почти невыносимый для его хрупкого тела. Лидгейт, сам переживавший шок, словно от ужасного практического толкования какого-то слабого предсказания, тем не менее, чувствовал, что его собственное движение, наполненное злобой и ненавистью, сдерживается тем инстинктом Целителя, который прежде всего думает о спасении или облегчении страдающего, когда он смотрел на иссохшее, измученное лицо Булстроуда.
  
  
  Внезапное осознание того, что его жизнь, в конце концов, была крахом, что он опозоренный человек и должен дрожать от страха перед взглядами тех, к кому он обычно относился как к обличителю, — что Бог отрекся от него перед людьми и оставил его без прикрытия, на порицание торжествующих тех, кто рад оправданию своей ненависти, — чувство полной тщетности в этом двусмысленном обращении со своей совестью, в отношении жизни своего сообщника, двусмысленном обращении, которое теперь ядовито обрушилось на него с полноценным клыком разоблаченной лжи: — все это пронеслось по нему, как агония ужаса, которая не убивает и оставляет уши открытыми для возвращающейся волны проклятий. Внезапное чувство незащищенности после восстановления чувства безопасности пришло — не к грубой организации преступника, а к уязвимому нерву человека, чье самое сильное существо заключалось в таком господстве и превосходстве, которые сложились для него в условиях его жизни.
  
  
  Но в этом напряженном существе заключалась сила реакции. Сквозь все его телесные немощи шла цепкая воля, жаждащая самосохранения, которая постоянно вспыхивала, как пламя, рассеивая все доктринальные страхи, и которая, даже когда он сидел, вызывая сострадание к милосердным, начинала пробуждаться и гореть под его пепельной бледностью. Прежде чем мистер Хоули произнес последние слова, Булстроуд почувствовал, что должен ответить, и что его ответ будет контраргументом. Он не осмелился встать и сказать: «Я не виновен, вся эта история ложна» — даже если бы он осмелился на это, ему, в условиях нынешнего острого чувства предательства, показалось бы таким же тщеславным, как прикрывать свою наготу хрупкой тряпкой, которая порвется от малейшего натяжения.
  
  
  На несколько мгновений воцарилась полная тишина, пока все присутствующие в комнате смотрели на Булстроуда. Он сидел совершенно неподвижно, сильно опираясь на спинку стула; он не мог решиться встать, и когда начал говорить, то прижал руки к сиденью по обе стороны от себя. Но его голос был прекрасно слышен, хотя и хриплее обычного, и слова произносились отчетливо, хотя он делал паузы между предложениями, словно задыхаясь. Он сказал, сначала повернувшись к мистеру Тезигеру, а затем посмотрев на мистера Хоули…
  
  
  «Я протестую перед вами, сэр, как христианский священник, против санкционирования в отношении меня действий, продиктованных яростной ненавистью. Те, кто враждебно настроен ко мне, с радостью поверят любой клевете, произнесенной в мой адрес невнятным языком. И их совесть становится суровой по отношению ко мне. Скажите, что злословие, жертвой которого я должен стать, обвиняет меня в неправомерных действиях…» — здесь голос Булстроуда повысился и приобрел более резкий оттенок, пока не стал звучать как тихий крик, — «кто же будет моим обвинителем? Не люди, чья собственная жизнь нехристианская, более того, скандальная, — не люди, которые сами используют низкие орудия для достижения своих целей, — чья профессия — это сплошное мошенничество, — которые тратят свои доходы на собственные чувственные наслаждения, в то время как я посвящаю свои средства достижению наилучших целей в этой жизни и в следующей».
  
  
  После слова «хитаризм» раздался нарастающий шум, наполовину состоящий из бормотания, наполовину из шипения, и сразу же вскочили четверо человек — мистер Хоули, мистер Толлер, мистер Чичели и мистер Хакбатт; но вспышка гнева мистера Хоули была мгновенной, и остальные молча остались позади.
  
  
  «Если вы имеете в виду меня, сэр, я призываю вас и всех остальных к проверке моей профессиональной жизни. Что касается христианства или нехристианства, я отвергаю ваши лицемерные разговоры о христианстве; а что касается того, как я распоряжаюсь своим доходом, то я не приемлю содержать воров и обманывать потомков, лишая их причитающегося наследства, ради поддержки религии и провозглашения себя святым занудой. Я не пытаюсь проявлять уважительную совесть — я еще не нашел никаких строгих стандартов, по которым можно было бы оценивать ваши действия, сэр. И я снова призываю вас дать удовлетворительные объяснения относительно скандалов против вас, или же уйти с должностей, на которых мы, по крайней мере, не рассматриваем вас как коллегу. Я говорю, сэр, мы отказываемся сотрудничать с человеком, чья репутация не очищена от позорных обвинений, высказанных не только в сообщениях, но и в недавних действиях».
  
  
  «Позвольте мне, мистер Хоули», — сказал председатель; и мистер Хоули, все еще кипя от ярости, полунетерпеливо поклонился и сел, засунув руки глубоко в карманы.
  
  
  «Мистер Булстроуд, я думаю, нецелесообразно затягивать нынешнюю дискуссию, — сказал мистер Тезигер, обращаясь к бледному, дрожащему человеку; — я должен согласиться с тем, что сказал мистер Хоули, выражая общее мнение, что в соответствии с вашим христианским исповеданием вам следует, если это возможно, очиститься от неприятных обвинений. Я, со своей стороны, был бы готов предоставить вам полную возможность высказаться. Но я должен сказать, что ваша нынешняя позиция крайне несовместима с теми принципами, с которыми вы стремились себя отождествить, и честь которых я обязан защищать. Я рекомендую вам сейчас, как вашему священнику и тому, кто надеется на ваше восстановление в служении, покинуть комнату и избегать дальнейших препятствий в работе».
  
  
  После секундного колебания Булстроуд поднял шляпу с пола и медленно поднялся, но так неуверенно держался за угол стула, что Лидгейт был уверен, что у него не хватит сил уйти без поддержки. Что он мог сделать? Он не мог видеть, как человек опускается рядом с ним из-за отсутствия помощи. Он поднялся и подставил руку Булстроуду, и таким образом вывел его из комнаты; однако этот поступок, который мог быть проявлением доброго долга и чистого сострадания, в этот момент был для него невыразимо горьким. Казалось, он словно расставлял знаки, отражающие его связь с Булстроудом, смысл которой теперь стал понятен и другим людям. Теперь он был убежден, что этот человек, дрожа, опирающийся на его руку, дал ему тысячу фунтов в качестве взятки, и что каким-то образом обращение с Раффлзом было изменено из-за злого умысла. Выводы были достаточно тесно связаны; Жители города знали о займе, считали его взяткой и полагали, что он принял его как взятку.
  
  
  Бедный Лидгейт, чей разум боролся с ужасным объятием этого откровения, был вынужден морально отвезти мистера Булстроуда в банк, послать человека за его каретой и ждать, чтобы проводить его домой.
  
  
  Тем временем повестки дня собрания были отправлены, и различные группы участников погрузились в оживленное обсуждение дела Булстроуда и Лидгейта.
  
  
  Мистер Брук, который до этого слышал лишь смутные намеки и очень беспокоился, что «зашел слишком далеко», поддержав Булстроуда, теперь полностью ознакомился с ситуацией и с некоторой доброжелательной грустью говорил с мистером Фэрбразером о том неприглядном свете, в котором оказался Лидгейт. Мистер Фэрбразер собирался пешком вернуться в Лоуик.
  
  
  «Садитесь в мой экипаж», — сказал мистер Брук. «Я еду к миссис Казобон. Она должна была вернуться из Йоркшира прошлой ночью. Ей будет приятно меня увидеть, знаете ли».
  
  
  Они ехали дальше, мистер Брук добродушно болтал, надеясь, что в поведении Лидгейта не было ничего предосудительного — молодого человека, которого он считал вполне достойным, когда принес письмо от своего дяди, сэра Годвина. Мистер Фэрбразер говорил мало: он был глубоко опечален; обладая острым чутьем к человеческим слабостям, он не мог быть уверен, что под давлением унизительных потребностей Лидгейт не опустился ниже своего достоинства.
  
  
  Когда карета подъехала к воротам поместья, Доротея вышла на гравийную дорожку и вышла их поприветствовать.
  
  
  «Ну что ж, дорогая моя, — сказал мистер Брук, — мы только что вернулись с совещания — санитарного совещания, понимаете».
  
  
  «А мистер Лидгейт был там?» — спросила Доротея, выглядевшая здоровой и полной жизни, стоявшая с непокрытой головой под сверкающими апрельскими огнями. «Я хочу увидеть его и провести с ним обстоятельную консультацию по поводу больницы. Я договорилась об этом с мистером Булстроудом».
  
  
  «О, боже мой, — сказал мистер Брук, — мы слышим плохие новости — плохие новости, понимаете?»
  
  
  Они шли через сад к воротам церковного кладбища; мистер Фэрбразер хотел пройти дальше к дому священника, и Доротея услышала всю печальную историю.
  
  
  Она слушала с глубоким интересом и умоляла дважды выслушать факты и впечатления, касающиеся Лидгейта. После короткого молчания, остановившись у ворот церковного двора и обратившись к мистеру Фэрбразеру, она энергично произнесла:
  
  
  «Вы не верите, что мистер Лидгейт виновен в чем-либо гнусном? Я в это не поверю. Давайте выясним правду и оправдаем его!»
  КНИГА VIII.
  ЗАКАТ И ВОСХОД СОЛНЦА.
  ГЛАВА LXXII.
  
  
  Наполненные души — это двойные зеркала, создающие неподвижность.
  Перед нами простиралась бескрайняя панорама прекрасных вещей.
  Повторение сказанного.
  
  
  Необузданная щедрость Доротеи, которая сразу же оправдала бы Лидгейта, избавив его от подозрений в получении взятки, с грустью отступила, когда она, взвесив все обстоятельства дела в свете опыта мистера Фэрбразера, приняла печальный оборот.
  
  
  «Это деликатный вопрос, — сказал он. — Как нам начать расследование? Либо публично, поручив дело мировому судье и коронеру, либо в частном порядке, допросив Лидгейта. Что касается первого варианта, то здесь нет веских оснований, иначе Хоули бы его выбрал; а что касается начала разговора с Лидгейтом, признаюсь, я бы воздержался. Он, вероятно, воспринял бы это как смертельное оскорбление. Мне не раз приходилось сталкиваться с трудностями в разговоре с ним на личные темы. И — нужно знать правду о его поведении заранее, чтобы быть уверенным в хорошем результате».
  
  
  «Я убеждена, что он не виновен: я верю, что люди почти всегда лучше, чем о них думают соседи», — сказала Доротея. Некоторые из самых ярких событий последних двух лет заставили её решительно противостоять любой неблагоприятной оценке других; и впервые она почувствовала некоторое недовольство мистером Фэрбразером. Ей не нравилось это осторожное взвешивание последствий, вместо пламенной веры в усилия справедливости и милосердия, которые победят своей эмоциональной силой. Два дня спустя он обедал в поместье с её дядей и Четтамами, и когда десерт остался несъеденным, слуги вышли из комнаты, а мистер Брук дремал, она вернулась к этой теме с новой энергией.
  
  
  «Мистер Лидгейт понял бы, что если его друзья услышат о нем клевету, их первым желанием будет оправдать его. Ради чего мы живем, если не для того, чтобы облегчать жизнь друг другу? Я не могу оставаться равнодушным к трудностям человека, который давал мне советы в беде и поддерживал меня во время болезни».
  
  
  Тон и манера поведения Доротеи были не более энергичными, чем почти три года назад, когда она сидела во главе стола своего дяди, и полученный с тех пор опыт дал ей больше оснований для выражения твердого мнения. Но сэр Джеймс Четтам больше не был робким и покорным женихом: он стал тревожным зятем, питавшим искреннее восхищение к своей сестре, но постоянно опасавшимся, что она может поддаться какой-нибудь новой иллюзии, почти столь же ужасной, как замужество с Казобоном. Он стал гораздо реже улыбаться; когда он говорил «Именно», это чаще становилось поводом для выражения несогласия, чем в те покорные холостяцкие дни; и Доротея с удивлением обнаружила, что ей пришлось решить не бояться его — тем более что он был ее лучшим другом. Теперь он с ней не соглашался.
  
  
  «Но, Доротея, — возразил он, — ты не можешь брать на себя управление жизнью человека таким образом. Лидгейт должен знать — по крайней мере, он скоро поймет, каково его положение. Если он сможет оправдаться, он это сделает. Он должен действовать сам».
  
  
  «Думаю, его друзьям следует подождать, пока не появится подходящий момент», — добавил мистер Фэрбразер. «Вполне возможно — я часто испытывал такую слабость в себе, что могу представить себе даже человека с честным характером, каким я всегда считал Лидгейта, поддавшегося такому искушению, как принятие денег, предложенных более или менее косвенно в качестве взятки, чтобы гарантировать его молчание о скандальных фактах, давно забытых. Я говорю, я могу себе это представить, если бы он находился под давлением тяжелых обстоятельств — если бы его преследовали так, как, я уверен, преследовали Лидгейта. Я бы не поверил ни во что худшее о нем, кроме как при наличии неопровержимых доказательств. Но есть ужасная возмездие, которое следует за некоторыми ошибками: всегда есть возможность для тех, кому это нравится, истолковать их как преступление: нет никаких доказательств в пользу человека вне его собственного сознания и утверждений».
  
  
  «О, как жестоко!» — воскликнула Доротея, сложив руки. — «И разве тебе не хотелось бы быть единственной, кто поверил в невиновность этого человека, если бы весь остальной мир ему не поверил? К тому же, за него говорит характер самого человека».
  
  
  «Но, дорогая госпожа Казобон, — сказал мистер Фэрбразер, мягко улыбаясь ее пылкости, — характер не высечен из мрамора, это не нечто твердое и неизменное. Это нечто живое и изменчивое, и оно может заболеть, как и наши тела».
  
  
  «Тогда его можно будет спасти и исцелить, — сказала Доротея. — Мне не стоит бояться попросить мистера Лидгейта сказать мне правду, чтобы я могла ему помочь. Почему я должна бояться? Теперь, когда у меня нет земли, Джеймс, я могла бы поступить так, как предложил мистер Булстроуд, и занять его место в обеспечении больницы; и мне нужно посоветоваться с мистером Лидгейтом, чтобы досконально узнать, каковы перспективы совершения добра, если сохранить нынешние планы. Сейчас у меня есть прекрасная возможность обратиться к нему за доверием; и он сможет рассказать мне вещи, которые могут прояснить все обстоятельства. Тогда мы все будем поддерживать его и выведем из беды. Люди превозносят всякую храбрость, кроме той храбрости, которую они могли бы проявить ради своих ближайших соседей». В глазах Доротеи появился влажный блеск, и изменившийся тон ее голоса разбудил дядю, который начал слушать.
  
  
  «Правда, женщина может предпринять некоторые попытки проявить сочувствие, которые вряд ли увенчались бы успехом, если бы за них взялись мы, мужчины», — сказал мистер Фэрбразер, почти покоренный пылким сердцем Доротеи.
  
  
  «Конечно, женщина должна быть осторожна и прислушиваться к тем, кто знает мир лучше, чем она», — сказал сэр Джеймс, слегка нахмурившись. «Что бы вы ни решили в итоге, Доротея, вам следует пока воздержаться и не вмешиваться в это дело Булстроуда. Мы еще не знаем, чем это может закончиться. Вы должны со мной согласиться?» — закончил он, глядя на мистера Фэрбразера.
  
  
  «Я думаю, что лучше подождать», — сказал последний.
  
  
  «Да-да, дорогая», — сказал мистер Брук, не совсем понимая, на каком этапе разговора он остановился, но внося вполне уместный вклад. «Знаете, легко зайти слишком далеко. Нельзя позволять своим идеям выходить из-под контроля. А что касается спешки вкладывать деньги в проекты — это никуда не годится. Гарт необычайно сильно втянул меня в ремонт, водоотведение и тому подобное: я необычайно много трачу на то или иное. Мне нужно остановиться. Что касается вас, Четтам, вы тратите целое состояние на эти дубовые заборы вокруг вашего поместья».
  
  
  Доротея, смущенная этим разочарованием, вместе с Селией отправилась в библиотеку, которая раньше была ее обычной гостиной.
  
  
  «Додо, послушай, что говорит Джеймс, — сказала Селия, — иначе ты попадешь в неприятности. Ты всегда попадала и всегда будешь попадать, когда будешь делать все, что тебе вздумается. И я думаю, что сейчас это настоящее благо, что у тебя есть Джеймс, который думает за тебя. Он позволяет тебе строить планы, только не дает тебе попасться на его уловки. И в этом прелесть брата, а не мужа. Муж не позволил бы тебе строить планы».
  
  
  «Как будто мне нужен муж!» — сказала Доротея. «Я просто хочу, чтобы мои чувства не проверяли на каждом шагу». Госпожа Казобон всё ещё была настолько недисциплинированной, что разрыдалась от гнева.
  
  
  «Ну, правда, Додо, — сказала Селия более низким, чем обычно, гортанным голосом, — ты противоречива: сначала одно, потом другое. Ты раньше довольно бесстыдно подчинялась господину Казобону: думаю, ты бы никогда не пришла ко мне, если бы он тебя попросил».
  
  
  «Конечно, я подчинилась ему, потому что это был мой долг; это было моё чувство к нему», — сказала Доротея, глядя сквозь призму слёз.
  
  
  «Тогда почему ты не считаешь своим долгом немного подчиниться желаниям Джеймса?» — спросила Селия с некоторой долей строгости в своих доводах. «Потому что он желает тебе только того, что тебе на пользу. И, конечно же, мужчины знают обо всем лучше, кроме того, что женщины знают лучше». Доротея рассмеялась и забыла о слезах.
  
  
  «Ну, я имею в виду детей и все такое», — объяснила Селия. «Мне не следовало сдаваться перед Джеймсом, зная, что он не прав, как ты раньше поступала с мистером Касаубоном».
  ГЛАВА LXXIII.
  
  
  Пожалейте обременённого; горе ему, страннику.
  Может навестить тебя и меня.
  
  
  Когда Лидгейт успокоил тревогу миссис Булстроуд, сказав ей, что ее мужу стало плохо на собрании, но он надеется, что скоро поправится и зайдет снова на следующий день, если она не позовет его раньше, он сразу же отправился домой, сел на лошадь и проехал три мили за город, чтобы быть вне досягаемости.
  
  
  Он чувствовал, как в нем кипит гнев и неразумие, словно он бушевал от боли укусов насекомых: он был готов проклясть день, когда приехал в Мидлмарч. Все, что с ним там случилось, казалось лишь подготовкой к этой ненавистной роковой судьбе, которая стала пятном на его благородных амбициях и должна была заставить даже людей с вульгарными взглядами считать его репутацию безвозвратно подорванной. В такие моменты человек едва ли может избежать отсутствия любви. Лидгейт считал себя страдальцем, а других — теми, кто навредил его судьбе. Он хотел, чтобы все сложилось иначе; а другие вторглись в его жизнь и помешали его планам. Его брак казался полным несчастьем; и он боялся идти к Розамонд, прежде чем излить свою одинокую ярость, чтобы один только вид ее не вывел его из себя и не заставил вести себя неподобающим образом. В жизни большинства мужчин бывают моменты, когда их лучшие качества лишь отбрасывают тень на то, что заполняет их внутренний мир: в тот момент добросердечность Лидгейта проявлялась лишь как страх оскорбить её, а не как эмоция, склонившая его к нежности. Ибо он был очень несчастен. Только те, кто знает превосходство интеллектуальной жизни — жизни, в которой заложено семя благородной мысли и цели, — могут понять горе того, кто, отступив от этой безмятежной деятельности, погружается в поглощающую, истощающую душу борьбу с мирскими неприятностями.
  
  
  Как ему было жить дальше, не оправдывая себя перед людьми, подозревавшими его в низости? Как он мог молча уйти из Мидлмарча, словно отступая перед справедливым осуждением? И все же как ему было начать оправдываться?
  
  
  Сцена на собрании, свидетелем которой он только что стал, хотя и не раскрыл всех подробностей, тем не менее, полностью прояснила ему ситуацию. Булстроуд опасался скандальных разоблачений со стороны Раффлза. Теперь Лидгейт мог оценить все возможные варианты развития событий. «Он боялся предательства в моих глазах: всё, чего он хотел, — это связать меня с собой крепким обязательством, поэтому он внезапно перешёл от жёсткости к великодушию. И, возможно, он вмешивался в жизнь пациента — возможно, он ослушался моих приказов. Боюсь, что так и было. Но независимо от того, сделал он это или нет, мир считает, что он каким-то образом отравил этого человека, и что я закрывал глаза на это преступление, если не участвовал в нём. И всё же — и всё же он может быть не виновен в последнем преступлении; и вполне возможно, что изменение в отношении ко мне было искренним смягчением — следствием сомнений, подобных тем, которые он утверждал. То, что мы называем «вполне возможным», иногда оказывается правдой, а то, во что нам легче поверить, — это грубая ложь. В своих последних отношениях с этим человеком Булстроуд, возможно, сохранил чистоту своих рук, несмотря на мои подозрения в обратном».
  
  
  В его положении была ошеломляющая жестокость. Даже если бы он отказался от всех других соображений, кроме оправдания себя, — если бы он встретил пожатия плечами, холодные взгляды и уклонение как обвинение и публично изложил бы все известные ему факты, — кого бы он поверил? Было бы глупо предлагать собственные показания в свою защиту и говорить: «Я не брал деньги в качестве взятки». Обстоятельства всегда были бы сильнее его утверждения. И кроме того, выступить и рассказать всё о себе означало бы включить заявления о Булстроуде, которые бы затуманили подозрения других в его адрес. Он должен был бы сказать, что не знал о существовании Раффлза, когда впервые упомянул Булстроуду о своей острой необходимости в деньгах, и что он взял деньги невинно в результате этого разговора, не зная, что у него мог возникнуть новый мотив для займа, когда его вызвали к этому человеку. И в конце концов, подозрения в отношении мотивов Булстроуда могли быть несправедливыми.
  
  
  Но затем возник вопрос, следовало ли ему поступить точно так же, если бы он не взял деньги? Конечно, если бы Раффлз остался жив и подлежал дальнейшему лечению по прибытии, и тогда он предположил бы какое-либо неповиновение его приказам со стороны Булстроуда, он бы провел тщательное расследование, и если бы его предположение подтвердилось, он бы отказался от дела, несмотря на недавние крупные обязательства. Но если бы он не получил никаких денег — если бы Булстроуд никогда не отменил свою холодную рекомендацию о банкротстве — воздержался бы он, Лидгейт, от всякого расследования, даже обнаружив человека мертвым? — имело бы такое же значение для него уклонение от оскорбления Булстроуда, — сомнительная эффективность всех методов лечения и утверждение, что его собственное лечение большинство членов его профессии сочли бы неправильным?
  
  
  Именно этот тревожный уголок сознания Лидгейта занимал его, когда он анализировал факты и сопротивлялся всяким упрекам. Если бы он был независимым, то вопрос лечения пациента и четкое правило, согласно которому он должен был делать или добиваться того, что считал наилучшим для своей жизни, был бы для него самым стойким аргументом. В итоге же он укрепился в убеждении, что неповиновение его приказам, как бы оно ни возникло, не может считаться преступлением, что, по общему мнению, подчинение его приказам с такой же вероятностью может привести к летальному исходу, и что это всего лишь вопрос этикета. В то время как он снова и снова, в период своей свободы, осуждал превращение патологического сомнения в моральное сомнение и говорил: «Самый чистый эксперимент в лечении может быть добросовестным: моя задача — заботиться о жизни и делать для неё всё, что я могу придумать. Наука по праву более щепетильна, чем догма. Догма даёт право на ошибку, но само дыхание науки — это борьба с ошибкой, и она должна поддерживать совесть». Увы! Научная совесть попала в унизительную компанию денежных обязательств и эгоистичного уважения.
  
  
  «Есть ли хоть один врач в Мидлмарче, который сомневался бы в себе так, как я?» — сказал бедный Лидгейт, вновь вспыхнув бунтарским протестом против угнетения своей участи. «И все же они считают себя вправе держаться от меня на расстоянии, словно я прокаженный! Моя практика и моя репутация полностью запятнаны — я это понимаю. Даже если бы меня оправдали убедительными доказательствами, это мало что изменило бы для этого благословенного мира. Меня заклеймили как запятнанного, и в их глазах я все равно должен быть унижен».
  
  
  Уже тогда появилось множество признаков, которые его до сих пор озадачивали: как раз когда он расплачивался с долгами и бодро вставал на ноги, горожане избегали его или смотрели на него странно, а в двух случаях ему стало известно, что его пациенты вызвали другого врача. Теперь причины были слишком очевидны. Началась всеобщая травля.
  
  
  Неудивительно, что в энергичной натуре Лидгейта чувство безнадежной неразберихи легко перерастало в упорное сопротивление. Хмурый взгляд, который время от времени появлялся на его квадратном лбу, не был случайностью. Уже когда он возвращался в город после той поездки, совершенной в первые часы мучительной боли, он твердо решил остаться в Мидлмарче, несмотря ни на что. Он не отступит перед клеветой, словно подчинившись ей. Он встретит ее лицом к лицу, и ни один его поступок не должен был выдавать его страха. Щедрость и одновременно непокорность его натуры побудили его не уклоняться от того, чтобы в полной мере показать свое чувство долга перед Булстроудом. Правда, связь с этим человеком оказалась для него роковой — правда, если бы у него осталась тысяча фунтов, и все долги были бы погашены, он бы вернул деньги Булстроуду и предпочел бы нищенство спасению, запятнанному подозрением во взятке (ведь, помните, он был одним из самых гордых среди сынов человеческих) — тем не менее, он не отвернулся бы от этого сокрушенного собратья по человечеству, чьей помощью он воспользовался, и не предпринял бы жалкой попытки оправдаться, выя против другого. «Я поступлю так, как считаю правильным, и никому ничего не буду объяснять. Они попытаются заморить меня голодом, но…» — он продолжал говорить с упрямой решимостью, но приближался к цели, и мысль о Розамонд снова ворвалась на то главное место, откуда ее вытеснили мучительные переживания уязвленной чести и гордости.
  
  
  Как Розамонд отреагирует на всё это? Ещё одна тяжесть в виде цепи, которую придётся тащить, а бедный Лидгейт был в плохом настроении, терпя её молчаливое господство. У него не было никакого желания рассказывать ей о проблемах, которые вскоре должны были случиться с ними обоими. Он предпочитал ждать случайного откровения, которое неизбежно произойдёт в результате событий.
  ГЛАВА LXXIV.
  
  
  «Милостиво даруй нам состариться вместе».
  —КНИГА ТОВИТ: Молитва о браке.
  
  
  В Мидлмарче жена не могла долго оставаться в неведении о том, что город плохо отзывается о её муже. Ни одна близкая подруга не могла зайти так далеко в своей дружбе, чтобы прямо сказать жене о неприятном факте, известном или предполагаемом о её муже; но когда женщина, у которой было много свободного времени, вдруг начинала думать о чём-то крайне невыгодном для своих соседей, активизировались различные моральные побуждения, которые побуждали к высказыванию. Откровенность была одним из них. Быть откровенным, в терминологии Мидлмарча, означало использовать любую возможность, чтобы дать понять друзьям, что вы не питаете оптимизма по поводу их способностей, поведения или положения; и искренняя откровенность никогда не ждала, пока её спросят о её мнении. Затем, опять же, существовала любовь к истине — широкое выражение, но в данном контексте означающее живое возражение против того, чтобы видеть жену счастливее, чем того заслуживает характер ее мужа, или проявляющую чрезмерную удовлетворенность своей судьбой — бедняге следовало бы дать какой-нибудь намек на то, что, зная правду, она была бы менее самодовольна в своем чепце и в выборе легких блюд для званого ужина. Сильнее всего было уважение к нравственному совершенствованию подруги, иногда называемому ее душой, которому, вероятно, способствовали бы мрачные замечания, произнесенные в сопровождении задумчивого взгляда на мебель и манеры, подразумевающей, что говорящая не хочет рассказывать о своих мыслях, учитывая чувства собеседника. В целом, можно сказать, что пламенная любовь действовала, побуждая добродетельный ум сделать соседку несчастной ради ее же блага.
  
  
  В Мидлмарче едва ли найдётся жена, чьи семейные несчастья могли бы по-разному стимулировать подобную нравственную активность, как Розамонд и её тётя Булстроуд. Миссис Булстроуд не вызывала неприязни и никогда сознательно не причиняла вреда ни одному человеку. Мужчины всегда считали её красивой и обеспеченной женщиной и полагали, что лицемерие Булстроуда объясняется тем, что он выбрал энергичного Винси, а не ужасную и меланхоличную особу, соответствующую его низкому представлению о земных удовольствиях. Когда скандал вокруг её мужа был раскрыт, они заметили о ней: «Ах, бедная женщина! Она честна как день — она никогда не подозревала в нём ничего плохого, можете не сомневаться». Женщины, которые были близки с ней, много говорили о «бедной Гарриет», представляли, какие чувства она должна испытывать, когда всё узнает, и гадали, сколько она уже узнала. К ней не было никакой злобы; Скорее, в ней чувствовалась активная доброжелательность, стремление выяснить, что ей следует чувствовать и делать в сложившихся обстоятельствах, что, конечно же, занимало воображение, заставляя размышлять о ее характере и истории, начиная с тех времен, когда она была Гарриет Винси, и до настоящего времени. При рассмотрении положения миссис Булстроуд было неизбежно связать Розамонд, чьи перспективы были в таком же плачевном состоянии, как и у ее тети. Розамонд критиковали строже и меньше жалели, хотя она, как представительница старой доброй семьи Винси, всегда известной в Мидлмарче, также считалась жертвой брака с незваным гостем. У Винси были свои слабости, но они были на поверхности: никогда не было ничего плохого, что можно было бы «выяснить» о них. Миссис Булстроуд была оправдана в отношении любого сходства со своим мужем. Недостатки Гарриет были ее собственными.
  
  
  «Она всегда была очень любвеобильной, — сказала миссис Хакбутт, заваривая чай для небольшой компании, — хотя и мешала ей демонстрировать свою религиозность, чтобы соответствовать требованиям мужа; она пыталась держаться выше Мидлмарча, давая понять, что приглашает священников и бог знает кого еще из Риверстона и окрестных мест».
  
  
  «Ее вряд ли можно в этом винить, — сказала миссис Спрэг, — ведь мало кто из лучших людей в городе хотел общаться с Булстроудом, а ей нужен был кто-то, кто мог бы сесть за ее стол».
  
  
  «Мистер Тезигер всегда его потакал», — сказала миссис Хакбатт. «Думаю, теперь он должен сожалеть».
  
  
  «Но в глубине души он никогда не питал к нему симпатии — это всем известно», — сказала миссис Том Толлер. «Мистер Тезигер никогда не впадает в крайности. Он придерживается истины в евангелических принципах. Только такие священнослужители, как мистер Тайк, которые хотят использовать диссидентские сборники гимнов и этот низкий вид религии, когда-либо находили Булстроуда по вкусу».
  
  
  «Я понимаю, мистер Тайк очень переживает за него», — сказала миссис Хакбутт. «И это неудивительно: говорят, что Булстроуды почти полностью сохранили семью Тайк».
  
  
  «И, конечно же, это позорит его доктрины», — сказала миссис Спрэг, пожилая женщина, придерживавшаяся старомодных взглядов.
  
  
  «В Мидлмарче еще долго не будут хвастаться методичностью».
  
  
  «Я думаю, мы не должны списывать плохие поступки людей на их религию», — сказала миссис Плимдейл с лицом, похожим на сокола, которая до этого момента внимательно слушала.
  
  
  «О, дорогая моя, мы совсем забыли», — сказала миссис Спрэг. «Нам не следовало бы говорить об этом в вашем присутствии».
  
