Уильямс Эндрю
Охотник на ведьм

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  Содержание
  Содержимого
  Также Эндрю Уильямс
  Титульный лист
  Авторские права
  Эпиграф
  Посвящение
  Драматические персонажи
  Примечание автора
  1963
  Глава 1: 6 марта 1963 года
  Глава 2
  Глава 3
  Глава 4
  Глава 5: Май 1963 года
  Глава 6
  Глава 7: Июнь 1963 года
  Глава 8: 1 июля 1963 года
  Глава 9
  Глава 10: 12 августа 1963 года
  Глава 11: 19 августа 1963 года
  Глава 12: 27 августа 1963 года
  Глава 13: 1 сентября 1963 года
  Глава 14: 11 октября 1963 года
  Глава 15: 12 октября 1963 года
  Глава 16: 14 октября 1963 года
  1964
  Глава 17: 6 марта 1964 года
  Глава 18: 10 марта 1964 года
  Глава 19: 16 марта 1964 года
  Глава 20: 24 марта 1964 года
  Глава 21: 23 апреля 1964 года
  Глава 22: 23 мая 1964 года
  Глава 23: 25 мая 1964 года
  Глава 24: 16 июня 1964 года
  Глава 25: 20 августа 1964 года
  Глава 26: 16 сентября 1964 года
  Глава 27: 24 октября 1964 года
  Глава 28: 5 ноября 1964 года
  Глава 29
  1965
  Глава 30: 6 марта 1965 года
  Глава 31: 7 июня 1965 года
  Глава 32: 21 июня 1965 года
  Глава 33: 10 июля 1965 года
  Глава 34: 13 июля 1965 года
  Глава 35: 29 июля 1965 года
  Глава 36: 16 августа 1965 года
  Глава 37: 30 августа 1965 года
  Глава 38: 1 ноября 1965 года
  1966
  Глава 39: 3 января 1966 года
  Глава 40: 17 января 1966 года
  Глава 41: 3 февраля 1966 года
  Глава 42
  Глава 43
  Глава 44: 14 февраля 1966 года
  Глава 45
  Глава 46: 14 марта 1966 года
  Глава 47
  Глава 48: 22 марта 1966 года
  Глава 49: 30 марта 1966 года
  Глава 50: 31 марта 1966 года
  Глава 51
  Глава 52
  Глава 53
  Глава 54: 15 июля 1966 года
  Глава 55
  1976
  Эпилог
  Хронология
  Источники
  Содержание
  Также Эндрю Уильямс
  Титульный лист
  Авторские права
  Эпиграф
  Посвящение
  Драматические персонажи
  Примечание автора
  1963
  Глава 1: 6 марта 1963 года
  Глава 2
  Глава 3
  Глава 4
  Глава 5: Май 1963 года
  Глава 6
  Глава 7: Июнь 1963 года
  Глава 8: 1 июля 1963 года
  Глава 9
  Глава 10: 12 августа 1963 года
  Глава 11: 19 августа 1963 года
  Глава 12: 27 августа 1963 года
  Глава 13: 1 сентября 1963 года
  Глава 14: 11 октября 1963 года
  Глава 15: 12 октября 1963 года
  Глава 16: 14 октября 1963 года
  1964
  Глава 17: 6 марта 1964 года
  Глава 18: 10 марта 1964 года
  Глава 19: 16 марта 1964 года
  Глава 20: 24 марта 1964 года
  Глава 21: 23 апреля 1964 года
  Глава 22: 23 мая 1964 года
  Глава 23: 25 мая 1964 года
  Глава 24: 16 июня 1964 года
  Глава 25: 20 августа 1964 года
  Глава 26: 16 сентября 1964 года
  Глава 27: 24 октября 1964 года
  Глава 28: 5 ноября 1964 года
  Глава 29
  1965
  Глава 30: 6 марта 1965 года
  Глава 31: 7 июня 1965 года
  Глава 32: 21 июня 1965 года
  Глава 33: 10 июля 1965 года
  Глава 34: 13 июля 1965 года
  Глава 35: 29 июля 1965 года
  Глава 36: 16 августа 1965 года
  Глава 37: 30 августа 1965 года
  Глава 38: 1 ноября 1965 года
  1966
  Глава 39: 3 января 1966 года
  Глава 40: 17 января 1966 года
  Глава 41: 3 февраля 1966 года
  Глава 42
  Глава 43
  Глава 44: 14 февраля 1966 года
  Глава 45
  Глава 46: 14 марта 1966 года
  Глава 47
  Глава 48: 22 марта 1966 года
  Глава 49: 30 марта 1966 года
  Глава 50: 31 марта 1966 года
  Глава 51
  Глава 52
  Глава 53
  Глава 54: 15 июля 1966 года
  Глава 55
  1976
  Эпилог
  Хронология
  Источники
  Также Эндрю Уильямс
  ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА
  Дознаватель
  Убить царя
  Ядовитый Прилив
  Клуб самоубийц
  ХУДОЖЕСТВЕННАЯЛИТЕРАТУРА
  Битва за Атлантику
  День "Д" в Берлине
  
  
  Впервые опубликовано в Великобритании в 2019 году издательством Hodder & Stoughton
  Британская компания Hachette
  Авторское право (C) Эндрю Уильямс , 2019
  Право Эндрю Уильямса быть идентифицированным как автор Произведения было заявлено им в соответствии с Законом об авторском праве, промышленных образцах и патентах 1988 года.
  Все права защищены.
  Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любом переплете или обложке, отличной от той, в которой она опубликована, и без наложения аналогичных условий на последующего покупателя.
  Запись в каталоге CIP для этого раздела доступна в Британской библиотеке
  Электронная книга ISBN 978 1 473 63177 9
  Hodder & Stoughton Ltd
  Дом Кармелиток
  Набережная Виктории, 50
  Лондон EC4Y 0DZ
  www.hodder.co.uk
  То, что было сказано или сделано давным-давно,
  Или то, чего я не делал и не говорил
  Но я подумал, что мог бы сказать или сделать,
  Давит на меня, и ни дня
  Но кое-что вспоминается,
  Моя совесть или мое тщеславие были потрясены.
  Из "Колебаний" У. Б. Йейтса
  Посвящается Кейт, Лахлану и Финну.
  ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ
  СЕКРЕТНАЯ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНАЯ СЛУЖБА [MI6]
  Сэр Дик Уайт, начальник SIS, известный как C, бывший генеральный директор MI5
  Гарри Вон, вымышленный офицер, назначенный для расследования дела ПИТЕРСА, затем член совместной рабочей группы МИ-5 и МИ-6 по обеспечению свободного доступа к данным обеих служб; бывший глава резидентуры в Вене
  Морис Олдфилд, главный офицер связи в Вашингтоне, затем заместитель начальника SIS
  Николас Эллиотт, директор по Африке из Лондона, затем директор по требованиям, бывший глава представительства в Берне, Лондоне, Бейруте
  Теренс Леки, офицер контрразведки и член совместной рабочей группы МИ-5 и МИ-6 по обеспечению свободного доступа к данным обеих служб
  Кристофер Филпоттс, преемник Олдфилда в Вашингтоне, тогдашний директор контрразведки и безопасности
  Стивен де Моубрей, офицер, назначенный для расследования дела ПИТЕРСА
  Клайв Джонсон, вымышленный "наблюдатель", затем филиал MI5, ранее Специальный отдел
  СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ [MI5]
  Сэр Роджер Холлис, генеральный директор МИ- 5
  Грэм Митчелл, заместитель генерального директора
  Мартин Фернивал Джонс, директор отделения D, помощник генерального директора, а с 1965 года генеральный директор МИ-5
  Артур Мартин, глава отдела D1 (расследований), затем контрразведки МИ-6
  Питер Райт, научный сотрудник, в то время глава отдела D3 (исследования) и председатель совместной рабочей группы MI5 и MI6 по обеспечению свободного доступа к обеим службам
  Эвелин Макбарнет, сотрудник отдела исследований D1, затем D3 (исследования) и член совместной рабочей группы МИ-5 и МИ-6 по обеспечению свободного ВЛАДЕНИЯ языком
  Патрик Стюарт, исполняющий обязанности главы отдела D3 (исследования), затем отдела D1 (Расследования) и член совместной рабочей группы МИ-5 и МИ-6 по обеспечению свободного ВЛАДЕНИЯ языком,,
  Джейн Арчер, бывший главный эксперт МИ-5 по советам и Отдел IX советской и коммунистической контрразведки МИ-6
  ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СЛУЖАЩИЕ
  Эльза Франкл Спирс, вымышленная постоянный заместитель министра обороны, ранее работавшая в МИ-5 и МИ-6
  Сэр Берк Тренд, секретарь кабинета
  ЦЕНТРАЛЬНОЕ РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ (ЦРУ)
  Джеймс Хесус Энглтон, начальник контрразведки
  Рэймонд Рокка, заместитель начальника контрразведки
  Уильям "Билл" Харви, специалист ЦРУ по тайным операциям
  Джек Эллис, вымышленный офицер Советской дивизии
  Анатолий Голицын, бывший майор КГБ, дезертировал в 1961 году
  ФЕДЕРАЛЬНОЕ БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ (ФБР)
  Дж. Эдгар Гувер, директор ФБР
  КОНТРРАЗВЕДКА КОРОЛЕВСКОЙ КАНАДСКОЙ КОННОЙ ПОЛИЦИИ
  Джеймс Беннетт, помощник начальника контрразведки
  АКАДЕМИКИ
  Сэр Энтони Блант, инспектор Queen's Pictures и директор Института искусств Курто, бывший сотрудник МИ-5
  Сэр Исайя Берлин, профессор социальной и политической теории и научный сотрудник Колледжа Всех душ, Оксфорд
  Горонуи Рис, журналист и научный сотрудник Колледжа всех душ в Оксфорде, бывший директор Аберистуитского университета и офицер МИ-6
  ПОЛИТИК
  Том Дриберг, член парламента и Национального исполнительного комитета Лейбористской партии
  ЖУРНАЛИСТ
  Хью Уоткинс, вымышленный репортер Daily Mirror и друг поэта Дилана Томаса
  ВРАЧИ
  Сэр Джон Николсон, старший хирург-ординатор больницы Мэнор-Хаус, Лондон
  Доктор Уолтер Сомервилл, консультант больницы Мидлсекс, Лондон
  Примечание автора
  "Охотник за ведьмами" - вымышленный рассказ о неспокойных годах в британских разведывательных службах, последовавших за дезертирством мастера шпионажа Кима Филби в Советский Союз. История основана на реальных событиях и роли, сыгранной в них видными деятелями британской и американской разведок. С краткой хронологией знаменательных дат, приведших к уходу Филби, можно ознакомиться здесь.
  1963
  1
  6 Марта 1963 года
  МойСОСЕД ГОВОРИТ, что его зовут роджер и он работает в jaguar Cars. Я думаю, он говорит правду.
  ‘Я из Вены, - говорит он. - раньше я был Римом’. Опираясь предплечьем на подставку между нами, он наклоняется достаточно близко, чтобы я почувствовала запах бренди в его дыхании. ‘Ах, Рим, что за город’, - и он одаривает меня мужской улыбкой.
  Чтобы убедиться, что он не такой уж заядлый продавец, каким кажется, я спрашиваю его о его бизнесе. Наконец-то рост, говорит он. Jaguar не продавался из-за оккупации города советскими войсками, но Австрия уже семь лет независима, и люди готовы тратить деньги: новая модель E-type произвела сенсацию.
  ‘ Ты водил машину? Он делает паузу, услышав мое имя.
  ‘ Гарри. Гарри Воэн. Я видел фотографии.
  - Красавица, правда, Гарри?
  Затем он спрашивает, на чем я езжу. Он был бы рад подвезти меня по цене машины за те два часа, которые мы обязаны провести вместе, летя из Вены в Лондон. Я не возражаю. Я испытываю облегчение, потому что Роджер есть Роджер. Он не полицейский, он не шпион: он дородный продавец автомобилей, которому под сорок.
  ‘ На чем я езжу? Ничего особенного, - отвечаю я, и это дает ему возможность убедить меня в том, что я бы этого хотела. Затем он спрашивает, чем я занимаюсь, как долго живу в Вене и валлиец ли я. Я не хочу отвечать на его вопросы. Роджер, все кончено. Я убираю столик, откидываюсь на спинку стула и притворяюсь, что подмигнул сорок раз. Я не буду спать. Я не могу уснуть. Я могу только балансировать на краю. Когда я чувствую, что падаю, одной тени мысли о том, что может ожидать меня, когда мы приземлимся в Лондоне, достаточно, чтобы мое сердце учащенно забилось. Причину я датирую точно без десяти девять 30 января.
  Я стряхивал снег с пальто, когда дежурный по станции выбежал из шифровальной комнаты с САМЫМ СРОЧНЫМ сообщением.
  ‘Оно состоит из двух частей", - сказал он и протянул первую мне. СЛЕДУЮЩЕЕ ИМЯ - ПРЕДАТЕЛЬ. На втором были аккуратно выведены жирным шрифтом буквы P-H-I-L-B-Y. ‘Вы знали Кима Филби?’ - спросил он, уже отправляя его в прошлое.
  ‘ Разве не все на Службе? - Спросил я. - Несколько лет назад его имя было во всех газетах.
  Роджер трогает меня за руку. - С тобой все в порядке, Гарри?
  ‘ Отлично, роджер. Почему?
  Он пожимает плечами. ‘ Ты, должно быть, рада быть дома. - И он перегибается через меня, чтобы посмотреть вниз на сельскую местность, покрытую снегом. ‘ Здесь холоднее, чем в Вене. Не удивлюсь, если холоднее, чем в Москве. Метеорологи говорят, что это худшая зима за двести лет. Откуда они могут знать?
  Виндзорский замок находится на кончике крыла, и стюардессы готовят салон к посадке. Мы снижаемся над окраинами Лондона, над шахматной доской из черных деревень и замерзших водохранилищ, впереди нас огни взлетно-посадочной полосы и густой клуб желтого дыма, поднимающийся откуда-то из пригорода.
  ‘ Большие заморозки должны скоро закончиться. Ради бога, сейчас март. Двигатели самолета взревели, и Роджер откинулся на спинку кресла. ‘Я ненавижу летать", - говорит он. "Пожалуйста, порадуйте меня, мистер пилот, мягкой посадкой, пожалуйста".
  Итак, я снова в Лондоне, лицом к лицу с музыкой. Забрасываю портфель наверх, Роджер щебечет у меня за плечом, и я шаркаю к стюардессе с улыбкой авиаперевозчика. ‘Будь осторожен", - говорит она. ‘Ступеньки скользкие’. С этой опасностью я справляюсь без труда, но в камере хранения стоит молодой человек в плаще Marks & Spencer, который, возможно, является одним из лучших в Лондоне, – пока он не забирает свой багаж с карусели и не уходит. Пока я жду своего, у меня есть время подумать о том, что слово паранойя происходит от греческого, означающего безумие. Я помню, Ким Филби часто говорил: ‘То, что я параноик, не означает, что все не стремятся меня заполучить’. Он позаимствовал шутку у своего друга Гая Берджесса, который позаимствовал ее у Маркса – Граучо, а не у Карла. Я ожидаю, что в России все пройдет хорошо.
  Из камеры хранения я толкаю тележку к газетному киоску в вестибюле, где покупаю номер "Таймс". Я знаю, это глупо, но пока я там, я повторяю старую рутину, просто чтобы убедиться, что за мной никто не следит. Это не имеет смысла. Я дома и направляюсь на встречу с главой Секретной разведывательной службы, но после двадцати лет оглядывания через плечо я не могу остановиться.
  "Реформ-клуб".
  ‘ На Пэлл-Мэлл? ’ спрашивает таксист.
  - А есть еще кто-нибудь?
  Обочина покрыта льдом, дорога залита талой водой. Зима наконец отступает. Грязный Лондон, сегодня мой день рождения. Дата на первой странице "Таймс" - 6 марта 1963 года. Мне всего год не хватает до ужасных пяти ноль-ноль. В заметках газеты нет поздравлений от моей бывшей жены и наших детей, но Филби есть на десятой странице. ‘Он не пропал, ‘ говорит миссис Филби, ’ он выполняет задание для газеты", и там есть фотография, на которой она показывает телеграмму шакалам из прессы. ‘Все идет хорошо", - пишет воображаемая Ким. "Я обещаю отправить письмо и все объяснить в ближайшее время’. Никто не готов к правде.
  Мое такси огибает Пиккадилли, въезжает на Хеймаркет и останавливается в тени Почетной матроны, ее бронзовые руки простерты, чтобы возложить гирлянды на павших. Перед нами белая гранитная колонна великого старого герцога, который водил людей вверх и вниз по холму в другой войне. Мы сворачиваем на Пэлл-Мэлл и проходим мимо классического фасада клуба "Атенеум". Справа находится Сент–Джеймс-сквер - резиденция армии и военно–морского флота, а в нескольких сотнях ярдов дальше - Карлтон-клуб. Магазины Бака, Брукса и Будла находятся на улицах к северу, Уайтса, Пратта, а также в Оксфордском и Кембриджском клубах. Принцы и великие герцоги дремлют в своих библиотеках, солдаты, матросы и государственные служащие распадающейся Империи потягивают чай или джин, в то время как в своих курительных комнатах бизнесмены выкручивают руки будущим клиентам. Примерно через час парни из парламента пригласят своих гостей к ужину, и в течение вечера любой из этих завзятых джентльменов может столкнуться плечом к плечу со шпионом, потому что мы тоже принадлежим этому месту. В стране кругов это самый близкий к центру. Филби любил этот круг, просто соблазн принадлежать к еще меньшему и более эксклюзивному был слишком велик.
  ‘ Приехали, сэр. Таксист ставит мой чемодан на тротуар. - Реформа.
  Я расплачиваюсь с ним и поднимаюсь по ступенькам к двери, где носильщик берет мою сумку и следует за мной в атриум.
  ‘ Давненько вас не видел, мистер Воэн, - говорит он. - Все еще отказываетесь носить галстук, сэр?
  ‘ Только в клубе. Прошло шесть месяцев, Мейсон. Кубинский кризис, помнишь? Мир на грани ядерного уничтожения.
  ‘ Правда, сэр? ’ спрашивает он. - Что ж, рад, что вы вернулись.
  Мейсон исчезает, чтобы взять ключ и мою почту. Я делаю несколько шагов по мозаичному полу и оказываюсь внутри знаменитого кольца мраморных государственных деятелей Реформы. Атриум похож на внутренний двор итальянского палаццо. Надо мной галерея и павильон из свинцового хрусталя, который в яркий день преломляет свет даже в самых темных уголках клуба. Сегодня не самый яркий день, но, глядя на галерею, я вижу, как Филби и Берджесс выходят из тени и перегибаются через перила. Гай Берджесс, конечно, пьян и наполняет атриум шумом. Филби пытается его успокоить: члены клуба не возражают, если парень немного выпустит пар, но всему есть пределы. Только Берджессу наплевать на правила. Он стоит плечом к плечу с Филби в этом тайном кругу внутри внутреннего круга страны, насмехаясь и в то же время наслаждаясь его претензиями. Вполне уместно, что Берджесс решил провести свой последний день в Лондоне здесь, в "Реформе". Он попросил беднягу Мейсона взять машину напрокат для него: днем позже полиция забрала ее из доков в Саутгемптоне. К тому времени он был уже на пути в Москву.
  Мейсон возвращается с моими письмами. По конвертам я могу сказать, что один из банка и три от моей бывшей жены. Я благодарю его, прошу оставить их для меня, и нет, мне не нужен столик для ужина.
  Я иду в ‘офис’. Холод помогает прояснить мой разум: почему я довел себя до такого состояния? Но при повороте на Бродвей у меня снова сжимается в груди, и я вынужден остановиться в дверях паба "Олд Стар", чтобы выкурить сигарету. Шесть часов. На станцию метро напротив стекается постоянный поток офисных работников. Большинство из них прибыли из огромной штаб-квартиры лондонских автобусов и поездов в стиле ар-деко - она возвышается над Бродвеем, – но я узнаю и лица некоторых служащих. Сигарета не помогает; я выбрасываю ее в канализацию. Лучше покончить с этим поскорее.
  С тротуара дом номер 54 по Бродвею выглядит как шикарная штаб-квартира международной корпорации; внутри это грязная нора. Стивенсон по-прежнему находится за защитным стеклом в вестибюле. Он смотрит на меня сквозь очки Национального здравоохранения, затем просит присесть, пока сам звонит на четвертый этаж. Я выбираю скамейку у стены, напротив барьера безопасности. Я нацарапал свои инициалы на подлокотнике двадцать три года назад, и они все еще там. Та же дешевая мебель, та же грязно-кремовая краска на стенах, те же закрытые и пыльные жалюзи, сквозь которые с трудом проникает дневной свет. Друзья не могут представить это по-другому. В конце концов, это своего рода бизнес в укромном уголке. Из вестибюля единственный железный лифт со скрипом поднимается на четвертый и седьмой этажи; друзьям приходится подниматься по лестнице на остальные. Офисные остряки говорят, что лестница выложена белой плиткой, как писсуар, потому что только говнюки додумались бы здесь работать.
  Стивенсон кивает – ‘Мисс Эдвардс’ - и протягивает мне внутренний телефон. ‘ Как поживаете, мистер Воэн? ’ спрашивает она с теплотой, которую приберегает лишь для немногих.
  Написано, что ни один мужчина не может приблизиться к начальнику Секретной разведывательной службы – МИ–6 - иначе как через Дору Эдвардс. Двойная оправа и жемчуг, точные, уединенные и богатые, как они говорят.
  -Не жди дда, Дора.
  - Боюсь, я не могу вас принять, мистер Воэн.
  -Сейчас или когда-нибудь?
  ‘ Если вы не возражаете, подождите. … По-моему, мистеру Фултону есть чем заняться в подвале. Я позвоню и дам тебе знать, когда Си освободится.
  Стивенсон уже написал для меня справку. Заявленная цель моего визита: проверка безопасности.
  Бар в подвале переполнен. Большинство вечеров его посещает небольшой самодовольный кружок офицеров со старыми школьными связями и третьей университетской ступенью, которые считают себя ‘баронами-разбойниками" Службы, и вход только по приглашению. Но сегодня вечером они устраивают прощальную вечеринку в честь ‘Мыльного’ Сида Фултона и его приятелей. Он стоит у бара с парой секретарш.
  ‘ Гарри Лайм, пока я жив и дышу. Джин? Еще две, Линда, - говорит он. ‘ Ты проделала весь этот путь ради меня, Гарри? Я польщен.
  -Мы всегда были такими хорошими друзьями, Сопи.
  Фултон смеется. - Ну, ты мне очень нравишься, Гарри.
  Он порозовел от джина и дружелюбия, так что с моей стороны было бы невежливо называть его лжецом.
  ‘ В самом деле, Гарри, почему ты здесь? Что-то связанное с ПИЧ?
  Я широко раскрываю руки.
  ‘ПИЧ? Это то, что мы называем расследованием Филби", - объясняет он. ‘Вы знаете, как это бывает, когда происходит нечто подобное. Помнишь Берджесса в "пятидесяти"?
  -Пятьдесятодин.
  ‘ Ну, это одно и то же. Он отхлебывает джин. "Больше всего мне жаль Ника, потому что они были лучшими друзьями много лет – навсегда".
  Я следую за его взглядом туда, где Николас Эллиотт примостился на подлокотнике старого кожаного дивана. Заместитель главы Службы рассказывает ему анекдот. В своих черепаховых очках и костюмах-тройках они больше похожи на воспитателей школы-интерната, чем на баронов-разбойников. Ник - один из многих на Службе, кто участвовал в своих первых боях на игровых полях Итона и стал шпионом, потому что это сулило еще больший спорт. ‘Они послали его в Бейрут противостоять Филби", - говорит Сопи. ‘Ник был уверен, что Ким готов признаться – выложить все – и бац! Исчез. Даже своей жене не сказал. Дерьмо. Самое смешное, что … он возненавидит Москву. Все ненавидят. Ты же знаешь, как он любил крикет.
  Сопи опрокидывает свой джин одним большим глотком. ‘ Никогда не думал, что скажу это, Гарри, но это дело с Ким, ну, я чертовски рад, что ухожу. Правда.
  Его заявление обрывается внезапной тишиной, словно звон тарелок о каменные плиты пола.
  ‘ Не унывайте, ’ говорит одна из секретарш.
  ‘ Да, старина, ’ говорит кто-то еще.
  ‘ Я сделаю, я сделаю, - говорит он без особой уверенности.
  Примерно через час он будет под столом – а почему бы и нет? Он скорбит. Они все скорбят о том, какой была Служба раньше. Это поминки. Все, чего нам не хватает, - это музыки и тела. Тела больше нет, но музыка будет.