  
  «Уверена, у меня нет причин быть предвзятой», — сказала миссис Плимдейл, раскрашивая лицо. «Правда, мистер Плимдейл всегда был в хороших отношениях с мистером Булстроудом, а Гарриет Винси была моей подругой задолго до того, как вышла за него замуж. Но я всегда придерживалась своего мнения и говорила ей, где она ошибается, бедняжка. Тем не менее, что касается религии, должна сказать, мистер Булстроуд мог бы сделать то, что он сделал, и даже хуже, и при этом остаться человеком без религии. Я не говорю, что этого не было слишком много — я сама предпочитаю умеренность. Но правда есть правда. Полагаю, не все мужчины, которых судили на выездных заседаниях, чрезмерно религиозны».
  
  
  — Что ж, — ловко развернувшись, сказала миссис Хакбутт, — могу лишь сказать, что, по-моему, ей следует расстаться с ним.
  
  
  «Я не могу так сказать», — ответила миссис Спрэг. «Она принимала его таким, какой он есть, со всеми его достоинствами и недостатками».
  
  
  «Но „хуже“ никогда не означает, что твой муж годится для Ньюгейта», — сказала миссис Хакбутт. «Представьте себе, жить с таким человеком! Я бы ожидала, что меня отравят».
  
  
  «Да, я считаю, что это поощряет преступления, если о таких мужчинах заботятся и им прислуживают хорошие жены», — сказала миссис Том Толлер.
  
  
  «И бедная Гарриет была прекрасной женой, — сказала миссис Плимдейл. — Она считает своего мужа лучшим из мужчин. Правда, он никогда ей ни в чем не отказывал».
  
  
  «Ну, посмотрим, что она предпримет», — сказала миссис Хакбутт. «Полагаю, она пока ничего не знает, бедняжка. Я очень надеюсь, что не увижу ее, потому что мне было бы страшно до смерти, если бы я рассказала что-нибудь о ее муже. Думаете, до нее дошли какие-нибудь намеки?»
  
  
  «Вряд ли я так думаю», — сказала миссис Том Толлер. «Мы слышали, что он болен и не выходил из дома с четверга, когда проходило собрание; но она вчера была в церкви со своими дочерьми, и у них были новые тосканские шляпки. В ее шляпке было перо. Я никогда не видела, чтобы ее вера как-то влияла на ее одежду».
  
  
  «Она всегда носит очень аккуратную одежду с узорами», — сказала миссис Плимдейл, немного задетая. «И это перо, я знаю, она специально покрасила в бледно-лавандовый цвет, чтобы оно соответствовало общему стилю. Должна сказать о Харриет, что она хочет поступать правильно».
  
  
  «Что касается того, знает ли она о случившемся, то долго скрывать это от нее невозможно», — сказала миссис Хакбутт. «Винси знают, потому что мистер Винси был на собрании. Это будет для него большим ударом. Там же его дочь и сестра».
  
  
  «Да, конечно», — сказала миссис Спрэг. «Никто не подумает, что мистер Лидгейт сможет и дальше держать голову высоко в Мидлмарче, ведь все так мрачно выглядит из-за тысячи фунтов, которые он забрал сразу после смерти этого человека. От этого действительно сжимается душа».
  
  
  «Гордыне должно быть повержено», — сказала миссис Хакбутт.
  
  
  «Мне не так жаль Розамонд Винси, как её тётю», — сказала миссис Плимдейл. «Ей был нужен урок».
  
  
  «Полагаю, Булстроуды уедут жить за границу», — сказала миссис Спрэг. «Так обычно и поступают, когда в семье происходит что-то постыдное».
  
  
  «И это будет для Гарриет сокрушительным ударом, — сказала миссис Плимдейл. — Если когда-либо женщину и сокрушали, то это будет она. Я сочувствую ей от всего сердца. И со всеми ее недостатками, мало кто может сравниться с ней. С детства она отличалась безупречной манерой поведения, всегда была добросердечной и открытой, как день. Вы могли заглянуть ей в ящик, когда захотите — всегда одно и то же. И вот так она вырастила Кейт и Эллен. Вы можете представить, как тяжело ей будет среди иностранцев».
  
  
  «Врач говорит, что именно это он и должен порекомендовать Лидгейтам», — сказала миссис Спрэг. «Он говорит, что Лидгейтам следовало остаться среди французов».
  
  
  «Думаю, ей бы это вполне подошло, — сказала миссис Плимдейл; — в ней есть какая-то легкость. Но это она унаследовала от матери; от тети Булстроуд, которая всегда давала ей дельные советы и, насколько мне известно, предпочла бы выдать ее замуж за кого-нибудь другого, она этого не унаследовала».
  
  
  Миссис Плимдейл оказалась в ситуации, которая вызвала у неё некоторые сложности в чувствах. Её связывали не только близкие отношения с миссис Булстроуд, но и выгодные деловые связи крупной Плимдейлской красильни с мистером Булстроудом, что, с одной стороны, склоняло её желать, чтобы самая мягкая оценка его характера была истинной, а с другой — заставляло её ещё больше опасаться показаться замалчивающей его вину. Кроме того, недавний союз её семьи с Толлерами привёл её в лучший круг, что радовало её во всех отношениях, за исключением склонности к серьёзным взглядам, которые она считала лучшими в другом смысле. Совесть этой проницательной женщины несколько тревожилась, пытаясь уравновесить эти противоположные «лучшие», а также свои горести и удовлетворения, вызванные недавними событиями, которые могли бы смирить тех, кто нуждался в смирении, но также тяжело отразиться на её старом друге, чьи недостатки она предпочла бы видеть на фоне процветания.
  
  
  Между тем, бедная миссис Булстроуд не была так сильно потрясена надвигающейся катастрофой, как тем более пробуждением тайного беспокойства, которое всегда присутствовало в ней с последнего визита Раффлза в поместье Шрабс. То, что этот ненавистный человек заболел и что ее муж решил остаться там и присматривать за ним, она объясняла тем, что Раффлз работал и получал помощь в прежние времена, и это создавало между ними чувство доброжелательности в его унизительном беспомощном состоянии; и с тех пор ее невинно ободряли более оптимистичные слова мужа о его здоровье и способности продолжать заниматься делами. Спокойствие было нарушено, когда Лидгейт привез его домой больным со собрания, и, несмотря на утешительные заверения в течение следующих нескольких дней, она плакала втайне, будучи убеждена, что ее муж страдает не только от физической болезни, но и от чего-то, что поражает его разум. Он не позволял ей читать ему вслух и почти не позволял сидеть рядом с собой, ссылаясь на нервную чувствительность к звукам и движениям; однако она подозревала, что, запершись в своей комнате, он хотел заниматься бумагами. Что-то, она была уверена, случилось. Возможно, это была какая-то крупная финансовая потеря, а она ничего не знала. Не осмеливаясь расспросить мужа, она сказала Лидгейту на пятый день после собрания, когда она не выходила из дома, кроме как в церковь…
  
  
  «Мистер Лидгейт, пожалуйста, будьте со мной откровенны: я хочу знать правду. Что-нибудь случилось с мистером Булстроудом?»
  
  
  «Небольшой нервный шок», — уклончиво ответил Лидгейт. Он чувствовал, что не ему делать это болезненное признание.
  
  
  «Но что стало причиной?» — спросила миссис Булстроуд, глядя прямо на него своими большими темными глазами.
  
  
  «В воздухе общественных мест часто витает что-то ядовитое, — говорит Лидгейт. — Сильные мужчины могут это выдержать, но на людей это сказывается пропорционально хрупкости их организма. Зачастую невозможно точно определить момент приступа — или, скорее, сказать, почему сила иссякает именно в этот момент».
  
  
  Миссис Булстроуд не удовлетворилась этим ответом. В ней оставалось убеждение, что с ее мужем случилось какое-то несчастье, о котором она не должна была знать; и в ее характере было твердое несогласие с таким сокрытием. Она попросила разрешения для своих дочерей посидеть с отцом и поехала в город, чтобы навестить его, предполагая, что если в делах мистера Булстроуда что-то пошло не так, она увидит или услышит какие-нибудь признаки этого.
  
  
  Она навестила миссис Тезигер, которой не было дома, а затем поехала к миссис Хакбутт, которая находилась на другой стороне церковного двора. Миссис Хакбутт увидела ее из окна верхнего этажа и, вспомнив о своей прежней тревоге по поводу встречи с миссис Булстроуд, почти обязана была сообщить, что ее нет дома; но, с другой стороны, в ней внезапно возникло сильное желание окунуться в атмосферу встречи, во время которой она твердо решила не делать ни малейшего намека на то, что у нее на уме.
  
  
  Поэтому миссис Булстроуд проводили в гостиную, и миссис Хакбут подошла к ней, сжав губы и потирая руки сильнее, чем обычно, поскольку это были меры предосторожности, принятые во избежание нарушения свободы слова. Она решила не спрашивать, как поживает мистер Булстроуд.
  
  
  «Я почти неделю никуда не выходила, кроме церкви», — сказала миссис Булстроуд после нескольких вступительных замечаний. «Но мистер Булстроуд так заболел на собрании в четверг, что мне не хотелось выходить из дома».
  
  
  Миссис Хакбатт потерла тыльную сторону одной руки, прижав ладонь другой к груди, и бесцельно рассматривала узор на ковре.
  
  
  «А мистер Хакбутт был на встрече?» — настаивала миссис Булстроуд.
  
  
  «Да, это так», — сказала миссис Хакбутт с тем же настроем. «Насколько я понимаю, землю собираются выкупить по подписке».
  
  
  «Будем надеяться, что больше не будет случаев холеры, которые пришлось бы хоронить в этом месте», — сказала миссис Булстроуд. «Это ужасное явление. Но я всегда считала Мидлмарч очень здоровым местом. Полагаю, это потому, что я привыкла к этому с детства; но я никогда не видела город, в котором хотела бы жить, лучше, и особенно наш».
  
  
  «Уверена, я была бы рада, что вы всегда будете жить в Мидлмарче, миссис Булстроуд», — сказала миссис Хакбутт со слабым вздохом. «Тем не менее, мы должны научиться смиряться с тем, где бы ни выпала наша судьба. Хотя я уверена, что в этом городе всегда найдутся люди, которые будут желать вам всего наилучшего».
  
  
  Миссис Хакбатт очень хотела сказать: «Если вы последуете моему совету, вы расстанетесь со своим мужем», но ей казалось очевидным, что бедная женщина ничего не знает о надвигающейся катастрофе, и она сама могла лишь немного подготовить её. Миссис Булстроуд вдруг почувствовала холод и дрожь: очевидно, в словах миссис Хакбатт было что-то необычное; но, хотя она и отправилась туда с желанием получить полную информацию, теперь она обнаружила, что не может осуществить свою смелую цель, и, переведя разговор на вопрос о молодых Хакбаттах, вскоре попрощалась, сказав, что идёт к миссис Плимдейл. По дороге туда она пыталась представить, что на встрече между мистером Булстроудом и некоторыми из его заклятых противников могла произойти какая-то необычайно ожесточённая перепалка — возможно, мистер Хакбатт был одним из них. Это объяснило бы всё.
  
  
  Но когда она разговаривала с миссис Плимдейл, это утешительное объяснение казалось уже несостоятельным. «Селина» приняла ее с трогательной нежностью и готовностью давать поучительные ответы на самые обыденные темы, которые вряд ли могли относиться к обычной ссоре, самым важным следствием которой было ухудшение здоровья мистера Булстроуда. Миссис Булстроуд думала, что скорее спросит миссис Плимдейл, чем кого-либо еще; но к своему удивлению она обнаружила, что старый друг не всегда тот человек, которому легче всего довериться: существовал барьер воспоминаний о общении при других обстоятельствах — существовало неприятие жалости и информации от того, кто давно привык ставить ее на место. Некоторые загадочные и уместные слова, которые миссис Плимдейл произнесла, говоря о своем решении никогда не отворачиваться от друзей, убедили миссис Булстроуд в том, что произошло какое-то несчастье, и вместо того, чтобы с присущей ей прямотой спросить: «Что у вас на уме?», она почувствовала непреодолимое желание уйти, прежде чем услышать что-то более ясное. У нее появилась тревожная уверенность в том, что несчастье было чем-то большим, чем просто потеря денег, поскольку она остро ощущала тот факт, что Селина теперь, как и миссис Хакбутт прежде, избегала замечать то, что она сказала о своем муже, как они избегали бы замечать личный порок.
  
  
  Она попрощалась в нервной спешке и велела кучеру ехать на склад мистера Винси. За эту короткую поездку ее страх, вызванный ощущением темноты, так усилился, что, войдя в частную контору, где ее брат сидел за столом, у нее задрожали колени, а обычно румяное лицо стало мертвенно бледным. Нечто подобное произошло и с ним при виде ее: он поднялся со своего места, чтобы встретить ее, взял за руку и сказал со своей импульсивной опрометчивостью…
  
  
  «Боже, помоги тебе, Харриет! Ты же всё знаешь».
  
  
  Тот момент, пожалуй, был хуже всех последующих. В нём содержалось то концентрированное переживание, которое в сильных эмоциональных кризисах выявляет предвзятость натуры и предвещает окончательный акт, который положит конец промежуточной борьбе. Без этого воспоминания о Раффлзе она, возможно, думала бы только о денежном разорении, но теперь вместе со взглядом и словами брата в её сознании мелькнула мысль о какой-то вине мужа — затем, под действием ужаса, возник образ мужа, обременённого позором, — и затем, после мгновения обжигающего стыда, в котором она чувствовала лишь взгляды всего мира, одним толчком сердца она оказалась рядом с ним в скорбном, но не упрекающем общении со стыдом и одиночеством. Всё это произошло в мгновение ока — она опустилась в кресло и подняла глаза на брата, стоявшего над ней. «Я ничего не знаю, Уолтер. Что случилось?» — слабо спросила она.
  
  
  Он рассказал ей всё очень неестественно, медленно и обрывочно, давая ей понять, что скандал выходит далеко за рамки доказательств, особенно в отношении гибели Раффлза.
  
  
  «Люди будут говорить, — сказал он. — Даже если человека оправдало жюри, они будут говорить, кивать и подмигивать — и в этом мире человек часто может считаться виновным, а не невиновным. Это сокрушительный удар, и он наносит ущерб Лидгейту так же сильно, как и Булстроуду. Я не претендую на то, чтобы говорить правду. Я лишь хотел бы, чтобы мы никогда не слышали ни имени Булстроуда, ни имени Лидгейта. Вам лучше было бы всю жизнь быть Винси, как и Розамонд». Миссис Булстроуд ничего не ответила.
  
  
  «Но ты должна терпеть, как можешь, Харриет. Люди тебя не винят. И я буду на твоей стороне, что бы ты ни решила сделать», — сказал брат с грубой, но доброжелательной нежностью.
  
  
  «Дай мне руку в карету, Уолтер», — сказала миссис Булстроуд. «Я чувствую себя очень слабой».
  
  
  А когда она вернулась домой, ей пришлось сказать дочери: «Мне нехорошо, дорогая; мне нужно пойти и лечь. Позаботься о папе. Оставь меня в покое. Я не буду обедать».
  
  
  Она заперлась в своей комнате. Ей нужно было время, чтобы привыкнуть к своему изувеченному сознанию, к своей жалкой, обрывочной жизни, прежде чем она сможет уверенно идти к отведенному ей месту. На характер ее мужа пролился новый свет, и она не могла судить его снисходительно: двадцать лет, в течение которых она верила в него и почитала его за то, что он скрывал правду, вернулись с такими подробностями, которые делали их отвратительным обманом. Он женился на ней, скрывая за собой свое плохое прошлое, и у нее не осталось веры, чтобы оспаривать его невиновность в худшем, что ему приписывалось. Ее честная, показная натура делала разделение заслуженного бесчестия таким же горьким, каким оно могло быть для любого смертного.
  
  
  Но эта несовершенно образованная женщина, чьи фразы и привычки представляли собой странное лоскутное одеяло, обладала верным духом. Человек, чье благополучие она разделяла почти половину жизни и который неизменно любил ее, — теперь, когда его постигло наказание, она ни в коем случае не могла его покинуть. Оставление все еще сидит за тем же столом и лежит на том же ложе с покинутой душой, еще больше иссушая ее нелюбящей близостью. Она знала, запирая дверь, что должна открыть ее, готовая спуститься к своему несчастному мужу и разделить его горе, сказать о его вине: «Я буду скорбеть, а не упрекать». Но ей нужно было время, чтобы собраться с силами; ей нужно было выплакать прощание со всей радостью и гордостью своей жизни. Когда она решила спуститься, она подготовилась к этому несколькими маленькими поступками, которые могли бы показаться глупостью суровому наблюдателю; Таким образом она давала понять всем зрителям, видимым и невидимым, что начала новую жизнь, в которой приняла унижение. Она сняла все украшения и надела простое черное платье, а вместо богато украшенной шапочки и больших бантов на голове, распустила волосы и надела простую шляпку-чепчик, что внезапно придало ей вид ранней методистки.
  
  
  Булстроуд, зная, что его жена ушла и вернулась, сказав, что плохо себя чувствует, провел это время в таком же волнении, как и она. Он надеялся, что она узнает правду от других, и смирился с этой вероятностью, считая это для него проще, чем любое признание. Но теперь, представляя себе момент, когда она узнает правду, он с тоской ожидал результата. Его дочери были вынуждены согласиться оставить его, и хотя он позволил принести ему еду, он к ней не притронулся. Он чувствовал, как медленно умирает в безжалостной тоске. Возможно, ему больше никогда не удастся увидеть на лице жены нежность. А если он обратится к Богу, то, казалось, не найдет ответа, кроме давления возмездия.
  
  
  Было восемь часов вечера, когда дверь открылась и вошла его жена. Он не смел поднять на нее взгляд. Он сидел, опустив глаза, и, когда она подошла к нему, ей показалось, что он стал меньше — таким иссохшим и сморщенным. Волна нового сострадания и прежней нежности прокатилась по ней, словно огромная волна, и, положив одну руку на его руку, лежащую на подлокотнике кресла, а другую на его плечо, она сказала торжественно, но ласково…
  
  
  «Посмотри вверх, Николас».
  
  
  Он слегка вздрогнул и на мгновение посмотрел на нее с недоумением: ее бледное лицо, изменившееся траурное платье, дрожь в губах – все говорило: «Я знаю»; а ее руки и глаза нежно легли на него. Он разрыдался, и они плакали вместе, она сидела рядом с ним. Они еще не могли говорить друг с другом о стыде, который она несла вместе с ним, или о поступках, которые навлекли на них этот стыд. Его признание было безмолвным, и ее обещание верности тоже было безмолвным. Несмотря на свою открытость, она все же уклонялась от слов, которые могли бы выразить их взаимное осознание, как от осколков огня. Она не могла сказать: «Сколько здесь клеветы и ложных подозрений?», а он не сказал: «Я невиновен».
  ГЛАВА LXXV.
  
  
  «Сентимент de la faussete des plaisirs присутствует, и l’ignorance de la vanité des plaisirsсутствует, что является причиной непостоянства» (ПАСКАЛЬ).
  
  
  Когда дом освободили от угрожающей фигуры и расплатились со всеми неприятными кредиторами, в Розамонде мелькнул проблеск радости. Но она не была счастлива: ее семейная жизнь не оправдала ни одной из ее надежд и была совершенно испорчена для ее воображения. В этот короткий период затишья Лидгейт, помня, что в часы беспокойства он часто был вспыльчив, и помня о боли, которую пришлось перенести Розамонде, был к ней осторожен и мягок; но и он сам утратил часть своего прежнего энтузиазма и все еще считал необходимым упомянуть об экономическом изменении в их образе жизни как о само собой разумеющемся деле, пытаясь постепенно примирить ее с этим и подавляя свой гнев, когда она отвечала желанием, чтобы он уехал жить в Лондон. Когда она не ответила, она вяло слушала и размышляла, что у нее есть такого, ради чего стоит жить. Жесткие и презрительные слова, вырвавшиеся из уст ее мужа в гневе, глубоко оскорбили то тщеславие, которым он поначалу активно наслаждался; и то, что она считала его извращенным взглядом на вещи, поддерживало в ней тайное отвращение, заставляя ее воспринимать всю его нежность как жалкую замену счастью, которое он ей не смог подарить. Они оказались в невыгодном положении по отношению к соседям, и больше не было никакого взгляда на Куаллингем — никакого взгляда не было нигде, кроме редких писем от Уилла Ладислава. Она была уязвлена и разочарована решением Уилла покинуть Мидлмарч, потому что, несмотря на то, что она знала и догадывалась о его восхищении Доротеей, она тайно лелеяла убеждение, что он восхищался ею гораздо больше, или обязательно будет восхищаться ею в будущем; Розамонд была одной из тех женщин, которые живут с мыслью, что каждый мужчина, которого они встречают, предпочел бы их, если бы это предпочтение не было безнадежным. Миссис Касаубон была вполне благополучна; Но интерес Уилла к ней возник еще до того, как он познакомился с миссис Лидгейт. Розамонд воспринимала его манеру разговаривать с собой, представлявшую собой смесь игривого придирчивости и преувеличенной галантности, как маскировку более глубоких чувств; и в его присутствии она ощущала то приятное покалывание тщеславия и чувство романтической драмы, которые присутствие Лидгейта уже не могло создать. Ей даже показалось — а что только не приснится мужчинам и женщинам в таких вопросах? — что Уилл преувеличивает свое восхищение миссис Казобон, чтобы раззадорить себя. Таким образом, мозг бедной Розамонд был занят до отъезда Уилла. Она думала, что он был бы для нее гораздо более подходящим мужем, чем Лидгейт. Никакое другое предположение не могло быть ложнее, ибо недовольство Розамонд браком было вызвано самими условиями брака, его требованием самоограничения и терпимости, а не характером ее мужа; Но легкомысленное представление о нереальной Беттер обладало сентиментальным очарованием, которое скрашивало ее скуку. Она создала небольшой роман, который должен был разнообразить монотонность ее жизни: Уилл Ладислав всегда должен был быть холостяком и жить рядом с ней, всегда быть в ее власти и испытывать к ней подразумеваемую, хотя и никогда полностью не выраженную страсть, которая время от времени вспыхивала бы яркими пламенами в интересных сценах. Его отъезд стал соразмерным разочарованием и, к сожалению, усилил ее усталость от Мидлмарча; но поначалу у нее была альтернативная мечта о наслаждениях, которые ее ждали в общении с семьей в Куоллингэме. С тех пор проблемы ее семейной жизни углубились, и отсутствие другого облегчения подтолкнуло ее к сожалениям по поводу того тонкого романа, которым она когда-то питалась. Мужчины и женщины совершают печальные ошибки в отношении собственных симптомов, принимая свои смутные, тревожные стремления, иногда к гению, иногда к религии, а еще чаще — к великой любви. Уилл Ладислав писал ей непринужденные письма, наполовину ей, наполовину Лидгейту, и она отвечала: она чувствовала, что их расставание вряд ли будет окончательным, и больше всего на свете она теперь желала, чтобы Лидгейт переехал жить в Лондон; в Лондоне все будет прекрасно; и она с тихой решимостью принялась добиваться этого результата, когда внезапно появилось восхитительное обещание, которое воодушевило ее.
  
  
  Это произошло незадолго до памятной встречи в ратуше и представляло собой не что иное, как письмо Уилла Ладислава к Лидгейту, которое, конечно же, в основном касалось его нового интереса к планам колонизации, но попутно упоминало, что ему, возможно, понадобится посетить Мидлмарч в течение следующих нескольких недель — очень приятная необходимость, сказал он, почти такая же хорошая, как каникулы для школьника. Он надеялся, что там его ждет его старое место на ковре и много музыки. Но он совершенно не был уверен в сроках. Пока Лидгейт читал письмо Розамонд, ее лицо было похоже на оживающий цветок — оно становилось все красивее и ярче. Теперь не было ничего невыносимого: долги были выплачены, мистер Ладислав должен был приехать, и Лидгейта убедят покинуть Мидлмарч и поселиться в Лондоне, который «так сильно отличался от провинциального городка».
  
  
  Утро было ясным. Но вскоре небо над бедной Розамонд почернело. Новое уныние в душе ее мужа, о котором он был совершенно сдержан по отношению к ней — ведь он боялся выставить напоказ свои израненные чувства ее нейтральности и заблуждению — вскоре получило мучительно странное объяснение, чуждое всем ее прежним представлениям о том, что может повлиять на ее счастье. В новом приподнятом настроении, думая, что у Лидгейта просто случился более сильный приступ угрюмости, чем обычно, из-за чего он игнорировал ее замечания и, очевидно, старался держаться от нее подальше, она решила через несколько дней после встречи, не обсуждая с ним этот вопрос, разослать приглашения на небольшой вечерний прием, будучи уверенной, что это разумный шаг, поскольку люди, казалось, держались от них подальше и хотели вернуться к прежней привычке общения. Когда приглашения будут приняты, она сообщит Лидгейту и даст ему мудрое наставление о том, как должен вести себя врач со своими соседями; Розамонд отличалась невероятно серьезным отношением к чужим обязанностям. Но все приглашения были отклонены, и последний ответ достался Лидгейту.
  
  
  «Это записка Чичели. О чём он тебе пишет?» — с удивлением спросил Лидгейт, передавая ей записку. Она была вынуждена показать ему её, и, сурово посмотрев на неё, он сказал…
  
  
  «С какой стати ты рассылаешь приглашения, не сообщив мне, Розамонд? Умоляю, я настаиваю, чтобы ты никого не приглашала в этот дом. Полагаю, ты приглашала других, и они тоже отказались». Она ничего не сказала.
  
  
  «Вы меня слышите?» — прогремел Лидгейт.
  
  
  «Да, конечно, я вас слышу», — сказала Розамонд, отвернув голову в сторону, словно грациозная птица с длинной шеей.
  
  
  Лидгейт без всякого изящества вскинул голову и вышел из комнаты, чувствуя себя опасным. Розамонд подумала, что он становится все более и более невыносимым — хотя для такой властности не было никаких новых особых причин. Его нежелание рассказывать ей что-либо, в чем он был уверен, что она не заинтересуется, превращалось в необдуманную привычку, и она ничего не знала о тысяче фунтов, кроме того, что заем был получен от ее дяди Булстроуда. Отвратительные настроения Лидгейта и кажущееся избегание их соседями имели для нее необъяснимую причину, поскольку они облегчали ее финансовые трудности. Если бы приглашения были приняты, она бы пошла пригласить свою маму и остальных, которых она не видела уже несколько дней; а теперь она надела шляпку, чтобы узнать, что с ними всеми стало, внезапно почувствовав, будто существует заговор с целью оставить ее в изоляции с мужем, склонным оскорблять всех. Было уже после обеда, и она застала отца и мать, сидящих вдвоем в гостиной. Они поприветствовали ее печальными взглядами, сказав: «Ну что ж, дорогая!» и больше ничего. Она никогда не видела отца таким подавленным; и, сев рядом с ним, сказала…
  
  
  «Папа, что-то случилось?»
  
  
  Он не ответил, но миссис Винси сказала: «О, дорогая, ты ничего не слышала? Скоро до тебя это дойдет».
  
  
  — А дело ли в Тертии? — спросила Розамонд, побледнев. Мысль о неприятностях сразу же связалась с тем, что она не могла объяснить в нём.
  
  
  «О, дорогая моя, да. Только подумайте, вы выходите замуж за человека, попавшего в такую беду. Долги и так были достаточно тяжкими, но это будет еще хуже».
  
  
  «Оставайся, оставайся, Люси, — сказал мистер Винси. — Розамонд, ты ничего не слышала о своем дяде Булстроуде?»
  
  
  «Нет, папа», — сказала бедняжка, чувствуя, что беда — это не что-то, с чем она сталкивалась раньше, а какая-то невидимая сила с железной хваткой, от которой у нее замирает душа.
  
  
  Отец рассказал ей всё, сказав в конце: «Лучше тебе знать, дорогая. Думаю, Лидгейту пора покинуть город. Всё пошло против него. Осмелюсь предположить, что он ничего не мог с этим поделать. Я не обвиняю его ни в чём плохом», — сказал мистер Винси. Он всегда был склонен находить в Лидгейте самые худшие недостатки.
  
  
  Для Розамонд это был ужасный шок. Ей казалось, что ничто не может быть так жестоко тяжелым, как ее собственная судьба — выйти замуж за человека, ставшего центром дурных подозрений. Во многих случаях стыд неизбежно воспринимается как худшая часть преступления; и Розамонд потребовалось бы немало размышлений, подобных которым она никогда не совершала, чтобы в эти моменты почувствовать, что ее беда меньше, чем если бы ее муж был точно известен как совершивший преступление. Весь стыд, казалось, был налицо. И она невинно вышла замуж за этого человека, веря, что он и его семья — ее гордость! Она проявила свою обычную сдержанность по отношению к родителям и лишь сказала, что если бы Лидгейт поступил так, как она хотела, он бы давно покинул Мидлмарч.
  
  
  «Она переносит это с невыносимой силой», — сказала ее мать, когда ее не стало.
  
  
  «Ах, слава Богу!» — воскликнул мистер Винси, сильно расстроенный.
  
  
  Но Розамонд вернулась домой с вполне оправданным чувством отвращения к мужу. Что он на самом деле сделал — как он себя вел? Она не знала. Почему он не рассказал ей всего? Он не говорил с ней об этом, и, конечно, она не могла говорить с ним. Однажды ей пришла в голову мысль попросить отца отпустить ее домой; но, размышляя об этом, она понимала, насколько это уныло: замужняя женщина, вернувшаяся жить к родителям, — жизнь в таком положении казалась ей бессмысленной: она не могла представить себя в нем.
  
  
  В течение следующих двух дней Лидгейт заметил в ней перемену и решил, что она услышала плохие новости. Расскажет ли она ему об этом, или будет вечно молчать, словно считая его виновным? Следует помнить, что он находился в болезненном состоянии, когда почти любой контакт причинял боль. Конечно, у Розамонд в этом случае были равные основания жаловаться на его замкнутость и недостаток доверия; но в горечи души он оправдывался; разве он не был прав, уклоняясь от необходимости рассказать ей правду, ведь теперь, когда она знала правду, у нее не было желания говорить с ним? Но глубоко укоренившееся осознание своей вины сделало его беспокойным, и молчание между ними стало для него невыносимым; словно они оба дрейфовали на одном обломке корабля и отвернулись друг от друга.
  
  
  Он подумал: «Какой же я дурак. Неужели я перестал чего-то ожидать? Я женат, я забочусь о тебе, а не о помощи». И в тот вечер он сказал…
  
  
  «Розамонд, ты слышала что-нибудь, что тебя огорчило?»
  
  
  «Да», — ответила она, откладывая работу, которую вела в вялом полусознательном состоянии, совершенно не свойственном ей обычному поведению.
  
  
  «Что вы слышали?»
  
  
  «Всё, наверное. Папа мне рассказал».
  
  
  «Неужели люди считают меня опозоренным?»
  
  
  «Да», — слабо произнесла Розамонд, снова автоматически начиная шить.
  
  
  Наступила тишина. Лидгейт подумала: «Если она хоть немного мне доверяет — хоть что-то понимает во мне, — ей следует сейчас заговорить и сказать, что она не считает, что я заслужила позора».
  
  
  Но Розамонда, стоявшая на её стороне, продолжала лениво перебирать пальцами. Что бы ни говорили на эту тему, она ожидала услышать это от Терция. Что она знала? И если он был невиновен, почему он ничего не сделал, чтобы оправдаться?
  
  
  Ее молчание вновь придало горечи тому горькому настроению, в котором Лидгейт убеждал себя, что никто в него не верит — даже Фэрбразер не выступил вперед. Он начал расспрашивать ее с намерением рассеять холодный туман, сгустившийся между ними, но почувствовал, что его решимость сдерживается отчаянной обидой. Даже эту проблему, как и все остальное, она, казалось, считала своей собственной. Он всегда был для нее чем-то обособленным, делающим то, против чего она возражала. Он вскочил со стула с гневным порывом, засунул руки в карманы и начал ходить взад и вперед по комнате. Все это время он осознавал, что должен сдержать этот гнев, рассказать ей все и убедить ее в правдивости фактов. Ведь он почти усвоил урок, что должен подчиниться ее природе, и что, поскольку ей не хватает сочувствия, он должен дать ей больше. Вскоре он вернулся к своему намерению открыться: нельзя упускать такую возможность. Если бы ему удалось убедить её с должной серьёзностью в том, что это клевета, с которой нужно бороться, а не убегать, и что вся беда возникла из-за его отчаянной нехватки денег, это был бы подходящий момент, чтобы настойчиво убедить её в том, что они должны объединиться в решении обходиться как можно меньшими средствами, чтобы пережить трудные времена и сохранить независимость. Он бы упомянул о конкретных мерах, которые хотел бы предпринять, и расположил бы её к себе. Он был обязан это попробовать — а что ещё ему оставалось делать?
  
  
  Он не знал, как долго уже беспокойно ходит взад и вперед, но Розамонда чувствовала, что это длится уже долго, и хотела, чтобы он сел. Она тоже начала думать, что это подходящий момент, чтобы подтолкнуть Терция к тому, что ему следует сделать. Какова бы ни была правда обо всех этих страданиях, один страх все равно давал о себе знать.
  
  
  Лидгейт наконец сел, не в свой обычный стул, а в кресло поближе к Розамонд, откинувшись в его сторону к ней и серьезно посмотрев на нее, прежде чем снова затронуть печальную тему. Он уже сдержался и собирался заговорить с чувством торжественности, как в случае, которому суждено было больше никогда не повториться. Он даже открыл рот, когда Розамонд, опустив руки, посмотрела на него и сказала…
  
  
  «Конечно, Терций…»
  
  
  "Хорошо?"
  
  
  «Наверняка ты наконец-то отказался от идеи оставаться в Мидлмарче. Я больше не могу здесь жить. Давай поедем в Лондон. Папа и все остальные говорят, что тебе лучше уехать. Какие бы страдания мне ни пришлось терпеть, подальше отсюда будет легче».
  
  
  Лидгейт был потрясен до глубины души. Вместо того потока критики, к которому он так тщательно готовился, ему предстояло снова пройти через этот старый добрый ритуал. Он не мог этого вынести. Быстро изменив выражение лица, он встал и вышел из комнаты.
  
  
  Возможно, если бы он был достаточно силен, чтобы упорствовать в своем стремлении быть лучше, потому что она была хуже, тот вечер мог бы закончиться лучше. Если бы его энергия смогла преодолеть это препятствие, он мог бы еще воздействовать на видение и волю Розамонд. Мы не можем быть уверены, что какая-либо натура, какой бы негибкой или своеобразной она ни была, сможет противостоять этому воздействию более могущественного существа, чем их собственная. Их могут захватить врасплох и на мгновение обратить, сделав частью души, которая окутывает их пылом своего движения. Но бедный Лидгейт испытывал пульсирующую боль внутри, и его энергии не хватило для выполнения задачи.
  
  
  Начало взаимопонимания и примирения казалось таким же далёким, как и прежде; более того, оно словно было заблокировано ощущением безуспешных попыток. Они жили день от дня, всё ещё разделяя свои мысли: Лидгейт занимался своей работой в отчаянии, а Розамонд, с некоторым основанием, считала, что он ведёт себя жестоко. Бесполезно было что-либо говорить Терцию; но когда пришёл Вилл Ладислав, она решила рассказать ему всё. Несмотря на свою общую замкнутость, ей нужен был кто-то, кто признал бы её ошибки.
  ГЛАВА LXXVI.
  
  
  За милосердие, сострадание, мир и любовь!
  Все молятся в своей скорби.
  И этим добродетелям наслаждения,
  Ответьте им взаимной благодарностью.
  . . . . . .
  Ведь у Милосердия человеческое сердце.
  Пожалейте человеческое лицо;
  И Любовь, божественная человеческая форма;
  И мир, человеческая одежда.
  —УИЛЬЯМ БЛЕЙК: Песни невинности.
  
  
  Несколько дней спустя Лидгейт ехал в поместье Лоуик по вызову Доротеи. Вызов не был неожиданным, поскольку последовал за письмом мистера Булстроуда, в котором тот заявил, что возобновил свои планы по отъезду из Мидлмарча и должен напомнить Лидгейту о своих предыдущих сообщениях о госпитале, смысл которых он по-прежнему придерживался. Прежде чем предпринимать дальнейшие шаги, он был обязан возобновить обсуждение этого вопроса с миссис Казобон, которая теперь, как и прежде, хотела обсудить этот вопрос с Лидгейтом. «Ваши взгляды, возможно, несколько изменились, — писал мистер Булстроуд; — но и в этом случае желательно, чтобы вы изложили их ей».
  
  
  Доротея с нетерпением ждала его приезда. Хотя, из уважения к своим советникам-мужчинам, она воздерживалась от того, что сэр Джеймс назвал «вмешательством в дело Булстрода», тяготы положения Лидгейта постоянно не давали ей покоя, и когда Булстрод снова обратился к ней по поводу больницы, она почувствовала, что ей представилась возможность, которую она не успела использовать. В своем роскошном доме, прогуливаясь под ветвями своих больших деревьев, она думала о судьбе других, и ее эмоции были скованы. Мысль о каком-то действенном благе, находящемся в пределах ее досягаемости, «преследовала ее, как страсть», и чужая потребность, однажды возникшая у нее как отчетливый образ, занимала ее желание облегчить страдания и делала ее собственное спокойствие безвкусным. Она была полна уверенной надежды на эту встречу с Лидгейтом, не обращая внимания на то, что говорили о его личной сдержанности; не обращая внимания на то, что она была очень молодой женщиной. Для Доротеи ничто не могло быть более неактуальным, чем настойчивое подчеркивание своей молодости и пола, когда она была движима желанием показать свою человеческую общность.
  
  
  Сидя в библиотеке и ожидая, она не могла не переживать заново все сцены из прошлого, которые пробудили в ее памяти образ Лидгейта. Все они были связаны с ее браком и его проблемами, но нет; было два случая, когда образ Лидгейта болезненно ассоциировался у нее с женой и кем-то еще. Боль для Доротеи утихла, но в ней возникло некое предчувствие относительно того, каким мог быть для Лидгейта брак, и она стала восприимчива к малейшему намеку на миссис Лидгейт. Эти мысли были для нее словно драма, заставляли ее глаза сиять и придавали всему ее телу напряженность, хотя она лишь смотрела из коричневой библиотеки на газон и ярко-зеленые бутоны, выделяющиеся на фоне темной вечнозеленой хвои.
  
  
  Когда Лидгейт вошёл, она была почти потрясена переменой в его лице, которая была поразительно заметна для неё, не видевшей его два месяца. Это была не потеря истощённости, а тот эффект, который даже на молодых лицах очень скоро проявляется из-за постоянного присутствия обиды и уныния. Её приветливый взгляд, когда она протянула ему руку, смягчил его выражение, но лишь меланхолией.
  
  
  «Я очень давно хотела вас увидеть, мистер Лидгейт, — сказала Доротея, когда они сели друг напротив друга, — но я откладывала вашу просьбу до тех пор, пока мистер Булстроуд снова не обратился ко мне по поводу больницы. Я знаю, что выгода от того, что управление ею отделено от управления лазаретом, зависит от вас, или, по крайней мере, от того блага, на которое вы можете надеяться, имея его под своим контролем. И я уверена, что вы не откажетесь рассказать мне, что именно вы думаете».
  
  
  «Вы хотите решить, следует ли вам оказать щедрую поддержку больнице, — сказал Лидгейт. — Я не могу по совести советовать вам сделать это в зависимости от моей деятельности. Возможно, мне придётся покинуть город».
  
  
  Он говорил коротко, чувствуя мучительное отчаяние от мысли, что не сможет осуществить задуманное Розамонд.
  
  
  «Не потому, что в тебя никто не верит?» — сказала Доротея, изливая слова от всего сердца. «Я знаю о твоих несчастливых ошибках. Я с самого начала знала, что это ошибки. Ты никогда не делал ничего гнусного. Ты не совершишь ничего бесчестного».
  
  
  Это было первое подтверждение веры в него, которое донеслось до Лидгейта. Он глубоко вздохнул и сказал: «Спасибо». Он больше ничего не мог сказать: это было что-то совершенно новое и странное в его жизни, что эти несколько слов доверия от женщины так много значат для него.
  
  
  «Умоляю вас рассказать мне, как всё было», — бесстрашно сказала Доротея. «Я уверена, что правда вас оправдает».
  
  
  Лидгейт вскочил со стула и направился к окну, забыв, где находится. Он так часто обдумывал возможность объяснить всё, не усугубляя и без того неприятные обстоятельства, которые могли бы, возможно, несправедливо, выставить Булстроуда в невыгодном свете, и так часто отказывался от этой идеи — так часто говорил себе, что его утверждения не изменят впечатления людей, — что слова Доротеи прозвучали как искушение сделать то, что в трезвости он считал неразумным.
  
  
  «Скажи мне, пожалуйста, — сказала Доротея с простой искренностью, — тогда мы сможем посоветоваться. Нечестиво позволять людям ложно думать о ком-либо плохо, когда этому можно помешать».
  
  
  Лидгейт обернулся, вспомнив, где он находится, и увидел лицо Доротеи, смотрящей на него с нежной, доверчивой серьезностью. Присутствие благородной натуры, щедрой в своих желаниях, пылкой в своей благотворительности, меняет для нас мировоззрение: мы снова начинаем видеть вещи в их более крупных, тихих объемах и верить, что и нас самих можно увидеть и оценить во всей полноте нашего характера. Это влияние начало действовать на Лидгейта, который много дней видел всю жизнь как нечто, что тащат и борются в толпе. Он снова сел и почувствовал, что возвращает себе прежнее «я», осознавая, что находится рядом с тем, кто верит в это.
  
  
  «Я не хочу, — сказал он, — слишком строго судить Булстроуда, который одолжил мне деньги, в которых я нуждался, — хотя сейчас я бы предпочел обойтись без них. Его преследуют, он несчастен, и в нем осталась лишь жалкая тень жизни. Но я хотел бы рассказать вам все. Мне будет утешением говорить там, где вера уже давно укоренилась, и где я не буду казаться человеком, утверждающим свою честность. Вы почувствуете, что справедливо по отношению к другому, так же, как и по отношению ко мне».
  
  
  «Поверьте мне, — сказала Доротея, — я ничего не буду повторять без вашего разрешения. Но, по крайней мере, я могу сказать, что вы мне все объяснили, и я знаю, что вы ни в чем не виновны. Мне поверят мистер Фэрбразер, мой дядя и сэр Джеймс Четтам. Более того, в Мидлмарче есть люди, к которым я могла бы обратиться; хотя они мало что обо мне знают, они бы мне поверили. Они бы знали, что у меня не может быть иного мотива, кроме правды и справедливости. Я сделаю все возможное, чтобы оправдать вас. У меня очень мало дел. Нет ничего лучше, чем это».
  
  
  Голос Доротеи, когда она, по-детски обрисовывая, собиралась что-то сделать, можно было почти воспринять как доказательство того, что она способна сделать это эффективно. Проникновенная нежность её женского голоса, казалось, была создана для защиты от готовых обвинителей. Лидгейт не стал считать её донкихотовской: он впервые в жизни отдался изысканному чувству всесторонней опоры на великодушное сочувствие, без каких-либо ограничений гордой сдержанности. И он рассказал ей всё, начиная с того момента, когда под давлением своих трудностей он неохотно обратился к Булстроуду; постепенно, с облегчением от возможности говорить, он всё более подробно изложил то, что происходило у него в голове — полностью осознав, что его лечение пациента противоречило господствующей практике, в конце концов, свои сомнения, свой идеал медицинского долга и тревожное осознание того, что принятие денег несколько изменило его личные склонности и профессиональное поведение, хотя и не повлияло на выполнение им каких-либо общепризнанных обязательств.
  
  
  «Мне стало известно позже, — добавил он, — что Хоули послал кого-то осмотреть экономку в Стоун-Корт, и она сказала, что дала пациенту весь опиум из оставленного мной флакона, а также немало бренди. Но это не противоречило бы обычным рецептам, даже от первоклассных врачей. Подозрения против меня в этом отношении не имели под собой оснований: они базируются на знании того, что я брал деньги, что у Булстроуда были веские мотивы желать смерти этому человеку, и что он дал мне деньги в качестве взятки за участие в каких-то злоупотреблениях против пациента — что в любом случае я принял взятку за молчание. Это всего лишь самые настойчивые подозрения, потому что они коренятся в склонностях людей и никогда не могут быть опровергнуты. Как мои приказы были нарушены — это вопрос, на который я не знаю ответа. Все еще возможно, что Булстроуд был невиновен в каких-либо преступных намерениях — даже возможно, что он не имел никакого отношения к неповиновению, а просто Я воздержался от упоминания об этом. Но все это не имеет никакого отношения к общественному мнению. Это один из тех случаев, когда человека осуждают на основании его характера — считается, что он совершил преступление каким-то неопределенным образом, потому что у него был мотив; а характер Булстроуда поглотил меня, потому что я взял его деньги. Я просто поражен — как поврежденный початок кукурузы — дело сделано и его уже не исправить».
  
  
  «О, как это тяжело!» — сказала Доротея. «Я понимаю, как трудно тебе оправдаться. И то, что всё это постигло тебя, человека, который стремился к более высокой жизни, чем обычная, и к поиску лучших путей, — я не могу смириться с этим как с неизменным. Я знаю, что ты имела это в виду. Я помню, что ты сказала мне, когда впервые заговорила о больнице. Нет такой печали, о которой я думала бы больше, чем об этом — любить великое, стремиться к нему и всё же потерпеть неудачу».
  
  
  «Да», — сказал Лидгейт, чувствуя, что здесь он нашел место для полного выражения своего горя. «У меня были определенные амбиции. Я хотел, чтобы со мной все было по-другому. Я думал, что у меня больше сил и уверенности в себе. Но самые ужасные препятствия — это те, которые никто не видит, кроме самого себя».
  
  
  «Предположим, — задумчиво произнесла Доротея, — предположим, что мы сохраним Госпиталь согласно нынешнему плану, и вы останетесь здесь, пусть даже только при поддержке и дружбе немногих, тогда негативное отношение к вам постепенно утихнет; появятся возможности, когда люди будут вынуждены признать свою несправедливость по отношению к вам, потому что увидят, что ваши намерения чисты. Вы всё ещё можете обрести великую славу, подобную той, о которой я слышала от вас, — Людовика и Лаэннека, — и мы все будем вами гордиться», — закончила она с улыбкой.
  
  
  «Возможно, это сработало бы, если бы я сохранил свою прежнюю веру в себя», — печально сказал Лидгейт. «Ничто не раздражает меня больше, чем мысль о том, чтобы развернуться и убежать от этой клеветы, оставив ее безнаказанной. И все же я не могу просить никого вкладывать большие деньги в план, который зависит от меня».
  
  
  «Это было бы вполне оправданно», — просто сказала Доротея. «Только подумайте. Мне очень некомфортно с моими деньгами, потому что мне говорят, что у меня слишком мало средств для какого-либо грандиозного проекта, подобного тому, что мне нравится, а на самом деле у меня их слишком много. Я не знаю, что делать. У меня семьсот долларов в год из моего собственного состояния и девятнадцать сотен долларов в год, которые мне оставил мистер Казобон, и от трех до четырех тысяч наличных в банке. Я хотела бы собрать деньги и постепенно выплачивать их из своего дохода, который мне не нужен, чтобы купить землю и основать деревню, которая должна стать школой труда; но сэр Джеймс и мой дядя убедили меня, что риск слишком велик. Так что, видите ли, больше всего я бы радовалась тому, что у меня есть что-то хорошее, что можно сделать со своими деньгами: я хотела бы, чтобы они улучшали жизнь других людей. Меня очень беспокоит то, что ко мне приходят все, кто в них не нуждается».
  
  
  Улыбка прорвалась сквозь мрак на лице Лидгейт. Детская, серьёзная, искренняя непосредственность, с которой Доротея всё это говорила, была неотразима — она слилась в очаровательное целое с её лёгким пониманием высокого жизненного опыта. (О более низком жизненном опыте, который играет большую роль в мире, бедная миссис Казобон обладала очень расплывчатым и близоруким знанием, которому мало способствовало её воображение.) Но она восприняла улыбку как подтверждение правильности своего плана.
  
  
  «Думаю, теперь вы понимаете, что говорили слишком уж щепетильно», — сказала она убеждающим тоном. «Больница — это одно, а возвращение к полноценной и здоровой жизни — совсем другое».
  
  
  Улыбка Лидгейта исчезла. «У вас есть и доброта, и деньги, чтобы всё это сделать; если бы это было возможно», — сказал он. «Но…»
  
  
  Он немного помедлил, рассеянно глядя в окно; она же сидела в молчаливом ожидании. Наконец он повернулся к ней и импульсивно произнес:
  
  
  «Почему бы мне тебе не рассказать? — ты же знаешь, что такое брак по расчету. Ты все поймешь».
  
  
  Доротея почувствовала, как ее сердце забилось быстрее. Неужели и он испытывал то же горе? Но она боялась произнести хоть слово, и он тут же продолжил свой путь.
  
  
  «Сейчас я не могу ничего сделать — предпринять ни шага, не думая о счастье своей жены. То, что я хотел бы сделать, оставшись один, стало для меня невозможным. Я не могу видеть её несчастной. Она вышла за меня замуж, не зная, во что ввязывается, и, возможно, ей было бы лучше, если бы она не вышла за меня замуж».
  
  
  «Я знаю, я знаю — ты не могла причинить ей боль, если не была обязана это сделать», — сказала Доротея, с отчетливыми воспоминаниями о собственной жизни.
  
  
  «И она твердо решила не оставаться. Она хочет уехать. Все эти неприятности, которые она пережила здесь, измотали ее», — сказал Лидгейт, снова прервав разговор, чтобы не сказать слишком много.
  
  
  «Но когда она увидела, к чему может привести оставление…» — возразила Доротея, глядя на Лидгейта так, словно он забыл причины, которые только что обсуждались. Он не стал сразу говорить.
  
  
  «Она этого не увидит», — наконец коротко сказал он, поначалу чувствуя, что это заявление обойдется без объяснений. «И, действительно, я потерял всякий энтузиазм продолжать жить здесь». Он помолчал немного, а затем, следуя порыву дать Доротее глубже понять трудности его жизни, сказал: «Дело в том, что эта беда настигла ее в растерянности. Мы не могли поговорить об этом друг с другом. Я не уверен, что у нее на уме: возможно, она боится, что я действительно совершил что-то низкое. Это моя вина; я должен быть более откровенным. Но я жестоко страдаю».
  
  
  «Можно мне пойти к ней?» — с нетерпением спросила Доротея. «Примет ли она мои соболезнования? Я бы сказала ей, что ты ни в чем не виновата перед чьим-либо судом, кроме своего собственного. Я бы сказала ей, что ты будешь оправдана в глазах каждого здравомыслящего человека. Я бы утешила ее сердце. Спроси у нее, можно ли мне пойти к ней? Я уже видела ее однажды».
  
  
  — Уверен, что да, — сказал Лидгейт, с некоторой надеждой ухватившись за это предложение. — Она будет польщена — думаю, даже обрадована доказательством того, что вы хотя бы немного меня уважаете. Я не буду говорить ей о вашем приезде — чтобы она никак не связала это с моими пожеланиями. Я прекрасно понимаю, что не стоило оставлять ей ничего на волю других, но…
  
  
  Он замолчал, и наступила минута молчания. Доротея воздержалась от слов, которые её мучили, — она прекрасно понимала, что между мужем и женой могут существовать невидимые барьеры для общения. В этом вопросе даже сочувствие могло нанести рану. Она вернулась к более внешней стороне позиции Лидгейта, весело сказав:
  
  
  «И если бы миссис Лидгейт знала, что есть друзья, которые верят в вас и поддерживают вас, она, возможно, обрадовалась бы тому, что вы остаетесь на своем месте, возрождаете надежду и делаете то, что задумали. Возможно, тогда вы бы поняли, что правильно согласиться с моим предложением о вашем дальнейшем пребывании в больнице. Конечно, поняли бы, если вы все еще верите в нее как в средство применения ваших знаний на практике?»
  
  
  Лидгейт не ответил, и она увидела, что он размышляет сам с собой.
  
  
  «Вам не нужно принимать решение немедленно», — мягко сказала она. «Через несколько дней у меня будет достаточно времени, чтобы отправить свой ответ мистеру Булстроуду».
  
  
  Лидгейт все еще ждал, но наконец повернулся, чтобы заговорить самым решительным тоном.
  
  
  «Нет; я предпочитаю, чтобы не оставалось времени на колебания. Я больше не уверен в себе — я имею в виду, в том, что смогу сделать в изменившихся обстоятельствах моей жизни. Было бы бесчестно позволять другим брать на себя что-либо серьезное в зависимости от меня. В конце концов, я могу быть вынужден уехать; я не вижу особых шансов на что-либо другое. Все это слишком проблематично; я не могу согласиться стать причиной того, что ваша доброта будет потрачена впустую. Нет — пусть новая больница будет объединена со старой лазаретной больницей, и все будет продолжаться так, как могло бы быть, если бы я никогда не приехал. С тех пор, как я там, я веду ценный реестр; я отправлю его человеку, который будет им пользоваться», — горько закончил он. «Долгое время я не могу думать ни о чем, кроме получения дохода».
  
  
  «Мне очень больно слышать ваши безнадежные слова, — сказала Доротея. — Вашим друзьям, которые верят в ваше будущее, в вашу способность совершать великие дела, было бы счастьем, если бы вы позволили им спасти вас от этого. Подумайте, сколько у меня денег; было бы все равно, что снять с меня бремя, если бы вы каждый год забирали часть из них, пока не освободитесь от этой сковывающей вас нехватки дохода. Почему люди не должны делать это? Даже просто так сложно создать акции. Это один из способов».
  
  
  «Бог благословит вас, госпожа Казобон!» — сказал Лидгейт, поднимаясь, словно под влиянием того же порыва, который придал его словам энергичность, и положив руку на спинку большого кожаного кресла, в котором он сидел. — Хорошо, что у вас такие чувства. Но я не тот человек, который должен позволять себе извлекать из них выгоду. Я не дал достаточных гарантий. Я не должен, по крайней мере, опускаться до унижения, будучи на пенсии за работу, которой я так и не добился. Мне совершенно ясно, что я не должен рассчитывать ни на что, кроме как как можно скорее уехать из Мидлмарча. В лучшем случае, я долгое время не смогу получать здесь доход, и — а на новом месте легче вносить необходимые изменения. Я должен поступать так, как поступают другие, думать о том, что понравится миру и принесет деньги; искать небольшую лазейку в лондонской толпе и подталкивать себя; обосноваться в каком-нибудь курортном месте или уехать в какой-нибудь южный город, где полно праздных англичан, и раздуть из себя что-нибудь, — вот в какую скорлупу я должен забраться и попытаться сохранить свою душу.
  
  
  «Это не храбрость, — сказала Доротея, — сдаваться».
  
  
  «Нет, это не храбрость, — сказал Лидгейт, — но разве человек боится ползучего паралича?» Затем, другим тоном, добавил: «Тем не менее, вы значительно повысили мою храбрость, поверив в меня. С тех пор, как я поговорил с вами, всё кажется более терпимым; и если вы сможете развеять мои сомнения в глазах нескольких других людей, особенно в глазах Фэрбразера, я буду вам глубоко благодарен. Единственное, о чём я бы хотел, чтобы вы не упоминали, это факт неповиновения моим приказам. Это быстро исказится. В конце концов, в мою пользу нет никаких доказательств, кроме мнения людей обо мне до этого. Вы можете лишь повторить мой собственный рассказ обо мне».
  
  
  «Мистер Фэрбразер поверит — другие поверят», — сказала Доротея. «Я могу сказать о вас то, что делает глупостью предположение о том, что вас могли подкупить, чтобы вы совершили злодеяние».
  
  
  — Не знаю, — ответил Лидгейт со стоном в голосе. — Я ещё не брал взяток. Но есть бледная тень взяточничества, которую иногда называют процветанием. Тогда окажите мне ещё одну большую услугу и навестите мою жену?
  
  
  «Да, я согласна. Я помню, какая она красивая», — сказала Доротея, в память которой глубоко запечатлелись все впечатления о Розамонд. «Надеюсь, я ей понравлюсь».
  
  
  Когда Лидгейт уезжал, он подумал: «У этой юной красавицы сердце достаточно велико, чтобы вместить даже Деву Марию. Она явно не думает о своем будущем и готова отдать половину своего дохода разом, словно ей для себя нужно лишь кресло, с которого она могла бы смотреть своими ясными глазами на бедных смертных, молящихся ей. Кажется, у нее есть то, чего я никогда не видел ни в одной женщине раньше — источник дружбы с мужчинами — мужчина может сделать ее своим другом. Должно быть, Казобон пробудил в ней какое-то героическое видение. Интересно, могла ли она испытывать какую-либо другую страсть к мужчине? Ладислав? — между ними определенно было какое-то необычное чувство. И Казобон, должно быть, догадывался об этом. Что ж, ее любовь могла бы помочь мужчине больше, чем ее деньги».
  
  
  Доротея, со своей стороны, немедленно разработала план, как освободить Лидгейта от его обязательств перед Булстроудом, которые, как она была уверена, хотя и незначительные, составляли часть того мучительного давления, которое ему приходилось терпеть. Вдохновленная их беседой, она тут же села и написала короткую записку, в которой умоляла, что у нее больше оснований, чем у мистера Булстроуда, предоставить деньги, которые были полезны Лидгейту, — что было бы невежливо с его стороны не предоставить ей должность его помощницы в этом небольшом деле, поскольку эта услуга полностью предназначена ей, у которой так мало того, что явно предназначалось для использования ее излишков денег. Он мог бы назвать ее кредитором или как угодно, лишь бы это подразумевало, что он удовлетворит ее просьбу. Она приложила чек на тысячу фунтов и решила взять письмо с собой на следующий день, когда пойдет к Розамонд.
  ГЛАВА LXXVII.
  
  
  «И таким образом твое падение оставило некое пятно».
  Чтобы отметить человека, полного энергии и обладающего наилучшими качествами.
  С некоторым подозрением.
  —Генрих В.
  
  
  На следующий день Лидгейту нужно было ехать в Брассинг, и он сказал Розамонд, что его не будет до вечера. В последнее время она почти не выходила за пределы своего дома и сада, за исключением церкви и однажды визита к отцу, которому сказала: «Если Терций уедет, ты поможешь нам переехать, не так ли, папа? Полагаю, у нас будет очень мало денег. Я уверена, что кто-нибудь нам поможет». А мистер Винси ответил: «Да, дитя мое, я не против сто или две. Я вижу, к чему это приведет». За исключением этих случаев, она сидела дома в томной меланхолии и неопределенности, сосредоточив свои мысли на приезде Уильяма Ладислава как на единственном источнике надежды и интереса, и связывая это с новой необходимостью для Лидгейта немедленно организовать отъезд из Мидлмарча в Лондон, пока не убедилась, что приезд станет веской причиной отъезда, совершенно не понимая, как именно. Такой способ построения последовательностей слишком распространён, чтобы справедливо считать его особой глупостью у Розамонд. И именно такие последовательности вызывают наибольший шок, когда их нарушают: ведь увидеть, как может быть достигнут эффект, часто означает увидеть возможные пробелы и препятствия; но увидеть только желаемую причину и сразу же желаемый эффект избавляет нас от сомнений и делает наш разум очень интуитивным. Именно такой процесс происходил с бедной Розамонд, когда она расставляла все предметы вокруг себя с той же тщательностью, что и всегда, только с большей медлительностью, — или садилась за пианино, намереваясь играть, а затем прекращала, но всё же задерживалась на музыкальном стуле, держа побелевшие пальцы на деревянной передней части, и смотрела перед собой в мечтательной тоске. Ее меланхолия стала настолько сильной, что Лидгейт испытывал перед ней странную робость, словно постоянный молчаливый упрек, и этот сильный мужчина, скованный своей острой чувствительностью к этому прекрасному, хрупкому существу, чью жизнь он, казалось, каким-то образом ранил, отшатывался от ее взгляда и иногда вздрагивал при ее приближении; страх перед ней и страх за нее, врывающуюся в дом, усиливался лишь после того, как на мгновение рассеивался от раздражения.
  
  
  Но этим утром Розамонд спустилась из своей комнаты наверху — где она иногда сидела весь день, когда Лидгейта не было дома, — вооружившись для прогулки по городу. Ей нужно было отправить письмо — письмо, адресованное мистеру Ладиславу и написанное с очаровательной сдержанностью, но с намерением ускорить его приезд намеком на неприятности. Служанка, их единственная служанка, заметила, как она спускается вниз в своем прогулочном платье, и подумала: «Никто никогда не выглядел так мило в чепчике, бедняжка».
  
  
  Тем временем мысли Доротеи были заняты ее планом поездки в Розамонд, а также множеством мыслей, как о прошлом, так и о вероятном будущем, которые складывались вокруг идеи этого визита. До вчерашнего дня, когда Лидгейт приоткрыл ей завесу над некоторыми проблемами в своей семейной жизни, образ миссис Лидгейт всегда ассоциировался у нее с образом Уилла Ладислава. Даже в самые тревожные моменты — даже когда ее встревожил до боли откровенный рассказ миссис Кадвалладер о сплетнях — ее усилие, вернее, самое сильное импульсивное побуждение, было направлено на то, чтобы оправдать Уилла от любых грязных домыслов; И когда во время последующей встречи с ним она сначала истолковала его слова как вероятный намек на чувства к миссис Лидгейт, от которых он был полон решимости отгородиться, у нее мельком, с грустью и оправданием, возникло видение очарования, которое могло бы заключаться в его постоянных встречах с этой прекрасной девушкой, которая, скорее всего, разделяла его другие вкусы, как и его любовь к музыке. Но затем последовали его прощальные слова — несколько страстных слов, в которых он намекнул, что именно она является объектом его любви, что он решил не признавать свою любовь только к ней, а изгнать ее. С момента этого расставания Доротея, веря в любовь Уилла к ней, с гордой радостью веря в его тонкое чувство чести и решимость не допустить, чтобы кто-либо справедливо его оклеветал, чувствовала полное спокойствие в отношении его отношения к миссис Лидгейт. Она была уверена, что это отношение безупречно.
  
  
  Существуют натуры, в которых, если они любят нас, мы осознаём своего рода крещение и посвящение: они связывают нас праведностью и чистотой своей чистой верой в нас; и наши грехи становятся тем худшим видом святотатства, которое разрушает невидимый алтарь доверия. «Если ты не добр, то никто не добр» — эти короткие слова могут придать ужасающий смысл ответственности, могут содержать в себе яростную силу раскаяния.
  
  
  Натура Доротеи была именно такой: её собственные страстные недостатки прослеживались в легко поддающихся подсчету путях её пылкого характера; и хотя она была полна сострадания к видимым ошибкам других, в её опыте ещё не было материала для тонких замыслов и подозрений в скрытой несправедливости. Но эта её простота, её стремление поддерживать идеал других в своём верующем представлении о них, была одной из величайших сил её женственности. И с самого начала она сильно повлияла на Вильгельма Ладислава. Он чувствовал, расставаясь с ней, что краткие слова, которыми он пытался передать ей свои чувства по отношению к ней и к разделению, которое её судьба создала между ними, только выиграют от своей краткости, когда Доротее придётся их истолковывать: он чувствовал, что в её глазах он нашёл своё высшее достоинство.
  
  
  И он был прямо там. За месяцы, прошедшие с момента их расставания, Доротея ощущала восхитительное, хотя и печальное спокойствие в их отношениях, ощущение внутренней целостности и безупречности. Внутри неё таилась активная сила антагонизма, когда этот антагонизм был направлен на защиту планов или людей, в которых она верила; а обиды, которые, как ей казалось, Уилл получил от её мужа, и внешние обстоятельства, которые для других были основанием для пренебрежительного отношения к нему, лишь усиливали её привязанность и восхищенное суждение. А теперь, с разоблачениями о Булстроуде, появился ещё один факт, затрагивающий социальное положение Уилла, который вновь пробудил внутреннее сопротивление Доротеи тому, что говорили о нём в той части её мира, которая находилась в пределах парковых ограждений.
  