  ‘ Помнишь эту песню, Сопи? - Спрашиваю я, усаживаясь за старое пианино в баре.
  Хотя время от времени, ди ди ах
  Мир может казаться таким голубым
  Песня поможет тебе пройти через это
  Давай споем еще раз.
  Это одна из песен ‘keep buggering on’, которые мы так любили во время войны, потому что большинство из нас принадлежат к поколению звездного часа, во всяком случае, офицеры. Моя песня хорошо спета. У меня респектабельный баритон – предмет национальной гордости, на самом деле. И чтобы еще немного рассеять уныние, я показываю свой репертуар Фэтса Уоллера. Сопи плачет от благодарности. Пара сентиментальных песен, и прошлое снова захлестывает его.
  "Я буду скучать по этому месту", - говорит он и предлагает угостить меня еще выпивкой. Когда дело доходит до этого, я поднимаю свой бокал в тайном тосте за покойную миссис Багз, которая обычно била меня линейкой по костяшкам пальцев, когда я брал не ту ноту. Если бы только миссис Багз могла идти со мной по жизни.
  ‘ Рад за тебя, ’ говорит Николас Эллиот, кладя руку мне на плечо. ‘ Подбодрил нас всех. ’ Его рука скользит по моему локтю, и он уводит меня от группы, собравшейся у пианино. - Как Вена?
  - Как обычно.
  - Сопи говорит, ты здесь из-за ПЕРСИКА?
  -Я не знаю, почему я здесь.
  ‘ А. Ну, ты слышал о Бейруте?
  -Только что.
  Он кивает и пытается улыбнуться.
  ‘ Извини, Ник, ’ говорю я. - Я знаю, что вы с Ким были близки.
  ‘Кажется, все так думают", - мрачно говорит он. ‘Знаете, он не коммунист. В его теле нет политической жилки. Это была игра. Маленькая мерзкая игра во лжи, в которую он играл со всеми нами, в том числе и со своими женами.
  - На самом деле я его не знаю.
  Ник смеется.
  - Нет, правда, не хочу, - говорю я.
  ‘ Очевидно, никто не знает, кроме меня, - протягивает он в нос, как их учили в Итоне. ‘ Это не имеет значения. Я закончил здесь. Я всегда буду тем, кто позволил нашему величайшему предателю ускользнуть. Дело в том, что, я думаю, именно этого и хотел шеф. Он мог бы перехватить Филби в Бейруте – вместо этого он послал меня показать ему улики. Шеф дал Киму шанс сбежать, и он им воспользовался – я был просто одурачен".
  -Почему он хотел, чтобы Ким баллотировалась?
  ‘ Представляешь, какой конфуз вызовет суд по делу о государственной измене? Он качает головой. "Лучше, чтобы Филби был подальше от глаз и мыслей в Москве".
  Я смотрю на свой бокал, гремя льдом, пока Ник не понимает, что мне больше нечего сказать, а он стоит слишком близко ко мне.
  ‘ Как Эльза? Он отходит на шаг. - Все еще в Военном министерстве?
  2
  - Я ПОЗВОНИЛ, КАК только услышал, что шеф не собирается меня принимать, - говорю я.
  Эльза стоит, уперев руку в бедро, у двери своей квартиры на Долфин-сквер. - Ты пьян.
  Я говорю,
  "Мой день рождения начался с воды –
  Птицы и птицы с крылатых деревьев, произносящие мое имя
  Выше … Выше ..."
  ‘ Слишком пьян, чтобы помнить. Он бы тебе этого не простил.
  ‘ Он бы так и сделал, и она все равно у меня есть. Это “Я встал дождливой осенью и вышел за границу под дождем всех моих дней”. Под дождем всех моих дней. Мне нравится эта фраза. Он был гением".
  Она немного приподнимает подбородок, чтобы лучше смотреть на меня свысока. "Ты думаешь, что сможешь очаровать меня несколькими строчками Дилана Томаса?"
  -Эльза, мне всего год до пятидесяти.
  Она морщится– ‘О, отвратительно’ - и притворяется, что содрогается. ‘Жалость к себе!’ Она движется, как ртуть, словно взлетающий воробей.
  Я слишком много выпил, чтобы поймать ее. В ушах звенит, левую щеку покалывает. - За что это было? - спросил я.
  ‘ За то, что не сказала мне, что ты вернулся. Затем она тянется к лацканам моего пальто и, встав на цыпочки, целует меня. - И это тебе на день рождения.
  Я обнимаю ее за талию и убираю с ее лица прядь каштановых волос. Из-за угла коридора доносятся голоса. - Что подумают твои соседи? - Спрашиваю я, хотя знаю, что ей все равно, что о ней думают другие. - Ты собираешься впустить меня?
  Она хмурится, как будто в этом вопросе все еще есть сомнения. ‘ Никакого секса. Я не готова простить тебя.
  - Сегодня мой день рождения.
  Она высвобождается с лукавой улыбкой. - Тебе следовало подумать об этом раньше.
  ‘ У меня было о чем подумать. Приготовь мне джин, и я тебе расскажу.
  Она идет на шаг впереди по коридору, но я тянусь к поясу ее юбки.
  ‘ Эй. Отпусти меня.
  Я притягиваю ее к себе, и она поворачивается, чтобы поцеловать меня. Я так сильно хочу ее, и она готова заполучить меня, и поскольку мне еще год до пятидесяти, и поскольку она любит приключения, я знаю, что мы не дойдем до спальни.
  Эльза Франкл Спирс. Франкл от своей матери-австрийской еврейки, Спирс от отца-английского протестанта: самое невероятное совпадение. Лондонская школа-интернат, затем Оксфордский университет, где она отказалась от фамилии Спирс в знак протеста против поддержки ее отцом умиротворения нацистов. К 1930-м годам солдат-шпион, влюбившийся в дерзкую студентку из Вены, был самым солидным консервативным членом парламента. Бедняга. Его умные жена и дочь, должно быть, водили с ним веселый хоровод. Но когда началась война, именно папа Спирс помог Эльзе сыграть свою роль, познакомив ее с одним из своих приятелей в МИ-5.
  Тогда я тоже работал на пятерку, помогая превращать нацистских шпионов в двойных агентов. Впервые мы встретились в квартире Гая Берджесса на Бентинк-стрит. Ему нравилось привлекать симпатичных мальчиков и девочек пяти и шести лет в свой особый круг. "К черту бомбы, мы будем веселиться" - таков был его подход к войне. Он работал за пятерых, как и его сосед по квартире Энтони Блант. Их старый приятель по Кембриджскому университету Филби тоже был завсегдатаем Бентинк-стрит. Но именно мой друг Горонуи Рис представил Эльзу на вечеринку. Я уверен, что он хотел переспать с ней, потому что именно так поступают на войне, и именно этого хотел Гай Берджесс. Двери спален на Бентинк-стрит открывались и закрывались с частотой французского фарса. Никогда не знаешь, с кем встретишься на лестнице. Рис был молодоженом, Филби - отцом троих детей, и я тогда тоже был женат. Мы были эгоцентричными и неверующими людьми. Эльза спала с Горонуи Ризом? Она не спала со мной, хотя говорит, что хотела. Ей было двадцать четыре, а мне двадцать восемь.
  Эльзе сейчас сорок пять, она высокопоставленная гражданская служащая в Военном министерстве. Она не вышла замуж и говорит, что не хочет этого делать, что достаточно того, что она свободна. Мы заканчиваем на ее диване. ‘ Мило, ’ говорит она как можно небрежнее. Она заходит в ванную и возвращается с халатом, который я оставила в ее гардеробе. Кто носил его за те месяцы, что прошли с тех пор, как я был здесь? Она купила его мне в Вене семнадцать лет назад и заплатила больше, чем следовало, потому что всего несколько часов назад мы впервые занимались любовью.
  В конце войны мы оба перешли из Пятого класса и работали за шестерых. Эльзу отправили в Вену регистрировать и печатать на машинке, но она была слишком способной, чтобы делать это надолго, и к тому времени, когда я прибыл из Берлина, она руководила агентами в советской зоне оккупации и за ее пределами. Она была наэлектризована, она была неутомима, движимая горем и гневом из-за того, что так скоро после гибели людей ее матери в газовых камерах новый тоталитарный порядок занял место старого в Европе.
  В те дни мы цеплялись за обломки Вены кончиками пальцев. Город был похож на тир. Его сотрудники делали то, что им было нужно, чтобы выжить; все было выставлено на продажу, каждый был шлюхой или зазывалой, и фройляйн Франкл была готова ползать по дерьму ради их секретов. Ты платишь определенную цену за то, что живешь в таких темных уголках.
  Друзья любят хорошие шпионские истории. Я помню показ Третьего Человека в казармах, которые мы использовали как штаб Шестой станции. ‘Это я, - сказала она, когда Гарри Лайм скрылся в канализации, - или это могло быть’. Она могла видеть яснее, чем большинство из нас, работающих в Фирме, что ложь, которую мы говорим, и люди, которым мы причиняем боль в погоне за нашим высшим благом, со временем превратят нас в тех, кого мы ненавидим. Наши цвета тускнеют. Образ того, кем мы были, стирается со страницы. МЛАДШИЙ ОФИЦЕР. 1948 год. Для Эльзы это стало критическим моментом, когда мы потеряли младшего офицера и десятки наших самых успешных агентов.
  Она стоит у подноса с напитками в джемпере из овечьей шерсти, который едва прикрывает ее наготу, а волосы спадают тугими каштановыми локонами на лицо. Наблюдая за ней, я знаю, что счастлив, и не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя так. Я думаю о ней как о своей маленькой еврейке, хотя она дала бы мне пощечину, если бы я так сказал, потому что она не моя и мала только ростом. Миниатюрная и смуглая, как ее мать, у нее эльфийское личико с густыми бровями и очаровательными морщинками от смеха в уголках рта. ‘ Боюсь, льда нет, ’ говорит она, поворачивая бутылку. - Уверен, что все еще хочешь?
  После провала операции МЛАДШЕГО офицера она ушла со службы в Военное министерство. Я остался, но переехал в Лондон вместе с ней. Потом на четвертом этаже сочли разумным отправить меня обратно в Вену начальником участка, и я совершил ошибку, отправившись туда.
  ‘ Теперь у тебя есть выпивка, ’ говорит она, подходя ко мне с двумя бокалами. ‘ Что ты хочешь мне сказать? Она устраивается рядом со мной, поджав под себя ноги на диване. -Дай угадаю: они ищут, кого бы обвинить.
  - Это то, что говорят в Военном министерстве?
  ‘ Нет, это то, что я говорю. Правительство все еще надеется, молится, чтобы Филби объявился. Один скандал со службой безопасности прискорбен. Два будет выглядеть как небрежность.
  -Есть еще кто-нибудь?
  Ее бокал застывает у губ, пока она раздумывает, стоит ли сказать что-то еще. ‘ Вы скоро прочтете об этом. Государственный секретарь по военным вопросам спал с проституткой. Ей девятнадцать, а он примерно твоего возраста.
  ‘Profumo? Тот, у которого жена актриса?
  Убери эту улыбку со своего лица. Чему тебе улыбаться? Сначала Берджесс и Маклин, затем Блейк и Вассалл, а теперь человек из Шестой группы, который раньше отвечал за поимку шпионов, оказывается, тоже один из них. И вы знали, что Филби был шпионом, не так ли? После Берджесса и Маклина вы знали.
  Я поворачиваюсь слишком быстро и выплескиваю джин ей на ноги. - Неправда.
  ‘ Ты подозревал, Гарри. Ты подозревал. Мы обсуждали это. Ты сказал, что в Пятой были люди, которые думали так же.
  ‘ Недостаточно. В любом случае, он был слишком популярен, чтобы его обвинять.
  Она бросает на меня уничтожающий взгляд. ‘Он был хитрым – эта улыбка уголком рта и что-то мертвое в его глазах. Но он был “одним из парней”, одним из ваших баронов-разбойников.
  - Не мой.
  - И парни снова и снова приходили ему на помощь, даже когда было ясно, как день, что он помог Берджессу и Маклину сбежать.
  Я потягиваю свой напиток и ничего не говорю: пришло время быть скромным.
  ‘На этот раз Служба не сможет замять это дело", - говорит она. "Филби забрал и американцев, и они захотят, чтобы полетели головы".
  -Да. Спасибо.
  Она наклоняет мою голову и целует меня. - С твоей все будет в порядке, моя сладкая.
  - Они с тобой разговаривали?
  ‘ Я? Я едва знал Филби.
  Я медленно киваю. ‘ Он был великим коллекционером женщин. Я подумала, что, возможно ... Ой! Она ущипнула меня за ухо.
  ‘Не смешно", - говорит она. ‘Филби был человеком только наполовину. Я предпочитаю твою грубую искренность’.
  Я обхватываю ее лицо руками. ‘Могу я просто сказать... - и я снова целую ее, потому что мы любим друг друга, но обстоятельства … Ну, мы почти никогда об этом не говорим.
  Позже я стою у штор в ее спальне и смотрю, как гаснут последние огни в кварталах на противоположной стороне Долфин-сквер. Эльза живет на четвертом этаже Битти. Внизу разбит сад с несколькими подмороженными саженцами, и три бронзовых дельфина прыгают из подсвеченного фонтана, но площадь - это не более чем крепость для состоятельных людей, со всех сторон ее окружают десять этажей из красного кирпича, таких же мрачных, как кварталы, которые построили в Москве для героев Советского Союза. Я ожидаю, что Филби дадут точно такую же квартиру, как эта.
  Сопи говорит, что старый приятель Ким, Тони Милн, находится на пути домой из полицейского участка в Буэнос-Айресе для допроса. Они вместе учились в Вестминстерской школе. Тони переспал с первой женой Кима. Всего через несколько часов я встречусь с шефом, и моя голова может упасть в ту же корзину. Возможно, пришло время: лучшие ‘друзья’ расстались много лет назад. У меня есть дочери – они еще достаточно молоды, чтобы быть вежливыми, – и я посылаю рождественские открытки брату и тете в Уэльс, но больше всего для меня важна Эльза. Я должен забраться обратно в постель рядом с ней и попросить ее выйти за меня замуж. Прижимай ее запястья к подушке, пока она не скажет: "Ладно, дурачок".
  Под одним из деревьев видна полоска оранжевого света. Кто-то глубоко затягивается сигаретой. Должно быть, это была его последняя затяжка, потому что он выходит из тени и тушит сигарету о низкую стену вокруг фонтана. Рост около пяти футов семи или восьми дюймов, широкие плечи, широкая грудь, одет в черный макинтош и фетровую шляпу, как один из бывших копов МИ-5. Уже за полночь, и температура, должно быть, близка к нулю, но он не спешит. Он бросает взгляд на Битти блока и тянется к карману пальто за перчатками. Он не может видеть меня из-за занавески, но он знает, где я, и не хочет этого скрывать.
  3
  - Что СКАЖЕШЬ ПО ПОВОДУ ЭТОГО вечера? Эльза спрашивает в дверях спальни. На ней черное платье с жемчугами и пальто императорского пурпурного цвета: какая фигура, должно быть, у нее в Уайтхолле.
  - Я позвоню тебе, если смогу, кариад.
  Она закатывает глаза. - Ты старше, чем я помню, Гарри. Чего, ради всего святого, ты ожидаешь?"
  Я тянусь за подушкой за головой. Она действует слишком быстро – подушка ударяется о дверь.
  Шеф живет в элегантном доме восемнадцатого века из красного кирпича на воротах королевы Анны. Частный мост соединяет дом с ‘офисом’, где охрана ждет с открытой дверью лифта. Он едва ступает на любой этаж, кроме четвертого. Для младших офицеров, работающих на других этажах, он не более чем единственная буква, написанная зелеными чернилами на конфиденциальных бумагах: он С - наш собственный Волшебник страны Оз. Шторы в его личном кабинете всегда задернуты, чтобы не видеть русских шпионов с длинными линзами. Я уверен, что они были бы задернуты при любых обстоятельствах, потому что секретность – это его жизнь, все наши жизни, а секретность – это наркотик.
  Входная дверь на воротах королевы Анны отполирована до зеркального блеска. Я использую ее, чтобы поправить галстук. В этот день, как и каждый день, окна подвала и первого этажа наполовину закрыты ставнями. Я нажимаю на звонок, и, прежде чем успеваю сделать шаг назад, дверь открывается. Это сам шеф полиции, сэр Дик Уайт – ‘Привет, Гарри’ - и он пожимает мне руку с неподдельной теплотой. ‘Давно … Входи, входи. - Я следую за ним в холл, обшитый дубовыми панелями.
  Я давно знаком с сэром Диком Уайтом, как знакомятся с большинством людей на Службе. Во время войны мы вместе превращали немецких агентов, и он иногда появлялся на вечеринках на Бентинк-стрит, но даже тогда я чувствовал, что он невысокого мнения о Берджессе и некоторых из его окружения. Гай называл его ‘Школьным учителем’ – какое–то время так и было, - и это правда, что он кажется слишком солидным и доверчивым, чтобы быть шпионом. Но Гай имел в виду буржуазность и скуку, потому что Гай был одним из старых школьных знакомых Службы, а Дик ушел в никуда. У нас много общего, и это не мелочь.
  ‘ Я думаю, мы поговорим в моем кабинете, Гарри. Он указывает на лестницу. ‘ Извини за срочное уведомление. Что там говорят американцы? “У нас здесь сложная ситуация”. ’Он небрежно одет в рубашку с открытым воротом и молескиновые брюки, как будто только что вышел из сада. ‘ Ты хорошо одета, ’ говорит он, когда мы поднимаемся.
  - Не так хорошо, как вы, сэр.
  Дик был университетским спортсменом, и, несмотря на пару лет до шестидесяти, у него все еще есть что-то от телосложения. Неплохо для человека, который последние десять лет провел за письменным столом в качестве генерального директора МИ-5, а затем в качестве шефа МИ-6. Уайтхолл любит его так же сильно, как бароны-разбойники презирают его, потому что он не любит раскачивать лодку. Что ж, сейчас она раскачивается.
  Наши встречи всегда происходили за обитой зеленым сукном дверью его офиса на Бродвее, шторы были задернуты, нас разделяла миля письменного стола. Это первая встреча в его доме. Я почти ожидал застать следователя в его кабинете, но вместо допроса на гриле он, похоже, устроил уютную беседу у камина. Комната заставлена книгами в кожаных переплетах и картинами с тихими пейзажами, которые он позаимствовал в Национальной галерее. Мы сидим в бордовых шелковых креслах по обе стороны от камина, и он спрашивает об Эльзе и двух моих дочерях. Возможно, его даже заинтересуют мои ответы, потому что он семейный человек с церковными взглядами на секс и брак. Ложь простительна, но только при исполнении служебных обязанностей.
  ‘ Ты знаешь, почему ты здесь, Гарри? - Спрашивает он, наконец. - Когда ты в последний раз говорил с ним?
  ‘ Пятьдесят один, сэр. Я не видел его с тех пор, как ушли Берджесс и Маклин.
  ‘ Но ты знала его. Ты сошлась с его компанией.
  ‘ Придворный шут и музыкант. Внутри, но не от.
  - Насколько я помню, вас представил Берджессу Горонуи Рис.
  Ему не нужно помнить, потому что он прочитал мое личное дело. - Совершенно верно, сэр.
  - Недавно разговаривал с Рисом?
  Он пристально наблюдает за мной, но при этом умудряется выглядеть совершенно непринужденно. Я встречаюсь с ним взглядом и в сотый раз поражаюсь ярко-солнечным оттенкам его глаз.
  - В последнее время нет.
  -Рис знал, что Берджесс работает на русских, но не подумал сказать об этом.
  - А я знал? Нет. Я тогда рассказал следствию. То же самое и с Филби".
  Он слегка наклоняет голову и смотрит на меня сверху вниз своим очень большим носом. Выражение его лица … Что ж, он хочет мне верить. В этом-то и проблема, говорят бароны. Дик хочет верить всем. ‘ Да ладно тебе, Гарри. Даже когда Берджесс и Маклин ускользнули?
  ‘ Я задавался вопросом. Но вы допрашивали его, сэр. Если бы он был виновен ... "
  Он печально улыбается. ‘ Я знал, что он лжет. Но мой предшественник здесь. … Вы знаете, какими хорошими связями обладал Филби, и когда я пришел сюда... Он хлопает себя по коленям обеими руками и встает. Он вождь: ему не нужно оправдываться. - Я хочу поговорить о том, чем мы сейчас занимаемся.
  Я снова глубоко вздыхаю. Дик, должно быть, изучил мое досье и принял решение, прежде чем отправить меня домой.
  ‘ Кофе? ’ спрашивает он, нажимая кнопку звонка для прислуги справа от камина. ‘ Какой ущерб это дерьмо нанесло Сервису. Мужчин и женщин, которых он отправил на верную смерть’. Выбрав кочергу из камина, он ворошит угли в камине с ненужной энергией. ‘Американцы сходят с ума. Вы знакомы с Джимом Энглтоном? Главный специалист контрразведки ЦРУ. Он был предан Филби. Они часто напивались вместе. Филби скомпрометировал более десятка важнейших операций ЦРУ. Дик поворачивается ко мне с кочергой в руках под углом сорок пять градусов. ‘Дело в том, кто его предупредил, Гарри? Мы знаем, что он предупредил Берджесса и Маклина. Ну, а кто сделал то же самое для Филби?"
  Раздается вежливый стук, и входит молодой человек с подносом.
  ‘ Спасибо, Браун, ’ говорит Дик. - Молока, Гарри?
  Браун принес нам три чашки из костяного фарфора.
  ‘ Как вы думаете, почему Филби был предупрежден, сэр? Насколько я понимаю, вы послали Эллиота встретиться с ним лицом к лицу.
  ‘ Сладенький? Я прочитал стенограмму их разговора, Гарри. Он не удивился, увидев Эллиота. Он знал, что мы вышли на него.
  - Тогда он сбежал бы до начала собрания.
  Дик протягивает мне чашку, затем подходит к своему столу: "Я бы хотел, чтобы кто-нибудь присоединился к нам’ - и снимает телефонную трубку. "Попроси Артура подняться, будь добр". Я смотрю, как он кладет трубку на место и наливает еще кофе. Он знает этого ‘кое-кого’ достаточно хорошо, чтобы положить две ложки сахара в свою чашку.
  ‘ Видишь ли, Гарри, это заходит слишком далеко – глубже, чем мы считали возможным. Сначала Берджесс и Маклин, теперь Филби, и это еще не конец, потому что их пятеро".
  -Пять?
  ‘ До пяти. Он со вздохом откидывается в кресле напротив. - В мое дежурство.
  Я вижу по тихому ‘Придурковатому поведению’, что он немного напуган. Возможно, он представляет себе визит, который ему придется нанести номеру 10. Премьер-министр еще даже не признался стране в убийстве третьего человека. Если есть четвертый и пятый, … Что ж, Дик должен был уберечь Даунинг-стрит от подобной вони.
  ‘ У вас есть какие-нибудь предположения, кто это, сэр? Спрашиваю я. - И какое это имеет отношение ко мне?
  4
  -Ты ЗНАЕШЬ Артура? ’ спрашивает Дик.
  Артур Мартин. Глава советской контрразведки в МИ-5. Главный разведчик. Скальпы, которые Мартин снял и пытался забрать, вошли в легенду Сервиса.
  - Я не имел удовольствия.
  ‘ Вообще-то да, ’ говорит Мартин, протягивая мне руку. ‘ Мы познакомились на вечеринке в пятьдесят первом. Возможно, вы помните мою жену Джоан. Джоан Рассел Кинг".
  Я извиняюсь и спрашиваю о ней, и пока он рассказывает об их совместной жизни в Суррее, я отбрасываю воспоминание о пьяном приставании, которое я сделал, когда она в пять лет еще была секретаршей Дика Уайта.
  Мартин примерно моего возраста. Он вычищен до блеска, как старший сержант. Легко представить, что он привередлив во всем. Дик говорит и наклоняется вперед, чтобы слушать, с улыбкой, которая достаточно натянута, чтобы играть, как будто ему приходится неестественно сильно концентрироваться на том, чтобы быть дружелюбным. Я думаю, бывший полицейский, и когда он говорит, я слышу мальчика из начальной школы из графств. Он Круглоголовый. Шестерка всегда принадлежала Кавальерс. Некоторых из нас терпят в обеих частях Дома.
  ‘Артур знает об этом бизнесе больше, чем кто-либо другой", - говорит Дик. "Скажи Гарри, почему ты думаешь, что у нас все еще есть кукушка в гнезде".