  
  «Молодой Ладислав, внук вороватого еврейского ростовщика» — фраза, которая прочно вошла в диалоги о деле Булстроуда в Лоуике, Типтоне и Фрешите, и была худшим плакатом на спине бедного Уилла, чем «итальянец с белыми мышами». Честный сэр Джеймс Четтам был убежден в своей правоте, когда с некоторым самодовольством подумал, что к этой огромной дистанции между Ладиславом и Доротеей добавилась еще одна лига, что позволило ему отмахнуться от любых опасений в этом направлении как от слишком абсурдных. И, возможно, ему доставило удовольствие обратить внимание мистера Брука на этот неприглядный фрагмент генеалогии Ладислава, как новый луч света, чтобы тот осознал свою собственную глупость. Доротея не раз замечала враждебность, с которой вспоминали роль Уилла в этой болезненной истории; Но она не произнесла ни слова, сдерживаемая теперь, в отличие от прежних размышлений о Уилле, осознанием более глубоких отношений между ними, которые всегда должны оставаться в священной тайне. Но ее молчание окутало ее сопротивляющееся чувство еще более сильным сиянием; и эта неудача в судьбе Уилла, которую, как казалось, другие хотели выставить в его честь как позор, лишь усилила ее настойчивые мысли.
  
  
  Она не питала иллюзий относительно их более близкого союза, и всё же не занимала позицию отречения. Она приняла все свои отношения с Уиллом очень просто, как часть своих брачных печалей, и сочла бы очень греховным с её стороны продолжать внутренне рыдать из-за того, что она не совсем счастлива, поскольку скорее склонна была зацикливаться на излишествах своей судьбы. Она могла смириться с тем, что главные радости её нежности заключаются в воспоминаниях, и мысль о браке приходила ей в голову исключительно как отталкивающее предложение от какого-то жениха, о котором она пока ничего не знала, но чьи достоинства, как видели её друзья, были бы для неё источником мучений: — «Кто-то, кто будет управлять твоим имуществом, дорогая моя», — привлекательно предложил мистер Брук, описывая подходящие качества. «Я бы хотела управлять им сама, если бы знала, что с ним делать», — сказала Доротея. Нет, она осталась верна своему заявлению, что больше никогда не выйдет замуж, и в долгой долине ее жизни, которая казалась такой плоской и без ориентиров, путеводитель придет к ней по мере того, как она будет идти по дороге и встречать попутчиков.
  
  
  Это привычное чувство по отношению к Уиллу Ладислоу было сильным все ее бодрствующие часы с тех пор, как она решила навестить миссис Лидгейт, создавая своего рода фон, на котором она видела фигуру Розамонд, не мешая своему интересу и сочувствию. Очевидно, существовало какое-то душевное отчуждение, некий барьер для полного доверия, возникший между этой женой и мужем, который еще сделал ее счастье законом. Это была проблема, которую не следовало затрагивать третьим лицам. Но Доротея с глубоким сочувствием думала об одиночестве, которое, должно быть, постигло Розамонд из-за подозрений, выдвинутых против ее мужа; и, несомненно, помощь окажет проявление уважения к Лидгейту и сочувствия к ней.
  
  
  «Я поговорю с ней о её муже», — подумала Доротея, когда её везли в город. Ясное весеннее утро, запах влажной земли, свежие листья, только-только выглядывающие из своих полураскрывшихся оболочек, казались частью того радостного настроения, которое она испытывала после долгой беседы с мистером Фэрбразером, который с радостью принял оправдательное объяснение поведения Лидгейта. «Я восприму хорошие новости от миссис Лидгейт, и, возможно, она захочет поговорить со мной и подружиться со мной».
  
  
  Доротее нужно было выполнить еще одно поручение в Лоуик-Гейт: речь шла о новом прекрасном колоколе для школы, и, поскольку ей нужно было выйти из кареты совсем рядом с Лидгейтской, она пошла туда через улицу, предварительно попросив кучера подождать несколько посылок. Дверь на улицу была открыта, и служанка, воспользовавшись случаем, выглянула на карету, которая остановилась в пределах видимости, когда ей стало ясно, что к ней приближается дама, «принадлежащая к ней».
  
  
  «Миссис Лидгейт дома?» — спросила Доротея.
  
  
  «Я не уверена, миледи; я посмотрю, если вы позволите войти», — сказала Марта, немного растерянная из-за своего кухонного фартука, но достаточно собранная, чтобы убедиться, что «мама» — не совсем подходящее имя для этой царственной молодой вдовы с каретой и парой. «Пожалуйста, войдите, а я пойду посмотрю».
  
  
  «Скажите, что я миссис Казобон», — сказала Доротея, когда Марта подошла ближе, намереваясь проводить ее в гостиную, а затем подняться наверх, чтобы узнать, вернулась ли Розамонд с прогулки.
  
  
  Они пересекли более широкую часть прихожей и свернули в коридор, ведущий в сад. Дверь в гостиную была открыта, и Марта, толкнув ее, не заглядывая в комнату, подождала, пока войдет миссис Казобон, а затем отвернулась; дверь бесшумно распахнулась и снова распахнулась.
  
  
  Этим утром Доротея видела окружающий мир менее наглядно, чем обычно, её преследовали образы того, как всё было и как всё будет. Она оказалась по другую сторону двери, не увидев ничего примечательного, но тут же услышала тихий голос, который встревожил её, словно она видела дневной сон. Неосознанно пройдя шаг или два за выступающую часть книжного шкафа, она увидела в ужасающем свете уверенности, заполнявшем все очертания, нечто, что заставило её замереть, замереть, не в силах произнести ни слова.
  
  
  Сидя спиной к ней на диване, прислоненном к стене на одной линии с дверью, через которую она вошла, она увидела Уилла Ладислава; рядом с ним, повернувшись к нему с покрасневшим от слез лицом, которое придало ей новый блеск, сидела Розамонд, ее чепчик свисал назад, а Уилл, наклонившись к ней, сжал обе ее поднятые руки в своих и говорил тихим, пылким голосом.
  
  
  Розамонд, погруженная в свои волнения, не заметила бесшумно приближающуюся фигуру; но когда Доротея, после первого неизмеримого мгновения этого видения, растерянно отступила назад и оказалась зажатой за каким-то предметом мебели, Розамонд внезапно осознала ее присутствие и, судорожным движением, отдернула руки и поднялась, глядя на Доротею, которая, несомненно, замерла. Виль Ладислав, вздрогнув, тоже огляделся и, встретившись взглядом с Доротеей, увидел в ее глазах новую молнию, словно превращающуюся в мрамор. Но она тут же отвела взгляд от него к Розамонд и сказала твердым голосом…
  
  
  «Прошу прощения, миссис Лидгейт, слуга не знал о вашем присутствии. Я зашел передать мистеру Лидгейту важное письмо, которое хотел бы вручить вам лично».
  
  
  Она положила письмо на небольшой столик, который служил ей оградой от посторонних глаз, затем, бросив один взгляд на Розамонд и Уилла и поклонившись, быстро вышла из комнаты, встретив в коридоре удивленную Марту, которая извинилась перед хозяйкой за отсутствие дома и проводила незнакомку, мысленно поразмыслив, что знатные люди, вероятно, более нетерпеливы, чем другие.
  
  
  Доротея перешла улицу своей самой гибкой походкой и быстро снова оказалась в своей карете.
  
  
  «Езжай дальше, в Фрешитт-холл», — сказала она кучеру, и любой, кто на нее смотрел, мог подумать, что, хотя она была бледнее обычного, никогда еще ею не переполняла такая уверенность в себе. И это действительно было ее ощущением. Словно она выпила большой глоток презрения, который пробудил в ней невосприимчивость к другим чувствам. Она увидела нечто настолько ужасное, что ее эмоции отреагировали бурно, породив возбужденную толпу без цели. Ей нужно было что-то активное, на что можно было бы направить свое возбуждение. Она чувствовала в себе силы ходить и работать целый день, без еды и питья. И она собиралась осуществить задуманное с утра: отправиться в Фрешитт и Типтон, чтобы рассказать сэру Джеймсу и своему дяде все, что хотела им сообщить о Лидгейте, чье одиночество в браке во время суда теперь предстало перед ней с новым смыслом и сделало ее еще более готовой стать его защитницей. В своей семейной жизни она никогда не испытывала ничего подобного этой торжествующей силе негодования, ведь в ней всегда присутствовала быстро утихающая боль; и она восприняла это как признак новой силы.
  
  
  «Додо, какие у тебя яркие глаза!» — сказала Селия, когда сэр Джеймс вышел из комнаты. «И ты ничего не видишь, Артур или кто-либо еще. Я знаю, ты собираешься сделать что-то неприятное. Все дело в мистере Лидгейте, или случилось что-то другое?» Селия привыкла наблюдать за своей сестрой с ожиданием.
  
  
  «Да, дорогая, произошло очень много всего», — сказала Додо своим полным голосом.
  
  
  «Интересно, что же это такое?» — сказала Селия, уютно скрестив руки и облокотившись на них.
  
  
  «О, все беды всех людей на лице земли», — сказала Доротея, поднимая руки к затылку.
  
  
  «Боже мой, Додо, ты собираешься что-нибудь для них придумать?» — сказала Селия, немного встревоженная этим гамлетовским бреднем.
  
  
  Но сэр Джеймс снова появился, готовый сопровождать Доротею в поместье Грейндж, и она благополучно завершила свою экспедицию, не отступая от своего решения, пока не добралась до собственных дверей.
  ГЛАВА LXXVIII.
  
  
  «Хотел бы я, чтобы это было вчера, а я в могиле!»
  «Её нежная вера воздвигнута наверху как памятник».
  
  
  Розамонд и Уилл стояли неподвижно — они не знали, сколько времени это продолжалось — он смотрел в сторону того места, где стояла Доротея, а она смотрела на него с сомнением. Розамонд казалось, что это длилось бесконечно, ведь в глубине души она испытывала скорее удовлетворение от произошедшего, чем раздражение. Поверхностные натуры мечтают о легком влиянии на эмоции других, безоговорочно полагаясь на свою собственную ничтожную магию, способную изменить самые глубокие потоки, и будучи уверенными, с помощью красивых жестов и замечаний, что смогут сделать несуществующее таким, каким оно есть. Она знала, что Уилл получил серьезный удар, но она мало привыкла представлять себе душевное состояние других людей, кроме как материалом, сформированным ее собственными желаниями; и она верила в свою способность успокаивать или усмирять. Даже Терций, этот самый порочный из людей, всегда в конечном итоге оказывался смиренным: события были упрямы, но Розамонд все равно сказала бы сейчас, как и до замужества, что никогда не отказывалась от того, к чему стремилась.
  
  
  Она протянула руку и кончиками пальцев положила на рукав пальто Уилла.
  
  
  «Не трогай меня!» — воскликнул он с таким же треском, как от удара плетью, увернулся от нее, побледнел, словно все его тело покалывало от боли. Он резко развернулся на другой конец комнаты и встал напротив нее, засунув пальцы в карманы и запрокинув голову, свирепо глядя не на Розамонд, а на точку в нескольких сантиметрах от нее.
  
  
  Она была глубоко оскорблена, но жесты, которыми она выражала свое возмущение, были такими, которые мог истолковать только Лидгейт. Она внезапно замолчала, села, развязала свисающую шляпку и положила ее поверх шали. Ее маленькие ручки, которые она сложила перед собой, были очень холодными.
  
  
  Для Уилла было бы безопаснее сразу же снять шляпу и уйти; но он не испытывал никакого желания сделать это; напротив, его мучило ужасное желание остаться и раздавить Розамонд своим гневом. Казалось, ему было так же невозможно вынести обрушившуюся на него смертельную беду, не выплеснув свою ярость, как пантере вынести рану от копья, не прыгнув и не укусив. И все же — как он мог сказать женщине, что готов проклясть ее? Он кипел от некоего репрессивного закона, который был вынужден признать: он был опасно взвинчен, и голос Розамонд теперь внес решающую вибрацию. С саркастическим, флейтоподобным тоном она сказала…
  
  
  «Вы можете легко обратиться к госпоже Казобон и объяснить свои предпочтения».
  
  
  «Иди за ней!» — выпалил он с резкостью в голосе. «Думаешь, она обернется, чтобы посмотреть на меня, или будет ценить каждое мое слово больше, чем грязную перышку? — Объясни! Как может мужчина объяснять за счет женщины?»
  
  
  «Можете говорить ей все, что угодно», — сказала Розамонд еще сильнее дрожащим голосом.
  
  
  «Думаешь, она бы лучше ко мне относилась за то, что я пожертвовал тобой? Она не из тех женщин, которым можно льстить за то, что я выставил себя презренным, — не стоит верить, что я должен быть ей верен, потому что я был подонком по отношению к тебе».
  
  
  Он начал беспокойно двигаться, как дикое животное, которое видит добычу, но не может до неё дотянуться. Вскоре он снова вырвался наружу…
  
  
  «Раньше у меня не было никакой надежды — почти никакой — на что-то лучшее. Но я был уверен в одном — что она верила в меня. Что бы обо мне ни говорили и ни делали, она верила в меня. — Теперь этого нет! Она больше никогда не будет считать меня ничем, кроме жалкого притворства — слишком хорошим, чтобы попасть в рай, кроме как на выгодных условиях, и все же продающим себя за любую мелочь. Она будет думать обо мне как о воплощении оскорбления для нее с первого момента, как мы…»
  
  
  Уилл остановился, словно схватил что-то, что нельзя было выбросить и разбить. Он нашел еще один выход для своей ярости, снова схватив слова Розамонд, словно это были пресмыкающиеся, которых нужно задушить и отбросить.
  
  
  «Объясните! Скажите мужчине, чтобы он объяснил, как попал в ад! Объясните мои предпочтения! У меня никогда не было к ней предпочтений, так же как нет предпочтений в отношении дыхания. Рядом с ней нет другой женщины. Я скорее прикоснусь к её руке, если бы она была мёртвой, чем к руке любой другой живой женщины».
  
  
  Розамонд, пока в нее бросали отравленное оружие, почти теряла чувство собственной идентичности и, казалось, пробуждалась к какому-то новому ужасному существованию. В ней не было того холодного, решительного отвращения, того сдержанного самооправдания, которое она испытывала во время самого бурного недовольства Лидгейта: вся ее чувствительность превратилась в ошеломляющую новинку боли; она почувствовала новый, ужасающий толчок под ударом плети, которого никогда прежде не испытывала. То, что чувствовала другая натура, противостоящая ее собственной, впивалось и въедалось в ее сознание. Когда Уилл перестал говорить, она стала образом отвратительной тоски: ее губы побледнели, а в глазах читалось безжизненное отчаяние. Если бы напротив нее стоял Терций, этот взгляд, полный тоски, стал бы для него мучением, и он опустился бы рядом с ней, чтобы утешить ее той твердой поддержкой, которую она часто считала очень дешевой.
  
  
  Пусть Уиллу простят то, что у него не возникло подобного чувства жалости. До этого он не испытывал никакой привязанности к этой женщине, которая испортила идеальный клад его жизни, и он считал себя невиновным. Он знал, что жесток, но пока не мог смягчиться.
  
  
  Закончив говорить, он все еще двигался, словно рассеянный, а Розамонд сидела совершенно неподвижно. Наконец Уилл, словно обдумывая свои слова, поднял шляпу, но еще несколько мгновений стоял нерешительно. Он говорил с ней так, что произнести даже самую банальную фразу было трудно; и все же, когда он уже собирался уйти, не говоря ни слова, он отшатнулся, словно от жестокости; его гнев был подавлен и скован. Он подошел к каминной полке, облокотился на нее рукой и молча ждал… едва ли чего. В нем все еще горел огонь мести, и он не мог произнести ни слова в знак протеста; но тем не менее, он понимал, что, вернувшись к этому очагу, где он наслаждался нежной дружбой, он обнаружил там бедствие – он внезапно открыл ему проблему, которая лежала как внутри, так и за пределами дома. И словно медленные клешни, его преследовало предчувствие, что его жизнь может оказаться в рабстве у этой беспомощной женщины, бросившейся на него в унылой печали своего сердца. Но он мрачно бунтовал против того, что предвещало его внезапное беспокойство, и когда его взгляд упал на израненное лицо Розамонд, ему показалось, что он сам более жалок из двоих; ибо боль должна войти в свою славную жизнь воспоминаний, прежде чем она сможет превратиться в сострадание.
  
  
  И так они оставались много минут, друг напротив друга, вдали, в молчании; лицо Уилла все еще было охвачено немым гневом, а лицо Розамонд — немым горем. Бедняжка не могла ответить взаимностью; ужасный крах иллюзии, на которую она так надеялась, был ударом, который слишком сильно потряс ее: ее маленький мир рухнул, и она чувствовала себя, словно одинокое, растерянное сознание, шатающимся посреди всего этого.
  
  
  Уилл хотел, чтобы она заговорила и хоть как-то смягчила его жестокие слова, которые, казалось, смотрели на них обоих с насмешкой над любыми попытками возродить дружбу. Но она молчала, и наконец, с отчаянным усилием, он спросил: «Зайти к Лидгейту сегодня вечером?»
  
  
  «Если хотите», — ответила Розамонд едва слышно.
  
  
  А потом Уилл вышел из дома, и Марта даже не догадывалась, что он был дома.
  
  
  После его ухода Розамонд попыталась подняться со своего места, но упала в обморок. Придя в себя, она почувствовала себя слишком плохо, чтобы подняться и позвонить в звонок, и оставалась беспомощной, пока девушка, удивленная ее долгим отсутствием, впервые не догадалась поискать ее во всех комнатах на первом этаже. Розамонд сказала, что ей внезапно стало плохо и она потеряла сознание, и попросила помочь ей подняться наверх. Там она бросилась на кровать, не снимая одежды, и лежала в состоянии оцепенения, как это было однажды в памятный день скорби.
  
  
  Лидгейт вернулся домой раньше, чем ожидал, около половины десятого, и застал её там. Осознание её болезни отодвинуло все остальные мысли на второй план. Когда он пощупал её пульс, её взгляд остановился на нём с большей настойчивостью, чем за долгое время, словно она чувствовала какое-то удовлетворение от его присутствия. Он мгновенно заметил разницу, сел рядом с ней, осторожно подложил руку под неё и, наклонившись, сказал: «Бедная Розамонд! Что-то тебя взволновало?» Прижавшись к нему, она разрыдалась и разрыдалась, и следующий час он только успокаивал и ухаживал за ней. Он представлял, что Доротея навещала её, и что всё это воздействие на её нервную систему, которое, очевидно, включало в себя какое-то новое обращение к нему, было вызвано волнением от новых впечатлений, которые вызвал этот визит.
  ГЛАВА LXXIX.
  
  
  «И вот, во сне я увидел, что, закончив разговор, они приблизились к очень грязной трясине посреди равнины; и, не обращая внимания ни на что, оба внезапно упали в болото. Название трясины было Отчаяние». — БАНЬЯН.
  
  
  Когда Розамонд успокоилась, и Лидгейт оставил её, надеясь, что она скоро уснёт под действием обезболивающего, он пошёл в гостиную за книгой, которую оставил там, намереваясь провести вечер в своей мастерской, и увидел на столе письмо Доротеи, адресованное ему. Он не осмелился спросить Розамонд, приходила ли миссис Казобон, но, прочитав это письмо, убедился в этом, поскольку Доротея упомянула, что письмо она отнесёт сама.
  
  
  Когда Уилл Ладислав вошёл чуть позже, Лидгейт встретил его неожиданностью, которая ясно дала понять, что его не предупредили о предыдущем визите, и Уилл не смог сказать: «Разве миссис Лидгейт не говорила вам, что я приходил сегодня утром?»
  
  
  «Бедная Розамонд больна», — тут же добавил Лидгейт в своем приветствии.
  
  
  «Надеюсь, не всерьёз», — сказал Уилл.
  
  
  «Нет, это всего лишь лёгкий нервный шок — следствие некоторого волнения. В последнее время она была слишком взволнована. Честно говоря, Ладислав, я — невезучий дьявол. С тех пор, как ты уехал, мы прошли через несколько кругов чистилища, и в последнее время я оказался на самом краю этого чистилища, хуже, чем когда-либо. Полагаю, ты только-только спустился — выглядишь довольно потрёпанным — ты ещё не так долго в городе, чтобы что-то услышать?»
  
  
  «Я ехал всю ночь и добрался до «Белого Оленя» только в восемь часов утра. Я заперся дома и отдыхал», — сказал Уилл, чувствуя, что его подстерегает тайное бегство, но не видя другого выхода.
  
  
  И тут он услышал рассказ Лидгейта о тех проблемах, которые Розамонд уже описала ему в своей манере. Она не упомянула о том, что имя Уилла связано с публичной историей — эта деталь ее не сразу затронула, — и теперь он услышал это впервые.
  
  
  «Я посчитал нужным сообщить вам, что ваше имя связано с этими разоблачениями», — сказал Лидгейт, который лучше большинства мужчин понимал, как сильно Ладислава может задеть это откровение. «Вы обязательно услышите об этом, как только выйдете в город. Полагаю, Раффлз действительно говорил с вами».
  
  
  «Да», — саркастически ответил Уилл. «Мне повезет, если сплетни не выставят меня самым бесчестным человеком во всей этой истории. Думаю, последняя версия гласит, что я сговорился с Раффлзом убить Булстроуда и сбежал из Мидлмарча ради этого».
  
  
  Он думал: «Вот новое звучание моего имени, которое сделает его привлекательным в её глазах; однако — что оно теперь означает?»
  
  
  Но он ничего не сказал о предложении Булстроуда. Уилл был очень открыт и небрежен в отношении своих личных дел, но одной из самых изысканных черт его натуры была та тонкая щедрость, которая заставила его здесь проявить сдержанность. Он уклонился от признания в отказе от денег Булстроуда в тот момент, когда узнал, что Лидгейту не повезло их принять.
  
  
  Лидгейт тоже был немногословен, скрывая свои чувства. Он не упомянул о переживаниях Розамонд, вызванных их проблемами, а о Доротее сказал лишь: «Миссис Казобон была единственным человеком, кто открыто заявил, что не верит ни одному из подозрений против меня». Заметив перемену в выражении лица Уилла, он избежал дальнейшего упоминания о ней, чувствуя себя слишком неосведомленным об их родственных связях, чтобы не опасаться, что его слова могут иметь какое-то скрытое, болезненное значение. И ему пришло в голову, что настоящей причиной нынешнего визита в Мидлмарч была Доротея.
  
  
  Двое мужчин жалели друг друга, но только Уилл догадывался о масштабе беды своего товарища. Когда Лидгейт с отчаянной покорностью заговорил о переезде в Лондон и со слабой улыбкой добавил: «Мы еще увидимся, старик», Уилл почувствовал невыразимую скорбь и промолчал. Розамонд тем утром умоляла его настоять на этом шаге перед Лидгейтом; и ему казалось, будто он видит в волшебной панораме будущее, где сам скатывается к безрадостному подчинению мелким капризам обстоятельств, что является более распространенным путем к гибели, чем любая отдельная крупная сделка.
  
  
  Мы оказываемся на опасном краю пропасти, когда начинаем пассивно смотреть на себя в будущем и видеть, как нас самих, с безразличным согласием, ведут к безвкусным проступкам и жалким достижениям. Бедный Лидгейт внутренне стонал на этом краю, и Уилл приближался к нему. Сегодня вечером ему казалось, что жестокость его вспышки гнева в адрес Розамонд наложила на него обязательство, и он боялся этого обязательства: он боялся ничего не подозревающей доброжелательности Лидгейта; он боялся собственного отвращения к своей испорченной жизни, которое оставит его в беспричинном легкомыслии.
  ГЛАВА LXXX.
  
  
  Суровый законодатель! И всё же ты носишь
  Милость Божества, обладающая наивысшей благодатью;
  И мы не знаем ничего столь прекрасного.
  Как и улыбка на твоем лице;
  Цветы смеются перед тобой на своих клумбах.
  И благоухание от ступеней твоих;
  Ты оберегаешь звёзды от зла;
  И древнейшие Небеса, благодаря тебе, свежи и сильны.
  —Уордсворт: Ода долгу.
  
  
  Когда утром Доротея увидела мистера Фэрбразера, она пообещала пообедать в доме священника по возвращении из Фрешитта. Между ней и семьей Фэрбразеров происходил частый обмен визитами, что позволяло ей говорить, что в поместье ей совсем не одиноко, и пока что сопротивляться суровому предписанию присутствия компаньонки. Вернувшись домой и вспомнив о своей встрече, она обрадовалась этому; и, обнаружив, что у нее еще есть час до обеда, она направилась прямо в школу и завязала разговор с учителем и учительницей о новом звонке, внимательно слушая их мелкие детали и повторения, и с нарастающим ощущением, что ее жизнь очень насыщена событиями. По пути обратно она остановилась, чтобы поговорить со старым мастером Банни, который сеял семена в саду, и мудро побеседовала с этим сельским мудрецом о том, какие культуры принесут наибольшую прибыль на определенном участке земли, и о результатах шестидесятилетнего опыта в отношении почв — а именно, что если почва достаточно рыхлая, то все будет хорошо, но если же начинается сильная сырость, превращающая ее в кашу, то…
  
  
  Обнаружив, что из-за общительности она опоздала, она поспешно оделась и отправилась в дом священника несколько раньше, чем нужно. В этом доме никогда не было скучно: мистер Фэрбразер, подобно другому Уайту из Селборна, постоянно рассказывал что-то новое о своих немногословных гостях и протеже, которых он учил мальчиков не мучить; и он только что завел пару прекрасных коз, чтобы они стали домашними питомцами всей деревни и свободно гуляли как священные животные. Вечер прошел весело до самого чаепития, Доротея говорила больше обычного и рассуждала с мистером Фэрбразером о возможной истории существ, которые кратко общаются своими усиками и, насколько нам известно, могут проводить реформированные парламенты; как вдруг послышались какие-то невнятные тихие звуки, которые привлекли всеобщее внимание.
  
  
  «Генриетта Нобл, — сказала миссис Фэрбразер, увидев, как ее маленькая сестра встревоженно переминается с ноги на ногу на мебели, — что случилось?»
  
  
  «Я потеряла свою коробочку с леденцами из черепаховой скорлупы. Боюсь, котенок ее укатил», — сказала крошечная старушка, невольно продолжая свои записи, похожие на записи бобра.
  
  
  «Это настоящее сокровище, тётя?» — спросил мистер Фэрбразер, поправляя очки и осматривая ковёр.
  
  
  «Мистер Ладислав подарил мне её», — сказала мисс Нобл. «Немецкая шкатулка — очень красивая, но если она упадёт, то всегда улетит как можно дальше».
  
  
  «Ах, если это подарок Ладислава», — сказал мистер Фэрбразер глубоким, понимающим тоном, вставая и отправляясь на поиски. Шкатулку наконец нашли под комодом, и мисс Нобл с радостью схватила ее, сказав: «В прошлый раз она была под крылом».
  
  
  «Это дело сердечное, с моей тетей», — сказал мистер Фэрбразер, улыбаясь Доротее и снова садясь на свое место.
  
  
  «Если Генриетта Нобл к кому-нибудь привяжется, госпожа Казобон, — с настойчивостью сказала его мать, — она будет как собака, — она возьмет их туфли в качестве подушки и будет спать спокойнее».
  
  
  «Я бы с удовольствием приобрела туфли господина Ладислава», — сказала Генриетта Нобл.
  
  
  Доротея попыталась улыбнуться в ответ. Она с удивлением и раздражением обнаружила, что ее сердце бешено колотится, и что пытаться это сделать после того, как она пришла в себя, совершенно бесполезно. Встревоженная собой — опасаясь очередного предательства столь заметных перемен, — она встала и тихо, с нескрываемой тревогой, сказала: «Я должна идти; я слишком устала».
  
  
  Мистер Фэрбразер, проявив сообразительность, встал и сказал: «Это правда; вы, должно быть, почти вымотались, рассказывая о Лидгейте. Такая работа дает о себе знать, когда ажиотаж спадает».
  
  
  Он отвел ее под руку обратно в поместье, но Доротея не попыталась заговорить, даже когда он пожелал ей спокойной ночи.
  
  
  Сопротивление было исчерпано, и она беспомощно откинулась назад в объятиях непреодолимой боли. Отмахнувшись от Тантриппа несколькими слабыми словами, она заперла дверь и, повернувшись к пустой комнате, сильно сжала руки на макушке и застонала…
  
  
  «О, я его очень любила!»
  
  
  Затем настал час, когда волны страданий потрясли ее настолько сильно, что она не могла больше думать. Она могла лишь громко шептать, сквозь рыдания, о потерянной вере, которую она взрастила и поддерживала живой из крошечного семени еще со времен Рима, — о потерянной радости молчаливой любви и веры к тому, кто, презираемый другими, был достоин ее в ее глазах, — о потерянной женской гордости, царившей в его памяти, — о ее сладкой, смутной надежде на то, что на каком-то пути они встретятся с неизменным узнаванием и примут прошедшие годы как вчерашний день.
  
  
  В тот час она повторила то, на что милосердные взоры одиночества смотрели веками в духовной борьбе человека: она молила о суровости, холоде и мучительной усталости, чтобы они принесли ей облегчение от таинственной бестелесной силы ее страданий; она лежала на голом полу и позволяла ночи окутывать ее холодом; в то время как ее величественное тело сотрясалось от рыданий, словно она была отчаявшимся ребенком.
  
  
  Перед ней предстали два образа — две живые фигуры, которые разорвали ее сердце надвое, словно сердце матери, которая, кажется, видит своего ребенка, разрубленного мечом, и прижимает одну кровоточащую половину к груди, в то время как ее взгляд в агонии устремляется к той половине, которую уносит лежащая женщина, никогда не знавшая материнской боли.
  
  
  Здесь, в непосредственной близости ответной улыбки, здесь, в вибрирующей связи взаимного общения, было светлое существо, которому она доверяла, — существо, пришедшее к ней, словно дух утра, посещающий тусклый свод, где она сидела, как невеста измученной жизни; и теперь, с полным осознанием, которое никогда прежде не пробуждалось, она протянула к нему руки и горько воскликнула, что их близость — это прощание: она открыла для себя свою страсть в этом бесстрастном выражении отчаяния.
  
  
  И вот, отстраненный, но настойчиво сопровождающий ее, двигавшийся повсюду, куда бы она ни двигалась, был Вилл Ладислав, изменившееся убеждение, исчерпавшее надежду, разоблаченная иллюзия — нет, живой человек, к которому еще не могло вырваться ни единого рыдания сожалеющей жалости, исходящего из презрения, негодования и ревнивой, оскорбленной гордости. Пламя гнева Доротеи нелегко было угаснуть, и оно вспыхнуло порывами презрительного упрека. Зачем он вторгся в ее жизнь, жизнь, которая могла бы быть достаточно полной и без него? Зачем он принес ей свою дешевую привязанность и свои пустые слова, которой нечего было дать взамен? Он знал, что обманывает ее — желал в самый момент прощания заставить ее поверить, что он отдал ей всю цену ее сердца, и знал, что потратил половину раньше. Почему он не остался среди толпы, у которой она ничего не просила, а лишь молилась, чтобы они были менее презренными?
  
  
  Но в конце концов, даже для громких шепотных криков и стонов, у нее совсем не осталось сил: она разрыдалась и, рыдая на холодном полу, уснула.
  
  
  В холодные утренние сумерки, когда вокруг все было приглушено, она проснулась — не с изумлением, недоумением, где она находится или что случилось, а с яснейшим осознанием того, что смотрит в глаза скорби. Она встала, укуталась в теплое и села в большое кресло, на котором часто наблюдала раньше. Она была достаточно бодра, чтобы перенести ту тяжелую ночь, не чувствуя себя плохо, за исключением некоторой боли и усталости; но она проснулась в новом состоянии: она чувствовала, будто ее душа освободилась от ужасной борьбы; она больше не боролась со своим горем, а могла сесть с ним как с постоянным спутником и разделить его свои мысли. Ибо теперь мысли нахлынули потоком. Доротее было несвойственно долго, дольше, чем длится приступ, сидеть в тесной темнице своего несчастья, в одурманенном страдании сознания, которое видит чужую участь лишь как свою собственную случайность.
  
  
  Теперь она начала заново переживать то вчерашнее утро, заставляя себя обдумывать каждую деталь и ее возможный смысл. Была ли она одна в той сцене? Было ли это событие только ее? Она заставляла себя думать, что оно связано с жизнью другой женщины — женщины, к которой она отправилась с желанием привнести ясность и утешение в свою затуманенную юность. В своем первом всплеске ревнивого негодования и отвращения, покидая эту ненавистную комнату, она отбросила всю милость, с которой предназначалась для этого визита. Она окутала Уилла и Розамонду своим пылающим презрением, и ей казалось, что Розамонда навсегда исчезла из ее поля зрения. Но это низкое побуждение, которое делает женщину более жестокой к сопернице, чем к неверному возлюбленному, не могло вновь проявиться в Доротее, когда господствующий в ней дух справедливости однажды преодолел смятение и показал ей истинную меру вещей. Все те активные размышления, которыми она прежде обдумывала для себя испытания судьбы Лидгейта и этот молодой брачный союз, который, как и ее собственный, казался не только явным, но и скрытым, — весь этот яркий, сочувственный опыт вернулся к ней теперь как сила: он проявил себя подобно приобретенному знанию и не позволяет нам видеть так, как мы видели в дни нашего невежества. Она сказала своей неизлечимой скорби, что она должна сделать ее более полезной, а не оттолкнуть от усилий.
  
  
  И разве это не кризис в трех жизнях, чья связь с ее жизнью накладывала на нее обязательство, словно они были молящимися, несущими священную ветвь? Объекты ее спасения не должны были быть объектом ее воображения: они были выбраны для нее. Она стремилась к совершенному Правоте, чтобы оно могло занять трон внутри нее и управлять ее заблудшей волей. «Что мне делать — как мне поступать сейчас, в этот самый день, если бы я могла обнять свою собственную боль, заставить ее замолчать и думать об этих трех?»
  
  
  Ей потребовалось много времени, чтобы прийти к этому вопросу, и в комнату проник свет. Она распахнула шторы и посмотрела на видневшуюся дорогу, а за воротами виднелись поля. На дороге шел мужчина с узлом на спине и женщина с младенцем; в поле она видела движущиеся фигуры — возможно, пастуха с собакой. Вдали, в склоняющемся небе, сиял жемчужный свет; и она ощущала необъятность мира и многообразие пробуждений людей к труду и выносливости. Она была частью этой непроизвольной, пульсирующей жизни и не могла ни смотреть на нее из своего роскошного жилища как простой наблюдатель, ни прятать глаза в эгоистичных жалобах.
  
  
  Что именно она решила сделать в тот день, пока не было до конца ясно, но что-то, чего она могла достичь, будоражило ее, словно приближающийся ропот, который вскоре должен был стать отчетливым. Она сняла одежду, которая, казалось, была пропитана усталостью от напряженного наблюдения, и начала приводить себя в порядок. Вскоре она позвала Тантриппа, который пришел в халате.
  
  
  «Да вы же, мадам, в эту благословенную ночь вы ни разу не лежали в постели», — выпалил Тантрипп, сначала взглянув на кровать, а затем на лицо Доротеи, которое, несмотря на купание, имело бледные щеки и розовые веки, как у больной матери. «Вы покончите с собой, покончите. Кто угодно может подумать, что теперь вы имеете право немного утешиться».
  
  
  «Не волнуйся, Тантрипп, — сказала Доротея, улыбаясь. — Я выспалась; я не больна. Буду рада чашечке кофе, как только она появится. И я хочу, чтобы ты принесла мне мое новое платье; и, скорее всего, сегодня мне понадобится мой новый чепчик».
  
  
  «Они пролежали там месяц с лишним, ожидая вас, мадам, и я буду очень благодарен, если увижу вас без нескольких фунтов лишнего крепа», — сказал Тантрипп, наклоняясь, чтобы разжечь огонь. «В трауре есть смысл, как я всегда говорил; и три складки внизу вашей юбки и простая вышивка на вашем чепчике — а если кто и выглядел ангелом, так это вы в сетчатой вышивке — это то, что остается неизменным второй год. По крайней мере, так я думаю», — закончил Тантрипп, с тревогой глядя на огонь; «и если кто-нибудь женится на мне, льстя себе, что я буду носить эти жалкие плакальщицы два года ради него, он будет обманут собственным тщеславием, вот и все».
  
  
  «Огонь вполне подойдёт, мой дорогой Тан», — сказала Доротея, как и в старые добрые времена в Лозанне, только очень тихим голосом; «принеси мне кофе».
  
  
  Она плюхнулась в большое кресло и, устало облокотившись на него головой, ушла, удивляясь этой странной противоречивости в своей юной госпоже — тому, что именно утром, когда ее лицо больше походило на вдовье, чем когда-либо, она попросила о более легком траурном одеянии, от которого ранее отказалась. Тантрипп никогда бы не разгадал эту тайну. Доротея хотела признать, что ее жизнь не стала менее насыщенной от того, что она похоронила личную радость; а предание о том, что свежие одежды являются неотъемлемой частью посвящения, не давало ей покоя, заставляло ее стремиться даже к этой незначительной внешней помощи для обретения спокойной решимости. Ибо эта решимость давалась нелегко.
  
  
  Тем не менее, в одиннадцать часов она уже шла в сторону Мидлмарча, решив, что как можно тише и незаметнее предпримет вторую попытку увидеть и спасти Розамонд.
  ГЛАВА LXXXI.
  
  
  Du Erde warst auch diese Nacht beständig,
  Und atmest neu erquickt zu meinen Füssen,
  Самый первый шаг с Lust mich zu umgeben,
  Du regst und rührst ein kräftiges Beschliessen
  Zum höchsten Dasein immerfort zu streben.
  —Фауст: 2-я позиция.
  
  
  Когда Доротея снова стояла у дверей дома Лидгейта, разговаривая с Мартой, он находился в соседней комнате с приоткрытой дверью, готовясь выйти. Он услышал ее голос и тотчас же подошел к ней.
  
  
  «Как вы думаете, миссис Лидгейт сможет принять меня сегодня утром?» — спросила она, подумав, что лучше воздержаться от любых упоминаний о своем предыдущем визите.
  
  
  «Я не сомневаюсь, что она почувствует себя хорошо, — сказал Лидгейт, подавляя мысли о внешности Доротеи, которая изменилась не меньше, чем у Розамонд, — если вы будете так любезны войти и я передам ей, что вы здесь. С тех пор, как вы были здесь вчера, ей было не очень хорошо, но сегодня утром ей лучше, и я думаю, что очень вероятно, что она поднимет себе настроение, увидев вас снова».
  
  
  Было очевидно, что Лидгейт, как и ожидала Доротея, ничего не знал об обстоятельствах ее вчерашнего визита; более того, ему, похоже, казалось, что она осуществила его в соответствии со своим намерением. Она подготовила небольшую записку с просьбой к Розамонд прийти к ней, которую она отдала бы слуге, если бы он не мешал, но теперь она очень беспокоилась о последствиях его заявления.
  
  
  Проведя ее в гостиную, он остановился, достал из кармана письмо и вложил его ей в руки, сказав: «Я написал это вчера вечером и собирался отвезти в Лоуик на своей машине. Когда человек благодарен за что-то слишком хорошее для обычной благодарности, письмо менее неудовлетворительно, чем речь — по крайней мере, он не слышит, насколько несостоятельны эти слова».
  
  
  Лицо Доротеи просветлело. «Это я больше всего благодарна тебе за то, что ты позволил мне занять это место. Ты дал согласие?» — спросила она, внезапно засомневавшись.
  
  
  «Да, чек будет отправлен Булстроуду сегодня».
  
  
  Больше он ничего не сказал, а поднялся наверх к Розамонд, которая только что закончила одеваться, и лениво сидел, размышляя, что ей делать дальше. Ее привычная занятость в мелочах, даже в дни печали, побуждала ее начать какое-нибудь дело, которое она либо медленно выполняла, либо прерывала из-за отсутствия интереса. Она выглядела больной, но вернулась к своему обычному спокойствию, и Лидгейт боялся беспокоить ее вопросами. Он рассказал ей о письме Доротеи с чеком, а потом сказал: «Ладислав пришел, Рози; он сидел со мной вчера вечером; думаю, он будет здесь и сегодня. Мне показалось, что он выглядел довольно потрепанным и подавленным». И Розамонд ничего не ответила.
  
  
  Подойдя к ней, он очень мягко сказал: «Рози, дорогая, госпожа Казобон снова пришла к тебе; ты бы хотела с ней увидеться, не так ли?» То, что она покраснела и несколько испуганно дернулась, его не удивило после волнения, вызванного вчерашней встречей — волнение, подумал он, благотворное, поскольку, похоже, это заставило ее снова повернуться к нему.
  
  
  Розамонд не смела сказать «нет». Она не смела даже коснуться вчерашних событий. Зачем снова пришла миссис Казобон? Ответ был пустым, и Розамонд могла лишь заполнить его ужасом, ведь язвительные слова Уилла Ладислава заставляли каждую мысль о Доротее снова и снова болеть. Тем не менее, в своей новой унизительной неуверенности она не смела ничего сделать, кроме как подчиниться. Она не сказала «да», но встала и позволила Лидгейту накинуть ей на плечи легкую шаль, сказав: «Я немедленно ухожу». Затем ей в голову пришла мысль, которая побудила ее сказать: «Пожалуйста, скажите Марте, чтобы она никого больше не приводила в гостиную». И Лидгейт согласился, думая, что полностью понимает ее желание. Он проводил ее до двери гостиной, а затем отвернулся, заметив про себя, что он довольно неуклюжий муж, раз зависит от влияния другой женщины в вопросе доверия жены к нему.
  
  
  Розамонд, закутавшись в мягкую шаль, направлялась к Доротее, но внутри себя она хранила холодную сдержанность. Неужели миссис Казобон пришла что-нибудь сказать ей о Уилле? Если так, то эта вольность вызывала у Розамонд возмущение; и она приготовилась отвечать на каждое слово вежливой бесстрастностью. Уилл слишком сильно задел ее самолюбие, чтобы она могла испытывать какие-либо угрызения совести по отношению к нему и Доротее: ее собственная обида казалась гораздо большей. Доротея была не только «предпочтительной» женщиной, но и обладала огромным преимуществом, будучи благодетельницей Лидгейта; и бедной Розамонд, смущенно и мучительно глядя в глаза, казалось, что эта миссис Казобон — эта женщина, которая доминировала во всем, что касалось ее, — пришла теперь с чувством превосходства и с враждебностью, побуждающей ее использовать это преимущество. Действительно, не только Розамонд, но и любой другой человек, зная внешние обстоятельства дела, а не просто вдохновение, которым руководствовалась Доротея, вполне мог бы задаться вопросом, зачем она пришла.
  
  
  Розамонд, словно очаровательный призрак самой себя, с изящной стройностью, окутанной мягкой белой шалью, с округлыми детскими губами и щеками, неизбежно говорящими о мягкости и невинности, остановилась в трех ярдах от своей гостьи и поклонилась. Но Доротея, снявшая перчатки, поддавшись импульсу, которому она никогда не могла сопротивляться, когда хотела почувствовать свободу, подошла ближе и с лицом, полным печальной, но милой открытости, протянула руку. Розамонд не могла не встретиться с ней взглядом, не могла не положить свою маленькую руку в руку Доротеи, которая с нежной материнской заботой сжала ее; и тут же в ней зародилось сомнение в собственных прихотях. Взгляд Розамонд был быстр на лицах; она увидела, что лицо госпожи Казобон выглядело бледным и изменившимся со вчерашнего дня, но все же нежным, и похожим на твердую мягкость ее руки. Но Доротея слишком полагалась на собственные силы: ясность и интенсивность ее мыслей этим утром были продолжением нервного возбуждения, которое сделало ее тело таким же опасно чувствительным, как кусочек тончайшего венецианского хрусталя; и, взглянув на Розамонд, она вдруг почувствовала, как ее сердце переполняется, и она не смогла говорить — все ее усилия были направлены на то, чтобы сдержать слезы. Ей это удалось, и эмоция лишь пробежала по ее лицу, словно рыдание; но это усилило впечатление Розамонд о том, что душевное состояние госпожи Казобон должно быть совсем иным, чем она себе представляла.
  
  
  И вот они без лишних слов сели на два стула, которые оказались ближе всего и к тому же находились близко друг к другу; хотя Розамонд, впервые поклонившись, решила держаться подальше от миссис Казобон. Но она перестала думать о том, чем всё закончится, — лишь гадала, что произойдёт. А Доротея начала говорить довольно просто, постепенно обретая уверенность.
  
  
  «Вчера у меня было поручение, которое я не закончила; поэтому я снова здесь так скоро. Вы не сочтете меня слишком обременительной, когда я скажу вам, что пришла поговорить с вами о несправедливости, совершенной по отношению к мистеру Лидгейту. Вас обрадует, не правда ли?, что вы знаете о нем многое, что он, возможно, не любит говорить о себе только потому, что это в его же пользу и для его же чести. Вам будет приятно узнать, что у вашего мужа есть верные друзья, которые не перестали верить в его высокий характер? Вы позволите мне рассказать об этом, не думая, что я позволяю себе вольность?»
  
  
  Доброжелательный, умоляющий тон, который, казалось, струился с великодушной беззаботностью, преодолевая все факты, которые наполняли разум Розамонд как основания для препятствий и ненависти между ней и этой женщиной, обрушился на ее робкое, едва сдерживаемое беспокойство, словно теплый ручей. Конечно, миссис Касаубон знала все факты, но она не собиралась говорить ни о чем, связанном с ними. Это облегчение было слишком велико, чтобы Розамонд могла сейчас испытывать что-либо еще. Она ответила мило, в новом душевном покое…
  
  
  «Я знаю, что вы были очень хороши. Мне бы хотелось услышать все, что вы скажете мне о Терции».
  
  
  «Позавчера, — сказала Доротея, — когда я попросила его приехать в Лоуик, чтобы высказать свое мнение о делах больницы, он рассказал мне все о своем поведении и чувствах в этом печальном событии, которое заставило невежественных людей заподозрить его. Причина, по которой он рассказал мне об этом, заключалась в том, что я осмелилась спросить его. Я верила, что он никогда не поступал бесчестно, и умоляла его рассказать мне всю историю. Он признался мне, что никогда раньше об этом не рассказывал, даже вам, потому что ему очень не нравилось говорить: «Я не был неправ», как будто это доказательство, когда есть виновные люди, которые так скажут. Правда в том, что он ничего не знал об этом человеке Раффлзе или о каких-либо плохих секретах, связанных с ним; и он думал, что мистер Булстроуд предложил ему деньги, потому что раскаялся, из доброты, в том, что раньше отказался от них. Все его беспокойство о пациенте было направлено на то, чтобы лечить его правильно, и он немного беспокоился, что дело закончилось не так, как он ожидал; но он думал тогда и думает до сих пор «Думает, что, возможно, никто ни в чем не виноват. И я сказала об этом мистеру Фэрбразеру, мистеру Бруку и сэру Джеймсу Четтаму: все они верят в вашего мужа. Это вас обрадует, не так ли? Это придаст вам мужества?»
  
  
  Лицо Доротеи оживилось, и, когда оно озарило Розамонд, стоявшую совсем рядом, она почувствовала что-то вроде застенчивой робости перед начальницей, в присутствии этой самозабвенной страсти. Смущенно покраснев, она сказала: «Спасибо, вы очень добры».
  
  
  «И он чувствовал, как сильно ошибался, не рассказав тебе обо всем этом. Но ты простишь его. Это потому, что он больше всего на свете заботится о твоем счастье — он чувствует, что его жизнь неразрывно связана с твоей, и ему больнее всего на свете от того, что его несчастья причиняют боль тебе. Он смог поговорить со мной, потому что я равнодушный человек. И тогда я спросила его, могу ли я прийти к тебе; потому что я очень сочувствовала ему и тебе. Вот почему я пришла вчера и пришла сегодня. Беды так тяжело переносить, не правда ли? — Как мы можем жить и думать, что у кого-то есть беда — мучительная беда — и мы можем им помочь, и никогда не пытаться?»
  
  
  Доротея, полностью поддавшись эмоциям, которые она выражала, забыла обо всем, кроме того, что говорила от всего сердца Розамонд, исходя из глубины своих собственных страданий. Эмоции все сильнее проникали в ее речь, пока ее голос не стал звучать до самых костей, словно тихий крик страдающего существа во тьме. И она неосознанно снова положила руку на ту маленькую ручку, которую нажимала раньше.
  
  
  Розамонд, с непреодолимой болью, словно ее рану исследовали, разрыдалась в истерике, как и накануне, когда цеплялась за мужа. Бедная Доротея чувствовала, как на нее накатывает волна собственного горя — ее мысли были заняты возможным участием Уилла Ладислава в душевном смятении Розамонд. Она начала бояться, что не сможет сдержаться до конца этой встречи, и, хотя ее рука все еще лежала на коленях Розамонд, хотя рука под ней была отдернута, она боролась с нарастающими рыданиями. Она пыталась взять себя в руки, думая, что это может быть поворотным моментом в трех жизнях — не в ее собственной; нет, там произошло необратимое, а — в тех трех жизнях, которые соприкасались с ее жизнью в торжественном окружении опасности и бедствия. Хрупкое существо, плачущее рядом с ней, — возможно, еще есть время спасти ее от страданий ложных, несовместимых уз; И этот момент был непохож ни на какой другой: она и Розамонд больше никогда не смогут быть вместе, испытывая то же волнующее чувство, что и вчера. Она чувствовала, что их отношения настолько особенные, что оказывают на неё особое влияние, хотя и не подозревала, что миссис Лидгейт в полной мере осознаёт, как сильно она переживает из-за этого.
  
  
  Для Розамонд это был совершенно новый кризис, даже более неожиданный, чем Доротея могла себе представить: она пережила первый сильный шок, разрушивший её мир грёз, в котором она была уверена в себе и критически относилась к другим; и это странное, неожиданное проявление чувств у женщины, к которой она приближалась с отвращением и страхом, как к той, которая неизбежно должна была испытывать к ней ревнивую ненависть, ещё больше содрогнуло её душу от ощущения, что она оказалась в неизвестном мире, который только что ворвался в её жизнь.
  
  
  Когда судорожный плач Розамонд утих, и она убрала платок, которым закрывала лицо, ее взгляд встретился с взглядом Доротеи так же беспомощно, словно это были голубые цветы. Какой смысл думать о поведении после такого плача? А Доротея выглядела почти по-детски, с едва заметной, тихой слезинкой. Между ними рухнула гордость.
  
  
  «Мы говорили о вашем муже, — сказала Доротея с некоторой робостью. — Мне показалось, что на днях его внешность печально изменилась от страданий. Я не видела его много недель. Он сказал, что чувствовал себя очень одиноким во время суда; но я думаю, что он бы перенес все это легче, если бы смог быть с вами откровенным».
  
  
  «Тертий так злится и теряет терпение, если я что-нибудь говорю, — сказала Розамонд, представив, что он жаловался на нее Доротее. — Ему не стоит удивляться тому, что я возражаю против разговоров с ним на болезненные темы».
  
  
  «Он винил себя за то, что молчал», — сказала Доротея. «Он говорил о тебе, что не может быть счастлив, делая что-либо, что причиняет тебе несчастье, — что его брак, конечно же, является узами, которые должны влиять на его выбор во всем; и по этой причине он отказался от моего предложения остаться в Госпитале, потому что это обязывало бы его остаться в Мидлмарче, и он не стал бы делать ничего, что причинило бы тебе боль. Он мог говорить это мне, потому что знает, что мой брак был полон испытаний из-за болезни моего мужа, которая мешала его планам и огорчала его; и он знает, как тяжело мне постоянно бояться причинить боль другому, кто связан с нами».
  
  
  Доротея немного подождала; она заметила легкое удовольствие, промелькнувшее на лице Розамонд. Но ответа не последовало, и она продолжила, дрожа всем телом: «Брак так непохож на все остальное. В той близости, которую он приносит, есть что-то даже ужасное. Даже если бы мы любили кого-то другого больше, чем тех, за кого мы вышли замуж, это было бы бесполезно» — бедная Доротея, в своем трепетающем беспокойстве, могла лишь срывать слова, — «Я имею в виду, что брак поглощает всю нашу способность давать или получать какое-либо благословение в такой любви. Я знаю, что он может быть очень дорог, но он убивает наш брак, а потом брак остается с нами, как убийство, и все остальное исчезает. А потом наш муж — если он любил и доверял нам, а мы не помогли ему, а наложили проклятие на его жизнь…»
  
  
  Ее голос понизился до очень низкого уровня: ее охватил страх зайти слишком далеко и говорить так, словно она сама — совершенство, обращающееся к заблуждениям. Она была слишком поглощена собственными тревогами, чтобы заметить, что Розамонд тоже дрожит; и, испытывая потребность выразить сочувственное сопереживание, а не упрек, она положила руки на руки Розамонд и сказала с более взволнованной быстротой: — Я знаю, я знаю, что это чувство может быть очень дорогим — оно овладело нами неожиданно — оно так тяжело, что расставание с ним может показаться смертью — и мы слабы — я слаба…
  
  
  Волны собственного горя, из которых она пыталась вырваться, чтобы спасти другую, обрушились на Доротею с непреодолимой силой. Она замерла в безмолвном волнении, не плача, но чувствуя, будто ее внутренне сковывают. Ее лицо побледнело, губы задрожали, и она беспомощно сжала руки, лежавшие под ними.
  
  
  Розамонд, охваченная чувством, более сильным, чем её собственное, — несущаяся в новом движении, которое придавало всему новый, ужасный, неопределённый облик, — не могла подобрать слов, но невольно приложила губы к лбу Доротеи, который был совсем рядом, и затем на минуту две женщины обнялись, словно потерпевшие кораблекрушение.
  
  
  «Ты думаешь о том, что не соответствует действительности», — прошептала Розамонд с нетерпением, всё ещё чувствуя объятия Доротеи, движимая таинственной потребностью освободиться от чего-то, что угнетало её, словно от кровной вины.
  
  
  Они отошли друг от друга, глядя друг на друга.
  
  
  «Когда вы пришли вчера, все оказалось не так, как вы ожидали», — сказала Розамонд тем же тоном.
  
  
  Доротея удивлённо посмотрела на всех. Она ожидала оправдания самой Розамонд.
  
  
  «Он рассказывал мне, как любил другую женщину, чтобы я знала, что он никогда не сможет полюбить меня», — сказала Розамонд, всё больше торопясь. «И теперь я думаю, что он ненавидит меня, потому что… потому что ты вчера ошиблась. Он говорит, что именно из-за меня ты будешь плохо о нём думать — думать, что он лжец. Но это произойдёт не из-за меня. Он никогда не любил меня — я знаю, что не любил — он всегда относился ко мне пренебрежительно. Вчера он сказал, что для него не существует другой женщины, кроме тебя. Вся вина за случившееся лежит на мне. Он сказал, что никогда не сможет тебе ничего объяснить — из-за меня. Он сказал, что ты больше никогда не сможешь хорошо о нём думать. Но теперь я тебе рассказала, и он больше не может меня упрекать».
  
  
  Розамонд излила свою душу под влиянием импульсов, которых она прежде не знала. Она начала свою исповедь под гнетущим влиянием эмоций Доротеи; и по мере того, как она продолжала, у нее возникало ощущение, что она отталкивает упреки Уилла, которые все еще были словно ножевая рана в ее душе.
  
  
  Чувство отвращения, охватившее Доротею, было слишком сильным, чтобы назвать его радостью. Это было смятение, в котором ужасное напряжение ночи и утра породило непреодолимую боль: она поняла, что это будет радость, только когда восстановит способность её ощущать. Её сознание было наполнено безграничным сочувствием; теперь она заботилась о Розамонд без борьбы и искренне откликнулась на её последние слова.
  
  
  «Нет, он больше не может тебя упрекать».
  
  
  Как обычно, она склонна переоценивать хорошее в других, но в этот раз ее сердце переполнилось благодарностью к Розамонд за ее великодушные усилия, которые избавили ее от страданий, не считая, что эти усилия были лишь отражением ее собственной энергии. После недолгой паузы она сказала…
  
  
  «Вы не сожалеете, что я пришел сегодня утром?»
  
  
  «Нет, вы были очень добры ко мне, — сказала Розамонд. — Я не думала, что вы будете так добры. Я была очень несчастна. Сейчас я несчастна. Всё так грустно».
  
  
  «Но лучшие дни обязательно наступят. Вашего мужа по праву будут ценить. И он рассчитывает на вашу поддержку. Он любит вас больше всего. Самой большой потерей было бы потерять это — а вы этого не потеряли», — сказала Доротея.
  
  
  Она попыталась отогнать слишком сильную мысль о собственном облегчении, чтобы не упустить хоть какой-то знак того, что Розамонд снова испытывает чувства к своему мужу.
  
  
  — Значит, Тертиус не нашел во мне недостатков? — спросила Розамонд, понимая теперь, что Лидгейт мог сказать госпоже Казобон что угодно, и что она, безусловно, отличалась от других женщин. Возможно, в этом вопросе чувствовался легкий оттенок ревности. Улыбка начала играть на лице Доротеи, когда она произнесла…
  
  
  «Нет, конечно! Как вы могли себе это представить?» Но тут дверь открылась, и вошел Лидгейт.
  
  
  «Я вернулся в своем обычном амплуа врача, — сказал он. — После моего отъезда меня преследовали два бледных лица: миссис Казобон выглядела так же нуждающейся в уходе, как и вы, Рози. И я подумал, что не выполнил свой долг, оставив вас вместе; поэтому, когда я был у Коулмана, я вернулся домой. Я заметил, что вы идете пешком, миссис Казобон, и небо изменилось — кажется, идет дождь. Могу ли я послать кого-нибудь, чтобы он приказал забрать вашу карету?»
  
  
  «О нет! Я сильна: мне нужна прогулка», — сказала Доротея, поднимаясь с оживленным выражением лица. «Мы с миссис Лидгейт много разговаривали, и мне пора идти. Меня всегда обвиняли в чрезмерности и многословии».
  
  
  Она протянула руку Розамонд, и они попрощались искренне и тихо, без поцелуя и других проявлений эмоций: между ними было слишком много серьезных чувств, чтобы выражать их поверхностно.
  
  
  Когда Лидгейт проводил ее до двери, она ничего не сказала о Розамонд, но рассказала ему о мистере Фэрбразере и других друзьях, которые с доверием выслушали его рассказ.
  
  
  Когда он вернулся к Розамонд, она уже бросилась на диван, обессиленная и смиренная.
  
  
  — Ну что ж, Рози, — сказал он, стоя над ней и касаясь её волос, — что ты теперь думаешь о миссис Казобон, после того как так много с ней повидала?
  
  
  «Я думаю, она лучше всех на свете, — сказала Розамонд, — и она очень красива. Если ты будешь так часто с ней разговаривать, ты будешь недовольна мной еще больше, чем когда-либо!»
  
  
  Лидгейт рассмеялся, услышав фразу «так часто». «Но разве она сделала вас менее недовольным мной?»
  
  
  «Думаю, да», — сказала Розамонд, глядя ему в лицо. «Как тяжело тебе в глаза, Тертий, — и откинь волосы назад». Он поднял свою большую белую руку, чтобы послушаться ее, и был благодарен за этот маленький знак интереса к себе. Бедная Розамонд вернулась, бродячая, ужасно израненная — достаточно кроткая, чтобы приютиться под старым, презираемым укрытием. И укрытие все еще было: Лидгейт с печальным смирением принял свою суженную судьбу. Он выбрал это хрупкое создание и взял на себя бремя ее жизни. Он должен был идти, как мог, неся это бремя жалко.
  ГЛАВА LXXXII.
  
  
  «Моя скорбь — в будущем, а радость — позади».
  —Шекспир: Сонеты.
  
  
  Изгнанники, как известно, питаются в основном надеждами и вряд ли останутся в изгнании, если их к этому не принудят. Когда Уилл Ладислав изгнал себя из Мидлмарча, он не поставил перед собой более серьезного препятствия на пути к возвращению, чем собственное решение, которое отнюдь не было железной преградой, а всего лишь состоянием души, способным раствориться в менуэте с другими состояниями души и обнаружить себя склоняющимся, улыбающимся и уступающим место с вежливой покорностью. Шли месяцы, и ему становилось все труднее объяснить, почему бы ему не сбежать в Мидлмарч — просто ради того, чтобы услышать что-нибудь о Доротее; и если во время такого короткого визита он по странному совпадению встретится с ней, ему не стоит стыдиться невинного путешествия, которое, как он заранее полагал, совершать не следует. Поскольку он был безнадежно разлучен с ней, он, конечно же, мог бы рискнуть отправиться в ее окрестности; а что касается подозрительных друзей, которые держали дракона, наблюдающего за ней, — их мнение со временем и со сменой обстановки казалось все менее важным.
  
  
  И появилась причина, совершенно независимая от Доротеи, которая, казалось, превращала поездку в Мидлмарч в своего рода филантропический долг. Уилл бескорыстно занимался планированием нового поселения на Дальнем Западе, и необходимость в средствах для осуществления этого замысла заставила его задуматься, не будет ли похвально использовать свои права на Булстроуда, настаивая на применении предложенных ему денег для реализации плана, который, вероятно, принесет большую пользу. Этот вопрос казался Уиллу весьма сомнительным, и его отвращение к возобновлению каких-либо отношений с банкиром могло бы заставить его быстро отбросить его, если бы в его воображении не возникла вероятность того, что его решение можно было бы принять более взвешенно, посетив Мидлмарч.
  
  
  Именно это Уилл назвал причиной своего приезда. Он намеревался довериться Лидгейту и обсудить с ним денежный вопрос, а также развлечься в течение нескольких вечеров своего пребывания, много слушать музыку и болтать с прекрасной Розамонд, не забывая при этом о своих друзьях в доме священника в Лоуике: если дом священника находился недалеко от поместья, то это не было его виной. Перед отъездом он пренебрег братьями Фэр, гордо сопротивляясь возможному обвинению в косвенном стремлении к общению с Доротеей; но голод нас укрощает, и Уилл очень жаждал увидеть определенную фигуру и услышать определенный голос. Ничто не могло его заменить — ни опера, ни беседы с ревностными политиками, ни лестный прием (в темных уголках) его новой руки в написании ведущих статей.
  
  
  Так он спустился вниз, с уверенностью предвидя, как почти всё будет в его привычном маленьком мире; опасаясь, конечно, что никаких сюрпризов во время его визита не будет. Но он обнаружил, что этот скучный мир находится в ужасно динамичном состоянии, в котором даже шутки и лиризм стали взрывоопасными; и первый день этого визита стал самой роковой эпохой в его жизни. На следующее утро он был так измучен кошмаром последствий — он так боялся предстоящих событий, — что, увидев во время завтрака прибытие дилижанса из Риверстона, он поспешно вышел и занял своё место в нём, чтобы хотя бы на день освободиться от необходимости что-либо делать или говорить в Мидлмарче. Уилл Ладислав оказался в одном из тех запутанных кризисов, которые встречаются в жизни чаще, чем можно себе представить, из-за поверхностной абсолютности человеческих суждений. Он застал Лидгейта, к которому испытывал самое искреннее уважение, в обстоятельствах, которые требовали его всесторонней и откровенной симпатии; И причина, по которой, несмотря на это утверждение, Уиллу было бы лучше избегать всякой дальнейшей близости или даже контакта с Лидгейтом, заключалась именно в том, что такой шаг казался невозможным. Для человека с таким восприимчивым темпераментом, как у Уилла — без малейшей нейтральной зоны безразличия в его натуре, готового превратить все, что с ним случалось, в столкновение страстной драмы — откровение о том, что Розамонд каким-либо образом поставила свое счастье в зависимость от него, стало для него неизмеримо большим испытанием, которое его вспышка ярости по отношению к ней значительно усугубила. Он ненавидел свою собственную жестокость, и все же боялся показать всю полноту своего смягчения: он должен был снова пойти к ней; дружба не могла внезапно закончиться; и ее несчастье было силой, которой он боялся. И все это время в предстоящей жизни не было и намека на наслаждение, как если бы ему отрубили конечности, и он начинал новую жизнь на костылях. Ночью он размышлял, не стоит ли ему сесть в дилижанс, не в Риверстон, а в Лондон, оставив записку Лидгейту, которая послужила бы ему временным оправданием для отъезда. Но сильные чувства удерживали его от этого внезапного отъезда: горечь, омрачавшая его счастье от мыслей о Доротее, сокрушительное разрушение той главной надежды, которая оставалась, несмотря на признаваемую необходимость отречения, были слишком свежим горем, чтобы он мог смириться с этим и сразу же уйти в даль, которая также была отчаянием.
  