  ‘ Я просматривал папки, ’ говорит Мартин, раскрыв толстую папку у себя на коленях. ‘ Там есть зацепки. Помнишь Гузенко? Дезертировал в сентябре 1945 года. Он вышел из советского посольства в Канаде с секретами, засунутыми в штаны. Мы задержали десятки их агентов. Но одного – под кодовым именем ЭЛЛИ – мы не смогли идентифицировать. Шанс был. … За несколько дней до того, как появился Гузенко, к нашим людям в Стамбуле обратился агент КГБ Константин Дмитриевич Волков. Он работал в Московском центре и был готов продать нам его секреты, но его предали прежде, чем он успел это сделать.
  ‘Этот говнюк Филби", - говорит Дик. "Он предупредил своего куратора из КГБ, а московские киллеры сделали все остальное".
  ‘Но мы кое-что узнали", - говорит Мартин. ‘ Волков сказал нам, что КГБ имеет агентов в нашем Министерстве иностранных дел и разведывательных службах, и что один из них был главой отдела контрразведки. С этим ... ну... Он опускает взгляд на свое досье, и что-то в его поведении меняется. … Я чувствую, что есть какая-то информация, которой он не готов поделиться со мной.
  Дик прочищает горло, затем говорит: ‘Мы добились некоторого успеха. Американцы идентифицировали Дональда Маклина как агента Министерства иностранных дел. Конечно, Филби в то время был нашим человеком в Вашингтоне, и он организовал для Москвы высылку его из Лондона – и Берджесса тоже. Мы были почти уверены, что это Филби предупредил их.
  ‘ Только не старина Ким, ’ с горечью говорит Мартин. ‘ Добрый старина Ким. Его шестилетние друзья нам не поверили. Он учился в Вестминстерской школе и Кембриджском университете, вы знаете. Я настаивал на полном расследовании – откройте все файлы ..."
  Член подергивается.
  "... а теперь Филби ушел, и ущерб нанесен!"
  Наступает неловкое молчание. ‘ Да. ’ Дик снова прочищает горло. ‘Спасибо, Артур’, и мне: ‘Артур долгое время боролся с этим. Не хотите ли еще кофе?"
  Но Мартин готов перевернуть еще одну страницу. Декабрь 1961 года, перебежчик номер три. Офицер КГБ Анатолий Голицын приехал в американское посольство в Хельсинки со своей женой и ребенком и предложил свои секреты в обмен на убежище. Голицын утверждал, что самые ценные активы КГБ в Великобритании принадлежали Группе из пяти шпионов, которые вместе учились в университете в 1930-х годах. ‘Первыми двумя были Берджесс и Маклин, и мы были почти уверены, что третьим был Филби. Затем вперед вышла одна из его женщин: Флора Соломон’.
  Дик хлопает по подлокотнику своего кресла. ‘ Знаешь, что она сказала? - О, сэр Ричард, я так жалею, что не пришла к вам раньше. Она опоздала на двадцать пять лет.
  В тридцатые годы Ким попросил Соломона присоединиться к нему в его "работе во имя мира‘. Может быть, они были любовниками, может быть, она была немного влюблена в воспоминания о том времени, но она хранила его тайну в течение двадцати пяти лет. Наконец, кот вынут из мешка, Пятый и Шестой согласились, что Артур Мартин должен предъявить Филби доказательства. Но в последнюю минуту произошла подмена, и в Бейрут вылетел Эллиот. Филби признался своему старому приятелю и пообещал сотрудничать в обмен на неприкосновенность. На следующий день он сбежал в Москву.
  ‘Он был готов. Он ожидал нас. Вы слышите это на записи допроса", - говорит Мартин. ‘Самое первое, что он говорит Эллиоту: “Я думал, это будешь ты”. Откуда он узнал? Как?"
  Его взгляд скользит по Дику, и я чувствую, что ему не хочется рассказывать мне больше. Но Дик принял решение. ‘ Артур думает, что у нас все еще есть кукушонок в гнезде. Артур?
  ‘ Да. Да, знаю. Кто-то предупредил Ким. Только пятеро из нас видели новые улики. Только пятеро из нас знали план противостояния ему.
  - Продолжай.
  ‘ Ну, это один из двух человек. На мой взгляд, только двое из нас соответствуют профилю вражеского агента по проникновению. Он слегка наклоняется вперед, чтобы поставить чашку на стол. ‘ Да. Это либо генеральный директор Службы безопасности, либо его заместитель.
  ‘ Генеральный директор? Мне хочется рассмеяться. - Вы думаете, сэр Роджер работает на Москву?
  - Совершенно верно, - говорит Мартин.
  Дик выглядит смущенным, как и следовало ожидать – ‘Не генеральный директор’. Роджер Холлис был его заместителем в МИ-5 и назначенным преемником. ‘ Нет. Мы не расследуем дела генерального прокурора, ’ повторяет он. ‘В этом нет сомнений, но его заместитель Митчелл, Грэм Митчелл". … Артур просмотрел файлы. Он говорил с американцами ...’ Мысль об американцах выводит Дика из себя. ‘Американцы в ярости. Говорят, слишком много утечек. Они нам не доверяют. Британцам нельзя доверять – так они говорят, Артур?
  - Совершенно верно, сэр.
  ‘Нет, Гарри, меня от этого тошнит, но мы не можем игнорировать доказательства. Там может быть агент проникновения – как их называют в КГБ?"
  "Крот".
  "Крот" – на самом верху службы.
  Я задумчиво киваю. ‘ Митчелл? Прошло много времени, но он не производит на меня впечатления... У Грэма Митчелла, которого я знал во время войны, не хватило бы ни воображения, ни смелости стать предателем. - Почему?
  ‘Оппортьюнити", - говорит Мартин. Он заместитель генерального директора. Он работает в Five с 1939 года. В университете он симпатизировал коммунистам.
  Я корчу гримасу.
  "Это улика", - воинственно заявляет он.
  - Или это слухи?
  -И его послужной список – зацепки, которые Файв игнорировал, пока митчелл был главой контрразведки … Послушайте, я просмотрел то, что у нас есть на бумаге – это хорошее дело. Мы не можем замять это дело, не в этот раз, не после Филби. Если это не генеральный прокурор, то его заместитель. Поверьте мне, мы найдем эти чертовы улики – только, ради Бога, давайте покончим с этим!"
  Мартин пылает негодованием. Я думаю о Джоан, его жене, с которой раньше было весело. ‘У Артура это инстинктивно", - говорит мне Дик в качестве извинения. "Никто лучше него не выведает правду из досье".
  "Но на этот раз нам нужны прослушивание телефонов, наблюдение – все работает", - говорит он.
  ‘ Итак, ’ говорю я Дику, ‘ вы собираетесь провести расследование в отношении заместителя генерального директора МИ-5? Генеральный директор знает?
  Дик медленно откидывается на спинку стула с видом человека, только что пробежавшего марафон. - Ему дали добро.
  -Сэр Роджер согласился провести расследование в отношении своего заместителя?
  Разве я только что не сказал? Больше никаких неприятных сюрпризов. Мы должны быть уверены, что он чист. Именно это Роджер собирается сказать премьер-министру и американцам. Он понимает, что поставлено на карту. Если наверху есть "крот", то скольких вражеских агентов он защищает?"
  ‘Дик хочет, чтобы я участвовал в расследовании", - объясняю я Эльзе позже. "Он не хочет, чтобы это всплыло ему на глаза".
  Сейчас уже больше девяти часов вечера, и мы выпили бутылку вина и занимались любовью на полу в ее гостиной.
  - Ты знаешь Митчелла? - спрашивает она.
  ‘ Не так хорошо, как ты. Моя работа - присматривать за Мартином.
  -Ты сказал, что Мартин был человеком Дика.
  Я наклоняюсь вперед, чтобы поцеловать ложбинку между ее грудями, и бормочу: "Но он воспламеняемый".
  ‘ Звучит так, будто Мартин здесь главный, - говорит она, оттягивая меня назад за волосы.
  Напутствием Дика Уайта было ‘Никому не говори", и он думал об Эльзе. Но она сидит обнаженная у меня на коленях. Я ее пленник. Что я могу сделать? Секретность - это валюта нашей жизни на Службе, и поскольку мы не можем поделиться некоторыми вещами, проще не делиться ничем, даже с коллегами. Но секреты - это бремя, и так будет всегда; вот почему Служба так хорошо использует людей. Я рассказываю Эльзе больше, чем следовало, но есть некоторые секреты, которые, надеюсь, унесу с собой в могилу.
  ‘ Да, за рулем Артур Мартин. В этом-то и проблема. Вот почему Дик вернул меня обратно, - говорю я.
  ‘Артур запугивает Дика, а Дик запугивает Роджера, чтобы тот расследовал дело Грэма", - говорит она. "Звучит очень сумбурно".
  В верхней части ее декольте выступает струйка пота, и мне хочется поцеловать ее, но она все еще держит меня за волосы. ‘ Уже поздно, ’ говорит она, откатываясь от меня. - Мы должны прекратить это делать.
  ‘ Второй день, а ты уже устал? Извини, но ты видишь, что время было добрым ко мне.
  ‘Ha.’ Она многозначительно смотрит на складку моего живота. ‘ В этом-то и проблема со старыми шпионами. Они не могут быть честны даже с самими собой".
  ‘ Что? Я следую за ее взглядом. - Это ничего, девочка.
  Но в ее ванной есть хорошо освещенное зеркало, которое ловит мой бесславный профиль, когда я писаю. Правда, я уже не тот кумир утренников, каким был раньше. Эльза называла меня своим валлийцем Дирком Богардом. Старше на несколько лет, конечно, и выше на несколько дюймов – пять футов десять дюймов, – но с тем же жилистым телосложением, теми же карими глазами цвета красного дерева и волосами, в которых теперь немного седины на висках, с той же ироничной улыбкой и с присущей Богарду манерой смотреть на мир краешком глаза. Я тоже актер. Это стало необходимостью в восемь лет, когда бесхитростного Гарри Воана забрали из дома его отца в деревне шахтеров, чтобы превратить в хитрого молодого джентльмена. Тетя Элен и ее муж-управляющий банком оплатили пансион в Лландовери, и через несколько месяцев я был уже не одним мальчиком, а двумя.
  Но за свою жизнь мы можем стать многими людьми. Большинство из нас большую часть времени пытаются спрятаться от самих себя. Иногда мы прячемся от других. Некоторые из нас мало что помнят о том, кем мы были, когда начали свое путешествие, или вполне верят в то, кем мы стали. Кто мы такие – кто мы на самом деле есть – скрыты за буйством красок, подобно картине мистера Джексона Поллока "капелька". Мы все по-своему лжецы и шпионы, просто для некоторых из нас это долг. Война превратила в шпиона не меня, а тебя, тетя Элен.
  Я выхожу из ванной, и Эльза кричит из кухни: "Прикройся".
  - Теперь ты задеваешь мои чувства.
  Уже почти полночь, но она пытается приготовить омлет.
  ‘ Позволь мне, ’ говорю я, потому что мы оба знаем, что я приготовлю лучше. ‘ Сыр и ветчину? Но в ее холодильнике ничего нет. - Тебе нужен хороший муж.
  ‘ Ты? Она похлопывает меня по заднице. - В тебе нет ничего хорошего, дорогой.
  Что ж, "Я люблю тебя" вертится у меня на кончике языка. Пока я разбиваю и взбиваю яйца, наш разговор снова возвращается к Филби. Эльза говорит, что не может понять, почему такой осторожный человек, как Дик Уайт, просто не дает спать собакам. Премьер-министр не поблагодарит его за то, что он разворошил осиное гнездо в разведывательных службах.
  Я говорю, что, наверное, она права, но уже слишком поздно скрывать это. ‘Американцы думают, что в Сервизе дырок больше, чем в швейцарском сыре. Вот, ’ говорю я, выкладывая ее омлет на тарелку.
  Эльза относит его обратно на диван в гостиной и между глотками спрашивает о моих впечатлениях от Артура Мартина. ‘Он не терпит дураков, ’ говорю я, - и он думает, что в Сикс их слишком много - слишком много чудес без подбородка. Он из тех парней, которые говорят тебе, что он патриот.’
  - Это что, критика?
  – Самое забавное, – я хватаю ее за руку, чтобы она не поднялась с дивана с пустой тарелкой, - что именно Филби нашел в нем талант для Службы безопасности.
  Она смеется. - Тогда почему ты не расследуешь его?
  -Ты что, серьезно?
  – Ну, ты скажи, Гарри, – она высвобождается и встает на ноги, - но если Филби выбрал его...
  – Ты хочешь сказать, что Мартин - наш главный шпион, таинственный агент ЭЛЛИ?
  ‘ Смейся, если хочешь, - говорит она, оборачиваясь в дверях кухни, - но ты все еще недооцениваешь Кима Филби. Он один из пещерных людей природы. Ему блестяще удавалось всех обманывать – одному богу известно, сколько важных секретов он, должно быть, передал русским, – и он был достаточно предан своему делу, чтобы бежать в Москву. Так зачем ему вербовать в МИ-5 кого-то, кто может угрожать этому делу? Он бы этого не сделал. Он одурачил всех, потому что разбирается в людях, и я полагаю, что он увидел в Мартине что-то, что пошло ему на пользу.
  Я улыбаюсь, и она закатывает глаза. - Нет, ты должен это помнить, Гарри.
  5
  Май 1963 года
  CLIVE И TОНИ ждут на счетчике на Керзон-стрит. Ровно в пять тридцать заместитель генерального директора уберет со своего стола и вернет бумаги в сейф с кодовым замком. Он дважды запрет дверь, затем дождется лифта, предназначенного для старших офицеров. "Таймс" будет у него в портфеле. Он разгадает кроссворд за утренним кофе – так, кажется, поступают выпускники в пять. Он не смотрит в глаза полицейскому в приемной, потому что застенчив, как в школе-интернате, и это легко принять за высокомерие.
  Теплый весенний день, боярышник и вишня в Грин-парке бело-розовые. Грэм Митчелл пойдет пешком. Клайв и Тони последуют за ним. У них не возникнет никаких трудностей. Заместитель генерального директора - офисный шпион. У него нет того шестого чувства опасности, которое приходит с опытом работы на улице. Мальчиком он перенес полиомиелит и большую часть своей жизни хромал, но до вокзала Ватерлоо он ходит пешком, потому что у него есть время. Времени предостаточно. Сейчас ему пятьдесят восемь, и он доживает до золотых часов. Осталось четыре месяца до того, как он повесит свой старый костюм в тонкую полоску, снимет офисные туфли и отправится на поле для гольфа - и я не нашел в его прошлом ничего, что указывало бы на то, что так не должно быть.
  Я жду отчета Клайва в кафе под железнодорожными арками на Ватерлоо-роуд. Я почти стою с ложечкой в чае. Я пью его в память о кофейнике шоколадно-коричневого цвета, стоящем на дубовом столе в прокуренной кухне, и об отце, зовущем меня из ванны во дворе. Я прочитал в Mirror , что шахтеры согласились на прибавку в четырнадцать шиллингов в неделю, но железнодорожники готовятся к забастовке. Британский шпион по имени Уинн вот-вот предстанет перед судом в Москве. Он вытеснил Филби с первой полосы; он вернется туда достаточно скоро. Мы все еще притворяемся, что не знаем, куда он делся, что возможно только потому, что КГБ бережет его для большого шоу. Когда настанет время создать максимальную неразбериху, оно вернет на сцену своего звездного перебежчика, чтобы тот пустил в ход нож. Я так понимаю, министр внутренних дел готовит заявление, и в шесть мы тихо ступаем в ожидании. Это эпицентр урагана.
  У меня крошечный офис в районе Бродвей-Уоррен с двумя телефонами и картотекой. У меня течет радиатор, сломана шторка. На вопрос: ‘Что ты здесь делаешь, Гарри?’ Я отвечаю: ‘Проверка для C.’ Это железное алиби, потому что все знают, что оно нам нужно. Корабль пробит, и Гарри Вон вернулся из Вены, чтобы выйти под залог. Я могу мотаться с шести до пяти, не вызывая подозрений, потому что именно Грэм Митчелл написал старую процедуру. За последние шесть недель я потратил часы в его кабинете, обсуждая неудачу с выбором Филби и остальных, а он все тот же умный, застенчивый, почти хитрый человек, которого я встретил в МИ-5 во время войны, все еще едва способный смотреть мне в глаза.
  Звенит дверь кафе, и входит Клайв с лицом длинным, как скрипка. Он опускает свое усталое тело на стул напротив, чтобы отчитаться. Субъект ушел в обычное время и пошел обычным маршрутом. Субъект не обменивался рукопожатиями с коренастым славянином и не оставлял пакет на скамейке в парке. Ни встречи, ни тайника, ни звонка из телефонной будки, ни попытки сыграть по московским правилам. Субъект сел на обычный поезд и поехал домой к своей жене Пэт в Чобхэм. Клайв говорит, что мы зря тратим время, а Клайв один из лучших в своем деле – бывший военный, бывший сотрудник Особого отдела. "Мы ничто без цифр", - ворчит он, - "и если МИ-6 серьезно относится к этому человеку, за ним должны следить круглосуточно". ‘Кто-то, кто играет в гольф, был бы полезен", - говорю я. У Клайва слишком натерты ноги, чтобы улыбаться. Я подзываю официантку и заказываю ему чай и булочку, и предупреждаю его, что завтра будет то же самое, но прогнозируют дождь.
  Чтобы убить время, я беру такси обратно на Долфин-сквер, где снял меблированную квартиру на противоположной от Эльзы стороне корта. "Пока ты не будешь уверен, что останешься здесь надолго", – сказала она, - "но я могу пересчитать по пальцам одной руки ночи, которые я провела в этом месте". Он принадлежит члену парламента, который в хороших отношениях со Службой. Эльза говорит, что он пахнет его сигарным дымом, виски и влажной шерстью.
  Мой сосед слева работает в Казначействе, мой сосед справа - в Сити. Фирма прикрепила к двери дисковый переключатель, так что у фирмы есть дубликат ключа, но все выглядит так же. На стене в холле висит лисья голова и фотография Почетного члена Клуба в охотничьем розовом костюме. Я добавил свои собственные штрихи: несколько сковородок, старое пианино и бинокль. Я беру их сейчас, чтобы осмотреть площадь внизу. Улица, парк, клуб, жирная ложка под железнодорожной аркой – я всегда ищу кого-то, кто изо всех сил старается не смотреть на меня. Клайв говорит, что Митчелл никогда не проходит через подобную процедуру, что он либо блестящий двойной агент, либо вообще никакой не агент.
  Что касается Долфин-сквер, я могу вздохнуть спокойно. Я не видел мистера Черный Макинтош и Трилби с моей первой ночи здесь. Там может быть кто-то, всегда может быть кто-то, но если он есть, у него хватает порядочности держаться на расстоянии.
  Я поднимаю бокалы за Битти блока, чтобы убедиться, что в квартире Эльзы нет света. Она собирается допоздна поработать в Военном министерстве. Приливная волна дерьма накатывает на Уайтхолл, и в ближайшие несколько недель она обрушится на ее министра. Джек Профумо делил свою любовницу по вызову с офицером советской разведки. Личный кризис стал вопросом национальной безопасности. Его кровь в воде. Акулы кружат вокруг. Они забрызгают ею все первые полосы страны. И общественность насладится одним из периодических приступов нравственности. Церковники будут молиться о большей честности в политической жизни. Но Эльза говорит, что Джек Профумо - порядочный и мужественный человек, солдат, сражавшийся в День "Д". Я знаю, что сейчас он будет чувствовать себя более напуганным и беспомощным, чем когда-либо. Потому что он солгал парламенту, он солгал своей жене, он сказал всю ложь, какую только мог сказать, и единственное, что он может сделать, это заползти под камень и спрятаться. И если это больше невозможно, что ж, тогда у них есть ты.
  Пару часов спустя я стою на одной из улиц возле развалин того, что раньше было вокзалом Юстон. Монументальная каменная арка, которая была построена с надеждой и доверием на заре новой железнодорожной эры и через которую проходили миллионы пассажиров, исчезла: начинается работа над робкой стеклянной коробкой, в которую, я полагаю, мы должны верить, кто-то видит будущее. Артур Мартин живет достаточно близко к новой станции, чтобы его разбудили забойщики свай. Он не ждет меня, и я не рассчитываю на теплый прием, но один из его соседей уезжает из квартала, поэтому я черпаю последнее утешение в сигарете, выбрасываю окурок в канаву и перехожу улицу, чтобы перехватить у него дверь, прежде чем она закроется.
  Квартира Мартина на втором этаже, вторая справа. Он не торопится с ответом, и я чувствую, что он смотрит на меня через глазок. ‘ Воан. Что , черт возьми ..."
  Я показываю ему бутылку виски. - Нам нужно поговорить, Артур.
  Он хмурится, и я думаю, он раздумывает, обязательно ли нам разговаривать. Но ‘друзьям’ не место ссориться на пороге, поэтому он ведет меня в холл. - Чего ты хочешь?
  - Поговорить о Митчелле.
  ‘ Почему это не может подождать? Я не одна. Он выглядит смущенным, и я мимолетно задаюсь вопросом, лежит ли юное создание обнаженным у камина в его гостиной. Нелепо, конечно.
  ‘Он один из нас’, - говорит он. ‘Наш главный научный сотрудник. Все технические вопросы и многое другое’. Он делает паузу. - Он знает о Митчелле.
  Я хочу спросить его почему, ведь Холлис и Уайт проинструктировали нас никому не говорить, но Мартин решил представить меня и придерживает дверь гостиной открытой.
  Его друг сидит за маленьким обеденным столом с чем-то, что выглядит как файл из реестра MI5. Возможно, сейчас все изменилось, но удаление файлов из Леконфилд Хаус раньше каралось смертной казнью через повешение. Он улыбается и встает, и когда он делает шаг вперед, чтобы поприветствовать меня, пальцы его левой руки незаметно скользят по столу, и он закрывает папку. Его зовут Питер Райт. Я о нем не слышал, но, кажется, он знает обо мне. Он говорит, заикаясь, как Филби, и ему, должно быть, под сорок, лысый, с унылой седой челкой сзади и по бокам. Пока мы обмениваемся бессмысленными любезностями, в голове возникает образ каменного гротеска из моего старого оксфордского колледжа - морщинистое, обветренное лицо с крупным носом и суровыми бровями.
  ‘Питер пришел ко мне со своими проблемами", - говорит Мартин.
  "П-п-складывая два и два, - говорит он, - внезапно сократились рабочие места, провал некоторых наших двойных агентов - я беспокоился об этом ... э-э ... годы".
  Я снимаю макинтош и бросаю его на спинку дивана. - Ты говорил с Роджером Холлисом?
  ‘Я сказал ему, что разговаривал с Артуром, – говорит он без всякой иронии, - и не стал распространяться о своих тревогах". - Ты знаешь Р-Роджера?
  -Не очень хорошо.
  -Роджер немного отчужденный.
  Мартин презрительно фыркает. Должно быть, он смирился с моим присутствием, потому что нашел в буфете несколько стаканов для виски. Комната маленькая и заставлена дешевой мебелью, но аккуратная и без единого пятнышка, в соответствии с его привередливой натурой.
  ‘ Питер тоже думает, что это Митчелл, ’ говорит он, протягивая нам напитки.
  ‘ И что сказал Холлис? Я спрашиваю.
  Райт кладет руки на стол. ‘ Ну, вообще-то, он н-н-не казался удивленным. Думаю, он ожидал, что я приду к нему. Он сказал: “Грэм Митчелл уходит на пенсию через шесть месяцев. Именно столько времени у тебя есть, чтобы доказать это”. О, и “Я не обязан говорить тебе, что мне это не нравится, Питер. Мне это ни капельки не нравится”.
  ‘ Итак... Я поднимаю свой бокал. - Добро пожаловать в нашу погоню за несбыточным.
  ‘Если ты так думаешь, Воан... ’ Мартин дрожит от гнева.
  ‘Подождите, это не расследование, это фарс!’ Говорю я. ‘Откройте кран. Круглосуточное наблюдение за Митчеллом, или мы зря тратим время. Я беру в руки уголок Регистрационного файла. - Если только ты не думаешь, что наткнешься в них на правду.
  "Я говорил Холлису, - говорит Мартин, - но он отказывается позволить нам прослушивать заместителя генерального директора".
  — Тогда у нас нет...
  - Но я передам это премьер-министру, если потребуется.
  Мне хочется рассмеяться, но это было бы неразумно. ‘ Верно, Артур, ’ говорю я вместо этого. - Прекрасно.
  Мартин сжимает свой хрустальный бокал. Надеюсь, он представляет их на шее Роджера Холлиса, а не на моей. Райт говорит кое-что о Дике Уайте: они ходили в одну и ту же государственную школу в Хартфордшире. Возможно, он дает своему другу время прийти в себя.
  ‘ Дик Уайт говорит, что мы должны быть на виду, чтобы все делали правильно, - говорит Мартин. Его взгляд скользит по моему лицу и отводится. ‘ Он собирается поговорить с Роджером. Лезет в карман своего светло-коричневого кардигана за сигаретами и вытряхивает одну из пачки. ‘ Ты думаешь, это погоня за несбыточным? Ты ошибаешься".