  
  Таким образом, он не сделал ничего более решительного, чем сесть в дилижанс Риверстона. Он вернулся им еще при свете дня, решив, что вечером ему нужно отправиться в Лидгейтс. Рубикон, как мы знаем, был очень незначительным ручьем на вид; его значение заключалось исключительно в определенных невидимых условиях. Уилл чувствовал себя так, словно его заставили пересечь свой небольшой пограничный ров, и то, что он видел за ним, было не империей, а недовольным подчинением.
  
  
  Но порой, даже в повседневной жизни, нам дано стать свидетелями спасительного влияния благородной натуры, божественной силы спасения, которая может заключаться в самопокорном акте единения. Если бы Доротея после ночных страданий не отправилась на прогулку к Розамонд, — возможно, она бы приобрела более высокую репутацию за благоразумие, — но это, безусловно, не пошло бы на пользу тем троим, которые находились у одного очага в доме Лидгейта в половине десятого вечера.
  
  
  Розамонд была готова к визиту Уилла и встретила его вялой холодностью, которую Лидгейт объяснил её нервным истощением, о котором он и не подозревал, что оно как-то связано с Уиллом. И когда она молча сидела, склонившись над работой, он невинно извинился за неё косвенно, попросив её откинуться назад и отдохнуть. Уилл был несчастен от необходимости играть роль друга, впервые появившегося и приветствующего Розамонд, в то время как его мысли были заняты её чувствами после вчерашней сцены, которые, казалось, всё ещё неумолимо окружали их обоих, подобно мучительному видению двойного безумия. Случилось так, что никто не позвал Лидгейта выйти из комнаты; но когда Розамонд налила чай, и Уилл подошёл, чтобы взять его, она положила крошечный кусочек сложенной бумаги в его блюдце. Он увидел его и быстро схватил, но, возвращаясь в свою гостиницу, не горел желанием развернуть бумагу. То, что написала ему Розамонд, вероятно, лишь усугубит болезненные воспоминания вечера. Тем не менее, он открыл и прочитал письмо при свете свечи у своей кровати. В ее аккуратном почерке было всего несколько слов:
  
  
  «Я рассказала госпоже Казобон. Она нисколько не заблуждается насчет вас. Я рассказала ей, потому что она пришла ко мне и была очень добра. Теперь вам не в чем будет меня упрекать. Я ничем вам не помешала».
  
  
  Эти слова не принесли ему ни капли радости. Размышляя о них с разгоряченным воображением, Уилл чувствовал, как горят его щеки и уши при мысли о том, что произошло между Доротеей и Розамонд, — при мысли о том, насколько сильно Доротея может чувствовать себя уязвленной, получив объяснение его поведения. В ее сознании могла остаться изменившаяся связь с ним, которая внесла непоправимый вклад — неизгладимый недостаток. Активно фантазируя, он погрузился в состояние сомнения, немногим легче, чем у человека, спасшегося от крушения ночью и стоящего на неизвестной земле во тьме. До того несчастного вчерашнего дня — за исключением давнего момента досады в той же самой комнате и в том же самом присутствии — все их видение, все их мысли друг о друге были как в другом мире, где солнечный свет падал на высокие белые лилии, где не таилось зло и не было других душ. Но теперь — встретит ли Доротея его снова в этом мире?
  ГЛАВА LXXXIII.
  
  
  «А теперь доброе утро нашим пробуждающимся душам!»
  Которые не следят друг за другом из страха;
  Ибо любовь управляет всем, что мы видим, кроме любви к другим вещам.
  И превращает одну маленькую комнату в место, куда угодно.
  —Доктор Донн.
  
  
  На второе утро после визита в Розамонд Доротея проспала две ночи крепко и не только избавилась от усталости, но и почувствовала прилив лишних сил — то есть, сил, которых ей не хватало, чтобы сосредоточиться на каком-либо занятии. Накануне она совершала долгие прогулки за пределами поместья и дважды посещала дом священника; но она никогда в жизни никому не рассказывала, почему проводила время таким бесплодным образом, и этим утром она довольно сильно злилась на себя за свою детскую беспокойность. Сегодняшний день предстояло провести совсем иначе. Что же делать в деревне? О боже! Ничего. Все были здоровы и имели фланель; ни у кого не умерла свинья; и это было субботнее утро, когда проводилась общая уборка дверей и дверных камней, и когда идти в школу было бесполезно. Но были разные вопросы, которые Доротея пыталась решить, и она решила энергично погрузиться в самый серьезный из них. Она села в библиотеке перед своей небольшой стопкой книг по политической экономии и смежным вопросам, пытаясь понять, как лучше всего тратить деньги, чтобы не навредить соседям или — что бы это ни значило — чтобы принести им наибольшую пользу. Это была важная тема, которая, если бы она только смогла ухватиться за нее, несомненно, помогла бы ей сохранять спокойствие. К сожалению, ее мысли ускользнули от нее на целый час; и в конце она обнаружила, что перечитывает предложения дважды, остро осознавая многое, но не что-то одно, содержащееся в тексте. Это было безнадежно. Стоит ли ей заказать карету и поехать в Типтон? Нет; по какой-то причине она предпочла остаться в Лоуике. Но ее беспокойный ум нужно было привести в порядок: самодисциплина — это искусство; и она ходила кругами по коричневой библиотеке, размышляя, каким маневром она могла бы остановить свои блуждающие мысли. Возможно, простое выполнение задачи было лучшим средством — чем-то, к чему она должна была упорно стремиться. Разве не существовала география Малой Азии, в которой господин Казобон часто упрекал ее за небрежность? Она подошла к шкафу с картами и развернула одну: сегодня утром она могла бы наконец убедиться, что Пафлагония не находится на левантийском побережье, и твердо закрепить свою полную тьму вокруг Халиб на берегах Эвксинской реки. Карта была прекрасной вещью для изучения, когда ты склонен думать о чем-то другом, ведь она состояла из названий, которые превращались в звон, если ты возвращался к ним. Доротея усердно принялась за работу, склонившись над картой и произнося названия слышимым, приглушенным тоном, который часто переходил в звон. После всего своего богатого опыта она выглядела забавно по-девичьи — кивала головой и отмечала названия пальцами, слегка поджимая губы, а время от времени прерывалась, чтобы прикрыть лицо руками и сказать: «О боже! О боже!»
  
  
  Не было никаких причин, по которым это должно было закончиться чем-то большим, чем просто карусель; но в конце концов все прервалось открытием двери и объявлением мисс Нобл.
  
  
  Маленькую старушку, чей чепчик едва доходил до плеча Доротеи, тепло встретили, но во время того, как ей протягивали руку, она издавала множество своих бобровых звуков, словно хотела сказать что-то неприятное.
  
  
  «Присаживайтесь», — сказала Доротея, подкатывая стул. «Я нужна для чего-нибудь? Я буду очень рада, если смогу чем-нибудь помочь».
  
  
  «Я не останусь», — сказала мисс Нобл, засовывая руку в свою маленькую корзинку и нервно держа в ней какой-то предмет; «Я оставила подругу на церковном кладбище». Она заговорила невнятными фразами и неосознанно вытащила предмет, который трогала. Это была коробочка для леденцов из черепаховой скорлупы, и Доротея почувствовала, как румянец заливает ее щеки.
  
  
  «Господин Ладислав, — продолжила робкая невысокая женщина. — Он боится, что обидел вас, и умолял меня попросить вас уделить ему несколько минут».
  
  
  Доротея не ответила сразу: ей вдруг пришло в голову, что она не может принять его в этой библиотеке, где, казалось, царил запрет её мужа. Она посмотрела в окно. Могла ли она выйти и встретиться с ним на территории? Небо было тяжёлым, деревья задрожали, словно от надвигающейся бури. К тому же, она боялась выйти к нему.
  
  
  «Пожалуйста, навестите его, миссис Казобон, — жалобно сказала мисс Нобл, — иначе мне придется вернуться и сказать „нет“, а это причинит ему боль».
  
  
  «Да, я с ним увижусь», — сказала Доротея. «Пожалуйста, передайте ему, чтобы он пришел».
  
  
  Что же оставалось делать? В тот момент она ничего не желала, кроме как увидеть Уилла: возможность увидеть его настойчиво вставала между ней и всем остальным; и все же ее охватывало волнение, словно тревога, — ощущение, что она совершает дерзкий, вызывающий поступок ради него.
  
  
  Когда маленькая леди убежала, выполняя свою миссию, Доротея стояла посреди библиотеки, сложив руки перед собой, не пытаясь изобразить достойное бессознательное состояние. Меньше всего она осознавала собственное тело: она думала о том, что, вероятно, творилось в голове Уилла, и о тех обидах, которые другие испытывали к нему. Как мог какой-либо долг сковывать её жестокостью? Сопротивление несправедливому порицанию с самого начала слилось с её чувствами к нему, и теперь, после пережитых страданий, это сопротивление стало сильнее, чем когда-либо. «Если я люблю его слишком сильно, то потому, что с ним так плохо обошлись», — раздался голос внутри неё, обращаясь к какой-то воображаемой аудитории в библиотеке, когда дверь открылась, и она увидела перед собой Уилла.
  
  
  Она не двигалась, а он приближался к ней с таким сомнением и робостью на лице, каких она никогда прежде не видела. Он был в таком неуверенном состоянии, что боялся, что какой-нибудь его взгляд или слово обречет его на еще большую дистанцию от нее; а Доротея боялась собственных эмоций. Казалось, на нее наложили заклятие, удерживающее ее неподвижно и не позволяющее разжать руки, а в ее глазах таилось какое-то сильное, глубокое томление. Видя, что она не протянула руку, как обычно, Уилл остановился в метре от нее и смущенно сказал: «Я так благодарен вам за то, что вы меня увидели».
  
  
  «Я хотела вас видеть», — сказала Доротея, не имея больше слов. Ей даже в голову не пришло сесть, и Уилл не дал радостного объяснения такому царственному способу его приема; но он продолжил говорить то, что решил сказать.
  
  
  «Боюсь, вы считаете меня глупой и, возможно, неправой за то, что я вернулась так скоро. Меня наказали за нетерпение. Вы знаете — теперь все знают — болезненную историю о моем происхождении. Я знала о ней еще до отъезда, и всегда хотела рассказать вам об этом, если — если мы когда-нибудь снова встретимся».
  
  
  Доротея слегка пошевелилась, разжала руки, но тут же сложила их друг на друга.
  
  
  «Но теперь это дело стало предметом сплетен, — продолжил Уилл. — Я хотел, чтобы вы знали, что кое-что, связанное с этим, — нечто, произошедшее до моего отъезда, — помогло мне снова приехать сюда. По крайней мере, я думал, что это оправдывает мой приезд. Речь шла о том, чтобы Булстроуд направил часть денег на общественные нужды — деньги, которые он собирался мне дать. Возможно, Булстроуду следует отдать должное за то, что он в частном порядке предложил мне компенсацию за старую обиду: он предложил мне хороший доход в качестве возмещения ущерба; но, полагаю, вы знаете эту неприятную историю?»
  
  
  Уилл с сомнением посмотрел на Доротею, но в его поведении теплилась та дерзкая смелость, с которой он всегда относился к этому факту своей судьбы. Он добавил: «Ты же знаешь, что мне это должно быть очень больно».
  
  
  «Да-да-да, я знаю», — поспешно ответила Доротея.
  
  
  «Я не хотел получать доход из такого источника. Я был уверен, что вы бы обо мне плохо подумали, если бы я так поступил», — сказал Уилл. Почему же он должен был сейчас стесняться говорить ей что-то подобное? Она знала, что он признался ей в любви. «Я чувствовал, что…» — он, тем не менее, замолчал.
  
  
  «Ты поступила так, как я и ожидала», — сказала Доротея, ее лицо просветлело, а голова слегка выпрямилась на своей прекрасной ножке.
  
  
  «Я не верил, что вы позволите каким-либо обстоятельствам моего рождения породить в вас предвзятое отношение ко мне, хотя это, несомненно, могло произойти с другими», — сказал Уилл, покачав головой назад по-старому и с серьезным мольбой глядя ей в глаза.
  
  
  «Если бы это было новое испытание, это стало бы для меня новой причиной держаться за тебя», — горячо сказала Доротея. «Ничто не могло бы изменить меня, кроме…» — ее сердце переполнялось радостью, и ей было трудно продолжать; она изо всех сил старалась произнести тихим, дрожащим голосом, — «но мысль о том, что ты другой — не такой хороший, каким я тебя считала».
  
  
  «Ты наверняка поверишь мне лучше, чем я сам, во всём, кроме одного», — сказал Уилл, уступая место своим чувствам, которые ему показала её правда. «Я имею в виду, в моей правде перед тобой. Когда я думал, что ты в этом сомневаешься, мне было всё равно на всё, что осталось. Я думал, что со мной всё кончено, и больше не к чему стремиться — только терпеть».
  
  
  «Я больше в тебе не сомневаюсь», — сказала Доротея, протягивая руку; смутный страх за него смягчал ее невыразимую привязанность.
  
  
  Он взял её за руку и поднёс её к губам со словами, похожими на всхлип. Но в другой руке он стоял, держа шляпу и перчатки, и вполне мог бы сойти за портрет роялиста. И всё же было трудно отпустить её руку, и Доротея, в растерянности отдернув её, посмотрела и отошла.
  
  
  «Посмотри, как потемнели тучи и как качает деревья», — сказала она, направляясь к окну, но при этом говорила и двигалась, лишь смутно осознавая, что делает.
  
  
  Уилл последовал за ней на небольшое расстояние и прислонился к высокой спинке кожаного кресла, на которое он осмелился положить шляпу и перчатки, чтобы избавиться от невыносимой чопорности формальностей, к которой он впервые был принужден в присутствии Доротеи. Надо признать, что в тот момент он чувствовал себя очень счастливым, прислонившись к креслу. Он почти не боялся того, что она могла сейчас почувствовать.
  
  
  Они стояли молча, не глядя друг на друга, а глядя на вечнозеленые деревья, которые качало, и на фоне темнеющего неба виднелась их бледная нижняя сторона листьев. Уилл никогда так не радовался перспективе бури: она избавляла его от необходимости куда-либо уезжать. Листья и маленькие веточки швырялись, и гром приближался. Свет становился все мрачнее, но вдруг сверкнула молния, отчего они вздрогнули, посмотрели друг на друга, а затем улыбнулись. Доротея начала говорить о том, о чем думала.
  
  
  «Вы неправильно сказали, что вам нечего было пытаться сделать. Если бы мы потеряли своё главное благо, благо других людей осталось бы, и за это стоит бороться. Некоторые могут быть счастливы. Мне казалось, я понимал это яснее, чем когда-либо, когда был в самом несчастье. С трудом представляю, как бы я смог вынести все эти тяготы, если бы это чувство не пришло ко мне, чтобы набраться сил».
  
  
  «Ты никогда не испытывал таких страданий, как я, — сказал Уилл, — страданий от осознания того, что ты должен меня презирать».
  
  
  «Но мне было и хуже — хуже было думать о плохом…» — начала импульсивно Доротея, но тут же оборвала фразу.
  
  
  Уилл покраснел. У него было ощущение, что все, что она сказала, было произнесено в предчувствии роковой смерти, которая разделяла их. Он помолчал немного, а затем страстно произнес…
  
  
  «По крайней мере, мы можем утешиться тем, что будем говорить друг с другом без притворства. Поскольку я должен уйти — поскольку мы всегда будем разделены — вы можете считать меня человеком, стоящим на пороге смерти».
  
  
  Пока он говорил, вспыхнула яркая молния, осветившая каждого из них для другого — и этот свет казался ужасом безнадежной любви. Доротея мгновенно выскочила из окна; Уилл последовал за ней, схватив ее за руку судорожным движением; и так они стояли, сцепив руки, как двое детей, глядя на бурю, пока над ними гремел гром и гремел громкий раскат, и начался проливной дождь. Затем они повернули лица друг к другу, вспоминая его последние слова, и не отпустили рук.
  
  
  «Для меня нет никакой надежды, — сказал Уилл. — Даже если бы ты любила меня так же сильно, как я люблю тебя, — даже если бы я был для тебя всем, — я, скорее всего, всегда буду очень беден: если трезво рассчитать, можно рассчитывать лишь на жалкое существование. Нам никогда не суждено быть вместе. Возможно, было низко с моей стороны просить у тебя слов. Я хотел уйти молча, но не смог сделать то, что задумал».
  
  
  «Не извиняйся», — сказала Доротея своим чистым, нежным голосом. «Я лучше разделю с тобой все тяготы нашего расставания».
  
  
  Ее губы дрожали, и его тоже. Так и не стало известно, какие губы первыми приблизились друг к другу; но они целовались дрожащими губами, а затем отстранились друг от друга.
  
  
  Дождь барабанил по оконным стеклам, словно в них обитал разгневанный дух, а позади него дул сильный порыв ветра; это был один из тех моментов, когда и занятые, и бездельники замирают в благоговении.
  
  
  Доротея села на ближайшее к ней сиденье, длинный низкий пуфик посреди комнаты, и, сложив руки на коленях, посмотрела на мрачный внешний мир. Уилл на мгновение замер, глядя на нее, затем сел рядом и положил руку на ее руку, которая поднялась, чтобы сжать ее. Они сидели так, не глядя друг на друга, пока дождь не стих и не начался тихий дождь. Каждый из них был полон мыслей, которые ни один из них не мог произнести вслух.
  
  
  Но когда дождь стих, Доротея повернулась и посмотрела на Уилла. С пылким восклицанием, словно ему угрожал какой-то пыточный винт, он вздрогнул и сказал: «Это невозможно!»
  
  
  Он снова облокотился на спинку стула и, казалось, боролся со своим гневом, а она печально смотрела на него.
  
  
  «Это так же смертельно, как убийство или любой другой ужас, разделяющий людей, — снова выпалил он; — это еще более невыносимо — когда наша жизнь искалечена мелкими несчастными случаями».
  
  
  «Нет, не говори так, твоя жизнь не должна быть искалечена», — мягко сказала Доротея.
  
  
  — Да, должно быть, — сердито сказал Уилл. — Это жестоко с твоей стороны так говорить, как будто в этом есть какое-то утешение. Ты можешь не видеть в этом ничего плохого, но я — нет. Это некрасиво — это значит отбросить мою любовь к тебе, как будто это пустяк, говорить так, несмотря ни на что. Мы никогда не сможем пожениться.
  
  
  «Когда-нибудь… возможно», — сказала Доротея дрожащим голосом.
  
  
  «Когда?» — с горечью спросил Уилл. — «Какой смысл рассчитывать на мой успех? Это всего лишь вопрос времени, смогу ли я когда-нибудь добиться чего-то большего, чем просто содержать себя в приличном состоянии, если только не решу продавать себя как просто перо и рупор. Я это прекрасно понимаю. Я не смог бы предложить себя ни одной женщине, даже если бы ей не от чего было отказываться».
  
  
  Наступила тишина. Сердце Доротеи было полно желания что-то сказать, но слова давались с трудом. Она была полностью поглощена ими: в тот момент внутренний диалог затих. И ей было очень тяжело не говорить то, что она хотела. Уилл сердито смотрел в окно. Она думала, что если бы он посмотрел на нее и не отошел от нее, все было бы проще. Наконец он повернулся, все еще опираясь на спинку стула, и, автоматически протянув руку к шляпе, с каким-то раздражением произнес: «До свидания».
  
  
  «О, я не вынесу этого — мое сердце разобьется», — сказала Доротея, вздрагивая от волнения, которое захлестнуло ее, преодолевая все препятствия, мешавшие ей молчать, — слезы текли ручьем: «Я не беспокоюсь о бедности — я ненавижу свое богатство».
  
  
  В одно мгновение Уилл оказался рядом с ней и обнял её, но она откинула голову назад и нежно отстранила его, чтобы продолжить говорить. Её большие, полные слёз глаза просто смотрели на него, и она, рыдая по-детски, сказала: «Мы могли бы неплохо жить на моё собственное состояние — оно слишком велико — семьсот в год — мне так мало нужно — никакой новой одежды — и я узнаю, сколько всё это стоит».
  ГЛАВА LXXXIV.
  
  
  «Хотя это песня давних и старых времен,
  Виноват в этом я.
  Это обвинение, которое звучало так убедительно.
  «В знак уважения к моему имени».
  —Не-Коричневая Мэйд.
  
  
  Это произошло сразу после того, как Палата лордов отклонила законопроект о реформе: именно поэтому мистер Кадвалладер оказался на склоне лужайки возле большой оранжереи в Фрешитт-холле, держа в руках газету «Таймс» и с беспристрастностью рыболова-форельщика беседуя с сэром Джеймсом Четтамом о перспективах страны. Миссис Кадвалладер, вдовствующая леди Четтам и Селия иногда сидели на садовых стульях, иногда шли навстречу маленькому Артуру, которого везли в колеснице, и, как и подобало инфантильному Будде, укрывались под его священным зонтом с красивой шелковой бахромой.
  
  
  Дамы также обсуждали политику, хотя и не очень активно. Миссис Кадвалладер твердо стояла на идее создания пэров: она точно знала от своей кузины, что Труберри перешел на другую сторону исключительно по настоянию своей жены, которая с самого начала обсуждения вопроса о реформе чувствовала запах пэрства и готова была отдать свою душу, чтобы занять место своей младшей сестры, вышедшей замуж за баронета. Леди Четтам считала такое поведение весьма предосудительным и помнила, что мать миссис Труберри была мисс Уолсингем из Мелспринга. Селия призналась, что быть «леди» приятнее, чем «миссис», и что Додо никогда не возражала против старшинства, если могла добиться своего. Миссис Кадвалладер считала, что занимать место старшины, когда все вокруг знают, что в твоих жилах нет ни капли хорошей крови, — это ничтожное удовольствие. И Селия, снова остановившись, чтобы взглянуть на Артура, сказала: «Было бы очень хорошо, если бы он был виконтом — и чтобы у его светлости прорезался маленький зубик! Он мог бы им стать, если бы Джеймс был графом».
  
  
  «Дорогая Селия, — сказала вдовствующая графиня, — титул Джеймса стоит гораздо больше, чем любой новый графский титул. Я никогда не желала, чтобы его отец был кем-либо, кроме сэра Джеймса».
  
  
  «Ах, я всего лишь хотела сказать про маленький зубик Артура», — спокойно сказала Селия. «Но вот, идет мой дядя».
  
  
  Она поспешила навстречу своему дяде, а сэр Джеймс и мистер Кэдвалладер подошли, чтобы составить компанию дамам. Селия просунула руку под руку дяди, и он похлопал ее по руке с довольно меланхоличным «Ну, дорогая!». Когда они подошли, стало очевидно, что мистер Брук выглядел подавленным, но это полностью объяснялось состоянием политической обстановки; и поскольку он пожимал руки всем подряд, не приветствуя никого чем-либо, кроме «Ну, вы все здесь, понимаете», — сказал ректор со смехом…
  
  
  «Брук, не принимай так близко к сердцу то, что тебя выгнали из программы; на твоей стороне вся эта чепуха страны».
  
  
  «Законопроект, да? А!» — сказал мистер Брук с легкой рассеянностью в голосе. «Его отклонили, понимаете? Хотя лорды заходят слишком далеко. Им придется остановиться. Печальные новости, понимаете. Я имею в виду, здесь, дома — печальные новости. Но вы не должны винить меня, Четтам».
  
  
  «Что случилось?» — спросил сэр Джеймс. «Надеюсь, это не очередной выстрел егеря? Этого следовало ожидать, когда такого, как Траппинг Басс, так легко отпускают на свободу».
  
  
  «Егерь? Нет. Давайте войдем; я могу рассказать вам все, что есть в доме, знаете ли», — сказал мистер Брук, кивнув Кэдвалладерам, показывая, что он доверил им свое дело. «Что касается браконьеров вроде Траппинга Басса, знаете ли, Четтам, — продолжил он, когда они входили, — когда вы мировой судья, вам будет не так легко принять решение. Суровость — это, конечно, хорошо, но гораздо проще, когда кто-то делает это за вас. У вас самих есть доброе сердце, знаете ли, вы не Драко, не Джеффрис, не что-то в этом роде».
  
  
  Мистер Брук явно находился в состоянии нервного возбуждения. Когда ему нужно было рассказать что-то неприятное, он обычно делал это, обрывая информацию на множество разрозненных деталей, словно это было лекарство, которое можно было бы смягчить, смешав разные ингредиенты. Он продолжал беседу с сэром Джеймсом о браконьерах, пока все не сели, и миссис Кадвалладер, не выдержав этой болтовни, сказала…
  
  
  «Мне ужасно хочется узнать печальную новость. Егерь не был застрелен: это решено. Что же тогда?»
  
  
  «Ну, это очень тяжело, знаете ли, — сказал мистер Брук. — Я рад, что вы с ректором здесь; это семейное дело, — но вы поможете нам всем пережить это, Кэдвалладер. Я должен вам это сообщить, дорогая». Тут мистер Брук посмотрел на Селию: «Вы понятия не имеете, что это такое. И, Четтам, это будет вас невероятно раздражать, — но, видите ли, вы не смогли этому помешать, как и я. В вещах есть что-то удивительное: они возвращаются, знаете ли».
  
  
  «Наверное, дело в Додо», — сказала Селия, привыкшая считать свою сестру самой опасной частью семейного механизма. Она уселась на низкий табурет, прислонившись к колену мужа.
  
  
  «Ради Бога, давайте послушаем, что это такое!» — сказал сэр Джеймс.
  
  
  «Ну, знаешь, Четтам, я ничего не мог поделать с волей Казобона: это было своего рода желание усугубить ситуацию».
  
  
  «Именно так», — поспешно ответил сэр Джеймс. «Но что может быть хуже?»
  
  
  «Доротея собирается снова выйти замуж, знаете ли», — сказал мистер Брук, кивнув в сторону Селии, которая тут же испуганно посмотрела на мужа и положила руку ему на колено. Сэр Джеймс был почти побелевший от гнева, но не произнес ни слова.
  
  
  «Боже мой!» — воскликнула миссис Кадвалладер. — «А не юному Ладиславу?»
  
  
  Мистер Брук кивнул, сказав: «Да, Ладиславу», а затем погрузился в благоразумное молчание.
  
  
  «Видишь, Хамфри!» — сказала миссис Кэдвалладер, махнув рукой в сторону мужа. — «В другой раз ты признаешь, что у меня есть хоть какая-то дальновидность; вернее, ты мне противоречишь и останешься таким же слепым, как и прежде. Ты предположил, что молодой человек уехал из страны».
  
  
  «Возможно, он и вернется», — тихо сказал ректор.
  
  
  «Когда вы этому научились?» — спросил сэр Джеймс, которому не нравилось слушать других, хотя самому ему было трудно говорить.
  
  
  «Вчера, — кротко сказал мистер Брук, — я ездил в Лоуик. Доротея позвала меня, понимаете. Это произошло довольно внезапно — ни один из них не подозревал об этом два дня назад — вообще не подозревал. В таких вещах есть что-то странное. Но Доротея очень решительна — ей нет смысла сопротивляться. Я ей это настойчиво объяснил. Я выполнил свой долг, Четтам. Но она может поступать как ей заблагорассудится, понимаете?»
  
  
  «Было бы лучше, если бы я вызвал его на бой и застрелил год назад», — сказал сэр Джеймс не из-за упрямства, а потому что ему нужно было сказать что-то убедительное.
  
  
  «Джеймс, это было бы очень неприятно», — сказала Селия.
  
  
  «Будь благоразумен, Четтам. Рассмотри это дело спокойнее», — сказал мистер Кэдвалладер, сожалея, что его добродушный друг так сильно поддался гневу.
  
  
  «Это совсем нелегко для человека, обладающего хоть каким-то достоинством и чувством справедливости, когда дело касается его собственной семьи», — сказал сэр Джеймс, всё ещё пребывая в своём бледном негодовании. «Это совершенно возмутительно. Если бы у Ладислава была хоть капля чести, он бы немедленно уехал из страны и никогда больше не показался бы там. Однако я не удивлён. На следующий день после похорон Казобона я сказал, что нужно делать. Но меня не послушали».
  
  
  «Вы хотели невозможного, знаете ли, Четтам, — сказал мистер Брук. — Вы хотели, чтобы его отправили куда подальше. Я же говорил вам, что с Ладиславом нельзя поступать так, как нам заблагорассудится: у него были свои планы. Он был замечательным человеком — я всегда говорил, что он был замечательным человеком».
  
  
  «Да, — сказал сэр Джеймс, не в силах сдержать возражения, — очень жаль, что у вас сложилось такое высокое мнение о нем. Мы обязаны ему тем, что он поселился в наших краях. Мы обязаны ему тем, что он увидел, как такая женщина, как Доротея, унижает себя, выходя за него замуж». Сэр Джеймс делал небольшие паузы между предложениями, слова давались с трудом. «Человек, настолько отмеченный завещанием ее мужа, что деликатность должна была запретить ей видеться с ним снова, — который выводит ее из подобающего положения, ввергает в нищету, — имеет низость, чтобы принять такую жертву, — всегда занимал неблаговидное положение, имел дурное происхождение и, я полагаю, является человеком с небольшими принципами и легким характером. Таково мое мнение». Сэр Джеймс закончил решительно, отвернувшись и скрестив ноги.
  
  
  «Я ей всё объяснил, — сказал мистер Брук с извинениями, — я имею в виду бедность и то, что она оставила своё положение. Я сказал: „Дорогая моя, ты не знаешь, каково это — жить на семьсот долларов в год, не иметь экипажа и тому подобного, и общаться с людьми, которые тебя не знают“. Я ей это резко объяснил. Но я советую вам поговорить с самой Доротеей. Дело в том, что ей не нравится имущество Казобона. Вы ещё услышите, что она скажет».
  
  
  «Нет, извините, я не буду», — сказал сэр Джеймс с большей холодностью. «Я не могу больше видеть её; это слишком больно. Мне слишком больно от того, что такая женщина, как Доротея, совершила то, что она сделала».
  
  
  «Будьте справедливы, Четтам», — сказал добродушный, широкогубый ректор, возражавший против всех этих ненужных неудобств. «Госпожа Казобон, возможно, поступает неосмотрительно: она отказывается от состояния ради мужчины, а у нас, мужчин, настолько низкое мнение друг о друге, что мы вряд ли можем назвать мудрой женщину, которая так поступает. Но я думаю, вам не следует осуждать это как неправильный поступок в строгом смысле этого слова».
  
  
  «Да, я так считаю», — ответил сэр Джеймс. «Я думаю, что Доротея совершила ошибку, выйдя замуж за Ладислава».
  
  
  «Дорогой мой, мы довольно часто считаем поступок неправильным, потому что он нам неприятен», — тихо сказал ректор. Как и многие люди, которые относятся к жизни легкомысленно, он умел время от времени говорить горькую правду тем, кто считал себя добродетельно не в настроении. Сэр Джеймс достал платок и начал кусать уголок.
  
  
  «Это ужасно со стороны Додо», — сказала Селия, желая оправдать своего мужа. «Она сказала, что больше никогда не выйдет замуж — ни за кого вообще».
  
  
  «Я сама слышала от нее то же самое», — величественно заявила леди Четтам, словно это было доказательством королевской власти.
  
  
  «О, обычно в таких случаях бывает молчаливое исключение, — сказала миссис Кадвалладер. — Меня удивляет только то, что кто-то из вас удивлен. Вы ничего не сделали, чтобы этому помешать. Если бы вы пригласили сюда лорда Тритона, чтобы он покорил ее своей благотворительностью, он мог бы увезти ее еще до конца года. Ничто другое не могло обеспечить безопасность. Мистер Казобон подготовил все это как можно лучше. Он сделал себя неприятным — или так ему угодно было сделать — а затем бросил ей вызов, предложив опровергнуть его слова. Так можно сделать любую шутку заманчивой, продав ее по высокой цене».
  