  Он прикуривает сигарету от спички и гасит пламя. - Теперь мы уверены, что у нас завелся крот.
  - Раньше ты казался вполне убежденным.
  ‘Что ж, теперь мы знаем", - холодно говорит он. ‘Американцы могут разместить офицера КГБ по имени Модиин в Бейруте. Он годами не покидал Москву, а потом, как гром среди ясного неба, Бейрут. Почему? Перегнувшись через стол, он подтягивает к себе регистрационный файл и открывает его. ‘Наш старый друг Юрий Модин’. К первой странице прикреплена фотография: ему сорок с небольшим, у него мясистое лицо, высокий лоб и азиатский взгляд. ‘ Это было сделано здесь несколько лет назад. Он был контролером Берджесса в Лондоне – Филби тоже.
  -У Филби?
  ‘ О да. Старые товарищи. Советы знали, что мы вышли на Филби, поэтому они отряхнули Юрия Модина и отправили его в Бейрут, чтобы организовать его эксфильтрацию".
  Мартин откидывается на спинку стула и затягивается сигаретой с выражением вызова в глазах, но мне все равно, потому что он, похоже, что-то замышляет.
  ‘Кто предупредил Советы?’ спрашивает он. "Я думаю, это был Митчелл, и Питер тоже".
  Я медленно киваю. - Вы очень ясно дали это понять.
  Мой стакан пуст. Филби, должно быть, уже прикончил бутылку; Берджесс, должно быть, наполовину прикончил следующую. Я тянусь через стол за виски. Мартин отказывается от добавки, Райт берет немного, и пока я наполняю свой бокал, я рассказываю о слежке и о многих часах, которые я провел с Митчеллом, притворяясь, что изучаю нашу процедуру проверки. ‘Грэм мало что рассказывает, ’ говорю я, ‘ а после долгой работы в МИ-5 так и должно быть. Да, он сдержанный и интеллектуал, но только наш советский враг счел бы это преступлением. Его больше интересуют шахматы и парусный спорт, чем наша великая игра и те, кто нарушает ее правила. В пределах видимости финишной черты, кто может винить его? Я наблюдал за Митчеллом на поле для гольфа и плавал под парусом по Соленту, а в Оксфорде я разговаривал с теми немногими, кто помнит студента-стипендиата, и не нашел ничего, что могло бы вызвать подозрения. ’
  Мартин протестует. Он повторяет свое утверждение о том, что Митчелл, как известно, в молодости симпатизировал Коммунистической партии. Что ж, прекрасно, но никто из тех, кого я встречал, этого не говорил. Единственная партия в его биографической справке - Консервативная партия, потому что до войны он работал в ее исследовательском отделе.
  ‘ Вы учились в Оксфорде, не так ли? ’ спрашивает Мартин. - Вам это помогло?
  -Полезно?
  - В том, чтобы убеждать людей разговаривать с вами?
  ‘ Конечно, Артур. На мне был мой новый галстук из колледжа.
  Он улыбается своей напряженной улыбкой и гасит сигарету в пепельнице с изображением Кремля. - Горонуи Рис учился в вашем колледже.
  -До меня.
  - Вы встретили его, когда спускались туда?
  Я тяжело вздыхаю, затем допиваю виски одним обжигающим глотком. ‘ Вставай, Артур. Один едет в Оксфорд. Хлопая руками по коленям, я встаю. ‘Как сказал бы Маркс – Граучо – “Я провел совершенно замечательный вечер, только это было не то”, - и тянусь за своим пальто. ‘ Если ты не можешь работать со мной, тебе лучше сказать сэру Дику - или это сделаю я. Дело в доверии, понимаешь.
  Райт тоже поднялся на ноги. - Мне тоже пора идти, Артур.
  Мартин засунул руки в карманы кардигана, как нашкодивший школьник. ‘ Доверие нужно заслужить, ’ бормочет он.
  ‘ Тогда у меня не больше причин доверять вам, чем у вас доверять мне, ’ отвечаю я.
  6
  WСПРАВА СЛЕДУЕТ За МНОЙ на улицу. Он говорит, что живет где-то в Эссексе, но собирается провести ночь в клубе "Оксфорд и Кембридж". Пока мы идем к Юстон-роуд, он рассказывает мне о составленной им схеме неудачных операций и о вероятности того, что они были скомпрометированы русским шпионом. Утром он собирается изложить свое дело Дику Уайту, разложив схему у него на столе, чтобы тот мог видеть масштаб происходящего. Я киваю, хмыкаю и удивляюсь, почему технический специалист, не имеющий опыта расследований, втянут в охоту за кротом. Но я не хочу трепать ему нервы, потому что он кажется разумным парнем и беспокоится о моем хорошем мнении. Мы останавливаемся у входа на вокзал Юстон.
  ‘ Вы живете на Долфин-сквер, не так ли? Кажется, ему не хочется прощаться.
  Я поднимаю бровь.
  ‘ Мне сказал Артур. Именно там мы поймали прошлогоднего предателя – вассала. П-пуф – так кажется многим.
  -Я буду осторожен.
  Райт улыбается. - Дорого.
  ‘ О, не так уж и плохо. Ладно, – я протягиваю ему руку. – Я возвращаюсь пешком.
  ‘ А ты? ’ спрашивает он. ‘ Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе? Я иду в ту сторону.
  Мы пересекаем Юстон-роуд и заходим в заляпанную сажей Фицровию, где, как пишут газеты, богема нового Лондона играет на гитаре, курит марихуану и читает Жан-Поля Сартра в переводе. Мы шагаем в ногу, проходим мимо уличного кафе, где студенты слишком страстно спорят о том, что стоит спасать, а что из прошлого следует выбросить, и их повышенные голоса преследуют нас на соседней улице с их сердитыми разговорами о измах: империализме , колониализме и старом культурном фашизме. Интересно, похожи ли мы на прошлое в наших макинтошах, темных костюмах и брогах; Райт в фетровой шляпе и размахивает зонтиком.
  Пока мы идем, он начинает рассказывать о Мартине, который, как он уверяет меня, ‘солидный парень’, до сих пор глас в пустыне. Он был прав насчет Филби с самого начала и прав насчет проникновения обеих служб. Дик Уайт был хорошим главой МИ-5, говорит он. Когда в пятидесятые все взорвалось из-за Берджесса и Маклина, Дик был одним из первых, кто понял, что лучшие шпионы врага были не свиньями в гостиной, а приятными парнями, которые учились в хороших государственных школах и Кембридже – маленьком узком коммунистическом кружке, тлевшем в самом сердце истеблишмента. Дик был готов сражаться за правое дело – "думай о немыслимом" было его рефреном.
  Пятый был готов искоренить предателей в высших эшелонах власти, но этого не произошло, не могло произойти, потому что враг был в высших классах, но высшие классы его не знали. "Кавальерс" из "Сикс" отклонили претензии Файв, назвав их соперничеством на службе и ерундой про красных под кроватями, а когда дело дошло до драки, Дику Уайту в конце концов не хватило смелости принять их вызов. Мартина вывесили сушиться. Он нажил врагов в Шесть лет и в Уайтхолле, поэтому, чтобы сохранить мир, Дик отправил его на несколько лет в Ковентри, или, если быть более точным, на полицейскую службу в Малайе.
  Мы пробираемся между автобусами с Оксфорд-стрит и направляемся в Сохо. Двери и окна на Дин-стрит открыты даже в этот прохладный вечер, и из дома, где, как я знаю, жил Карл Маркс и умерли трое его детей, доносится дребезжание поп-музыки. Когда я иду по улице, на меня наваливаются воспоминания о вечерах с Рисом и Берджессом в клубе "Фламинго", о слишком большом количестве вина и жестоком смехе, о девушках в отключке, о запахе горячего сала в "Супер Фрай" и стихах Дилана Томаса, которые читал Томас в пабе York Minster; и если бы я думал, что Райт был компаньоном, наслаждающимся подобными вещами, я бы попросил его поделиться воспоминаниями за нашим старым столиком в углу лаунж-бара, под треснувшим зеркалом, увешанным театральными афишами и фотографиями умерших исполнителей мюзик-холла. Но Райт все еще говорит о своем друге Мартине и о годах, которые он потратил на охоту за шпионами. ‘Все эти годы, пока враги вашей страны получают хорошую зарплату за продажу ее секретов, вам никто не поверит, потому что вы не ходили в подходящую государственную школу или Кембриджский университет’.
  - У Артура есть кое-какие старые счеты, которые нужно свести.
  ‘Незаконченное п-п-дело", - говорит он. ‘Артуру не терпится все исправить. Ты знаешь, что он был в Соединенных Штатах и проводил инструктаж в ЦРУ? Вы знакомы с Энглтоном и Харви? Энглтон из тех, кто учится в подготовительной школе. Харви - ковбой. Раньше они уважали нас, но теперь они думают, что мы ненадежные ублюдки – вот что Харви сказал Артуру: “ненадежные ублюдки”.’ Райт замахивается зонтиком на пустую сигаретную пачку, которая соскальзывает с тротуара в канаву. ‘ Артур говорит, что в Вашингтоне с нами обращаются как с нищими, и единственный способ изменить это - разобраться с нашей проблемой. Вот почему он нетерпелив.
  В театрах на Шафтсбери-авеню опустился занавес, и нам приходится пробираться по запруженному людьми тротуару в тишине. Люди, мимо которых я прохожу, умнее и более раскрепощены. Несмотря на все мрачные заголовки о шпионаже и забастовках в газетах, этот город ярче, чем тот, из которого я уехал в Вену. "Зажигательный", - говорят они. В "Куинз" показывают новый американский мюзикл. ‘Помните это место во время войны?’ Кричу я, перекрывая гул возбужденных голосов. "На фасаде взорвалась бомба’. Я был там как раз накануне вечером. Берджесс так напился, что нам с Горонуи Рисом пришлось тащить его из театра на руках. Гай был умным человеком, но на самом деле его заботило только собственное выступление.
  На Уиткомб-стрит тише, достаточно тихо для Райта, чтобы сказать мне, что он видел, как Артур дурно ко мне относится, и хотел объяснить мне почему. ‘Не принимайте это на свой счет. Вы должны делать ему скидку", - говорит он. "Он не доверяет руководству".
  Я говорю, что это вопрос доверия и что я не являюсь менеджером. - Я либо участвую, либо выхожу из игры, Питер.
  -Если Дик Уайт говорит, что ты в деле, значит, так оно и есть.
  Я киваю. “Мы говорим по-валлийски: ”Wrth gicio a brathu mae cariad yn magu"."Пока пинаешься и кусаешься, любовь растет".
  Он смеется. ‘ Ну, ты можешь ожидать несколько шрамов. Мы все можем.
  - И больше Артур ничего не утаивает от меня?
  Райт останавливается и поворачивается, слегка приподнимая поля своей шляпы, чтобы поймать мой взгляд, без сомнения, чтобы доказать свою искренность. - Насколько мне известно, нет, Гарри.
  Я дохожу пешком до Оксфорда и Кембриджа, но отклоняю приглашение присоединиться к нему и пропустить по стаканчику на ночь. Он тепло пожимает мне руку и заверяет, что с нетерпением ждет возможности поработать со мной над расследованием дела ПИТЕРСА.
  ‘ ПИТЕРС? - Спрашиваю я.
  -Артур не сказал?
  -Нет, он этого не делал.
  ‘ Кодовое имя Митчелла. Он корчит гримасу. - Извини.
  Носильщик вызвал мне такси. - В этом нет необходимости, ’ говорю я, забираясь на заднее сиденье. - По недосмотру, я уверен.
  Во дворе на Долфин-сквер, в квартире Эльзы темно, шторы раздвинуты. Я стою у фонтана с сигаретой в тщетной надежде, что она вернется прежде, чем я докурю ее. Кто-то в квартире на первом этаже играет на пианино мой любимый блюз, но плохо. В сигаретном дыму я пытаюсь представить Эльзу, сидящую за большим столом в Военном министерстве, накручивающую прядь волос на указательный палец, ее блузка расстегнута на пуговицу ниже, чем положено на государственной службе; когда она скрещивает ноги, ее чулки издают звук, похожий на шелест тростника на ветру. Кто–то врывается в ее дверь - это Джек Профумо, – и я слышу свой голос: "Во имя Бога, уходите, министр!’ Затем сигарета обжигает мне пальцы.
  С моей двери исчезли следы шин, и на обоих замках остались крошечные царапины. Кто-то взломал дверь и, возможно, все еще там, кто-то, кто достаточно умен, чтобы взломать замок, но слишком глуп, чтобы заменить шины. Или этот кто-то хочет, чтобы я заметил? Я делаю глубокий вдох. Я слишком стар для грубых поступков. Я отпираю и очень тихо открываю дверь, и первое, что я вижу, это фиолетовое пальто Эльзы, сваленное в кучу в прихожей. Она оставила за собой след, по которому я должен идти: кардиган на диване в гостиной, туфли сброшены на полированный дубовый пол; ее платье висит на двери ванной, а остальные ее вещи в ногах моей кровати, где она лежит, свернувшись, как папоротник, под одеялом.
  ‘ Я видел это в фильме, ’ говорю я. Она сонно стонет, и я протягиваю руку под гусиными перьями к ее бедру. ‘ Разве я не дал тебе ключ? Я собирался пристрелить тебя.
  ‘ Не прикасайся ко мне! ’ кричит она, потому что моя рука холодная, и приподнимается на локте, чтобы оттолкнуть меня. ‘ Впечатлена, что мне удалось вломиться? Я все еще могу это сделать!"
  Она хочет знать, почему я опаздываю, поэтому я рассказываю ей о Траляле и Трулялихе, о том, что я оставил полбутылки виски на столе Дам, что Ди присоединяется к расследованию и что они оба совершенно уверены, что в верхушке МИ-5 есть "крот".
  - Ты уверен? ’ спрашивает она.
  ‘ Похоже на то. Мартин и Райт думают, что это Митчелл. Я не знаю. Может быть, шпион не один. Очевидно, мы все ненадежные ублюдки.
  - Это Мартин так сказал?
  ‘ Его американские друзья. Артур не сквернословит.
  - А Дик позволит ему продолжать копать?
  - А ты не думаешь, что он должен?
  ‘ Я не знаю, ’ говорит она, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. - Откуда мне знать?
  Я снова просовываю руку под одеяло. - Не волнуйся.
  ‘Я не боюсь", - говорит она. "А почему я должна?"
  - Тебе не следовало бы, но звучит так, будто это так.
  ‘ Нет! Остановись! ’ рявкает она и зажимает мою руку между своих бедер. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, но она отталкивает мое лицо. - Поторопись и ложись спать.
  ‘ Плохой день? Я виню Профумо. Я хочу быть одним из первых, кто сделает это.
  Пока я раздеваюсь, она спрашивает меня о Райте. Первое впечатление, в целом, положительное. Он технический специалист, не имеющий опыта подобных расследований, и он чувствует, что ему нужно что-то доказать. Ему не терпелось рассказать мне, что он бросил школу без какой-либо квалификации и много лет проработал на ферме, а когда получил место в Оксфорде, лучшее, что он мог сделать, - это пройти краткий курс сельской экономики.
  - Сноб, - говорит она.
  ‘ Только не я. Как сказал Маркс, я свободен от всех предрассудков: я ненавижу всех одинаково".
  -Это был не У. К. Филдс? - спросил я.
  ‘ Это было? Я стою на одной ноге, натягиваю носок и теряю равновесие. ‘ Вот. Я торжествующе поднимаю его.
  Эльза спрашивает: "Они знают обо мне?"
  - Под “они”, я полагаю, вы имеете в виду Мартина и Райта.
  - Они знают, что ты мне все рассказываешь?
  - А я верю?
  - А ты разве нет?
  ‘ Отвечая на ваш первый вопрос, - нет, если только у них не будет ордера министра внутренних дел на прослушивание меня. И чтобы ответить на вопрос, которого вы не задавали, Райт, кажется, хочет поладить со мной, что освежает. Я думаю, он знает, что я всего лишь обычный мальчик из долин Южного Уэльса.
  ‘Хм. Если ты так говоришь.
  ‘ Но с позиции обоих лагерей. Я закончил раздеваться и стою перед ней голый.
  ‘Загляденье", - говорит она.
  - Ты так думаешь?
  Когда она садится, одеяло сползает, и она раскрывает мне объятия. ‘ Больше похоже на Чеширского кота. - Затем она снова опускает их. ‘ Ах. Чуть не забыл. На пианино для тебя письмо – с пометкой “срочно”.
  Эльза положила его на пюпитр перед джазовой пьесой Петерсона, которую я разучиваю. На конверте написаны мое имя и адрес, и я очень хорошо знаю почерк. Мою кожу покалывает от гнева, когда я смотрю на петли и завитки. Прошло семь лет с тех пор, как он общался со мной, и еще десять лет - это было бы слишком рано.
  ‘ Кто там? Эльза кричит из спальни.
  ‘ Моя тетя Бренда, ’ вру я. - Одна из моих кузин нездорова ... Она говорит, что умирает.
  Я прохожу на кухню и беру спички, которые держу у плиты. Письмо сразу загорается, и я бросаю его горящим в раковину. Затем я зачерпываю пригоревшие хлопья и бросаю их в мусорное ведро вместе с кожурой и косточками от жаркого, которое я приготовила для Эльзы в воскресенье.
  ‘ Вы были близки со своим кузеном? - Спрашивает Эльза, когда я забираюсь в постель рядом с ней. ‘ Почему бы тебе не навестить его? Я пойду с тобой.
  ‘ Не он – она, - говорю я. ‘ Нет. Мы давно потеряли связь.
  7
  Июнь 1963 года
  П.РОФУМО УШЕЛ, папа римский тоже, а президент Соединенных Штатов посетил новую стену между Востоком и Западом, чтобы похвастаться тем, что ты берлинец! В духе этого июньского безумия расследование ПИТЕРСА переместилось на конспиративную квартиру МИ-6 в невзрачной квартирке над гаражом на Павильон-роуд, в пяти минутах от магазинов Harrods и Harvey Nichols и в пяти минутах в другую сторону от длинноволосой молодежи в костюмах и ботинках с Кингз-роуд, где, клянусь, подолы поднялись на пару дюймов всего за те несколько недель, что мы здесь.
  Клайв возвращается со своей смены на наблюдательном пункте напротив Леконфилд-Хауса, плюхается в старое кресло, закрывает глаза и пощипывает переносицу. ‘ ПИТЕРС все еще за своим столом, ’ бормочет он, прикрываясь рукой. ‘ Джин из администрации взяла на себя руководство операцией, а Билл из отдела тренировок - в машине. Это работа для уличных бывших копов из "Файв", но человек, который организует подобные операции по наблюдению, и есть наша цель: Грэм Митчелл. Что еще хуже, Мартин на ножах с генеральным директором. Холлис - скептик, и он согласился на полное расследование в отношении своего заместителя только по заявлению Дика Уайта. Это означает, что у нас нет другого выбора, кроме как работать с импровизированной командой офисных юниоров и секретарей из Six.
  Новый парень, де Моубрей, выполняет за меня повседневную уличную работу. Он просовывает голову в дверь и говорит: ‘Я забираю ПИТЕРСА из Ватерлоо, Гарри’. Он только что из Южной Америки и острый, как горчица. ‘ Команда из трех человек – Джин, Морин и я – проделала весь путь до Чобхэма. Его дом примерно в двадцати минутах езды от деревни. Акр земли, теннисный корт ...
  - Он много играет.
  ‘ Все это довольно мило, но чертовски трудно следить за ним. Если бы мы могли установить наблюдательный пункт поблизости ...’ Но он знает, что мы не можем, что Холлис его не наденет.
  ‘ Я уже говорила это раньше, Стивен... Я убираю ноги со стола и отодвигаю стул. - ... никакого риска. Скажи девочкам. Слишком близко на улице, слишком медленно, слишком небрежно, и вся операция сорвется.
  По какой-то утерянной из памяти причине центр транскрипции в Леконфилд-Хаусе находится в том же коридоре, что и столовая для персонала. На двери нет имени, но каждый в очереди за обедом знает, что именно здесь Служба безопасности подслушивает разговоры врагов государства. ‘Наша Вавилонская башня", - говорит Райт. Он звонит в звонок и отступает назад, чтобы помощник дежурного офицера мог разглядеть его через решетку. - Они не любят гостей, но в сложившихся обстоятельствах сделают для тебя исключение.
  Открывается пластина, и я вижу маленькие темные глаза. Райт поднимает свой значок и протягивает мне бланк разрешения. Клетка закрывается, и поворачивается автоматический замок. По другую сторону двери нас встречает новый глава A2A. Он ничего не говорит, потому что знает, что мы пришли по поводу ПИТЕРСА. Он ведет нас через большую комнату, где технические специалисты записывают перехваченные телефонные разговоры на катушки, в коридор с синими дверями слева и справа.
  Это подсобные помещения, где секретари отдела расшифровывают записи. Член нашего маленького магического кружка сидит в одном из них с телевизором с замкнутым контуром и звукозаписывающей машиной. ‘Хью’ часами сидел, сгорбившись на своем большом животе, наблюдая за трансляцией с камеры за двусторонним экраном в офисе Грэма Митчелла. В одной руке у него ручка, в другой сигарета, воздух густой от дыма. Кто-то кашляет, и мне требуется мгновение, чтобы понять, что это заместитель генерального директора. Наклонившись ближе к экрану, я вижу шумное черно-белое изображение его за рабочим столом. Двустороннее зеркало находится всего в десяти футах от него, но трудно оценить выражение его лица, потому что объектив камеры широко открыт. Но я провел достаточно времени в его кабинете, чтобы знать, что его лицо и голос не выдадут ничего, кроме осторожной сдержанности школьника Винчестерского колледжа.
  Райт спрашивает Хью: "Что-нибудь есть?"
  ‘ Ничего, ’ отвечает Хью. - Все еще бормочет что-то себе под нос. Я не могу понять смысла, но у меня есть расшифровщик, который работает над записью. Он водит толстым пальцем по журналу. ‘В одиннадцать у него была встреча с директором филиала D, а в три - с кем-то из Министерства внутренних дел. Миссис Митчелл говорит, что жарит цыпленка ему на ужин. Гольф и выпивка с неизвестными гостями в субботу. Как я уже говорил... Он пожимает плечами и показывает нам свои ладони. - Извини, Питер.
  Райт смотрит на часы. ‘ Почти половина шестого. Ты иди, мы будем держать оборону.
  Хью поднимает свое грузное тело из-за стола и берет куртку, чтобы уйти. ‘ ПИТЕРС скоро будет здесь, - говорит он.
  ПИТЕРС уже наводит порядок на своем столе. Наблюдая, как он поправляет фотографию своей жены, я задаюсь вопросом, сколько денег вложено в имя. Никто не знает этого человека по имени ПИТЕРС. Заместитель генерального директора, известный коллегам как Грэм Митчелл, примерно в это же время занимался тем же самым. Грэм был жестким коллегой, но достаточно порядочным, и он проделал кое-какую полезную работу во время войны. Но это был Грэм, это ПИТЕРС. Какой верностью мы обязаны этому незнакомцу по имени ПИТЕРС?
  Он прихрамывает к своему сейфу с папкой, и мы смотрим, как он закрывает ее и поворачивает циферблаты. Затем он подходит к зеркалу, и искаженное рыбьим взглядом его лицо настолько нервирует, что я убеждена, что он виновен. Он бормочет что-то вроде: Что? Я не мог, и Если ты так говоришь.
  Райт ухмыляется. - Первый признак безумия.
  ‘Двадцать пять лет на службе: кто может винить его?’ Говорю я.
  - Знаешь, он ковыряется в зубах перед этим зеркалом.
  - Он тебе не нравится, верно, Питер?
  ‘ Не очень, ’ говорит он. ‘ Вообще-то, совсем нет. Хотя я бы не позволил этому затуманить мое суждение.
  Я хотел бы процитировать Маркса (Граучо), но на этот раз прикусываю язык.
  Митчелл берет свой портфель и "Таймс", останавливается у двери, чтобы проверить, все ли в порядке, и уходит. Я достаю рацию из кармана пальто и предупреждаю де Моубрея.
  ‘Нам следует подождать несколько минут", - говорит Райт. Итак, мы сидим, курим и разговариваем, и я спрашиваю его, убежден ли он, что у нас есть тот, кто нам нужен. Он проверял журнал регистрации, но теперь смотрит на меня поверх своих больших очков в стальной оправе. - Ты так не думаешь?
  -Я бы хотел увидеть что-нибудь более конкретное.
  ‘Вот почему мы здесь", - говорит он. "Вы знаете, что мы брали интервью у жены Филби?"
  -Ты?-спросиля
  ‘ Артур. Она говорит, что прошлым летом Ким внезапно стала очень беспокойной, начала пить еще больше, чем обычно. Артур думает, что именно тогда он услышал, что мы снова ведем расследование в отношении него. Намекнул кто-то здесь, Гарри, в этом здании.
  Он не может быть в этом уверен, но я этого не говорю. Я говорю: ‘Артур должен был сказать мне. Какого черта он делает?"
  - Думаю, копаюсь в файлах.
  - Не хочешь сказать мне, что он ищет?
  Между его глазами залегли глубокие морщины, которые не могут скрыть даже большие очки, и он снова напоминает мне самую суровую из каменных голов во дворе моего старого колледжа. ‘Поверь мне, Артур знает, что делает", - говорит он. – Вы – мы - должны доверять ему.
  ‘ Ты часто употребляешь это слово? - Спрашиваю я. У него хватает такта улыбнуться.
  Через несколько минут мы выходим из лифта на пятом этаже и быстро идем по коридору в Секретариат генерального директора. Столы на сегодня убраны, но секретарь генерального директора Вэл все еще на своем посту. Она знает, почему мы здесь – она знает все, потому что она любовница Холлиса уже много лет. Он попросил ее убирать содержимое корзины для бумаг Митчелла и его промокашку для чернил в конце каждого рабочего дня. Промокашка обработана каким-то химическим раствором, чтобы мы могли проявить ее и проверить, что он пишет. Это то, что нравится техническим специалистам вроде Райта. На сегодняшний день мы узнали не более чем ответы на кроссворд The Times и пару шахматных ходов. Вэл идет ко мне с сегодняшней макулатурой и ключом от двери DDG. Она держит корзину на расстоянии вытянутой руки, как будто она полна дерьма. Я не думаю, что она думала, что ее когда-нибудь призовут что-то сделать в самом конце Службы.
  За последние недели я много раз бывал в офисе Митчелла. Меня всегда поражало, как мало он изменил это место за семь лет работы заместителем генерального директора. Он принадлежит Уайтхоллу. Есть только одна фотография его жены. Я не знаю Пэт Митчелл, но я работал с ее братом во время войны, когда люди здесь еще были семьей.
  "Грэм - очень скрытный человек", - говорю я.
  ‘Секретно’. Райт набирает комбинацию на сейфе.
  ‘ А в чем разница? Ты знаешь его достаточно хорошо, чтобы сказать?
  ‘ Кто-нибудь знает? ’ спрашивает он, оглядываясь на меня через плечо. ‘ А. Вот и мы.
  Он открыл сейф. Файлы отделения D - Коммунистической партии Великобритании – и что у нас здесь? Личное дело. Ну, я никогда!’ Он поднимает желтоватую обложку, чтобы показать мне. - Ваше досье.
  ‘ Мой? Как, черт возьми, он попал к нему в руки?
  -Вы поступили на службу в МИ-5 в 1940 году?
  - Тебя это вообще касается?
  Он поправляет очки на носу и смотрит поверх них на меня. ‘ Вопрос не в том, как, а в том, почему ваше досье оказалось у ПИТЕРСА? Он слабо улыбается. - Но я не думаю, что сейчас это должно нас волновать.
  Это касается меня. Я делаю шаг к нему, затем останавливаюсь, потому что открывается дверь, ведущая в кабинет генерального директора.
  -Привет, Питер.
  Райт закрывает сейф и поворачивается, чтобы поприветствовать сэра Роджера Холлиса. - Вы знаете Гарри Воэна, сэр?
  ‘ Конечно. Холлис пожимает мне руку. - Снова здесь после стольких лет.
  Кажется, ему это не нравится, хотя трудно сказать наверняка, потому что его голос всегда звучит ровно. Это было давно, но я помню застенчивого человека, который рассказывал много непристойных шуток, что, возможно, и нужно делать, если хочешь забыть, что ты сын епископа. Он тоже был придурком. Я не думаю, что он больше беспокоится о своей любовнице в доме. Забавно, что он немного похож на Шона Коннери. На двадцать пять лет старше и, конечно, без обаяния, но с тем же волевым лицом, теми же темными глазами и густыми черными бровями. Волосы Холлиса сейчас седеют и редеют, и никто не примет его за человека действия, но легко представить, почему служанки определенного возраста считают его красивым.
  "Ты знаешь, что Грэм Митчелл уходит на пенсию в сентябре?" - спрашивает он.
  Я говорю, что верю.
  - И я уверена, Питер сказал тебе, что мне это совсем не нравится.
  ‘ Никто из нас не знает, сэр. Я совершенно искренен.
  ‘ Хорошо, ’ говорит он и поворачивается к Райту. "Это расшифровка бормотания Грэма – или стенограммы, потому что есть две версии, обе непонятные".
  Райт благодарит его и берет конверт. - Гарри собирается заглянуть в свой стол, сэр.
  - Если ты должен.
  Холлис стоит надо мной, пока я открываю замок маленьким гаечным ключом, нащупываю отмычкой штифты, затем одну за другой отодвигаю пружины, пока они не встанут на место. Я поднимаю взгляд, и у него самое кислое выражение лица. Не думаю, что он когда-либо пачкал руки таким образом. Меня так и подмывает сказать: "Да, бишоп, это то, что мы делаем’. Но ящики стола уже открыты. ‘Voilà!’
  Мы молча просматриваем бумаги его заместителя. Они полны чужих секретов, что делает наш грязный бизнес еще грязнее. Офицер отделения D просит отпуск, чтобы уладить запутанный развод, а у одной из "дам" в регистратуре рак молочной железы: в этом нет ничего необычного.
  Райт нашел несколько фотографий и раскладывает их под настольной лампой. ‘ Я сделаю копии, и мы сможем проверить, - говорит он, доставая из кармана куртки мини-камеру.
  Холлис теряет терпение. ‘ Дай-ка подумать. Он берет фотографию Митчелла с грубоватым парнем под пятьдесят - "шурин Грэма’, – кладет ее обратно на стол и берет другую. ‘Сын и дочь’. Затем другой: ‘Друг из Оксфорда. Не удивлюсь, если он безвкусный. У тебя в колледже есть такие, Питер?"
  Райт выглядит каменным.
  ‘Грэм сделал первый снимок", - говорит Холлис. "Он не собирается хранить компрометирующие фотографии в своем офисе".
  ‘Агенты б-б-становятся самодовольными", - говорит Райт.
  Но больше всего его интересует нижний ящик стола Митчелла, что странно, потому что он пуст. - Посмотри на это, - говорит он, указывая на четыре маленьких следа в пыли.
  Холлис наклоняется ближе. - Что вы имеете в виду?
  ‘ Следы волочения. Что-то маленькое на ногах. Он что-то отсюда забрал.
  ‘На что ты намекаешь?’ Холлис не встанет.
  - Возможно, ксерокс, сэр.
  Холлис пристально смотрит на меня, и я знаю, о чем он думает. ‘ Ты ведь можешь закончить здесь, Питер, правда? ’ говорит он наконец и, кивнув мне: ‘Гарри’, - возвращается через смежную дверь в свой кабинет.
  ‘Роджера не интересуют улики", - позже замечает Райт. "Он решил, что Митчелл невиновен".
  Райт убедил меня выпить с ним Виски в Оксфорде и Кембридже. - Вы видели, как он отмел следы в ящике стола Митчелла?
  Я делаю глоток виски.
  ‘ Они подошли бы к камере КГБ, подобной той, что мы нашли в квартире Вассалла в прошлом году. Он кладет свой портфель на колено и достает стенограммы, которые генеральный директор дал ему в кабинете Митчелла.
  ‘ Это относится к истории с бариевой мукой, которой мы кормили ПИТЕРСА. Должен сказать, результаты очень интересные.
  Он объясняет: Артур Мартин состряпал фальшивую операцию по наблюдению за двумя советскими офицерами службы безопасности в Лондоне и передал подробности Митчеллу, чтобы посмотреть, клюнет ли он. Это как раз та информация, которую крот высшего уровня в МИ-5 мог бы передать своему куратору из КГБ.
  ‘ И, похоже, он мог бы это сделать. Вот, ’ Райт передает мне стенограмму. - Он что-то бормотал своему зеркалу.
  Переписчик предложил две машинописные версии одного и того же предложения.
  (я) Ну что, я должен сказать? Ю-Юри, что они такие. Я уверен, – (легкий смешок) – он посмеется, если русские (??забронируют билеты).
  И:
  (ii) Что ж, мне ужасно любопытно, так ли это. Я уверен, – (легкий смешок) – он посмеется, если русские (??забронируют билеты).
  Я смотрю поверх стенограммы и вижу, что Райт подавляет улыбку.
  - Я думал о твоем досье в его сейфе.
  -Ты не сказал об этом Роджеру.
  ‘ Ты п-хочешь, чтобы я это сделал? На данном этапе ему не обязательно знать все, - говорит он, разглядывая свои пальцы. ‘ Нет, если это не поможет расследованию.
  Из-за него я чувствую себя крайне неловко. Он, то есть мы, решим, что генеральному директору нужно знать.
  - Объясните, что это значит, - я машу перед ним расшифровкой, - или вы тоже будете кормить меня бариевой смесью?
  ‘ Первая версия наиболее вероятна. Обратите внимание на упоминание Юрия. Пи-Пи-ПИТЕРС собирается рассказать Юрию об операции наблюдения. Я знаю, мы не можем быть уверены, что это полностью точно, но, возможно, нам хватит лишь небольших улик вроде этой. ПИТЕРС умен. Ты слышал Роджера – он выстрелил первым!"
  Я улыбаюсь. - Я этого не делал, а ты?
  ‘ Не думаю, что это заставило бы Роджера думать обо мне лучше. Понимаете, я не ходила в известную государственную школу. Прежде чем я успеваю придумать ответ, он вскакивает на ноги и поднимает руку. - Ты выпьешь еще, не так ли?
  Стюард принимает наш заказ, затем Райт направляется в туалет, и пока я жду, я курю и оглядываю зал в поисках знакомого лица. Члены клуба рядом со мной - трезвые государственные служащие среднего звена. Оксфорд и Кембридж - места именно такого рода. Берджесс хотел бы поднять здесь шум, просто так, ради интереса. Я представляю, как он растягивается на бордовой коже под одной из двух огромных хрустальных люстр в зале, мерцая, как кумир старого утренника, и напевая непристойную песенку. Государственные служащие кричат, государственные служащие протестуют, а Берджесс поет еще громче.
  ‘ Пенни за твои мысли, ’ говорит Райт, возвращаясь на свое место.
  "Я пытаюсь вспомнить непристойную песню".
  ‘ Можешь поделиться этим с Холлисом. Это то, что ему нравится. Он наблюдает за мной с кривой улыбкой, пока стюард подает нам напитки.
  - Пенни за твой, - прошу я, когда стюард уходит.
  ‘ Митчелл сказал мне кое-что два года назад. Он сказал: “Знаешь, Питер, они не десяти футов ростом!” Он имел в виду русских. Тогда я был почти уверен, что кто-то гадил у нас на пороге, и сказал об этом Холлису и Митчеллу, но Холлис позволил Митчеллу наброситься на меня. ’ Он отхлебывает скотч. ‘ Он сказал, что у меня н-н-нет доказательств и это домыслы, что я просто выдвигаю гипотезу. “ Питер, ростом не более десяти футов. Покровительственные говнюки.
  Я услышал достаточно. ‘ Извини, Питер. Я допиваю свой напиток и наклоняюсь вперед, чтобы встать. - Обещала приготовить кое-кому ужин.
  Он медленно кивает. - Мисс Франкл Спирс?
  ‘ Вы ее знаете? Я не говорил об Эльзе и не хотел бы говорить. - Она не пользуется фамилией Спирс.
  - Вы вместе были в Вене?
  ‘ Вот именно. Я хлопаю руками по коленям – ‘ХОРОШО’ - и встаю. - И вы по-прежнему переносите телевизионную трансляцию из офиса Митчелла на Павильон-роуд?
  ‘ Да. У Холлиса тоже есть ордер на прослушивание в его доме.
  -Хорошо.
  Он смотрит на меня снизу вверх, но я не вижу его глаз из-за люстры в очках. "Я бы хотел поговорить с вами о Вене", - говорит он. - Вы оба были там, когда провалилась операция младшего офицера, не так ли?
  -Да.
  ‘ Ужасное дело. И мисс Франкл уволилась со службы. Ужасно. Они когда-нибудь докопались до сути, как русские ...? "
  - Разве в моем личном деле об этом не сказано?
  Он улыбается. ‘Вам придется спросить ПИТЕРСА", - говорит он, что является чепухой, потому что теперь я знаю, что он тоже это читал – и, более того, он знает, что я знаю.
  8
  1 Июля 1963 года
  В кабинете Сизадернуты ШТОРЫ, и воздух густой от дыма.
  - В сложившихся обстоятельствах министр проявил благоразумие, сэр.
  - Тед Хит - здравомыслящий парень, - отвечает Дик.
  У меня по спине стекает капелька пота. По дороге на Бродвей я прошел мимо группы молодых женщин в ярких платьях с ведерком для льда и корзинкой для покупок в парке.
  Я пришел с галереи в Палате общин, где слушал, как министр раскрывает столько правды о Филби, сколько мы готовы поделиться с народом. Глядя вниз на зеленые скамейки подо мной, я подумал: "Если бы ты только знал". Жизни и секреты, которые он выдал: "если бы ты только знал". За эти годы его друзья принесли ему множество извинений: если бы вы только знали. Но мы говорим министрам то, что им нужно знать, а министры говорят депутатам еще меньше.
  ‘ Член парламента от лейбористской партии спросил, не сообщил ли Филби кто-нибудь из Службы, ’ говорю я, сверяясь со своими записями. “Он сказал: ”Теперь, когда страна знает, что есть третий человек, может ли она быть уверена, что нет четвертого?"
  Дик вздыхает. ‘ Премьер-министр обвиняет нас в том, что мы это раскрыли. Он говорит, что, когда его егерь подстреливает лису, он не вешает ее у двери гостиной, а закапывает с глаз долой, и это то, что Служба должна была сделать с Филби. Он на мгновение закрывает глаза. - И теперь мы у его двери с другим лисом.
  Мне трудно судить. Мы напали на след? Мартин мне ничего не говорит. Дик говорит, что он хороший парень, просто с ним нужно обращаться бережно. - Вот почему я поручил эту работу тебе, Гарри.
  Ах, очарование старого Дика Уайта. Я не спорю, потому что у меня нет желания возвращаться в Вену. Жизнь с Эльзой … Что ж, я не могу быть счастливее.
  ‘ Ты ведь приведешь ее на ужин, правда? - Спрашивает Ник Эллиот, когда мы встречаемся в моем офисе час спустя. ‘Элизабет сердится на меня за то, что я не спросила, только тебя здесь никогда нет’. Я благодарю его и спрашиваю о его святой жене. Но он не слушает. Он подошел к окну, которое я разделяю с коридором, и с силой закрывает жалюзи.
  - Что происходит, Гарри? - спросил я.
  - Новые процедуры проверки, Ник, - говорю я, вытряхивая сигарету из пачки.
  ‘ Не можешь мне сказать, да? Может быть, предатель. Здесь их полно.
  У него истеричный голос. Я так и говорю.
  ‘ Если бы ты провел здесь хоть немного времени ... - говорит он, указывая на сад по другую сторону шторы. "Мы наступаем на яичную скорлупу".
  Я впервые вижу, чтобы он утратил свое старое итонское хладнокровие. ‘ Все утрясается, Ник. То же самое было, когда Берджесс ушел в пятьдесят первом году.
  ‘ Это не одно и то же. Некоторые люди хотят использовать это, чтобы сломать старую Услугу. Давай, Гарри. Он проводит рукой по тому, что осталось от его волос. - Что происходит? - спросил я.
  - Как ты думаешь, что происходит?
  Он пристально смотрит на меня, обдумывая, что сказать. ‘ Это кто угодно из старых времен, Гарри. Они забирают все наши файлы – и ваши тоже, не удивлюсь.
  Я глубоко затягиваюсь сигаретой, затем давлю окурок в пепельнице. - Питер Райт?
  -Кто? - спросиля
  - Не имеет значения.
  ‘ Куайн из контрразведки слушает. Мартин в пять. Но я слышал, что Джим Энглтон из ЦРУ руководит шоу. Он хочет снести наш дом, и Мартин готов ему помочь. Половину времени проводит в Америке.
  Я качаю головой.
  ‘ Ты не знаешь? Он раздраженно вздыхает. - Да ладно тебе, Гарри.
  - Скажи “Давай, Гарри” еще раз, Ник, и я тебя ударю.
  ‘ А. ’ Он поправляет очки на носу указательным пальцем. - Извини, старина.
  В коридоре раздаются голоса, и один из них принадлежит секретарше К. Мгновение спустя раздается нетерпеливый стук в дверь, и она вплывает, наполняя мою коробочку лавандовыми духами. ‘ Рад, что застал вас, мистер Воэн. Ах да, и мистер Эллиот.
  Он поднимает руки. - Уже ухожу, мисс Эдвардс.
  Дора наклоняет голову и улыбается совсем как королева.
  Эллиотт похлопывает меня по руке. ‘ Теперь береги себя. Я чувствую, что он становится более счастливым человеком из-за того, что тоже превратил меня в подозреваемого.
  ‘Полли Гартер, мы одни, ’ говорю я. Но Дора Эдвардс не в настроении поддразнивать Дилана Томаса и уж во всяком случае не любительница его.
  "Си просил меня передать вам это, - говорит она, протягивая мне записку, - и мистер де Моубрей пытается связаться с вами".
  Это всего лишь пара строк: ПИТЕРС нарушил прикрытие. Интенсивное наблюдение. Требуется ваше присутствие на конспиративной квартире. C.
  Дора перебирает свои жемчужины. - Ответ?
  ‘ Нет, мисс Эдвардс. Как говорит Маркс: “Пожалуйста, уходите и никогда больше не пачкайте мои полотенца”.
  Я беру такси до Слоун-сквер и мчусь между машинами к белокаменному островку в центре, где модная молодежь сидит на краю фонтана Венеры, опуская пальцы в воду, смеясь, флиртуя и куря, и я тоже останавливаюсь, чтобы прикурить. Внизу лежит потрепанный номер Evening News с сообщением о выступлении Теда Хита в Палате общин на первой странице. Я единственный на площади, кому не все равно. Нужно жить в Стране чудес, чтобы переживать в такой чудесный вечер, как этот. Никто не переходит дорогу вслед за мной, поэтому я перехожу на противоположную сторону, снова останавливаясь, чтобы посмотреть на отражение в витрине универмага Питера Джонса.
  Маленькая команда Клайва пинается в импровизированной гостиной конспиративной квартиры.
  ‘В режиме ожидания", - отвечает он, когда я спрашиваю его почему. Он выглядит совершенно взбешенным. Я думаю, он думает о летнем вечере, который он мог бы провести в саду своего местного паба или с той маленькой шалуньей на транспортном столе в гараже Баттерси.
  ‘ Позови кого-нибудь убрать тарелки с пола, ’ ворчливо говорю я. У меня тоже были планы на вечер.
  Мартин, Райт и молодой Стивен де Моубрей из Six находятся наверху, в офисе. Уже несколько дней никто не открывал окна и не вытирал пепельницы. Даже по стандартам Служебной конспиративной квартиры это своего рода летний ад. Но, сдержав свое слово, Райт переместил канал закрытого телевидения сюда, и теперь мои люди из Шестой наблюдают за Митчеллом по ту сторону зазеркалья, отмечая любое слово или действие, которые могут показаться подозрительными. Похоже, я здесь потому, что Райт убежден, что опознал одного из них.
  Около четырех часов дня было замечено, как ПИТЕРС что-то писал на клочке бумаги. В половине пятого он передумал и разорвал его на мелкие кусочки. Когда Райт уходил домой, секретарша Холлиса выудила осколки из пакета для сжигания секретных отходов, и Райт склеил их вместе. Газета лежит на столе перед ними, придавленная пепельницей, и это, должно быть, что-то важное, потому что Райт ухмыляется, как кот, которому достались сливки.
  ‘ Это карта общей земли недалеко от дома Питерса. Вот, ’ говорит он, протягивая ее мне. - Твой человек, Клайв, говорит, что это к северу от деревни.
  Рисунок, безусловно, выполнен изящной рукой Митчелла. Он нарисовал стрелки и разметил пешеходные дорожки, в том числе одну через Пустошь с буквами RV между ними. Мне не нужно, чтобы Райт говорил мне, что это такая карта, которую вы составляете для кого-то, если планируете свидание у черта на куличках. Он все равно рассказывает мне, потому что взволнован, как и Мартин с де Моубреем. Они хотят, чтобы я немедленно согласился на круглосуточное наблюдение за Пустошью. У меня есть сомнения. Хороший агент не встречается со своим куратором на пороге собственного дома – по моему опыту, нет. Я также не ожидал, что он будет настолько глуп, чтобы обрисовать свои намерения, а затем выбросить их в мусорное ведро Службы безопасности. Но если я так скажу, Мартин возразит: ‘Даже хорошие агенты совершают ошибки’, и он прав, мы совершаем. Но если Грэм Митчелл является советским шпионом, то он был одним из лучших в игре на протяжении двадцати лет. Так что, да, у меня есть сомнения и вопросы. Если я спрошу их, Мартин сочтет меня неверующим и выйдет из себя, и я ничуть не приблизлюсь к тому, чтобы выяснить, какого черта он делает за моей спиной.
  ‘Мы отправили Билла в Коммон с парой девочек", - говорит де Моубрей. "Это открытая пустошь, так что это будет нелегко".
  ‘ Тогда все наверх, ’ говорю я. ‘ Нам нужны наблюдатели за домом Митчелла, за обеими автостоянками, отмеченными на карте, кто-нибудь в месте встречи и пара собачников на Пустоши. У кого-нибудь из девочек есть домашние животные?
  ‘Он знает, что мы кого-то ищем", - говорит Мартин. ‘Возможно, он встречается со своим контролером. Я не думаю, что он сбежит – пока нет. Он захочет, чтобы был разработан план эвакуации. Он делает шаг к столу и берет карту. - В любом случае, держи меня в курсе, ладно?
  Когда я заканчиваю приготовления, уже полночь. Через несколько часов я буду на Пустоши. Моя голова гудит от усталости, от деталей операции, от интриг и затхлого дыма, и хотя я устал, мне нужно пройтись, если я хочу заснуть. На этот раз я прохожу мимо витрин Питера Джонса, даже не взглянув на них, и иду по дороге от станции метро к Гольбейн-плейс. Все, что я слышу, идя вдоль желтой кирпичной стены, протянувшейся вдоль улицы, - это свои шаги и пение одинокой птицы, сбитой с толку ночной жизнью большого города.
  Когда в голове у меня проясняется и я могу думать о чем-то другом, я думаю о своих девочках, которых видел всего один раз за те пять месяцев, что пробыл дома. Они живут со своей матерью и отчимом недалеко от Вирджиния-Уотер. Он страховой брокер и игрок в гольф; я не имею ни малейшего представления, чем она занимается целыми днями. Она не читает "Войну и мир". Я плачу за учебу в школе, которую она выбрала. Она, должно быть, счастлива, что деньги потрачены не зря, потому что девочки начинают говорить совсем как она.
  Я хочу, чтобы они навестили свою другую семью, увидели шахту, где их дед и его отец добывали уголь, и свой дом посреди террасы в верховьях Ронды. Я хочу, чтобы они стремились к большему, чем Сьюзен, которая, я уверен, любит их и чьим большим несчастьем было влюбиться в мужчину, которого она не понимала и которому не могла доверять. Я хочу, чтобы девочки сделали лучший выбор. Я хочу, чтобы они знали о жизни больше, чем Суррей. Я хочу, чтобы они познакомились с Эльзой. Я хочу, чтобы у них был лучший отец – если еще не слишком поздно. Грэм Митчелл - хороший отец.
  9
  СТЕФЕН ДЕ МОУБРЕЙ звонит мне с шахматного турнира в Брайтоне. Митчелл приехал на своем "Моррисе", посмотрел, поиграл и съел сэндвичи с яйцом, а теперь он на пути домой. Он не сделал попытки передать сообщение кому-либо из российских участников. Расследование оставляет еще один пробел, и де Моубрею повезло, что он остался жив и на свободе после того, как проехал на красный свет всю дорогу до южного побережья, чтобы успеть вовремя.