  
  «Я не понимаю, что вы имеете в виду под словом „неправильно“, Кэдвалладер», — сказал сэр Джеймс, всё ещё чувствуя лёгкое задевание, и повернулся в кресле к ректору. «Это не тот человек, которого мы можем принять в семью. По крайней мере, я должен говорить за себя», — продолжил он, стараясь не смотреть на мистера Брука. «Полагаю, другие сочтут его общество слишком приятным, чтобы заботиться о приличиях».
  
  
  «Ну, знаешь, Четтам, — добродушно сказал мистер Брук, потирая ногу, — я не могу отвернуться от Доротеи. Я должен быть ей отцом до определенного момента. Я сказал: „Дорогая моя, я не откажусь отдать тебя замуж“. Я и раньше говорил твердо. Но я могу отказаться от наследства, понимаешь. Это будет стоить денег и хлопотно; но я могу это сделать, понимаешь?»
  
  
  Мистер Брук кивнул сэру Джеймсу и почувствовал, что, с одной стороны, демонстрирует свою решимость, а с другой — успокаивает справедливость в досаде баронета. Он придумал более остроумный способ парирования, чем предполагал. Он задел мотив, которого сэр Джеймс стыдился. Большая часть его чувств по поводу брака Доротеи с Ладиславом была отчасти вызвана простительной предвзятостью или даже оправданным мнением, отчасти — ревнивым отвращением, едва ли меньшим в случае с Ладиславом, чем в случае с Казобоном. Он был убежден, что этот брак станет роковым для Доротеи. Но среди этой массы была и другая сторона, признание которой он, будучи слишком хорошим и честным человеком, не одобрял даже самому себе: было неоспоримо, что объединение двух поместий — Типтона и Фрешитта, очаровательно расположенных в пределах ограды, — было перспективой, которая льстила ему в отношении его сына и наследника. Поэтому, когда мистер Брук, кивнув, сослался на этот мотив, сэр Джеймс внезапно почувствовал смущение; у него перехватило дыхание; он даже покраснел. В первой же струе гнева он нашел больше слов, чем обычно, но умиротворение мистера Брука забило ему язык сильнее, чем едкий намек мистера Кадвалладера.
  
  
  Но Селия была рада возможности высказаться после предложения дяди о свадебной церемонии и сказала, хотя и с таким же равнодушием, как если бы вопрос касался приглашения на ужин: «Дядя, вы имеете в виду, что Додо собирается жениться сразу?»
  
  
  «Через три недели, знаете ли», — беспомощно сказал мистер Брук. «Я ничего не могу сделать, чтобы этому помешать, Кэдвалладер», — добавил он, немного повернувшись лицом к ректору, который сказал…
  
  
  «Мне не стоит поднимать шумиху по этому поводу. Если ей нравится быть бедной, это её дело. Никто бы ничего не сказал, если бы она вышла замуж за этого молодого человека только потому, что он был богат. Многие священнослужители, получающие бенефиции, беднее, чем будут. Вот Элинор, — продолжал провокационный муж, — она досадила своим друзьям из-за меня: я едва зарабатывал тысячу в год — я был грубияном — никто ничего во мне не видел — мои туфли были не того кроя — все мужчины удивлялись, как женщине я могу нравиться. Честное слово, я должен встать на сторону Ладислава, пока не услышу о нём ещё больше плохого».
  
  
  «Хамфри, это всё софистика, и ты это знаешь», — сказала его жена. «Всё едино — это начало и конец для тебя. Как будто ты не Кадвалладер! Неужели кто-то подумает, что я бы взяла такого чудовища, как ты, под каким-либо другим именем?»
  
  
  «И священник тоже», — одобрительно заметила леди Четтам. «Нельзя сказать, что Элинор опустилась ниже своего ранга. Трудно сказать, кто такой мистер Ладислав, не так ли, Джеймс?»
  
  
  Сэр Джеймс тихонько хмыкнул, что было менее уважительно, чем его обычный способ отвечать матери. Селия посмотрела на него снизу вверх, как задумчивый котенок.
  
  
  «Следует признать, что его кровь — ужасная смесь!» — воскликнула миссис Кадвалладер. «Сначала жидкость от кальмара из Казобона, потом мятежный польский скрипач или учитель танцев, что ли? — а потом старый щеголь…»
  
  
  «Чепуха, Элинор», — сказал ректор, поднимаясь. «Нам пора уходить».
  
  
  «В конце концов, он же красавчик», — сказала миссис Кэдвалладер, тоже поднимаясь и желая загладить свою вину. «Он похож на прекрасные старые портреты Кричли, написанные до того, как пришли эти идиоты».
  
  
  «Я пойду с вами», — сказал мистер Брук, быстро вскакивая. «Вы все должны прийти и пообедать со мной завтра, знаете ли… а, Селия, дорогая?»
  
  
  «Ты согласишься, Джеймс, правда?» — сказала Селия, беря мужа за руку.
  
  
  «О, конечно, если хотите», — сказал сэр Джеймс, поправляя жилет, но так и не сумев изменить выражение лица на добродушное. «То есть, если вы не собираетесь ни с кем встречаться».
  
  
  «Нет, нет, нет», — сказал мистер Брук, понимая ситуацию. «Доротея не пришла бы, понимаете, если бы вы к ней не приходили».
  
  
  Когда сэр Джеймс и Селия остались наедине, она сказала: «Джеймс, ты не возражаешь, если я воспользуюсь каретой, чтобы поехать в Лоуик?»
  
  
  «И что, теперь сразу?» — ответил он с некоторым удивлением.
  
  
  «Да, это очень важно», — сказала Селия.
  
  
  «Помни, Селия, я не могу ее видеть», — сказал сэр Джеймс.
  
  
  «А если она откажется от замужества?»
  
  
  «Какой смысл это говорить? — Впрочем, я иду в конюшню. Я скажу Бриггсу, чтобы он подъехал на карете».
  
  
  Селия считала, что поездка в Лоуик, чтобы повлиять на мнение Доротеи, будет очень полезна, если не сказать, что она полезна, — по крайней мере, она решила это сделать. Всю свою юность она чувствовала, что может воздействовать на сестру мудро подобранным словом — открыв маленькое окошко, чтобы в свет собственного разума проникли странные разноцветные лампы, которые Додо обычно видела. И Селия, будучи настоятельницей, естественно, чувствовала себя более способной дать совет своей бездетной сестре. Как кто-либо мог так хорошо понимать Додо, как Селия, или так нежно любить её?
  
  
  Доротея, занятая делами в своей будуаре, испытала приятное чувство, увидев сестру так скоро после того, как стало известно о ее предстоящем замужестве. Она предвосхитила для себя, пусть и с некоторым преувеличением, отвращение своих подруг и даже опасалась, что Селия может отдалиться от нее.
  
  
  «О, Китти, я так рада тебя видеть!» — сказала Доротея, положив руки на плечи Селии и сияя от радости. «Я почти думала, что ты ко мне не подойдешь».
  
  
  «Я не взяла с собой Артура, потому что очень спешила», — сказала Селия, и они сели на два маленьких стула напротив друг друга, соприкоснувшись коленями.
  
  
  «Знаешь, Додо, всё очень плохо», — сказала Селия своим спокойным гортанным голосом, стараясь выглядеть как можно более безразличной к чужому настроению. «Ты так нас всех разочаровал. И я не могу поверить, что так будет когда-нибудь — ты никогда не сможешь так жить. А ещё эти твои планы! Ты никогда не мог до этого додуматься. Джеймс бы взял на себя любые заботы ради тебя, и ты мог бы всю жизнь заниматься тем, что тебе нравится».
  
  
  «Наоборот, дорогая, — сказала Доротея, — я никогда не могла делать то, что мне нравилось. Я еще ни разу не осуществила ни одного плана».
  
  
  «Потому что ты всегда хотела того, что не получалось. Но были и другие планы. И как ты можешь выйти замуж за мистера Ладислава, за которого никто из нас никогда не думал, что ты сможешь выйти замуж? Это ужасно шокирует Джеймса. И всё это так отличается от того, какой ты всегда была. Ты хотела выйти замуж за мистера Казобона, потому что у него была такая прекрасная душа, он был таким старым, мрачным и образованным; а теперь подумать только о замужестве за мистера Ладислава, у которого нет ни имения, ни чего-либо ещё. Полагаю, ты просто каким-то образом себя смущаешь».
  
  
  Доротея рассмеялась.
  
  
  — Ну, это очень серьезно, Додо, — сказала Селия, становясь все более внушительной. — Как ты будешь жить? И ты уйдешь к странным людям. И я никогда тебя не увижу — и ты не будешь переживать из-за маленького Артура — а я всегда думала, что будешь… —
  
  
  Редкие слезы Селии навернулись ей на глаза, а уголки рта дрогнули.
  
  
  «Дорогая Селия, — сказала Доротея с нежной серьезностью, — если ты меня больше никогда не увидишь, это будет не моя вина».
  
  
  «Да, так и будет», — сказала Селия с тем же трогательным искажением своих маленьких черт лица. «Как я могу прийти к тебе или быть с тобой, если Джеймс не может этого вынести? — Потому что он считает это неправильным, он думает, что ты так неправа, Додо. Но ты всегда была неправа: только я не могу не любить тебя. И никто не может подумать, где ты будешь жить: куда ты можешь пойти?»
  
  
  «Я еду в Лондон», — сказала Доротея.
  
  
  «Как ты можешь вечно жить на улице? И при этом быть таким бедным. Я мог бы отдать тебе половину своих вещей, но как я могу это сделать, если я тебя никогда не вижу?»
  
  
  «Будь здорова, Китти», — сказала Доротея с нежной теплотой. «Утешься: возможно, Джеймс когда-нибудь меня простит».
  
  
  «Но было бы гораздо лучше, если бы ты не вышла замуж», — сказала Селия, вытирая слезы и возвращаясь к своему аргументу; «тогда не было бы ничего неловкого. И ты бы не делала того, на что, как никто не думал, ты способна. Джеймс всегда говорил, что ты должна быть королевой; но это совсем не похоже на королевскую жизнь. Ты же знаешь, какие ошибки ты всегда совершала, Додо, и это еще одна. Никто не считает господина Ладислава подходящим мужем для тебя. А ты говорила, что больше никогда не выйдешь замуж».
  
  
  «Совершенно верно, Селия, я могла бы быть мудрее, — сказала Доротея, — и могла бы поступить лучше, если бы была лучше. Но я собираюсь поступить именно так. Я пообещала выйти замуж за господина Ладислава; и я выйду за него замуж».
  
  
  Тон, которым Доротея это сказала, был знаком Селии. Она помолчала несколько мгновений, а затем, словно отбросив все сомнения, произнесла: «Он очень тебя любит, Додо?»
  
  
  «Надеюсь, что так. Я его очень люблю».
  
  
  «Это замечательно», — спокойно сказала Селия. «Только я бы предпочла, чтобы у тебя был такой муж, как Джеймс, и чтобы рядом был дом, куда я могла бы подъехать».
  
  
  Доротея улыбнулась, а Селия выглядела несколько задумчивой. Вскоре она сказала: «Я не могу понять, как всё это произошло». Селия подумала, что ей будет приятно услышать эту историю.
  
  
  «Смею предположить, что нет», — сказала Доротея, ущипнув сестру за подбородок. «Если бы ты знала, как это произошло, тебе бы это не показалось удивительным».
  
  
  «Ты не можешь мне сказать?» — спросила Селия, уютно устроившись в объятиях.
  
  
  «Нет, дорогая, тебе нужно будет прочувствовать это вместе со мной, иначе ты никогда не узнаешь».
  ГЛАВА LXXXV.
  
  
  «Затем вышло жюри, в состав которого входили: Слепой, Негодяй, Злоба, Вожделение, Распутник, Умник, Высочество, Враждебность, Лжец, Жестокость, Ненависть, Непримиримый. Каждый из них вынес свой личный вердикт против него, а затем единогласно решил признать его виновным перед судьей. Первым из них, председателем жюри, был Слепой: «Я ясно вижу, что этот человек — еретик». Тогда сказал Негодяй: «Прочь с земли такого человека!» «Да, — сказал Злоба, — я ненавижу даже его вид». Тогда сказал Вожделение: «Я бы никогда не вынес его». «И я тоже, — сказал Распутник, — он бы всегда осуждал мой образ жизни». «Повесить его, повесить его, — сказал Умник». «Жалкий мерзавец, — сказал Высочество. — Мое сердце…» «Восстань против него», — сказал мистер Враждебность. «Он негодяй», — сказал мистер Лжец. «Повешение — слишком мягкое наказание для него», — сказал мистер Жестокость. «Давайте избавимся от него», — сказал мистер Свет Ненависти. Тогда мистер Неумолимый сказал: «Даже если бы мне дали весь мир, я бы не смог с ним примириться; поэтому давайте немедленно приведем его к смертной казни». — «Путешествие пилигрима».
  
  
  Когда бессмертный Баньян создает свою картину преследующих страстей, выносящих обвинительный приговор, кто жалеет Верного? Это редкая и благословенная участь, которой не достигли некоторые величайшие люди: знать себя невиновным перед осуждающей толпой — быть уверенным, что то, за что нас осуждают, — это исключительно добро в нас. Жалкая участь — это участь человека, который не мог бы назвать себя мучеником, даже если бы убедил себя, что люди, забросавшие его камнями, были лишь воплощением отвратительных страстей, — который знает, что его забросали камнями не за исповедание праведности, а за то, что он не тот человек, за которого себя выдавал.
  
  
  Именно под этим осознанием Булстроуд корчился, готовясь покинуть Мидлмарч и закончить свою истерзанную жизнь в этом печальном прибежище, в безразличии новых лиц. Добросовестная милосердная верность жены избавила его от одного страха, но не могла помешать её присутствию оставаться трибуналом, перед которым он избегал признаний и просил о защите. Его сомнения по поводу смерти Раффлза поддерживали в нём представление о Всеведении, к которому он молился, но его преследовал ужас, не позволявший ему вынести полное признание жене: поступки, которые он смягчил внутренними аргументами и мотивами, и за которые, казалось, было сравнительно легко получить невидимое прощение — как она их назовёт? То, что она когда-либо молча назовёт его деяния убийством, было для него невыносимо. Он чувствовал себя окутанным ее сомнениями: силы, чтобы встретиться с ней лицом к лицу, он черпал из ощущения, что она еще не сочла нужным вынести ему самое суровое осуждение. Возможно, когда-нибудь — когда он будет умирать — он расскажет ей все: в глубокой тени того времени, когда она будет держать его за руку в сгущающейся темноте, она сможет выслушать его, не отшатываясь от его прикосновения. Возможно: но сокрытие было привычкой всей его жизни, и порыв к признанию не мог противостоять страху перед еще большим унижением.
  
  
  Он был полон робкой заботы о жене, не только потому, что осуждал любые её суровые осуждения, но и потому, что глубоко сострадал её страданиям. Она отправила дочерей учиться в школу-интернат на побережье, чтобы как можно дальше скрыть от них этот кризис. Освободившись от их отсутствия от невыносимой необходимости объяснять своё горе или видеть их испуганное изумление, она могла жить без ограничений с печалью, которая каждый день окрашивала её волосы в седые тона и делала веки вялыми.
  
  
  «Расскажи мне, что бы ты хотела, чтобы я сделал, Харриет, — сказал ей Булстроуд; — Я имею в виду вопросы, касающиеся имущества. Я не намерен продавать землю, которой владею в этом районе, а хочу оставить ее тебе в качестве надежного обеспечения. Если у тебя есть какие-либо пожелания по этим вопросам, не скрывай их от меня».
  
  
  Несколько дней спустя, вернувшись из поездки к брату, она начала говорить с мужем на тему, которая давно её волновала.
  
  
  «Я хотел бы сделать что-нибудь для семьи моего брата, Николаса; и я думаю, мы обязаны загладить свою вину перед Розамонд и ее мужем. Уолтер говорит, что мистер Лидгейт должен покинуть город, его практика почти бесполезна, и у них почти ничего не осталось, чтобы где-нибудь обосноваться. Я бы предпочел обойтись без чего-нибудь для себя, чтобы хоть как-то загладить вину перед семьей моего бедного брата».
  
  
  Миссис Булстроуд не хотела вдаваться в подробности, ограничившись фразой «загладить вину», зная, что муж должен ее понять. У него была особая причина, о которой она не знала, почему он вздрогнул от ее предложения. Он помедлил, прежде чем сказать…
  
  
  «Выполнить ваше желание так, как вы предлагаете, невозможно, дорогая. Мистер Лидгейт фактически отказался от дальнейших моих услуг. Он вернул тысячу фунтов, которую я ему одолжил. Миссис Касаубон выдала ему эту сумму на эти цели. Вот его письмо».
  
  
  Письмо, казалось, сильно задело миссис Булстроуд. Упоминание о займе миссис Казобон, похоже, отражало общественное мнение, считавшее само собой разумеющимся, что все будут избегать общения с ее мужем. Она некоторое время молчала; слезы текли одна за другой, ее подбородок дрожал, когда она вытирала их. Булстроуд, сидевший напротив нее, страдал при виде этого измученного горем лица, которое еще два месяца назад было ярким и цветущим. Оно постарело, чтобы составить печальную компанию его собственному иссохшему лицу. Побужденный попытаться утешить ее, он сказал…
  
  
  «Есть и другой способ, Харриет, с помощью которого я мог бы оказать услугу семье твоего брата, если ты захочешь им воспользоваться. И, я думаю, это было бы тебе выгодно: это был бы выгодный способ распоряжения землей, которая, как я полагаю, должна перейти в твою собственность».
  
  
  Она выглядела внимательной.
  
  
  «Гарт однажды задумал взять на себя управление поместьем Стоун-Корт, чтобы поместить туда вашего племянника Фреда. Поместье должно было остаться в прежнем виде, а вместо обычной арендной платы они должны были выплачивать определенную долю прибыли. Это стало бы желательным началом для молодого человека, в сочетании с его работой у Гарта. Удовлетворило бы вас это?»
  
  
  «Да, это было бы здорово», — сказала миссис Булстроуд, немного оживившись. «Бедный Уолтер так подавлен; я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь ему, прежде чем уеду. Мы всегда были как брат и сестра».
  
  
  «Ты должна сама сделать предложение Гарту, Харриет», — сказал мистер Булстроуд, которому не нравилось то, что он говорил, но который желал добиться желаемого результата не только ради утешения жены. «Ты должна сказать ему, что земля фактически принадлежит тебе, и что ему не нужно заключать со мной никаких сделок. Связь можно установить через Стэндиша. Я упоминаю об этом, потому что Гарт перестал быть моим агентом. Я могу передать тебе документ, который он сам составил, с указанием условий; и ты можешь предложить ему вновь принять их. Думаю, вполне вероятно, что он согласится, когда ты предложишь это ради своего племянника».
  ГЛАВА LXXXVI.
  
  
  "Le cœur se sature d'amour comme d'un sel divin qui le conserve; de là l'incurrency adhérence de ceux qui se sont educations dès l'aube de la vie, et la fraîcheur des vielles amours longées. Il Existe un Embaumement d'Amour. C'est de Daphnis et Chloé" que sont faits Philémon et Baucis Cette vieillesse-là, ressemblance du soir avec l'aurore». (ВИКТОР ГЮГО: L'homme qui rit.
  
  
  Услышав, как Калеб вошел в коридор примерно к чаю, миссис Гарт открыла дверь гостиной и сказала: «Вот ты где, Калеб. Ты пообедал?» (Приемы пищи мистера Гарта были в значительной степени второстепенны по отношению к «деловым вопросам».)
  
  
  «Ах да, хороший ужин — холодная баранина и я не знаю, что ещё. Где Мэри?»
  
  
  «В саду с Летти, кажется».
  
  
  «Фред ещё не пришёл?»
  
  
  «Нет. Ты опять собираешься выйти, не выпив чаю, Калеб?» — спросила миссис Гарт, заметив, что ее рассеянный муж снова надевает шляпу, которую только что снял.
  
  
  «Нет, нет; я пойду к Мэри всего на минутку».
  
  
  Мэри находилась в травянистом уголке сада, где между двумя грушевыми деревьями высоко висели качели. На голове у нее был розовый платок, слегка прикрывающий глаза от прямых солнечных лучей, и она с удовольствием качала Летти, которая дико смеялась и кричала.
  
  
  Увидев отца, Мэри встала с качелей и пошла ему навстречу, откинув розовый платок и улыбнувшись ему издалека невольной улыбкой, выражающей любящее удовольствие.
  
  
  «Я пришел тебя искать, Мэри, — сказал мистер Гарт. — Давай немного прогуляемся».
  
  
  Мэри прекрасно понимала, что отец хочет сказать что-то особенное: его брови печально поджали губы, а в голосе звучала нежная серьезность — эти слова были для нее знаками, когда она была в возрасте Летти. Она взяла его под руку, и они свернули к ряду ореховых деревьев.
  
  
  «До замужества, Мэри, пройдет немало времени, и это будет печально», — сказал ее отец, не глядя на нее, а на конец палки, которую он держал в другой руке.
  
  
  «Недолго, папа, я хочу веселиться», — сказала Мэри со смехом. «Я была незамужней и веселой двадцать четыре года и даже больше: полагаю, в следующий раз это продлится не так долго». Затем, после небольшой паузы, она сказала более серьезно, склонив лицо перед отцом: «Если ты доволен Фредом?»
  
  
  Калеб скривил губы и мудро отвернул голову.
  
  
  «Отец, ты же хвалил его в прошлую среду. Ты говорил, что у него необычное представление о товарах и хороший глаз на вещи».
  
  
  «Неужели?» — довольно лукаво спросил Калеб.
  
  
  «Да, я все записала, и дату, год от Рождества Христова, и все остальное», — сказала Мэри. «Тебе нравится, когда все аккуратно расписано. И к тому же, отец, он очень хорошо к тебе относится; он тебя глубоко уважает; и невозможно иметь лучший характер, чем у Фреда».
  
  
  «Ах, ах; ты хочешь уговорить меня считать его подходящей партией?»
  
  
  «Нет, отец. Я люблю его не потому, что он мне подходит».
  
  
  «И зачем же тогда?»
  
  
  «О, боже мой, ведь я всегда его любила. Мне бы никогда не понравилось так сильно ругать кого-либо другого; и это то, о чем следует помнить, выбирая мужа».
  
  
  «Значит, ты совершенно спокойна, Мэри?» — спросил Калеб, вернувшись к своему первоначальному тону. «Раз уж все так складывается в последнее время?» (Калеб вложил в эту расплывчатую фразу очень многое;) «потому что лучше поздно, чем никогда. Женщина не должна навязывать свое сердце — это не принесет мужчине никакой пользы».
  
  
  «Мои чувства не изменились, отец, — спокойно сказала Мэри. — Я буду верна Фреду, пока он верен мне. Не думаю, что кто-то из нас смог бы отдать другого или полюбить кого-то другого больше, как бы сильно мы ни восхищались им. Это слишком сильно изменило бы нашу жизнь — как если бы мы увидели, как все старые места перестраиваются, и все меняют названия. Нам придется долго ждать друг друга; но Фред это знает».
  
  
  Вместо того чтобы сразу заговорить, Калеб остановился и засунул палку в травянистую дорожку. Затем он с волнением в голосе произнес: «Что ж, у меня есть кое-какие новости. Что вы думаете о том, что Фред переедет жить в Стоун-Корт и будет управлять там землей?»
  
  
  «Как такое вообще может быть, отец?» — с удивлением спросила Мэри.
  
  
  «Он мог бы управлять этим для своей тети Булстроуд. Бедняжка приходила ко мне с просьбами и мольбами. Она хочет сделать парню доброе дело, и это может оказаться для него прекрасным вариантом. Накопив денег, он мог бы постепенно выкупить скот и заняться фермерством».
  
  
  «О, Фред был бы так счастлив! В это просто невозможно поверить».
  
  
  «Ах, но учти, — сказал Калеб, предупреждающе повернув голову, — я должен взять это на себя, быть ответственным и обо всем позаботиться; и это немного огорчит твою мать, хотя она, возможно, и не скажет об этом. Фреду нужно быть осторожным».
  
  
  «Возможно, это уже слишком, отец», — сказала Мэри, сдерживая свою радость. — «Нет никакого счастья в том, чтобы принести тебе новые неприятности».
  
  
  «Нет, нет; работа — моя отрада, дитя, когда она не раздражает твою мать. А потом, если вы с Фредом поженитесь, — здесь голос Калеба заметно дрожал, — он будет надёжным и экономным; а у тебя — ум твоей матери, и мой тоже, по-женски; и ты будешь держать его в узде. Он скоро придёт, поэтому я хотел сначала сказать тебе, потому что думаю, тебе самой будет удобнее. После этого я смогу хорошо всё с ним обсудить, и мы сможем перейти к делу и сути вещей».
  
  
  «Ах, дорогой мой отец!» — воскликнула Мэри, обнимая отца за шею, а он спокойно склонил голову, ожидая ласки. «Интересно, считает ли какая-нибудь другая девушка своего отца лучшим мужчиной на свете!»
  
  
  «Чепуха, дитя; ты будешь считать своего мужа лучше».
  
  
  «Невозможно», — сказала Мэри, снова вернувшись к своему обычному тону; «мужья — это низший класс мужчин, которых нужно содержать в узде».
  
  
  Когда они входили в дом вместе с Летти, которая прибежала к ним, Мэри увидела Фреда у ворот фруктового сада и пошла ему навстречу.
  
  
  «Какие шикарные наряды на вас надеты, вы, расточительный юноша!» — сказала Мэри, когда Фред, стоя неподвижно, с игривой формальностью поднял перед ней шляпу. «Вы не учитесь экономии».
  
  
  «Ну и жаль, Мэри, — сказал Фред. — Только посмотри на края манжет! Только благодаря хорошей чистке я выгляжу прилично. Я коплю три костюма — один на свадебный».
  
  
  «Как же забавно вы будете выглядеть! — словно джентльмен из старинного модного справочника!»
  
  
  «О нет, они сохранят данные за два года».
  
  
  «Два года! Будь благоразумен, Фред», — сказала Мэри, поворачиваясь, чтобы уйти. «Не стоит завышать ожидания».
  
  
  «Почему бы и нет? Лучше жить, полагаясь на них, чем на нелестные. Если мы не сможем пожениться через два года, правда и так будет достаточно неприятной, когда она всплывет».
  
  
  «Я слышал историю об одном молодом человеке, который однажды поощрял завышенные ожидания, и это причинило ему вред».
  
  
  «Мэри, если ты хочешь мне что-нибудь неприятное сказать, я сбегу; я пойду в дом к мистеру Гарту. У меня совсем пропало настроение. Мой отец так расстроен — дома все как обычно. Я больше не могу терпеть плохих новостей».
  
  
  «Считаете ли вы плохой новостью известие о том, что вам предстоит жить в Стоун-Корт, управлять фермой, быть удивительно осмотрительным, откладывать деньги каждый год, пока весь скот и мебель не станут вашими собственными, и вы не станете выдающейся фигурой в сельском хозяйстве, как говорит мистер Бортроп Трамбулл — довольно тучным, боюсь, и с греческим и латинским языками, печально обветренными?»
  
  
  «Мэри, ты имеешь в виду только чепуху?» — спросил Фред, слегка покраснев.
  
  
  «Мой отец только что рассказал мне о том, что может произойти, а он никогда не говорит глупостей», — сказала Мэри, подняв взгляд на Фреда, который, идя рядом, держал её за руку, причиняя ей боль; но она не стала жаловаться.
  
  
  «О, тогда я был бы замечательным парнем, Мэри, и мы могли бы сразу пожениться».
  
  
  «Не так быстро, сэр; откуда вы знаете, что я не предпочла бы отложить нашу свадьбу на несколько лет? Это даст вам время на неподобающее поведение, и тогда, если мне кто-то другой понравится больше, у меня будет повод вас бросить».
  
  
  «Мэри, пожалуйста, не шути, — сказал Фред с сильным чувством. — Скажи мне серьезно, что все это правда, и что ты счастлива именно потому, что любишь меня больше всех».
  
  
  «Всё это правда, Фред, и я счастлива от этого — потому что я люблю тебя больше всего», — сказала Мэри послушным тоном.
  
  
  Они задержались на пороге под крутой крышей веранды, и Фред почти шепотом произнес:
  
  
  «Когда мы только обручились, с кольцом-зонтиком, Мэри, ты раньше…»
  
  
  В глазах Мэри заиграла более радостная улыбка, но роковой Бен подбежал к двери, а за ним, подпрыгивая, залаяла Брауни и сказала…
  
  
  «Фред и Мэри! Вы когда-нибудь войдете? Или можно мне съесть ваш пирог?»
  ФИНАЛ.
  
  
  Каждый предел — это и начало, и конец. Кто может, прожив долгую жизнь в компании молодых людей, не захотеть узнать, что с ними случилось в последующие годы? Ведь фрагмент жизни, каким бы типичным он ни был, не является образцом ровной паутины: обещания могут не быть сдержаны, а пылкое начало может смениться упадком; скрытые способности могут обрести долгожданный шанс; ошибка прошлого может подтолкнуть к грандиозному возвращению.
  
  
  Брак, ставший основой столь многих историй, по-прежнему остается великим началом, как это было для Адама и Евы, которые провели свой медовый месяц в Эдеме, но родили своего первенца среди терновника и колючек пустыни. Это по-прежнему начало семейной эпопеи — постепенное завоевание или необратимая утрата того полного союза, который делает сгущающиеся годы кульминацией, а старость — урожаем сладких воспоминаний.
  
  
  Одни отправляются в путь, подобно крестоносцам древности, с великолепным снаряжением, полным надежды и энтузиазма, но терпят неудачи, не находя в себе терпения ни друг к другу, ни к миру.
  
  
  Всем, кто любил Фреда Винси и Мэри Гарт, будет приятно узнать, что эти двое не потерпели неудачу, а достигли прочного взаимного счастья. Фред удивил своих соседей различными способами. Он стал довольно известным в своей части графства как теоретик и практик-фермер и создал работу «Выращивание зеленых культур и экономика откорма скота», которая принесла ему высокие оценки на сельскохозяйственных собраниях. В Мидлмарче восхищение было более сдержанным: большинство людей там были склонны считать, что заслуга Фреда как автора принадлежит его жене, поскольку они никогда не ожидали, что Фред Винси напишет о репе и сибасе.
  
  
  Но когда Мэри написала для своих сыновей небольшую книжку под названием «Истории великих людей, взятые из Плутарха», и заказала ее печать и издание в типографии «Грипп и Ко.» в Мидлмарче, все в городе были готовы отдать должное Фреду, отметив, что он учился в университете, «где изучали античность», и мог бы стать священником, если бы захотел.
  
  
  Таким образом стало ясно, что Мидлмарч никогда не был обманут и что нет необходимости хвалить кого-либо за написание книги, поскольку это всегда делал кто-то другой.
  
  
  Более того, Фред оставался непоколебимо уравновешенным. Через несколько лет после женитьбы он сказал Мэри, что его счастье наполовину обязано Фэрбразеру, который в нужный момент хорошенько его подстегнул. Не могу сказать, что его больше никогда не обманывала его чрезмерная надежда: урожай или прибыль от продажи скота обычно оказывались ниже его ожиданий; и он всегда был склонен верить, что сможет заработать деньги, купив лошадь, которая потом плохо себя вела — хотя, как заметила Мэри, это, конечно, была вина лошади, а не Фреда. Он сохранил свою любовь к верховой езде, но редко позволял себе день охоты; и когда он все же выходил на охоту, было удивительно, что он терпел насмешки за трусость у забора, словно видя Мэри и мальчиков, сидящих на пятистворчатых воротах или показывающих свои кудрявые головы между изгородью и канавой.
  
  
  В семье было трое мальчиков: Мэри не возражала против того, что рожала только мальчиков; и когда Фред захотел иметь девочку, похожую на нее, она со смехом сказала: «Это было бы слишком большим испытанием для твоей матери». Миссис Винси в преклонном возрасте и с угасанием блеска ее домашнего хозяйства утешалась тем, что по крайней мере двое из сыновей Фреда были настоящими Винси, а не «похожими на Гартов». Но Мэри втайне радовалась тому, что младший из троих был очень похож на ее отца, когда тот носил круглый пиджак, и демонстрировал удивительную меткость, играя в шарики или бросая камни, чтобы сбить спелые груши.
  