  Здесь, в арендованном доме в Саннингдейле, я отрабатываю сверхурочные и жду следующей смены на Чобхэм-Коммон. Это всего в паре миль отсюда. Наши наблюдатели возвращаются пешком, едят, спят, ворчат и пукают, а если у них нет ночевки, садятся на поезд обратно в Лондон - за исключением Джин, которая едет домой с пуделем. Яркие огни никогда не казались ярче. Им скучно, и они теряют терпение, потому что нам нечего показать на наших летних каникулах за городом, кроме ноющих ног и красных лиц. Маленькая карта-набросок Митчелла отправила нас в погоню за дикими гусями, и я начинаю подозревать, что ее нарисовали и выбросили с полным осознанием того, что кто-то выудит ее из его корзины для бумаг.
  Я звоню на Павильон-роуд и разговариваю с Райтом. "Да ладно тебе, Гарри", - говорит он и использует свою любимую фразу Митчелла, обращаясь ко мне: "Знаешь, он не десяти футов ростом".
  Я отвечаю ему тем же, что и Холлис: "Нет, Питер, но он получил первое место в Оксфорде".
  У него хватает такта смеяться.
  Но когда я спрашиваю, с ним ли Мартин, ответ ‘Нет", а на вопрос ‘Где я могу его найти?’ ответа нет. Итак, я говорю ему, чтобы он предупредил Мартина, что, если в эти выходные на Пустоши ничего не случится, я отзываю наших наблюдателей.
  Клайв проводит инструктаж ночной смены, и он все уладит по рации с конспиративной квартиры. Я оставляю их наедине с пирогом, фасолью и пивом и отправляюсь домой на машине у бассейна. Моя бывшая жена и дочери живут неподалеку. Меня никто не ждет, и неловкий час с девушками в гостиной для гольфистов был бы хуже, чем вообще отсутствие времени. Но я проезжаю мимо их дома и любуюсь садом перед домом, подстриженным и укатанным, как зелень, и по дороге в Лондон решаю убедить Сьюзен разрешить мне взять их на пару дней на перевоспитание, прежде чем они вернутся в школу.
  Эльза переодевается к ужину. Я звоню ей. ‘Задерни шторы, если собираешься разгуливать в нижнем белье – я не единственный подглядывающий на Долфин-сквер’. Она угрожает арестовать меня, и я напоминаю ей, что зарабатываю этим на жизнь и от имени Ее Величества.
  ‘ Заедь за мной через полчаса, ’ говорит она. Я переодеваюсь в чистую рубашку, наливаю себе выпить и успеваю сесть за пианино, чтобы прослушать несколько любимых песен. Я изо всех сил пытаюсь вспомнить "Колыбельную страны птиц’, когда звонит телефон. Портье на ресепшене с ‘джентльменом’ по фамилии Уоткинс, который хотел бы поговорить.
  ‘Арри! Сюрприз. Как дела, приятель? Давненько не виделись..."
  ‘ Лучше бы это было важно, Уоткинс, ’ говорю я. – Жди меня в "Кинг Уильям", это на Гросвенор-роуд.
  Уоткинс - один из последних людей в мире, которых я бы приветствовал на своем пороге. Я встретил его за столом Дилана Томаса в Йоркском соборе много лун назад. Он работает в отделе новостей Daily Mirror. Бывший коммунист, ‘бывший’ по его собственному сообщению. Он ждет в укромном уголке паба, который в любом случае пуст, и купил мне пинту горького. - Или ты предпочитаешь скотч, Арри?
  - Кто дал тебе мой адрес, Хью?
  ‘Я обещаю, что дальше этого дело не зайдет", - говорит он, постукивая себя по голове указательным пальцем. - Я бы не приехал, но, видишь ли, история выходит наружу, и я подумал, что ради старых добрых времен...
  Я смотрю на обвисшее лицо, изуродованное годами распада, и испытываю огромное желание сильно ударить его, а затем уйти. Во-первых, я должен быть уверен, что нет ничего, что могло бы навредить мне или поставить в неловкое положение Службу.
  "Telegraph получила статью, но мы все собираемся распространить ее", - говорит он. ‘ Советский перебежчик – Дольницын. Я знаю, что вы знаете об этих вещах.
  -Кто?-спросиля
  - Анатолий Дольницын.
  -Никогда о нем не слышал.
  " Telegraph напишет, что бывшие сотрудники КГБ - американская собственность – и он предупредил их, что мы дырявые, как старая лодка, что Филби был ответственен за сеть шпионов. Давай, Арри. Дольницын? В их посольстве здесь был Дольницын?
  ‘ Был там? Я поднимаюсь на ноги. - Я не знал.
  Он наклоняется вперед и шепчет: "Газета собирается заплатить".
  Я отодвигаю пинту, которую он купил. ‘ Только не я. Я с нетерпением жду вашего рассказа.
  ‘ Держись, Арри, ты мой должник. ’ Он изо всех сил пытается оторвать живот от стола. - Помнишь, Горонуи Рис писал статьи о Берджессе для People?
  - До свидания, Хью.
  ‘ Я знал, что вы тоже были близки с Берджессом, но разве я что-нибудь говорил? Он встает между мной и дверью, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать его зловонное дыхание на своей щеке. Его заплывшие пивом глаза обшаривают мое лицо. “Я сказал им: ”Арри не мог знать, что Берджесс был шпионом..."
  Хватит. Я хватаю его за лацканы пиджака и поднимаю на цыпочки. ‘ Пригрози мне, Уоткинс, и я прикончу тебя. Понял? Я прикончу тебя".
  Я слышу, как он заявляет о своей невиновности, пока иду к двери.
  ‘ Жаль, что ты не врезал ему, ’ говорит Эльза чуть позже. ‘ Возможно, он ударил тебя в ответ. ’ Она нетерпелива со мной, потому что мы опаздываем на выпивку в дом Ника Эллиота в Белгравии. ‘ Это была твоя идея, ’ напоминает она мне, когда наше такси сворачивает на Итон-сквер.
  Я сжимаю ее руку: ‘Спасибо’, - и она обреченно улыбается мне. ‘Уоткинс предложил мне деньги. Они ведь такие, не так ли?"
  - Что вы имеете в виду?
  "Его газета проповедует геенну огненную для Филби, потому что он выдал секреты, и все же он здесь, предлагает мне деньги, чтобы я предал еще кого-нибудь. Чертов дурак и мне угрожал.
  Она хмурится. - Что он сказал?
  Я улыбаюсь и целую ее в щеку, потому что такси - неподходящее место для разговоров о таких вещах, а мы на Уилтон-стрит, и водителю нужно расплатиться.
  Мой разговор с Уоткинсом прокручивается у меня в голове весь вечер. Ник и Элизабет Эллиот пригласили старых друзей из Six и их жен. Кто-то ушел со Службы, кто-то готов к этому, и, поскольку они порядочные и верные друзья, они пригласили Элеонору Филби тоже. Эллиотт представляет меня ей, и мы пытаемся завязать вежливый разговор, который вращается вокруг присутствия ее мужа в Москве. Она примерно моего возраста, американка с западного побережья, стройная, элегантная, привлекательная и очень пьяная. Она ни на мгновение не может успокоиться, порхая, как маленькая птичка или чародейка, творящая заклинание, которое поможет нам всем забыть, что она замужем за Ким. Мы не можем говорить об этом скандале, поэтому мы говорим о другом, в котором замешан Джек Профумо. Зал хочет услышать Эльзу. Я пытаюсь отвести Эллиота в сторону, но он тоже слушает.
  Кто-то спрашивает, сможет ли правительство выжить и заменит ли Батлер Макмиллана. "Хейлшема на пост премьер-министра, - говорит кто-то еще, - потому что он задаст правильный моральный тон".
  ‘ Ты знал Ким, не так ли? Элеонора Филби держит меня за петлицу. Она так сильно пьяна, что ее шатает. Вытаскивая ее изящно наманикюренные пальчики из своего пиджака, я подвожу ее к стулу.
  ‘ Знаешь, Ким - самый интересный мужчина, которого я когда-либо встречала, - говорит она, усаживаясь со своим бокалом. ‘ И такой мягкосердечный. Когда умерла его ручная лиса, он был совершенно безутешен. Я вытряхиваю сигарету и ничего не говорю: ее добрый муж бросил свою последнюю жену на произвол судьбы, и она умерла в одиночестве, в нужде. Я слушаю, как Элеонор продолжает тараторить, пока она не говорит: "Ким там не останется, ты же знаешь".
  Тогда мне становится жаль ее. ‘ Боюсь, у него не будет выбора, Элеонора, - говорю я. ‘ Они его не отпустят. Но я вижу, что она меня не слушает.
  Эльза любезно улыбается, как хороший государственный служащий, которым она стала, и шепчет сквозь улыбку: ‘Заберите меня отсюда", и у меня наготове одно из лучших моих многочисленных оправданий, чтобы оказать услугу. На ступеньках дома Эллиоттов нам легче дышится. Она спрашивает, что я собираюсь сделать, чтобы отблагодарить ее за старания, и цветов будет недостаточно. ‘Я люблю тебя, ’ говорю я, - но я тоже должен покинуть тебя. Я должен поговорить с К."
  ‘ Это из-за Уоткинса? Что он сказал, Гарри?
  Она обеспокоена, и я хотел бы довериться ей, но у нас нет времени до того, как газеты выйдут на улицы.
  Бродвей номер 54 такой же пустой и темный, как лондонская транспортная штаб-квартира в доме 55 и международная компания недвижимости в доме 29, потому что офисные шпионы любят соблюдать рабочее время. Я не знаком со старшим дежурным офицером и вынужден запугивать его, чтобы он сообщил номер экстренной связи. Дик ужинает с министром иностранных дел и ворчит на меня по телефону.
  ‘ В газетах напечатали статью о перебежчике, работающем на американцев – и на нас, сэр. Говорят, Анатолий Дольницын. Я делаю паузу, чтобы заставить его почувствовать себя неловко. - Они выдвигают какие-то дикие претензии.
  -Хорошо, Гарри.
  – Британцам нельзя доверять - что-то в этом роде. Сеть шпионов...
  ‘ Ладно, - снова рявкает он на меня. - Подожди здесь, ладно.
  Линия обрывается.
  Я жду в его приемной. Я курю и в тумане размышлений совершенно спокойно обдумываю, насколько злым я хочу быть. Я сделаю это личным. "Все дело в доверии", - мог бы сказать я (разве не так всегда?) и "Вы оставили меня вне круга, сэр".
  Кто придумал этот мастерский ход? Мартин? Энглтон? Историю не убьешь, так что скорми акулам фамилию Дольницын. Измените пару букв, и вы получите любимого перебежчика ЦРУ и человека, который действительно запустил дело ПИТЕРСА своими разговорами о Кольце из пяти человек: Анатолия Голицына.
  Дик приветствует меня теплым рукопожатием и улыбкой, опрятный и подтянутый в своем хорошо сшитом вечернем костюме. Мы насладимся еще одной беседой у камина в его доме на Куинз-Эннс-Гейт. ‘ Ты думаешь’ тебе следует объясниться? - говорит он, указывая на кресло.
  -Да. Я хочу, чтобы он все мне рассказал и извинился, и, поскольку он Дик Уайт, я ожидаю, что он это сделает.
  ‘ Должно быть, эту историю рассказали американцы. Он берет хрустальный графин со своего подноса с напитками. ‘ Скотч? Ты любишь лед, не так ли? Он ставит стакан на столик у ручки моего кресла. - Голицын помогает нам с общей проверкой системы безопасности.
  - Помогаешь Артуру Мартину?
  -Да.
  -Райт знает?
  ‘ Поскольку это операция Службы безопасности, - говорит он, усаживаясь напротив, - вам не нужно было знать, а Голицын настоял на том, чтобы круг был как можно меньше. Он говорит, что в Московском центре общеизвестно, что у КГБ есть источник в самой высшей пятерке, и это заставляет его очень нервничать.
  - Общеизвестно?
  ‘ Это то, что он говорит, и он убедил американцев. Они думают, что мы полностью недооценили советское проникновение в эту Службу.
  - Джим Энглтон?
  ‘И другие. И эта утечка в газеты, она исходит от Энглтона – или одного из его людей – грубая попытка оказать на нас давление, чтобы мы приказали провести полную проверку системы безопасности ".
  Дик поднимается на ноги, давая понять, что ему больше нечего сказать. - Мы поговорим с нашими друзьями на Флит-стрит, они опровергнут это.
  -А Митчелл? - спросил я.
  Он выглядит смущенным. - Голицын говорит, что у него правильный профиль.
  - Подходящий профиль?
  Дик краснеет. - Ваш скептицизм принят к сведению.
  Я допиваю свой бокал и встаю. Что случилось с осторожным Диком, надежной парой рук, любимцем политика? В худшем случае Голицын по-прежнему является креатурой Москвы; в лучшем случае – все еще плохо - он принадлежит к ЦРУ и танцует под ‘Янки Дудл Денди’.
  Дик пристально смотрит на меня. ‘ Послушай, Гарри, он понимает, как работает Московский центр. Он отличный специалист. … На этот раз мы сделаем все правильно. Нам нужно исключить возможность систематического проникновения.
  - Я в этом не сомневаюсь, сэр, но, возможно, кто-то еще, - я делаю шаг к двери, - кто-то, у кого есть вкус к такого рода вещам...
  ‘ Нет. У тебя опыт полевой работы. Артур хороший парень, но ... легковозбудимый. Мне нужен ясный и пристальный взгляд, холодная голова – ты нужен мне.
  "Тогда почему я должен был черпать информацию из взлома "Daily Mirror"?""
  ‘ Это была ошибка, ’ говорит он. ‘ Присядьте, пожалуйста. Еще одну? Он берет мой бокал. ‘ Есть еще кое-что, что тебе следует знать. Он поворачивается с графином в руке и смотрит на меня так, словно раздумывает, сказать ли еще что-нибудь. В кои-то веки стройный, подтянутый Питер Пэн выглядит примерно на свой возраст. "То, что я собираюсь тебе сказать … Ну, вы понимаете суть, но мы говорим о наших драгоценностях короны или, если быть точным, дяди Сэма. Мы называем это ВЕНОНА, и после войны это изменило все – абсолютно все.
  Теперь в его глазах появился огонек, потому что он знает, что я наслаждаюсь хорошим секретом – как и все мы. Но есть и плохие секреты, и Дик не видит, но у меня мурашки бегут по коже от дурного предчувствия, когда я на мгновение представляю, к чему это приведет.
  ‘Мы держим это в узком кругу здесь и в Вашингтоне", - говорит он, ставя виски на стол рядом со мной. ‘В течение восьми лет – в годы войны и после – нам удавалось перехватывать разведывательные сигналы между Москвой и ее посольствами в Вашингтоне и Лондоне. Мы не можем расшифровать их все, но достаточно, чтобы знать, что у них была – и, возможно, все еще есть – армия агентов в Америке. Пока их двести. И в центре правительства. Двести! Сколько их здесь, в Блайти, не так ясно. У нас есть кодовые имена – десяток или больше. Мы знаем, что русские управляли внутренним кругом, имевшим доступ к разведданным первого уровня - Кольцом из пяти человек. Берджесс, Маклин и Филби принадлежали к этому кругу; двое из Пяти все еще на своих местах. Мы только начали работать с агентами внешнего круга.
  Дик присаживается на краешек стула, чтобы посмотреть мне в глаза. ‘ Голицын говорит, что у КГБ есть "кроты" на руководящих должностях в МИ-5 и МИ-6, и в ВЕНОНЕ достаточно данных, чтобы предположить, что он прав. Честно говоря, это вселяет в меня страх Божий".
  Он делает паузу. ‘ Я организую для вас экскурсию по ВЕНОНЕ. Райт был бы хорошим гидом.
  -Райт?
  ‘ Да, Питеру внушили, - раздраженно говорит Дик. ‘ Пожалуйста. Без истерик.
  Я смеюсь, и ему приятно меня слышать.
  Часы бьют чародейский час, и мы встаем. Когда мы идем к двери, он кладет правую руку мне на плечо. - Рад, что мы об этом поговорили.
  -А Грэм Митчелл? - спросил я.
  Дик прикасается ко лбу. ‘ Артур убежден, что он ЭЛЛИ. Он крот. Я еще не видел доказательств.
  -А они есть?
  ‘ Мы скоро позвоним. Его рука падает с моего плеча на дверную ручку. ‘ Нам следовало послушаться Артура раньше. … Мне следовало. Кто из древних сказал: “Нация может пережить своих дураков, но не предателей, потому что предатель апеллирует к мерзости, которая таится глубоко в сердцах всех людей”?"
  10
  12 Августа 1963 года
  Я СМОТРЮ, как дождь барабанит по окнам конспиративной квартиры, и представляю своих девочек на каникулах в Девоне. У них есть спальня с видом на море и Уэльс? Я обещал свозить их туда. Папа проводит лето, лежа на заднице перед телевизионным монитором. Митчелл кашляет, и я смотрю на экран. Он тихо что-то строчит за своим столом уже целый час.
  Моя бывшая подруга Нина пишет, что в Вене сейчас температура за девяносто, что она уехала из города в свой семейный дом на склоне Рислинг в Тироле. ‘Приведи свою новую подружку", - говорит она, но моя новая старая подружка устала ждать меня, устала от летнего дождя, устала кормить с ложечки нового министра в Военном министерстве и нашла убежище в доме своей крестной во Франции. Есть приличный шанс, что к тому времени, как она вернется, он уйдет, потому что правительство раскачивается. Слишком много новостей, слишком много плохих заголовков, здесь и в Америке. Корреспондент "Таймс" в Вашингтоне сообщает, что наш ближайший союзник начинает сомневаться, являемся ли мы союзниками вообще. Он пишет:
  Для американской общественности, уже озадаченной скандалом с Профумо, делом Филби и длинным списком других проблем безопасности, дело Дольницына стало еще одним шоком. Политические скандалы и скандалы в сфере безопасности превращают Британию в латиноамериканскую часть Европы и причиняют сильную боль американскому разведывательному сообществу.
  Кто-то из этого "сообщества" взял на себя труд сообщить об этом The Times, возможно, тот же самый человек, который в первую очередь опубликовал в газетах историю о Дольницыне.
  Итак, я зеваю, напеваю мелодию и представляю, как мальчики и девочки со взъерошенными волосами в хлопчатобумажных платьях носятся туда-сюда по Кингз-роуд на своих мотороллерах; и человек, который разносит газеты в метро на Слоун-сквер, который сказал мне, что оставил ногу в пустыне; и Артур Мартин, которому становится тесно в "Герцоге Веллингтонском" за углом. Теперь мы гораздо чаще видим друг друга, и я могу сказать по его лицу, что он слишком много пьет. Но он прилагает усилия, чтобы быть приятным. Возможно, он надеется перетянуть меня на свою сторону, прежде чем вступит в бой с Холлисом. Кажется, он совершенно уверен, что генеральный директор сделает все возможное, чтобы загнать расследование ПИТЕРСА в тупик. Я думаю, что Артуру нужен отпуск, что мы все должны отправиться в отпуск.
  Митчелл встает и, обойдя стол, подходит к зеркалу. Девушки-переводчицы говорят, что он проводит часть каждого дня, бормоча что-то своему отражению. Я заметил, как он ерзает, почесывается, дергает коленом под столом. Почему он так волнуется? Ему осталось недолго до того, как он уйдет на пенсию. Его секретарша начала организовывать его уход в клубе "Свинья и глаз" на вершине МИ-5.
  ‘ Опять ковыряется в зубах? Питер Райт опускается на стул рядом со мной. - Ему нужен дантист.
  -Да.
  Он тянется через стол за пепельницей. - Что-нибудь есть?
  -Ничего.
  ‘ Артур считает, что у нас достаточно доказательств, чтобы допросить его, и мы должны д-д-сделать это сейчас. Ты согласен?
  Я говорю: "Да", и что это единственный способ покончить со всем этим. Я прочитал сигналы "ВЕНОНЫ" и не сомневаюсь, что есть Четвертый человек и Пятый, но потребуется нечто большее, чем следы пыли на дне ящика, чтобы убедить меня, что это Грэм Митчелл. Мы месяцами облазили его с ног до головы, прослушивали, грабили, рылись в его вещах, а также в вещах его жены Пэт. Мы слушали их воркование, гонялись за ними от поля для гольфа к полю для гольфа и даже спускались по Соленту на яхте. Короче говоря, мы сделали все, что могли, используя доступные ресурсы.
  ‘Именно ПИТЕРС порекомендовал нам прекратить работы над "ВЕНОНОЙ"", - сказал Райт, когда он выполнял роль моего гида по сигналам. - Подозрительно, тебе не кажется?
  - Глубоко, - сказал я, - но как насчет Дика?
  -Дик?-спросиля.
  ‘ Ну, Дик в то время был генеральным директором, и здесь, в файле, – он лежал передо мной открытым, - сказано, что он согласился приостановить операцию расшифровки, потому что это ни к чему не привело. Слишком много усилий ради слишком малого количества надежных зацепок. Это было его решение, а не Грэма.
  Райт поджал губы, что-то промычал, поправил очки на носу и сказал: "Дика убедили".
  Он говорит, что у американцев теперь есть мощный компьютер, работающий со старыми сигналами VENONA, и он выдал новую информацию, которая доказывает , что Филби был предателем во время и после войны.
  ‘Это хорошо", - сказал я. "Когда он вернется из Москвы, мы сможем устроить публичную казнь".
  У Митчелла посетитель. Его шурин, Джеймс Робертсон из отделения D, просунул голову в дверь и просит уделить ему несколько минут. ‘Это из-за этого чертова Райта", - слышим мы, как он говорит. ‘Разве ты не можешь подрезать ему крылья, Грэм? Он сам себе закон".
  Я поворачиваюсь к Райту с сочувствующим выражением лица. - Ты ему не нравишься, Питер.
  - Он мне не нравится, - холодно говорит он.
  Митчелл жестом указывает Робертсону на стул. - В чем дело?
  ‘Предполагается, что он работает на меня, но я его почти не вижу, - говорит он, - а когда встречаюсь, он уклончив. Он что-то делает для генерального директора?"
  Митчелл берет ручку и кладет ее обратно.
  ‘ Дело в том, Грэм, - продолжает его тесть, - что этот парень Райт считает, что знает о контршпионаже все. Честно говоря, я не знаю, что происходит с этим местом. Он наклоняется вперед, чтобы ухватиться за край стола Митчелла. ‘Мы становимся второсортными. Люди такого уровня после войны … Он чертов технарь. Пора поставить его на место!
  Митчелл поднимается, призывая Робертсона подняться. Они могут поговорить об этом позже? Его манеры, легкая дрожь в голосе … Я наклоняюсь ближе к монитору. Но его голова опущена – я не вижу его лица. Когда он поднимает ее, он снова добродушен. ‘С Пэт все в порядке, спасибо’ и ‘Ты можешь приготовить обед пятнадцатого?’ Они вместе покидают его кабинет, закрыв дверь за своим разговором.
  Лицо Райта твердое, как камень. ‘Господи, он все еще сражается на прошлой войне’. Насмешка Робертсона над техником глубоко ранила. - И Митчелл ничего не сказал.
  ‘ Ты прав, ’ говорю я. ‘ Он был полон решимости этого не делать. Это удивительно, не так ли?
  "Митчелл ленивый, он уезжает через три недели ..."
  ‘ Нет, подумай об этом минутку. Митчелл встревожен – мы видели множество доказательств этого – и он осторожен. Он не хочет говорить о тебе в своем кабинете – даже с Робертсоном. Почему? Он сказал, что слишком занят, но так и не вернулся. Я нажимаю на верхнюю часть монитора. - Где он? - спросил я.
  - Встречаешься с кем-то еще?
  ‘ Возможно, ’ говорю я. Я ни на минуту в это не верю.
  Затем Митчелл присылает мне записку. Он хочет поделиться со мной своими последними мыслями, прежде чем я разошлю свои рекомендации по новой процедуре проверки, и он предлагает назначить ее на следующий понедельник. Я удивлен, потому что он изо всех сил пытался что-то сказать на нашей последней встрече. Но дамы из отдела расшифровки не услышали ничего подозрительного, наши наблюдатели не видели ничего необычного. Я сталкиваюсь с Артуром Мартином в пятницу перед понедельником. Он занимает очередь перед монитором, и я могу сказать, что он прямо из паба. ‘Все как раньше", - мрачно говорит он. "Они приближаются".
  -Кто?-спросиля
  ‘ Старая гвардия, мальчики из государственной школы. Так было с Ким, а теперь... Митчелл уехал в Винчестер, ты знаешь.
  Когда я настаиваю на том, чтобы Мартин сказал больше, он обвиняет Роджера Холлиса в том, что он делает все возможное, чтобы помешать расследованию. - Но на этот раз я ему не позволю.
  Я оставляю его склонившимся над монитором, сигарета дрожит в его пальцах. Солнечный свет льется через окна в зеркальную камеру. Митчелл - не более чем тень.
  ‘Он виновен?’ Спрашивает Эльза в воскресенье. Она распаковывает свою праздничную одежду, а я наблюдаю с кровати, завидуя ее загару и легкому юмору.
  - Ты скучал по мне?
  ‘ Ну же, ’ говорит она, требуя от меня ответа.
  Я говорю ей, что офицер из отдела расследований D1 в Пять собирает улики для Холлис и Уайта. – Ронни Саймондс - он был там в ваше время?
  ‘ Но вы уже видели доказательства. Вы считаете его виновным? ’ спрашивает она.
  -Мартин и Райт, похоже, уверены.
  Она бьет меня по руке. ‘ Пойдем. Если ты не хочешь говорить об этом, просто скажи.
  ‘ Я вообще не хочу разговаривать, ’ говорю я, притягивая ее к кровати рядом с собой.
  11
  19 Августа 1963 года
  ДжиРАХАМ МСЕКРЕТАРША ИТЧЕЛЛА, звонит в понедельник утром, чтобы сказать мне встретиться с ним в его клубе.
  ‘ Неужели ты не мог его отговорить? Мартин ворчит, когда я звоню на Павильон-роуд и сообщаю новости.
  ‘ Он из DDG, ’ отвечаю я.
  Райт несет какую-то чушь о протягивании провода. Где? Нет, я рад, что они не будут дышать мне в затылок.
  Яхт-клуб Royal Thames находится рядом с посольством Франции, недалеко от отеля Hyde Park в Найтсбридже. Митчелл ждет в вестибюле, перекинув пальто через руку. Прошло много времени с тех пор, как я видел его лично, и я удивлен переменой в его внешности. Он так похудел, что его костюм с Сэвил-Роу висит у него на плечах, как сорванный с крючка. Я не возражаю, если мы подышим свежим воздухом?
  ‘ Я собирался показать вам свой черновик отчета о проверке, - и я поднимаю свой портфель.
  - Позже, - говорит он.
  Мы входим в Гайд-парк, направляясь на север, к Серпантину. Еще один серый день в череде таких летних дней, с запада надвигается плотный фронт облаков. Сознавая, что Митчелл, прихрамывая, волочит ногу по гравийной дорожке, я укорачиваю шаг. ‘ Ужасное лето, ’ говорю я, чтобы вовлечь его в разговор. Он слабо улыбается.
  Пройдя еще несколько ярдов, я пробую снова. - Ты хотел поговорить, Грэм?
  ‘ Давай сначала присядем, ’ говорит он, указывая на одну из скамеек на краю Серпантина. - Ты не возражаешь?
  Сейчас на ветру появляются капельки дождя, и обещают еще больше - от воды отходят гребные лодки и матери с маленькими детьми направляются к автобусам на углу Гайд-парка. Митчелл наступает на утиное дерьмо, которым усеяна дорожка, но, кажется, не замечает этого. ‘ Ты ходишь под парусом, не так ли, Гарри? говорит он, вытирая скамейку носовым платком.
  ‘Только не я. Мне неуютно на борту чего-либо меньшего, чем " Куин Мэри.
  ‘ А. Я думал, ты моряк. Он расстегивает пуговицу на манжете куртки, его подбородок почти упирается в грудь. ‘ Я всегда восхищался тобой, Гарри. Ты хорош в том, в чем я никогда не был хорош – ты нравишься людям. Я помню, во время войны ты был близок с Рисом и Берджессом. … Вы были великолепными клоунами".
  Я достаю из кармана куртки пачку сигарет. - Не уверен, что мне нравится сравнение.
  Я имею в виду, что ты заставляешь людей смеяться. Но ты еще и порядочный парень. Рис высокомерный и ленивый, а Берджесс ... Берджесс. Ты не унижаешь людей ради забавы".
  - Были времена, - я морщусь, - и мне жаль их. Он игнорирует это и сигарету, которую я ему предлагаю.
  ‘ Послушай, Гарри, я совершал ошибки – как и все мы, – но я люблю эту страну. Мы оба знаем... Вы знаете, что моя жена Пэт работала в Службе безопасности?
  -Да.
  ‘ Конечно, понимаешь. Конечно. Я не могу понять такого человека, как Филби, а ты? Я бы никогда не повернулся спиной к своим друзьям и своей стране. Никогда.
  -Нет.
  ‘ Послушай, я знаю, что пора уходить – вчерашний мужчина и все такое... Он на мгновение закрывает глаза. ‘ Но не так, Гарри. Скажи Дику и Роджеру: “Только не так”.
  - Я не понимаю...
  - Да, хочешь. - Он смотрит на меня, тихо очень сердито.
  Я киваю один раз. ‘ Верно, Грэм. Принято к сведению. Затем, чтобы избежать его взгляда, я наклоняюсь вперед, чтобы поднять с гравия пуговицу его манжеты. ‘ А это твое. Я кладу его в ладонь, сухую и мозолистую от веревок и моря. ‘ Не думаю, что Пэту нужно будет зашивать его обратно. Не сейчас.
  Он пытается улыбнуться. - Не думаю, что она улыбнется.
  Ветер взбивает поверхность Серпантина на короткие волны с белыми краями и перекатывает прикованные лодки к противоположному берегу. Мы прошли всего несколько ярдов, когда начался сильный проливной дождь, намочивший мой льняной жакет и испачкавший тонкое летнее платье молодой женщины, которая пробегала мимо в поисках укрытия. Митчелл держит над нами свой зонтик, но через несколько секунд мои брюки намокают. Я мельком замечаю Клайва из моей команды наблюдателей между деревьями и задаюсь вопросом, заметил ли Митчелл его тоже. Пока мы идем, он почти ничего не говорит, хотя под его зонтиком мы не могли бы быть намного ближе. У дверей своего клуба он протягивает мне руку и еще раз грустно улыбается, затем перезванивает, чтобы напомнить о своей прощальной вечеринке с выпивкой.
  ‘ А Эльза? Я бы хотел ее увидеть, - говорит он. - Какая жалость, что она ушла от нас после МЛАДШЕГО офицерского состава.
  ‘ Ты так думаешь? Как он может говорить это сейчас?
  - Служба - это такое место, не так ли? Если ты хочешь взять вину на себя, все будут рады оказать тебе услугу. Он глубоко вздыхает. ‘Я не хочу, чтобы со мной было так. Я всегда буду задаваться вопросом, был ли в моей жизни какой-то смысл".
  На Пэвилон-роуд офицеры и пехотинцы собрались в комнате расшифровки на втором этаже. Произошел самый безобразный скандал. Головы поворачиваются, чтобы посмотреть на меня, как будто я несу ответственность за эту ядовитую атмосферу.
  - Кто умер? - спросил я.
  Мартин прислоняется к стене у окна, де Моубрей сгорбился над монитором, а Райт изображает каменное лицо.
  - Ну, и кто же умер?
  Никто не отвечает. Итак, я обращаюсь к своим зрителям: ‘Шоу окончено, ребята’, и, бросив взгляд на лестницу позади меня, ‘Чего вы ждете?’ Это сигнал всем, кто ниже офицерского звания, выйти за дверь.
  Райт объясняет: ‘Роджер был здесь. Он говорил с премьер-министром, и о допросе ПИТЕРСА не может быть и речи".
  ‘Бесполезный ублюдок! Но суть в том, что дно ..." Мартин так взбешен, что ему приходится сделать паузу, чтобы перевести дух. ‘Мы должны заставить его. Пригрозите уйти в отставку – всем нам.
  Я перехватываю взгляд Райта. - Это было решение премьер-министра?
  "Р-Роджер говорит, что Гарольд Макмиллан считает, что еще один скандал будет катастрофическим, но я полагаю, что Роджер убедил премьер-министра так думать".
  Мартин стучит кулаком по подоконнику и чертыхается. В наступившей напряженной тишине я наблюдаю, как его передергивает от гнева. Его уверенность вызывает тревогу, и почему она такая личная? Возможно, месть за унижения в старых школьных галстуках и годы, когда его упускали из виду ради повышения. Он втягивает ПИТЕРСА во вражду с Холлисом и старой Службой.
  ‘Если премьер-министр высказался...’ Рискну предположить.
  ‘ А как же американцы? Мартин рявкает в ответ. ‘ Мы должны сказать им – они будут настаивать на допросе. ПИТЕРС поставил под угрозу совместные операции".
  -Если он предатель.
  - Ты не думаешь, что у нас есть достаточно оснований для этого?
  ‘ Спокойно, Артур. ’ Я улыбаюсь со всей искренностью старого старого священника, который проповедовал любовь и прощение нашим родителям в церкви, а затем замучил нас, мальчиков, палкой на уроке Библии. "Если вы хотите наорать на кого-то, кричите на премьер-министра".
  Мартин в отчаянии разводит руками. ‘ Ты не знаешь Джеймса Энглтона. Если заместитель генерального директора Службы безопасности окажется предателем, а мы скрыли от него улики ... Он ловит мой взгляд; его глаза уставшие и налитые кровью. "После Филби это будет полная катастрофа".
  ‘Хорошо", - соглашаюсь я. "Мы покажем американцам все доказательства".
  Плечи Мартина опускаются, Райт надувает щеки, а де Моубрей … Что ж, никому нет дела до его мнения.
  - Я скажу Роджеру, что мы думаем так же, - говорит Мартин.
  ‘ На американцев, ’ говорю я осторожно. ‘ И только улики, потому что мы не доказали вину Грэма Митчелла. Я не думаю, что мы это сделаем.
  Мартин открывает рот, чтобы возразить. ‘Подожди, Артур", - говорю я. ‘Ты должен кое-что услышать. Митчелл знает, что мы ведем против него расследование. И я думаю, что он близок к срыву. Это то, что я собираюсь сказать Дику Уайту. Насколько я понимаю, ПИТЕРСУ конец. У нас ничего нет. Все кончено".
  Я знаю, что они не согласны, но это все, что я могу сказать, а теперь я хочу уйти, мысленно помолившись любому Богу, который только существует, чтобы он избавил меня от еще одного дня на ПИТЕРСЕ. У подножия лестницы я останавливаюсь, чтобы отряхнуть мокрые брюки от колен, и слышу, как Мартин разглагольствует и топает по комнате наверху. Я слышу свое имя и грохот падающего на пол стула, как и наблюдатели, ожидающие в комнате внизу. Клайв вернулся из пешего патруля и приветствует меня кривой улыбкой.
  ‘ Ладно, ребята, - говорю я. - Кто-нибудь желает пинту?
  12
  27 Августа 1963 года
  THE БЫВШИЙ МИНИСТР был лжецом. Я понял это, когда мне было семь, и мама умирала, но Бог не слушал. Я мог слышать ее боль: почему он не мог? Мы были на середине террасы, так что наши соседи с обеих сторон тоже могли это слышать. Несколько месяцев спустя я переехала в дом моей тети Элен, где можно было кричать "Голубое убийство", и никто не обращал ни малейшего внимания. Думаю, я уже тогда понимал, что работа священника - оправдываться перед Богом. Мама была верующей, а папа был кем-то, кого называют коммунистом. ‘Опиум для народа", - говаривал он, цитируя Маркса (Карла) о религии. Должно быть, кто-то ему сказал, потому что я никогда не видел, чтобы он читал что-то более сложное, чем газета. Но я читал Маркса. Сидел у окна с видом на двор, хор колледжа переходил в капеллу, и я думал о Марксе, о маме и ее священнике, о шахтерах и их семьях в Маэрди. ‘Призвать их отказаться от своих иллюзий, ’ писал Карл Маркс, - значит призвать их отказаться от состояния, которое требует иллюзий. Критика религии, следовательно, находится в зародыше, критика той юдоли слез, ореолом которой является религия".
  Итак, на следующий день я возвращаюсь на конспиративную квартиру, где Дик Уайт говорит, что я должен оставаться столько, сколько потребуется, чтобы прочитать ПИТЕРСУ "Последние обряды". Мои наблюдатели снова выходят под дождь, девушки-расшифровщицы сидят перед монитором. Мартин держится отстраненно, Райт настроен примирительно, и в половине седьмого вечера де Моубрей заходит с улицы, чтобы сказать, что Митчелл его тоже достал. ‘Он просто повернулся и уставился на меня", - говорит он. "Лондон проезжал мимо, а он стоял и смотрел".
  Возможно, он ошибся, когда его имя исключили из списка "Самых секретных", или, возможно, это была наша уличная работа, потому что мы никогда не были достаточно хороши. Я ожидаю, что он ворвется в кабинет Холлиса, но он ничего не выдает. ‘Потому что он виновен", - говорит Мартин. В его глазах я вижу боль и замешательство. Затем, в четверг после встречи с де Моубреем во вторник, он подходит к зеркалу в своем кабинете и бормочет: ‘Почему ты так поступаешь со мной? Почему?"
  Джилл, специалистка по транскрипции, роняет ручку, и я ругаюсь по-валлийски.
  ‘ Он сходит с ума, ’ говорю я, и Джилл начинает плакать.
  Позже я рассказываю Райту, и он небрежно отмахивается от этого как от "хорошей игры’. ‘У меня нет никаких угрызений совести по этому поводу, Гарри", - говорит он.
  "У тебя нет угрызений совести, потому что у тебя нет сочувствия", - отвечаю я.
  Мы все пытаемся притворяться такими же светскими и беззаботными, как Джеймс Бонд, но в глубине души мы все те же обиженные школьники, калеки и сироты, какими были до поступления на Службу, даже крутые парни, которым нравится мерзость, как моему наблюдателю Клайву, который вырос, отрывая крылья мухам, и хвастается, что потерял девственность в четырнадцать.
  ‘Я думаю, он сходит с ума", - говорит Джилл (она не дочь бригадира).
  Я перевожу взгляд с ее ног на календарь на стене за монитором. ‘ Ему нужно продержаться еще неделю, потом он уйдет. Свободен. Я говорю ей это, потому что у нее доброе сердце, и ей незачем знать, что вонь будет преследовать его до дома, когда он уйдет на пенсию, что он не избавится от этого, пока D1 не закончит проверку доказательств, и что Мартин требует полного допроса.
  ‘ Мне жаль его, Арри, ’ говорит она. (Я поощряю неформальность.)
  ‘ Правда, любимая? Отвечаю я и нежно похлопываю ее по колену. ‘ Я тоже. Не хочешь после этого выпить?
  Поздний вечер пятницы, шеф сидит за своим столом в "Бродвей Билдинг". На этот раз жалюзи открыты, и солнечный свет льется в пыльные углы его комнаты – а они are пыльные. Он сидит спиной к окну – я едва могу разглядеть его лицо, – и его седые волосы окружены ослепительным ореолом: сэр Дик Уайт, мученик своих подчиненных. Я говорю ему одно, а Артур Мартин - другое. Теперь моя очередь. Мы встречаемся, чтобы обсудить ПИТЕРСА перед большой встречей. Мартин и Райт готовятся противостоять Холлису. Официально это дело МИ–5, так что меня там не будет, но Роджер слушает Дика, а Дик слушает меня.
  Я не трачу время на ошибки, которые мы совершили: мы все знаем, что доказательств для обвинения недостаточно. А как насчет камеры КГБ? - Говорит Дик, и я не сразу понимаю, что он говорит о отметинах на дне ящика стола Митчелла. - В самом деле, сэр?
  Я совершенно уверен, что Митчелл вне подозрений, и ему следует разрешить удалиться на поле для гольфа. Но мы должны показать американцам доказательства, и если они настаивают на допросе … Следственная группа Питерса единодушна в этом вопросе, и мы подадим в отставку, если сэр Роджер не согласится. Дик делает пометку, затем смотрит на часы. Я думаю, ему не терпится сбежать в Сассекс, чтобы быть с Кейт и мальчиками.
  - Что мне делать дальше, сэр?
  - Давайте посмотрим, что выйдет в обзоре D1 о ПИТЕРСЕ, хорошо?
  Я хочу сказать, что мы танцуем на яичной скорлупе, что Митчеллу грозит опасность сойти с ума, и Мартин тоже пострадал; что я слышу от Ника Эллиота и других, что запах предательства витает в каждом коридоре этого здания, что ‘друзья’ занимаются своими повседневными делами на цыпочках; что мы потратили месяцы и тысячи фунтов на слежку, но мы все еще ищем доказательства в пыли на дне ящика, и мы не ближе к доказательству того, что здесь есть мастер-шпион, чем были восемь месяцев назад. Вместо этого я киваю и хватаюсь за подлокотники кресла, чтобы подняться.
  Дик жестом останавливает меня. ‘ С московского вокзала. Он перегибается через стол, чтобы вручить мне листок с сигналом.
  Под обычными кодами ценных бумаг и обращения имеется единственная строка, набранная заглавными буквами. Я смотрю на это несколько секунд и стараюсь не показывать, что мне больно: БЕРДЖЕСС УМЕР СЕГОДНЯ УТРОМ В БОТИНСКОЙ БОЛЬНИЦЕ.
  Гай Берджесс, ранее из этого прихода.
  ‘Допился до смерти", - говорит Дик.
  ‘ Я в этом не сомневаюсь, - отвечаю я с притворной беспечностью. - Он был один?
  ‘ Я не думаю, что Филби был у его постели, если вы это имеете в виду, а его мать живет в Лондоне. Я не люблю плохо отзываться о мертвых, но для Берджесса сделаю исключение: у него не было ни одного положительного качества. Он был педерастом и дерьмом. Скатертью дорога.
  ‘ Интересно, похоронят ли его русские в его старом итонском галстуке? Он бы этого хотел.
  ‘ После того, как показал нам всем два пальца? Он насмешливо фыркает. ‘ Полагаю, мне следует рассказать Энтони Бланту. Как вы думаете, он знал, что Берджесс предатель?
  - Вы знаете Бланта лучше, чем я, сэр.
  Я помню, что они были близки друг другу до того, как Блант ушел из Файв в поисках чего-то более изысканного. Теперь он искусствовед сэр Энтони, директор Института Курто, инспектор Королевских картин.
  ‘ Они вместе учились в Кембридже, ’ говорит Дик. ‘ Я напишу ему записку. Все остальные могут прочитать об этом в "Таймс".
  Интересно, имеет ли он в виду под "всеми" Риса в частности, потому что Рис был самым близким другом Гая на протяжении многих лет и моим, пока он не предал нас обоих?
  Дик провожает меня до своей двери. ‘ Возьми несколько выходных, Гарри. Поезжай куда-нибудь со своими девочками.
  - Они возвращаются в школу, сэр.
  ‘ Потратьте неделю. К тому времени, как вы вернетесь, дым рассеется.
  -Я буду скучать по уходящему Митчеллу.
  Дик хмыкает. - Серьезно?
  Гай Фрэнсис де Монси Берджесс: он утверждал, что его семья была гугенотской много лун назад, и что Берджесс был "буржуа", что забавно, потому что буржуа - это все, что он раньше презирал. Он окончил свою шикарную школу в Кембридже и безмерно гордился обоими, как и Филби. Он был книжным коммунистом. Единственными представителями пролетариата, которые его по-настоящему интересовали, были молодые люди, которых он добывал в условиях затемнения во время войны. Это не совсем правда, потому что я действительно нравился ему, даже когда я отказался позволить ему отсосать мой член.
  ‘ Что ты чувствуешь? - Спрашивает Эльза, когда мы выпиваем вина.
  -В основном облегчение.
  Она поднимает голову с моего плеча и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. - Почему?
  – От него были одни неприятности - всегда.
  - Он ведь не мог причинить тебе вреда, правда?
  ‘ Кроме того, ты можешь себе представить, каково ему было в Москве? Там ужасные пуритане.
  Эльза сжимает мой подбородок большим и указательным пальцами. - Эй, ты меня беспокоишь.
  -Почему?
  ‘ Отвечай! Он мог причинить тебе вред?
  -Из могилы?
  - Гарри! Ты знаешь, что я имею в виду.
  ‘ Ой! ’ Она впивается ногтями мне в щеку. ‘ Конечно, нет. Я ухмыляюсь ей. - Я просто дразнюсь.
  Может ли Берджесс причинить мне боль? Ранним утром я лежу без сна, Эльза тихо дышит рядом со мной, и размышляю. Когда Берджесс и Маклин дезертировали много лет назад, не было желания обвинять друг друга. Дик тогда работал в МИ-5, и я помню, как он сказал: ‘Никакой охоты на ведьм! Это плохо сказывается на моральном духе’, но он забыл и готов начать прямо сейчас. Эти события набирают ужасную силу. Мы должны быть готовы.
  Я переворачиваюсь на бок, легонько глажу Эльзу по щеке кончиками пальцев и шепчу: "Я могла бы рассказать тебе о своих приключениях ... но нет смысла возвращаться ко вчерашнему дню, потому что тогда я была другим человеком".
  -Что? - стонет она.
  "Приключения Алисы в Стране чудес".
  ‘ Нет, - стонет она, - иди спать. - И поворачивается, чтобы обнюхать подушку, как Соня.
  Но это чарующие часы. Беда, пошатываясь, приближается ко мне в старом итонском галстуке, с мстительной улыбкой. А Дик заботится о своем наследии. Он слушает меня, но более внимательно - Мартина.
  ‘Мы собираемся навести порядок на Службе, Гарри", - сказал он мне у дверей своего кабинета. ‘Мы должны – мы проигрываем. На этот раз мы перевернем все до последнего камня. Речь идет не об одном человеке. Ты понимаешь это, не так ли?
  Горонви Рис прячется под одним из этих камней.
  13
  1 Сентября 1963 года
  МояБЫВШАЯ ЖЕНА ЗВОНИТ мне в воскресенье утром. Наша старшая отказывается возвращаться в школу и по какой-то причине думает, что я смогу ее убедить. Я встаю с кровати, накрываюсь одеялом и говорю: ‘Я хочу заняться с тобой любовью, но я должен быть отцом’. Эльза смеется. Она обнажена и действительно является зрелищем для моих воспаленных, бессонных глаз.
  ‘ Эй, не смейся, - говорю я. - Ты тоже пойдешь.
  Я ожидаю, что она откажется, но она размахивает ногами, чтобы встать. - Почему нет?
  Мы едем по шоссе A3 до Вирджиния-Уотер на ее шикарном маленьком "Спрайте". Она выглядит молодой и привлекательной в розовой плиссированной юбке из шерсти ягненка и свитере в тон, ее каштановые волосы развеваются вокруг лица. Боже, я люблю ее, правда люблю. На мне водолазка, которую она купила мне во время отпуска во Франции, ‘потому что Дирк Богард тоже ее носит’. Мы останавливаемся перед домом, и она остается за рулем, пока я веду переговоры. Сьюзен измотана и беспокоится о нашей дочери, слишком беспокоится, чтобы винить меня. ‘ Поговори с ней, ладно? Я не могу.
  Моя Бетан маленькая и хипповатая, и когда на ее лице застывает решительное выражение, как сейчас, я вспоминаю то же самое лицо на кухне дома в Маерди. "Бле буоч чи?" Мама бы сказала. "Где ты был, Гарри?" высота и тембр ее голоса - музыка Долин.
  Но когда Бетан говорит, я слышу плоский пригородный Лондон. Сейчас ей шестнадцать, и она достаточно умна, чтобы поступить в университет, если у нее хватит уверенности в себе, но когда я знакомлю ее с Эльзой, она кажется угрюмой и застенчивой.
  ‘ Сядь на заднее сиденье, Гарри, ’ говорит Эльза. ‘Бетан впереди, рядом со мной’. И вскоре мы мчимся по проселочным дорогам со скоростью, которая шокировала бы и ее мать, и нового государственного секретаря по военным вопросам. Бетан поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и ее зеленые глаза – глаза моей матери – сияют, и я знаю, что она думает: " Неужели женщины среднего возраста действительно так поступают?" Мы останавливаемся в деревне, чтобы перекусить бутербродами и газировкой, и Эльза с Бетан разговаривают о Клиффе Ричарде, Адаме Фейте, the Beatles, мальчиках и одежде. И когда моя дочь уверена, что ей нравится моя сумасшедшая, красивая подруга, она говорит о доме и своих проблемах в школе. Я слушаю, киваю и касаюсь ее руки, но с таким же успехом меня может там и не быть. Эльза уговаривает, она очаровывает; она тоже ненавидела школу и всегда ссорилась с матерью и отцом. "Я все еще люблю".
  Бетан говорит, что она не спорит с своим отцом, потому что никогда его не видит.
  - Он был в Вене, - это моя слабая защита, - но он дома.
  В пять часов я провожаю ее обратно в дом. Отчим сгребает листья в дальнем конце сада и старается не попадаться мне на глаза. Настоящий отец полон решимости лучше распорядиться ситуацией. Она собирается навестить нас в Лондоне, если она вернется в школу и если ее мать согласится. Эльза убедила ее, что это того стоит, и именно Эльзу она хочет поскорее увидеть снова.
  На пороге она спрашивает: "Ты собираешься жениться?"
  Я говорю: "Может быть".
  Я говорю своей бывшей жене, что мы заключили сделку и Бетан возвращается в школу, и я достаточно наивен, чтобы предположить, что она будет благодарна, что душевная боль закончилась.