  
  Бен и Летти Гарт, которые стали дядей и тетей еще до того, как им исполнилось 13 лет, долго спорили о том, кто более привлекателен: племянники или племянницы. Бен утверждал, что девочки явно на что-то годятся меньше, чем мальчики, иначе они не носили бы постоянно нижние юбки, что показывает, насколько мало для этого они предназначены. Тогда Летти, которая много рассуждала, опираясь на книги, рассердилась, ответив, что Бог создал шкуры как для Адама, так и для Евы — ей также пришло в голову, что на Востоке мужчины тоже носят нижние юбки. Но этот последний аргумент, затмевающий величие первого, был лишним, и Бен презрительно ответил: «Чем больше они дураков!» — и тут же обратился к матери, не лучше ли мальчики девочек. Миссис Гарт заявила, что оба одинаково непослушны, но мальчики, несомненно, сильнее, быстрее бегают и бросают с большей точностью на большее расстояние. Этой пророческой фразой Бен остался вполне доволен, не обращая внимания на непослушание. Но Летти восприняла это негативно, чувство превосходства оказалось сильнее, чем сила ее мышц.
  
  
  Фред так и не разбогател — его оптимизм не позволял ему на это рассчитывать; но постепенно он накопил достаточно, чтобы стать владельцем скота и мебели в Стоун-Корт, а работа, которую мистер Гарт доверил ему, обеспечила ему безбедное существование в те «тяжелые времена», которые всегда бывают у фермеров. Мэри, в свои почтенные годы, стала такой же крепкой, как и ее мать; но, в отличие от нее, давала мальчикам мало формального образования, так что миссис Гарт беспокоилась, что они никогда не получат хорошей подготовки по грамматике и географии. Тем не менее, они оказались достаточно целеустремленными, когда пошли в школу; возможно, потому что им больше всего нравилось быть со своей матерью. Когда Фред возвращался домой зимними вечерами, ему заранее представлялся светлый камин в гостиной с деревянной обшивкой стен, и он жалел других мужчин, которые не могли взять Мэри в жены; особенно мистера Фэрбразера. «Он был в десять раз достоин тебя больше, чем я», — мог теперь великодушно сказать ей Фред. «Конечно, был», — ответила Мэри; «И по этой причине ему было бы лучше без меня. Но ты... мне страшно представить, кем бы ты стал — священником, задолжавшим за прокат лошадей и батистовые платки!»
  
  
  При расспросах, возможно, выяснится, что Фред и Мэри до сих пор живут в Стоун-Корт, что вьющиеся растения по-прежнему сбрасывают пену своих цветов за прекрасную каменную стену в поле, где величественным рядом стоят грецкие орехи, и что в солнечные дни двух влюбленных, которые сначала были помолвлены с кольцом из зонтиков, можно увидеть в седовласом спокойствии у открытого окна, из которого Мэри Гарт, во времена старого Питера Фезерстоуна, часто получала приказ высматривать мистера Лидгейта.
  
  
  Волосы Лидгейта никогда не седели. Он умер, когда ему было всего пятьдесят, оставив жену и детей, обеспеченных крупной страховкой на жизнь. Он приобрел отличную практику, чередуя, в зависимости от времени года, Лондон и континентальный курорт; он написал трактат о подагре, болезни, которая приносит немало богатства. На его мастерство полагались многие платящие пациенты, но он всегда считал себя неудачником: он не сделал того, что когда-то намеревался сделать. Его знакомые считали, что ему завидно иметь такую очаровательную жену, и ничто не могло поколебать их мнение. Розамонд никогда не совершала второй компрометирующей неосторожности. Она просто продолжала оставаться мягкой в своем нраве, непреклонной в своих суждениях, склонной увещевать мужа и способной расстраивать его хитростью. С годами он все меньше и меньше ей противостоял, и Розамонд пришла к выводу, что он понял ценность ее мнения; С другой стороны, теперь, когда он получил хороший доход, она была более уверена в его талантах и вместо угрожаемой клетки на Брайд-стрит предоставила ей целую охапку цветов и позолоты, подобающих райской птице, на которую она была похожа. Короче говоря, Лидгейт был тем, кого называют успешным человеком. Но он преждевременно умер от дифтерии, и Розамонд впоследствии вышла замуж за пожилого и богатого врача, который хорошо относился к ее четырем детям. Она очень мило позировала со своими дочерями, выезжая в карете, и часто говорила о своем счастье как о «награде» — она не говорила, за что именно, но, вероятно, имела в виду награду за ее терпение к Терцию, чей характер никогда не был безупречным, и который до самого конца изредка позволял себе горькие речи, которые были более запоминающимися, чем знаки его раскаяния. Однажды он назвал ее своим базиликом; а когда она попросила объяснения, сказала, что базилик — это растение, которое чудесно прижилось на мозге убитого человека. Розамонд давала спокойный, но твердый ответ на такие речи. Почему же он выбрал именно её? Жаль, что у него не было госпожи Ладислав, которую он всегда хвалил и ставил выше неё. И таким образом разговор закончился в пользу Розамонд. Но было бы несправедливо не упомянуть, что она ни разу не сказала ни слова в уничижительном отношении к Доротее, бережно помня о щедрости, которая пришла ей на помощь в самый тяжёлый момент её жизни.
  
  
  Сама Доротея не мечтала о том, чтобы ее хвалили выше других женщин, чувствуя, что всегда могла бы сделать что-то лучше, если бы была лучше и обладала лучшими знаниями. Тем не менее, она никогда не раскаивалась в том, что отказалась от положения и состояния ради замужества с Виллом Ладиславом, и он счел бы это величайшим позором и горем, если бы она раскаялась. Их связывала любовь, более сильная, чем любые импульсы, которые могли бы ее омрачить. Для Доротеи невозможна жизнь, не наполненная эмоциями, и теперь ее жизнь была наполнена также благотворной деятельностью, которую она, к сожалению, не испытывала трудностей в самостоятельном поиске и определении. Вилл стал пылким общественным деятелем, хорошо работая в те времена, когда начинались реформы, с юношеской надеждой на немедленную пользу, которая в наши дни сильно поутихла, и в конце концов был избран в парламент избирательным округом, который оплачивал его расходы. Доротее, учитывая существование несправедливости, больше всего на свете хотелось бы, чтобы ее муж вел ожесточенную борьбу с ней, а она оказывала ему супружескую поддержку. Многие из тех, кто ее знал, считали жаль, что такое выдающееся и редкое создание было поглощено жизнью другого человека и известно лишь в определенных кругах как жена и мать. Но никто точно не сказал, что еще, что было в ее силах, ей следовало бы сделать — даже сэр Джеймс Четтам, который ограничился лишь отрицательным предписанием, что ей не следовало выходить замуж за Уилла Ладислава.
  
  
  Но это его мнение не вызвало длительного отчуждения; и то, как семья восстановила целостность, было характерно для всех участников. Мистер Брук не мог устоять перед удовольствием от переписки с Уиллом и Доротеей; и однажды утром, когда его перо было удивительно бегло написано о перспективах муниципальной реформы, оно вылилось в приглашение в поместье Грейндж, которое, будучи однажды написанным, нельзя было отменить с меньшими затратами, чем (едва ли можно себе представить) пожертвование всем ценным письмом. В течение месяцев этой переписки мистер Брук постоянно, в разговорах с сэром Джеймсом Четтамом, предполагал или намекал, что намерение отменить наследство по-прежнему сохраняется; и в тот день, когда его перо дало дерзкое приглашение, он отправился к Фрешитту, чтобы специально сообщить, что у него как никогда сильное ощущение причин для принятия этого энергичного шага в качестве меры предосторожности против примеси низшей крови в наследнике Бруков.
  
  
  Но тем утром в поместье произошло нечто волнующее. Селии пришло письмо, которое заставило ее тихо плакать, когда она его читала; и когда сэр Джеймс, непривычный видеть ее в слезах, с тревогой спросил, что случилось, она разрыдалась так, как он никогда прежде от нее не слышал.
  
  
  «У Доротеи есть маленький мальчик. А ты не позволяешь мне пойти к ней. И я уверена, что она хочет меня видеть. Но она не будет знать, что делать с ребенком — она будет делать с ним всякое. А они думали, что она умрет. Это ужасно! Представьте, если бы это были я и маленький Артур, и Доротее помешали бы прийти ко мне! Как бы я хотела, чтобы ты был менее жесток, Джеймс!»
  
  
  «Боже мой, Селия!» — воскликнул сэр Джеймс, долго раздумывая, — «чего ты хочешь? Я сделаю все, что ты пожелаешь. Я отвезу тебя в город завтра, если ты этого захочешь». И Селия действительно этого хотела.
  
  
  После этого пришел мистер Брук и, встретив баронета на территории поместья, начал с ним беседу, ничего не зная о новостях, которые сэр Джеймс почему-то не счел нужным сообщить ему сразу. Но когда речь зашла о наследстве в обычном порядке, он сказал: «Мой дорогой сэр, я не вправе вам ничего диктовать, но со своей стороны я бы оставил это как есть. Я бы позволил всему оставаться как есть».
  
  
  Мистер Брук был настолько удивлен, что не сразу понял, какое облегчение он испытал от осознания того, что от него не ожидают ничего особенного.
  
  
  Таковы были сердечные наклонности Селии, поэтому было неизбежно, что сэр Джеймс согласится на примирение с Доротеей и ее мужем. Там, где женщины любят друг друга, мужчины учатся подавлять взаимную неприязнь. Сэр Джеймс никогда не любил Ладислава, а Уилл всегда предпочитал, чтобы общество сэра Джеймса было смешано с обществом других людей: между ними существовала взаимная терпимость, которая легко проявлялась только в присутствии Доротеи и Селии.
  
  
  Стало общепринятым, что мистер и миссис Ладислав должны хотя бы дважды в год навещать поместье Грейндж, и постепенно в Фрешитте образовалась небольшая группа кузенов, которые с удовольствием играли с двумя кузенами, приезжающими в Типтон, так же, как если бы кровь этих кузенов была смешана не столь сомнительным образом.
  
  
  Мистер Брук дожил до преклонного возраста, и его имение перешло по наследству сыну Доротеи, который мог бы представлять Мидлмарч, но отказался от этой роли, посчитав, что его мнение будет меньше подвержено давлению, если он будет оставаться на улице.
  
  
  Сэр Джеймс никогда не переставал считать второй брак Доротеи ошибкой; и действительно, это оставалось традицией в отношении него в Мидлмарче, где о ней молодому поколению говорили как о прекрасной девушке, вышедшей замуж за болезненного священника, достаточно старого, чтобы быть ее отцом, и чуть более чем через год после его смерти отказавшейся от своего имения, чтобы выйти замуж за его кузена — достаточно молодого, чтобы быть его сыном, без имущества и не знатного происхождения. Те, кто ничего не видел о Доротее, обычно замечали, что она не могла быть «хорошей женщиной», иначе она не вышла бы замуж ни за одного, ни за другого.
  
  
  Безусловно, определяющие поступки её жизни не были идеально прекрасными. Они были результатом смешанных чувств юного и благородного импульса, борющегося в условиях несовершенного общества, где сильные чувства часто принимают облик заблуждения, а великая вера — облик иллюзии. Ибо нет ни одного существа, чьё внутреннее существо было бы настолько сильным, чтобы не определяться в значительной степени тем, что находится вне его. У новой Терезы вряд ли будет возможность изменить монастырскую жизнь, так же как и у новой Антигоны не будет возможности тратить своё героическое благочестие на то, чтобы бросить вызов всему ради погребения брата: среда, в которой зародились их пламенные поступки, навсегда утрачена. Но мы, ничтожные люди, своими повседневными словами и делами готовим жизни многих Доротеев, некоторые из которых могут представлять собой гораздо более печальную жертву, чем та Доротея, историю которой мы знаем.
  
  
  Её тонкая душа всё ещё обладала своими прекрасными проявлениями, хотя они и не были широко заметны. Её целостная природа, подобно той реке, силы которой поглотил Кир, истощалась в руслах, не имевших на земле никакого громкого имени. Но влияние её присутствия на окружающих было неизмеримо широким: ибо растущее благо мира отчасти зависит от внеисторических поступков; и то, что дела у нас с вами обстоят не так плохо, как могли бы быть, наполовину объясняется теми, кто прожил верную, скрытую жизнь и покоится в нетронутых могилах.
  КОНЕЦ
  *** КОНЕЦ ЭЛЕКТРОННОЙ КНИГИ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ В СЕРЕДИНЕ МАРТА ***
  Обновленные издания заменят предыдущие, а старые издания будут переименованы.
  Создание произведений на основе печатных изданий, не защищенных авторским правом США, означает, что никто не обладает авторскими правами США на эти произведения, поэтому Фонд (и вы!) можете копировать и распространять их в Соединенных Штатах без разрешения и без уплаты авторских отчислений. К копированию и распространению электронных произведений Project Gutenberg™ применяются специальные правила, изложенные в разделе «Общие условия использования» данной лицензии, для защиты концепции и товарного знака PROJECT GUTENBERG™. Project Gutenberg является зарегистрированным товарным знаком и не может использоваться, если вы взимаете плату за электронную книгу, за исключением случаев соблюдения условий лицензии на товарный знак, включая уплату отчислений за использование товарного знака Project Gutenberg. Если вы ничего не взимаете за копии этой электронной книги, соблюдение условий лицензии на товарный знак очень просто. Вы можете использовать эту электронную книгу практически для любых целей, таких как создание производных работ, отчетов, выступлений и исследований. Электронные книги Project Gutenberg могут быть изменены, распечатаны и распространены — вы можете делать практически ВСЁ в Соединенных Штатах с электронными книгами, не защищенными авторским правом США. Распространение, особенно коммерческое, регулируется лицензией на использование товарного знака.
  НАЧАЛО: ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ
  ПОЛНАЯ ЛИЦЕНЗИЯ ПРОЕКТА ГУТЕНБЕРГ™
  ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧИТАЙТЕ ЭТО ПЕРЕД РАСПРОСТРАНЕНИЕМ ИЛИ ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ ДАННОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ.
  Для защиты миссии Project Gutenberg™ по содействию свободному распространению электронных произведений, используя или распространяя это произведение (или любое другое произведение, каким-либо образом связанное с фразой «Project Gutenberg»), вы соглашаетесь соблюдать все условия полной лицензии Project Gutenberg, доступной вместе с этим файлом или в Интернете по адресу www.gutenberg.org/license.
  Раздел 1. Общие условия использования и распространения электронных произведений проекта «Гутенберг».
  1.A. Читая или используя любую часть данного электронного произведения Project Gutenberg, вы подтверждаете, что прочитали, поняли, согласны и принимаете все условия настоящего лицензионного соглашения и соглашения об интеллектуальной собственности (товарный знак/авторское право). Если вы не согласны соблюдать все условия настоящего соглашения, вы должны прекратить использование и вернуть или уничтожить все копии электронных произведений Project Gutenberg, находящиеся в вашем распоряжении. Если вы заплатили за получение копии или доступа к электронному произведению Project Gutenberg и не согласны соблюдать условия настоящего соглашения, вы можете получить возврат средств от лица или организации, которым вы заплатили, как указано в пункте 1.E.8.
  1.B. «Project Gutenberg» — зарегистрированный товарный знак. Он может использоваться на электронных произведениях или каким-либо образом ассоциироваться с ними только лицами, которые согласны соблюдать условия настоящего соглашения. Существует несколько способов работы с большинством электронных произведений Project Gutenberg, даже без полного соблюдения условий настоящего соглашения. См. пункт 1.C ниже. Существует множество способов работы с электронными произведениями Project Gutenberg, если вы будете соблюдать условия настоящего соглашения и поможете сохранить свободный доступ к электронным произведениям Project Gutenberg в будущем. См. пункт 1.E ниже.
  1.C. Фонд литературного архива Project Gutenberg («Фонд» или PGLAF) владеет авторскими правами на собрание электронных произведений Project Gutenberg. Практически все отдельные произведения в коллекции находятся в общественном достоянии в Соединенных Штатах. Если какое-либо отдельное произведение не защищено авторским правом в Соединенных Штатах, и вы находитесь в Соединенных Штатах, мы не претендуем на право препятствовать вам копировать, распространять, исполнять, демонстрировать или создавать производные произведения на основе этого произведения, при условии удаления всех ссылок на Project Gutenberg. Конечно, мы надеемся, что вы поддержите миссию Project Gutenberg по содействию свободному доступу к электронным произведениям, свободно делясь произведениями Project Gutenberg в соответствии с условиями настоящего соглашения, сохраняя при этом название Project Gutenberg связанным с произведением. Вы можете легко соблюдать условия настоящего соглашения, сохраняя это произведение в том же формате с прилагаемой полной лицензией Project Gutenberg при бесплатном распространении его среди других лиц.
  1.D. Законы об авторском праве страны вашего местонахождения также регулируют ваши действия с этим произведением. Законы об авторском праве в большинстве стран постоянно меняются. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, перед загрузкой, копированием, отображением, исполнением, распространением или созданием производных произведений на основе этого произведения или любого другого произведения Project Gutenberg, проверьте законы вашей страны в дополнение к условиям настоящего соглашения. Фонд не дает никаких гарантий относительно статуса авторского права на какое-либо произведение в любой стране, кроме Соединенных Штатов.
  1.E. Если вы не удалили все ссылки на Project Gutenberg:
  1.E.1. Следующее предложение, содержащее активные ссылки на полную версию Лицензии Project Gutenberg или обеспечивающее к ней немедленный доступ, должно отображаться на видном месте всякий раз, когда осуществляется доступ, отображение, воспроизведение, просмотр, копирование или распространение любой копии произведения Project Gutenberg (любого произведения, на котором присутствует фраза «Project Gutenberg» или с которым связана фраза «Project Gutenberg»):
  
  
  Эта электронная книга предназначена для бесплатного использования любым человеком в любой точке Соединенных Штатов и большинства других частей мира практически без каких-либо ограничений. Вы можете копировать ее, дарить или повторно использовать в соответствии с условиями лицензии Project Gutenberg™, прилагаемой к этой электронной книге или доступной онлайн на сайте www.gutenberg.org. Если вы находитесь за пределами Соединенных Штатов, вам необходимо ознакомиться с законами страны, в которой вы находитесь, прежде чем использовать эту электронную книгу.
  
  
  1.E.2. Если электронное произведение Project Gutenberg создано на основе текстов, не защищенных авторским правом США (не содержит уведомления о том, что оно размещено с разрешения правообладателя), то это произведение может быть скопировано и распространено любому лицу в Соединенных Штатах без уплаты каких-либо сборов или платежей. Если вы распространяете или предоставляете доступ к произведению, в котором присутствует фраза «Project Gutenberg», вы должны либо соблюдать требования пунктов 1.E.1–1.E.7, либо получить разрешение на использование произведения и товарного знака Project Gutenberg, как указано в пунктах 1.E.8 или 1.E.9.
  1.E.3. Если отдельное электронное произведение Project Gutenberg размещено с разрешения правообладателя, ваше использование и распространение должны соответствовать пунктам 1.E.1–1.E.7, а также любым дополнительным условиям, установленным правообладателем. Дополнительные условия будут указаны в лицензии Project Gutenberg для всех произведений, размещенных с разрешения правообладателя, ссылка на которую находится в начале этого текста.
  1.E.4. Не отсоединяйте, не отключайте и не удаляйте полные условия лицензии Project Gutenberg из этой работы, а также из любых файлов, содержащих часть этой работы или любой другой работы, связанной с Project Gutenberg.
  1.E.5. Запрещается копировать, демонстрировать, воспроизводить, распространять или перераспределять данное электронное произведение или любую его часть без четкого отображения предложения, изложенного в пункте 1.E.1, с активными ссылками или без немедленного доступа к полным условиям Лицензии Project Gutenberg.
  1.E.6. Вы можете преобразовывать и распространять данное произведение в любой бинарной, сжатой, размеченной, непатентованной или патентованной форме, включая любую форму текстового редактора или гипертекста. Однако, если вы предоставляете доступ к произведению Project Gutenberg или распространяете его копии в формате, отличном от «Plain Vanilla ASCII» или другого формата, используемого в официальной версии, размещенной на официальном веб-сайте Project Gutenberg (www.gutenberg.org), вы обязаны без каких-либо дополнительных затрат, сборов или расходов для пользователя предоставить копию, способ экспорта копии или способ получения копии по запросу произведения в его оригинальной форме «Plain Vanilla ASCII» или другой форме. Любой альтернативный формат должен включать полную лицензию Project Gutenberg, как указано в пункте 1.E.1.
  1.E.7. Не взимайте плату за доступ, просмотр, демонстрацию, исполнение, копирование или распространение любых работ проекта Gutenberg, если вы не соблюдаете пункты 1.E.8 или 1.E.9.
  1.E.8. Вы можете взимать разумную плату за копирование, предоставление доступа или распространение электронных произведений проекта Gutenberg при условии, что:
  
  
  • Вы уплачиваете роялти в размере 20% от валовой прибыли, полученной от использования произведений Project Gutenberg, рассчитанной с использованием метода, который вы уже используете для расчета применимых налогов. Роялти причитается владельцу товарного знака Project Gutenberg, но он согласился передавать роялти в соответствии с этим пунктом в пользу Литературного архива Project Gutenberg. Выплаты роялти должны быть произведены в течение 60 дней после каждой даты, когда вы составляете (или обязаны по закону составлять) свои периодические налоговые декларации. Выплаты роялти должны быть четко обозначены как таковые и отправлены в Литературный архив Project Gutenberg по адресу, указанному в Разделе 4 «Информация о пожертвованиях в Литературный архив Project Gutenberg».
  • Вы обязуетесь полностью вернуть любые денежные средства, уплаченные пользователем, который в течение 30 дней с момента получения уведомления в письменной форме (или по электронной почте) уведомит вас о своем несогласии с условиями полной лицензии Project Gutenberg™. Вы обязаны потребовать от такого пользователя вернуть или уничтожить все копии произведений, находящиеся на физическом носителе, и прекратить любое использование и любой доступ к другим копиям произведений Project Gutenberg™.
  • В соответствии с пунктом 1.F.3 вы обязуетесь полностью вернуть все уплаченные за произведение деньги или заменить его копию, если дефект в электронном произведении будет обнаружен и сообщен вам в течение 90 дней с момента получения произведения.
  • Вы обязуетесь соблюдать все остальные условия настоящего соглашения о бесплатном распространении работ Project Gutenberg™.
  
  
  1.E.9. Если вы хотите взимать плату или распространять электронное произведение или группу произведений Project Gutenberg™ на условиях, отличных от условий настоящего соглашения, вы должны получить письменное разрешение от Фонда литературного архива Project Gutenberg, управляющего товарным знаком Project Gutenberg™. Свяжитесь с Фондом, как указано в Разделе 3 ниже.
  1.Ф.
  1.F.1. Волонтеры и сотрудники Project Gutenberg прилагают значительные усилия для выявления, исследования авторских прав, транскрипции и корректуры произведений, не защищенных законодательством США об авторском праве, при создании коллекции Project Gutenberg™. Несмотря на эти усилия, электронные произведения Project Gutenberg™ и носители, на которых они могут храниться, могут содержать «дефекты», такие как, помимо прочего, неполные, неточные или поврежденные данные, ошибки транскрипции, нарушение авторских прав или других прав интеллектуальной собственности, дефектный или поврежденный диск или другой носитель, компьютерный вирус или компьютерные коды, которые повреждают или не могут быть прочитаны вашим оборудованием.
  1.F.2. ОГРАНИЧЕННАЯ ГАРАНТИЯ, ОТКАЗ ОТ ВОЗМЕЩЕНИЯ УЩЕРБА - За исключением «Права на замену или возврат средств», описанного в пункте 1.F.3, Фонд литературного архива Project Gutenberg, владелец товарного знака Project Gutenberg™, и любая другая сторона, распространяющая электронное произведение Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, отказываются от любой ответственности перед вами за ущерб, затраты и расходы, включая судебные издержки. ВЫ СОГЛАШАЕТЕСЬ, ЧТО У ВАС НЕТ СРЕДСТВ ПРАВОВОЙ ЗАЩИТЫ ОТ НЕБРЕЖНОСТИ, СТРОГОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ, НАРУШЕНИЯ ГАРАНТИИ ИЛИ НАРУШЕНИЯ ДОГОВОРА, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ТЕХ, КОТОРЫЕ ПРЕДУСМОТРЕНЫ В ПУНКТЕ 1.F.3. Вы соглашаетесь с тем, что Фонд, владелец товарного знака и любой дистрибьютор в рамках настоящего соглашения не будут нести перед вами ответственности за фактический, прямой, косвенный, последующий, штрафной или случайный ущерб, даже если вы уведомите о возможности такого ущерба.
  1.F.3. ОГРАНИЧЕННОЕ ПРАВО НА ЗАМЕНУ ИЛИ ВОЗВРАТ СРЕДСТВ - Если вы обнаружите дефект в данном электронном произведении в течение 90 дней с момента его получения, вы можете получить возврат уплаченных вами денег (если таковые имеются), отправив письменное объяснение лицу, от которого вы получили произведение. Если вы получили произведение на физическом носителе, вы должны вернуть носитель вместе с вашим письменным объяснением. Лицо или организация, предоставившие вам дефектное произведение, могут по своему усмотрению предоставить вам заменяющую копию вместо возврата средств. Если вы получили произведение в электронном виде, лицо или организация, предоставившие его вам, могут предоставить вам вторую возможность получить произведение в электронном виде вместо возврата средств. Если вторая копия также окажется дефектной, вы можете потребовать возврата средств в письменной форме без предоставления дополнительных возможностей для исправления проблемы.
  1.F.4. За исключением ограниченного права на замену или возврат средств, предусмотренного в пункте 1.F.3, данная работа предоставляется вам «КАК ЕСТЬ», БЕЗ КАКИХ-ЛИБО ДРУГИХ ГАРАНТИЙ, ЯВНЫХ ИЛИ ПОДРАЗУМЕВАЕМЫХ, ВКЛЮЧАЯ, ПОМИМО ПРОЧЕГО, ГАРАНТИИ ТОВАРНОЙ ПРИГОДНОСТИ ИЛИ ПРИГОДНОСТИ ДЛЯ ЛЮБОЙ ЦЕЛИ.
  1.F.5. В некоторых штатах не допускается отказ от определенных подразумеваемых гарантий или исключение или ограничение определенных видов убытков. Если какой-либо отказ или ограничение, изложенные в настоящем соглашении, нарушают законодательство штата, применимого к настоящему соглашению, соглашение должно толковаться таким образом, чтобы допускать максимальный отказ или ограничение, разрешенный законодательством соответствующего штата. Недействительность или невозможность принудительного исполнения какого-либо положения настоящего соглашения не лишает силы остальные положения.
  1.F.6. ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА - Вы соглашаетесь возместить ущерб и оградить Фонд, владельца товарного знака, любого агента или сотрудника Фонда, любого, кто предоставляет копии электронных произведений Project Gutenberg™ в соответствии с настоящим соглашением, а также любых волонтеров, связанных с производством, продвижением и распространением электронных произведений Project Gutenberg™, от любой ответственности, затрат и расходов, включая юридические издержки, которые возникают прямо или косвенно в результате любого из следующих действий, которые вы совершаете или вызываете: (а) распространение этого или любого другого произведения Project Gutenberg, (б) изменение, модификация, добавление или удаление любого произведения Project Gutenberg, и (в) любой дефект, который вы вызываете.
  Раздел 2. Информация о миссии проекта «Гутенберг».
  Проект Gutenberg — это синоним бесплатного распространения электронных произведений в форматах, читаемых самым разнообразным набором компьютеров, включая устаревшие, старые, среднего возраста и новые. Он существует благодаря усилиям сотен волонтеров и пожертвованиям людей из самых разных слоев общества.
  Волонтеры и финансовая поддержка, обеспечивающая волонтерам необходимую помощь, имеют решающее значение для достижения целей проекта «Гутенберг» и гарантирования того, что коллекция проекта «Гутенберг» останется доступной для будущих поколений. В 2001 году был создан Фонд литературного архива проекта «Гутенберг», чтобы обеспечить надежное и долгосрочное будущее для проекта «Гутенберг» и будущих поколений. Чтобы узнать больше о Фонде литературного архива проекта «Гутенберг» и о том, как ваши усилия и пожертвования могут помочь, см. разделы 3 и 4 и страницу с информацией о Фонде на сайте www.gutenberg.org.
  Раздел 3. Информация о Фонде литературного архива «Проект Гутенберг».
  Фонд «Литературный архив проекта Гутенберг» — это некоммерческая образовательная корпорация 501(c)(3), созданная в соответствии с законами штата Миссисипи и получившая статус освобождения от налогов от Налоговой службы США. Идентификационный номер налогоплательщика (EIN) Фонда — 64-6221541. Взносы в Фонд «Литературный архив проекта Гутенберг» подлежат налоговому вычету в полном объеме, разрешенном федеральными законами США и законами вашего штата.
  Офис Фонда расположен по адресу: 41 Watchung Plaza #516, Montclair NJ 07042, USA, +1 (862) 621-9288. Ссылки на электронную почту и актуальную контактную информацию можно найти на веб-сайте Фонда и на официальной странице по адресу www.gutenberg.org/contact
  Раздел 4. Информация о пожертвованиях в пользу Фонда литературного архива проекта «Гутенберг».
  Проект Gutenberg™ зависит от широкой общественной поддержки и пожертвований и не может существовать без них, чтобы выполнить свою миссию по увеличению числа произведений, находящихся в общественном достоянии и распространяемых по лицензии, которые могут свободно распространяться в машиночитаемом формате, доступном для самого широкого спектра оборудования, включая устаревшее. Многие небольшие пожертвования (от 1 до 5000 долларов) особенно важны для сохранения статуса некоммерческой организации, освобожденной от налогов, в соответствии с требованиями Налогового управления США.
  Фонд обязуется соблюдать законы, регулирующие деятельность благотворительных организаций и благотворительные пожертвования во всех 50 штатах США. Требования к соблюдению законодательства не являются едиными, и для их выполнения и поддержания требуется значительное усилие, большое количество документов и множество сборов. Мы не принимаем пожертвования в тех местах, где не получили письменного подтверждения соответствия требованиям. Чтобы отправить пожертвования или узнать о соответствии требованиям в конкретном штате, посетите сайт www.gutenberg.org/donate.
  Хотя мы не можем и не запрашиваем пожертвования от штатов, где мы не выполнили требования по сбору средств, нам неизвестно о каких-либо запретах на принятие незапрошенных пожертвований от доноров из таких штатов, которые обращаются к нам с предложениями о пожертвованиях.
  Мы с благодарностью принимаем пожертвования из-за рубежа, но не можем давать никаких комментариев относительно налогообложения пожертвований, полученных из-за пределов Соединенных Штатов. Законодательство США само по себе перегружает наш небольшой штат сотрудников.
  Пожалуйста, ознакомьтесь с информацией о текущих способах пожертвований и адресами на веб-страницах проекта Gutenberg. Пожертвования принимаются различными другими способами, включая чеки, онлайн-платежи и пожертвования с помощью кредитных карт. Чтобы сделать пожертвование, посетите сайт: www.gutenberg.org/donate.
  Раздел 5. Общая информация об электронных произведениях проекта «Гутенберг».
  Профессор Майкл С. Харт был автором концепции проекта «Гутенберг» — библиотеки электронных произведений, которой можно было бы свободно делиться с кем угодно. В течение сорока лет он создавал и распространял электронные книги проекта «Гутенберг», опираясь лишь на разрозненную сеть волонтеров.
  Электронные книги Project Gutenberg часто создаются на основе нескольких печатных изданий, каждое из которых, как подтверждено, не защищено авторским правом в США, если не указано иное. Таким образом, мы не обязательно следим за тем, чтобы электронные книги соответствовали какому-либо конкретному бумажному изданию.
  Большинство людей начинают поиск с нашего сайта, где находится основная функция поиска по PG: www.gutenberg.org. На этом сайте представлена информация о проекте «Гутенберг», в том числе о том, как сделать пожертвования в Фонд литературного архива проекта «Гутенберг», как помочь в создании наших новых электронных книг и как подписаться на нашу электронную рассылку, чтобы узнавать о новых электронных книгах.
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"