  ‘ Не посоветовавшись со мной? ’ переспрашивает она. ‘ Не обнадеживай ее. Ты нарушил слишком много обещаний.
  Я беру лицо своей дочери в ладони и целую ее в лоб. - Скоро увидимся, кариад.
  ‘ Я серьезно! ’ кричу я по дороге в Лондон. - Выходи за меня замуж!
  Эльза ничего не слышит из-за рева двигателя "Спрайта". Я кричу громче: "Выходи за меня замуж!"
  Она искоса смотрит на меня. - Ты серьезно!
  -Конечно.
  Через несколько минут мы притормаживаем перед светофором на Уондсворт-Хай-стрит, и она поворачивается ко мне с кривой улыбкой. - Попроси меня вежливо, и я подумаю об этом.
  -Что значит “мило”?
  ‘Гарри! Раньше у тебя было немного воображения.
  "Хорошо, я удивлю тебя, - говорю я, - опустившись на одно колено".
  У портье на Долфин-сквер есть сообщение, которое немного портит мой день. Уоткинс из Mirror хочет поговорить о Берджессе. ‘Не имеет отношения к делу, - пишет он, - для некролога "Вид изнутри’. Я скомкал его записку в комок и положил в карман.
  ‘ Знаешь, девочки захотят быть подружками невесты, ’ поддразниваю я в лифте, поднимаясь в квартиру Эльзы, - а мы не можем жить здесь, будучи респектабельными. Там полно шлюх, шпионов и ...
  "Государственные служащие".
  -И государственные служащие.
  Она смеется. - Послушай-ка, хозяин дома.
  О смерти Гая сообщается в "Таймс" на следующее утро - но только на десятой странице. Это было бы больно. Больше, чем Филби или Маклин, Берджесс был обязан своим местом в общественном мнении единственному акту дезертирства. Его карьера до 1951 года состояла из растраченных талантов и беспорядочной личной жизни.’
  ‘ Это правда? - Спрашивает Эльза, набивая рот тостом. На работу она одета в черное, с ниткой старинного жемчуга.
  ‘ Не совсем. “Наш дипломатический корреспондент, – я показываю ей газету, – совершает ошибку, недооценивая покойного мистера Берджесса. Он собирал секреты. Не только те, что попадали к нему на стол в пять и шесть лет, но и сплетни и признания сильных мира сего. Это было его хобби.
  Она опускает кусочек тоста, поднесенный к губам, на тарелку. - Ты ел что-нибудь, Гарри?
  ‘Он верил, что борьба между капитализмом и коммунизмом была великой борьбой нашего времени", - говорю я, игнорируя ее вопрос. ‘Выбирай Америку или выбирай Россию. Выбери раз и навсегда. Ты помнишь, как это было до войны ... Это не было преступлением. Но Гай хотел быть важным – ужасно избалованным своей матерью. Все всегда сводится к чему-то подобному, не так ли?
  Она мгновение обдумывает это, затем наклоняется вперед, опираясь на локти, чтобы рассмотреть меня. - Ты ему тоже доверяла?
  ‘ Нет, ’ говорю я возмущенно, ‘ нет. Не больше, чем кто-либо другой. Он просто был там. … Но не после войны, не тогда, когда я оставил Пятерых ради Фирмы.
  -Хорошо.
  – Нет, я разговариваю с тобой - это моя большая ошибка.
  Она смеется– ‘Ха! Не волнуйся, дорогой’, – затем, поднявшись с ножом и тарелкой, подходит к раковине. ‘ Я опаздываю. Министр хочет, чтобы руководители служб ... Ее голос затихает. Она стоит как вкопанная, все еще держа тарелку в руке, одеревенев, как жена бедного Лота, которая увидела больше, чем следовало.
  ‘ Эльза? Я отодвигаю стул от стола, но прежде чем подхожу к ней, она поворачивается. ‘ Письмо от твоей тети. Что случилось с твоим больным кузеном?
  -Что, черт возьми, заставило тебя подумать...?
  Тарелка со стуком падает на кафель у раковины. Она быстро направляется к двери, и ее лицо … Она злится на меня в своей холодной, контролируемой манере.
  ‘ Эй! Сейчас в холле. Я слышу, как открывается шкаф в гардеробной, и догадываюсь, что она собирается уйти на работу, больше со мной не поговорив.
  Я кричу: ‘Что, черт возьми, случилось?’ - и это звучит озадаченно, обиженно, но за те несколько секунд, которые мне требуются, чтобы последовать за ней в холл, я понимаю, что подойдет только правда. Пальто у нее на руке, она обувается, черный кожаный портфель государственной службы стоит у стены.
  -Извини.
  ‘Ты солгал мне, ’ говорит она.
  - А ты не хочешь знать почему?
  - К мне! И, схватив свой портфель, она шуршит им по коридору. Я наваливаюсь на дверь всем своим весом, прежде чем она успевает повернуть щеколду. - Эльза, позволь мне объяснить.
  ‘ Слишком зла, чтобы разговаривать, ’ говорит она, очень намеренно наступая мне на босу ногу.
  Следующее, что я помню, - она в коридоре, а я ковыляю за ней в пижамных штанах. - Ты меня выслушаешь?!
  К счастью, лифт находится на первом этаже. ‘ Вы правы, умирающего кузена нет. Механизм лифта жужжит, индикатор этажа мигает на 1, затем на 2, и где-то в моем сознании тоже. ‘ Берджесс? Ты думаешь, что письмо ... Я смеюсь. ‘ Это было не от Берджесса. Не от Гая.
  Лифт открывается, Эльза входит внутрь, и я тоже. ‘ Пойдем! Позволь мне объяснить.
  -Нет.
  - Это было от Риса.
  Она поворачивается, чтобы изучить мое лицо.
  ‘ Да. Рис.
  Звонок. Первый этаж, и двери открываются на пожилого джентльмена. Его морщинистая кожа с печеночными пятнами наводит на мысль о трудовой жизни в жаркой части Империи. Без сомнения, он приверженец приличий, потому что выглядит весьма недовольным моим раздетым видом, и Эльза не может подавить улыбку.
  - На каком этаже? ’ спрашивает она. - Мы поднимаемся на лифте.
  Старик решает дождаться следующего.
  ‘ Объясни, ’ говорит она в ту же секунду, как закрывается дверь квартиры.
  Я вздыхаю. - Мы можем присесть?
  -Нет.
  ‘ Здесь, в холле? Но выражение ее лица … ‘Хорошо, хорошо’, - я поднимаю руки. – Я не разговаривал с Рисом ... о, семь лет, с 1956 года, с тех пор, как он написал для газеты те ужасные статьи...
  - Я это знаю.
  ‘ Дело было не только во лжи, которую он рассказывал о Гае, но и о других наших друзьях – университетских сотрудниках, высокопоставленных государственных служащих. Он превратил их в коммунистов и дегенератов, которым нельзя было доверять ..."
  ‘ Да, Гарри, ’ нетерпеливо отвечает она. - А что насчет письма?
  ‘ Вы помните, в то время американцы занимались именно такими вещами. Красные прячутся под кроватями, коммунисты–предатели в высших эшелонах власти, и мы были так близки, – большой и указательный пальцы почти сведены вместе, – к охоте на ведьм за каждым, кто совершил ошибку, имея какое-либо отношение к Партии до войны".
  "Письмо..."
  - Ну, это опять то же самое, кариад. Рис прикрывает свою задницу. Рис знал, что Гай шпионил в пользу Советского Союза, но ничего не сказал. Он знал об этом много лет. Он знал и о Маклине, и, возможно, о Филби. Эти статьи для People были позорной попыткой спасти свою шкуру, разрушив репутацию других. Тогда только Дик Уайт увидел все таким, каким оно было.
  - Я не понимаю.
  Рис боится, что дезертирство Филби возобновилось – что Служба безопасности преследует его. Он в панике: Я подозреваемый? Мой телефон прослушивается? Я под наблюдением?’
  - Ты можешь мне показать?
  - Я уничтожил его.
  - Ты ответил? - спросил я
  -Нет.
  - Вы бы знали, если бы телефон Горонуи прослушивался ...
  ‘ Не обязательно. Дик говорит о расширении масштабов расследования – чтобы убедить американцев, что мы наводим порядок в нашем доме.
  Эльза складывает руки на груди, как сердитая школьная учительница. - Тогда зачем мне лгать?
  Я пожимаю плечами. ‘ Потому что это Рис, а от Риса одни неприятности. Тебе лучше не знать.
  ‘ Ты ведешь себя глупо, ’ говорит она. - Ты всегда такая, когда дело касается Риса.
  - Для тебя безопаснее не знать.
  - О чем ты говоришь? Ты что-то скрываешь?
  - Ты же знаешь, как это бывает, кариад.’ Я пытаюсь дотронуться до ее лица, но она отводит мою руку в сторону.
  ‘ Не лги, Гарри. Не мне. Ты слышишь?
  Я слышу. Я слышу. Но я стою в ее холле в пижамных штанах, а она опаздывает на встречу в министерстве, и если она хочет знать правду и ничего, кроме, это займет время после стольких лет молчания ... Поэтому я ничего не говорю.
  Когда она уходит, я сажусь за кухонный стол с еще одной чашкой кофе и обдумываю, как защитить нас обоих. Потому что у правды есть стороны и цвета: другое время, тридцатые; другое место, Оксфорд; история разбитой дружбы. Эльза знает кое-что из этого, потому что она знакома с Горонуи Рисом, блестящим, очаровательным, забавным ученым, который взял меня под свое крыло много лет назад.
  Он был студентом университета, а я всего лишь студенткой, но валлийкой, как Рис, и гордилась этим, и у нас было одинаковое воспитание, одинаковые интересы. Он познакомил меня со своим кругом друзей – журналистами, писателями, философами - и с Гаем Берджессом. Это были крепко пьющие, быстро соображающие, принципиальные друзья, объединенные любовью к идеям и убежденностью в том, что все должно измениться к лучшему, не в последнюю очередь в угольных долинах нашего родного Уэльса: мы были социалистами.
  Наша дружба должна была продолжаться – я оставался с ним, даже когда устал от его эгоизма и пьянства, – но в порыве безумия, акте самосожжения Рис опубликовал статью о тех временах. Его правда была корыстной – он старался не упоминать меня, – но он зажег фитиль, который горит семь лет спустя, и теперь у нас есть Филби, у нас есть ПИТЕРС, а Дик говорит о чистке. Они вернутся к Рису и воспользуются им. Он достаточно силен? Пламя в нескольких дюймах от пороха.
  Четверг, 5 сентября. The Times:
  Гай Берджесс, беглый дипломат, был кремирован вчера, когда советский духовой оркестр грянул "Интернационал". Его прах, вероятно, будет доставлен в Англию его братом. Его тело было доставлено в крематорий мистером Дональдом Маклином, который бежал в Россию вместе с ним, мистером Найджелом Берджессом, тремя россиянами и британским корреспондентом. В одной из двух кратких надгробных речей, обращенных к пятнадцати присутствующим, мистер Маклин сказал, что Берджесс был "одаренным и мужественным человеком, посвятившим свою жизнь делу создания лучшего мира’. Мистер Х. А. Р. Филби, бывший британский дипломат, не присутствовал на похоронах.
  ‘Потому что он обвиняет Берджесса в побеге", - говорит сэр Дик Уайт, сворачивая газету. ‘ Берджессу не нужно было исчезать вместе с Маклином, у нас было недостаточно данных на него, но по какой-то причине он решил это сделать. Возможно, это было сделано для того, чтобы сделать мир лучше!"
  Мы встречаемся в клубе Дика, и, поскольку ему нравится быть немного другим, это "Гаррик". Диккенс и Троллоп висят где-то на стене, а на лестнице я встретил актера Лоуренса Оливье. Я здесь, потому что МИ-5 устроила разборку. Мартин и Райт пригрозили уйти в отставку, если Холлис скроет их подозрения от американцев, и, похоже, этого было достаточно: завтра Роджер едет в Вашингтон и забирает с собой предварительный отчет D1 о проникновении Пяти человек.
  ‘ Никаких сюрпризов. Улики указывают на "крота" в верхушке Службы, - говорит Дик. - Артур говорит Митчелл, но присяжные еще не пришли.
  Он отхлебывает кофе. Порядочный придурок, который пытается верить в лучшее в людях. Сегодня он выглядит очень щеголевато в легком летнем костюме, в котором никто из его предшественников не был бы замечен мертвым, но в "Гаррике" он хорошо смотрится.
  ‘Я и тебя отправляю в Америку", - говорит он, расставляя чашку с блюдцем. ‘Мы не можем оставить все на пятерых. Мы должны заявить об этом в ЦРУ, убедить их, что серьезно относимся к наведению порядка в нашей части Службы ".
  - У Мартина отношения с Энглтоном, - говорю я.
  ‘ Он у меня не работает. Пошли, Гарри, осенью в Вашингтоне чудесно.
  На следующее утро Питер Райт присоединяется ко мне на конспиративной квартире на Павильон-роуд, чтобы прочитать последние обряды. Моя команда из Шестого отдела перевозит мебель и записывающее оборудование в фургоне "Моррис", но запись с камеры мы сохраняем до тех пор, пока Митчелл не заберет кодовые блоки из своего сейфа, не перекроет свой дневник в одноразовый пакет и не подпишет разрешение на изъятие материалов своего дела.
  В полдень он сидит один за пустым столом, и, наблюдая, как он смотрит в пространство, я вспоминаю нашу первую встречу в затемненном Лондоне во время Блица, когда мы оба превращали нацистских агентов в двойников, и когда, несмотря на всю темноту и опасность, все было невероятно просто. Мы боролись за свободу и порядочность, и никакая цена не была слишком высокой. Сейчас мы боремся за небольшое преимущество в мире, которому угрожает ядерная катастрофа, и я стараюсь не задумываться о том, есть ли моральные основания для гарантированного взаимного уничтожения. Я знаю, что большая часть того, что мы делаем, совершенно бесполезна. Митчелл, возможно, тоже с нежностью думает о войне и о еще двадцати годах Службы, которую, по его словам, он любит, но, возможно, предпочел предать. Возможно, он обдумывает последние слова, которые скажет своим коллегам на прощании в клубе "Свинья и глаз" сегодня днем. Мартин и Райт держатся подальше; я собираюсь продемонстрировать веру в его невиновность.
  ‘ Что теперь с тобой? ’ спрашивает Райт, когда мои люди уносят его монитор.
  "Америка".
  - А, я п-подумал, не Дик ли тебя туда посылал.
  -А ты? - спросил я.
  ‘Пока вернемся к науке, ’ говорит он, - но я собираюсь попросить Р-р-Роджера о переводе в отделение D. Мне нравится эта работа, и здесь есть чем заняться. - Он делает паузу. ‘ Могу сказать вам бесплатно, что ЦРУ захочет продолжить всестороннее расследование. Холлис может рассчитывать на горячий прием. Кстати, передай Джиму Энглтону мои наилучшие пожелания, ладно?
  ‘ Верно, ’ говорю я.
  Такси высаживает меня на Пикадилли, и я прохожу небольшое расстояние пешком до Керзон-стрит, чтобы убедиться, что я не одна из первых на вечеринке Митчелла. Пять часов в фойе, и банда дебютанток из Регистратуры спешит на поезд за город. Я называю свое имя на стойке регистрации, и пока я жду обычной справки из службы безопасности, дежурный полицейский рассказывает о футболе. Затем я поднимаюсь на лифте наверх, потому что "Свинья и глаз" находится на много этажей выше бара в подвале МИ-6. Служба безопасности открыла его как пивную после войны, чтобы офицеры могли выпить и поболтать без умолку, не опасаясь быть подслушанными русским шпионом. В те дни мы не понимали, что он сидит на плюшевой скамейке рядом с нами, делая мысленные пометки для своих настоящих товарищей.
  К счастью, сегодня вечером собралось приличное количество офицеров обеих Служб. Дух Веры Линн витает в комнате, и я спешу заказать джин и Это в память о старых добрых временах. Митчелл выглядит ужасно. Я ловлю его взгляд и улыбаюсь, но он тут же отводит взгляд.
  Затем Холлис приносит нам заказ с ножом и стаканом, и интонация его голоса напоминает мне, что он сын епископа, и даже непристойная шутка, которую он вставляет в свою речь, звучит как чтение Евангелия. Грэм Митчелл всегда будет уважаемым членом этого клуба, говорит он. Кто-то из прихожан говорит: ‘Слушайте, слушайте’, и кто-то другой говорит то же самое. Нет сомнений в доброй воле присутствующих, но я также чувствую некоторую неловкость. Головы опущены, и братья переминаются с ноги на ногу, потому что они знают, что Грэм уходит мрачным. Более того, он может чувствовать их смущение. Предполагалось, что расследование дела ПИТЕРСА должно было оставаться в секрете, но, похоже, мы больше не можем их хранить. Похвала генерального директора превращается в пепел у него во рту. К счастью, его речь коротка, ответ Митчелла еще короче: по его лицу видно, что он не доверяет себе и может пробормотать больше нескольких банальностей, не сломавшись. Была коллекция, была презентация, снова аплодисменты, и через несколько минут он ушел.
  Когда Холлис тоже нас покидает, начинается что-то вроде вечеринки. По многочисленным просьбам, Гарри Вон и еще одно плохо настроенное пианино. Он чувствует себя лицемером, потому что сыграл свою роль в том, чтобы превратить жизнь Грэма Митчелла в кошмар, а теперь смеется, шутит и пьет джин. Но старина Гарри - артист, который должен петь, чтобы его любили и забывали. Несколько песен, несколько рюмок - легко, до следующего утра, когда он просыпается с таким похмельем, какое мужчина в возрасте пятидесяти лет никогда не должен испытывать к своему телу и разуму.
  Я одна в своей квартире, так что, должно быть, у меня хватило ума не беспокоить Эльзу. Мои простыни влажные, я чувствую холодный пот на коже и думаю, что меня сейчас стошнит. Призрак воспоминания беспокоит и меня, но мой мозг настолько затуманен, что требуется время, чтобы вызвать его в воображении. Помню, я возвращался домой через Пимлико, когда что-то услышал. Я что-то услышал и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужчина исчезает в дверном проеме. Мак и трилби, я думаю, похожи на гнома с сигаретой, которого я видел на Долфин-сквер в мой первый вечер дома. Это был мимолетный взгляд, пропитанная джином секунда, и в ослепительном свете дня я не могу быть уверена, что человек в макинтоше и фетровой шляпе не был просто тенью моего разума, моей злой русской феей. Мы старые знакомые. Я встречаю его в "своих чашках". Он Кощей Бессмертный, потому что скрывает свою душу от тела. Теперь меня будет тошнить.
  14
  11 Октября 1963 года
  Я В ПРИЯТНОЙ дымке от трех порций джина над Атлантикой прочитал в "Таймс" , что прах Берджесса захоронен на церковном кладбище в Хэмпшире. Это был его выбор - вернуться домой? В Москве, должно быть, есть десятки заговоров для героев-социалистов. То, что его брат Найджел заманил его на освященную землю, вызывает у меня улыбку. Я думаю об этом как о последнем подходящем противоречии концу жизни, состоящей из них, потому что он был самым догматичным из атеистов.
  Засовывая газету в карман сиденья, я откидываюсь назад, чтобы почувствовать на лице прохладную струю из вентиляционного отверстия. Кто-то скажет, что решимость Берджесса избегать участия в чужом поле подразумевает признание в конце концов, что он ошибся. Некоторые скажут так, потому что верить в это утешительно. Я так не считаю. Парень искренне думал, что вносит свою лепту в создание более справедливой, бесклассовой страны. Но он всегда был школьником Итона, завсегдатаем клуба Кембриджского колледжа Берджессом, сентиментальным гомосексуалистом, любящим мать, который плакал под музыку церковного хора. Это тот самый Берджесс, который хотел создать семейный участок на английском сельском кладбище с медовыми камнями, воркующими голубками и звоном колоколов: такое место его товарищи-коммунисты хотели бы сровнять с землей. В конце концов, его сердце взяло верх над разумом, и те, кто склонен судить о нем только головой, сочтут его лицемером. Но я говорю, что все мы в какой-то степени виновны в одном и том же лицемерии, и что такие сердечные противоречия - вот что значит быть человеком.
  Я касаюсь локтя проходящей мимо стюардессы. - Еще раз то же самое, пожалуйста.
  ‘ Конечно, сэр, ’ отвечает она с улыбкой, которую я так быстро не забуду.
  Наш рейс в Вашингтон прибывает примерно через четыре часа. Морис Олдфилд встретит меня и проинструктирует, затем отвезет в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли, так что этот джин будет моим последним.
  Морис за рулем, и мы направляемся на восток по федеральной автостраде через Арлингтон. Встреча в Лэнгли отменяется. Гарри Воэн, ты нищий в этом городе. "Британцам не так уж рады, - говорит Морис, - с тех пор как Филби выставил нас клоунами".
  У меня много общего с Формовщиками, и это веская причина, по которой мне кто-то нравится. Он военного времени, неряшливый, мешковатый и женоподобный, играет на органе и пьет виски, а после нескольких рюмок расскажет интересную историю о том, как вырос на овцеводческой ферме в Дербишире. Я слышал, что он гомосексуалист, но если это правда, у него хватает здравого смысла отрицать это. Для моего Дирка Богарда он Чарльз Лоутон.
  Мы пересекаем Потомак и поворачиваем к сердцу белого имперского Вашингтона, где он описывает сцену, произошедшую несколько недель назад, когда четверть миллиона человек – большинство из них негры - вышли на марш за рабочие места и свободу, а лидер движения за гражданские права по имени Мартин Лютер Кинг говорил о своей мечте, что однажды Америка покончит с сегрегацией и предложит черным права, которые отцы-основатели страны обещали белым. Мне нравится, как звучит King's dream, и я говорю об этом, и Морис соглашается. ‘Мы должны быть маяком свободы – и, конечно, мы им являемся", - говорит он без иронии. ‘Мы - свободный мир’. Я говорю ему, чтобы он приберег это для следующего званого ужина в Вашингтоне.
  Затем налево на 17-ю, и когда мы подъезжаем к Белому дому, он говорит: ‘У них президент Кеннеди, у нас Гарольд Макмиллан. Разве это не все, что вам нужно знать об Америке и Британии? Кстати, Джим Энглтон говорит, что проинформировал президента о ПИТЕРСЕ.
  - А у Кеннеди был свой вид?
  Джим не сказал. Я полагаю, это была только информация. У президента и без того забот невпроворот, учитывая волнения за гражданские права и войну во Вьетнаме … Ты в "Мэйфлауэре"? Джим предпочитает "Ла Нисуаз" на Висконсин–авеню - если решит встретиться с тобой за ланчем.
  ‘ Ты говоришь с таким почтением, Морис. Не называй его Джимом, называй Иисусом.
  ‘ Я бы так и сделал, если бы это помогло, ’ холодно говорит он, ‘ но он очень переживает из-за Иисуса. Ему не нравится, когда люди знают, что его мать была мексиканкой.
  Я вернулся в "Мэйфлауэр" за воспоминаниями. Январь 1946 года. Комната 235. Мы выследили нацистского зверя до его логова, и где лучше отпраздновать, чем в стране изобилия? Конечно, там была девушка, потому что лучшие воспоминания - это те, которыми ты делишься. Сейчас мы в Коннектикуте, и я вижу звездно-полосатый флаг над входом в отель, но Морис переодевается и паркует свой большой "Шевроле шорт".
  ‘ Ты мне нравишься, Гарри. Он моргает, глядя на меня сквозь очки.
  Я поднимаю брови. - Но?
  Слово мудрецу. Джим Энглтон - лучший контакт, который у нас есть в ЦРУ. У него больше причин, чем у большинства, прекратить Службу, но он все еще верит. Так что будь милым. Будь очень милым. Не порть все!"
  Комната 235 совсем не похожа на ту, которую я помню после войны. Первое, что я делаю, - звоню своему почти единственному другу в ЦРУ. Я работал с Джеком Эллисом в сороковых, он знает Эльзу, и мы оба были на его свадьбе в Вашингтоне. Джек сейчас работает в Советском отделе в Лэнгли, и в этот час он будет на своем рабочем месте, но я звоню ему домой и разговариваю с его женой Мишель. Она в восторге и хочет, чтобы я зашел выпить сегодня вечером. Полчаса спустя звонит телефон, и на линии Джек из Лэнгли, и его голос. … Я знаю, что что-то не так. Не в доме, говорит он, не в баре, это должно быть где-то в уединенном месте: в парке рядом с его домом в районе Джорджтаун. Помню ли я мост? ‘Это безумие, Джек", - говорю я. ‘Мы собираемся играть по московским правилам?’ Линия обрывается.
  Такси высаживает меня на Лаверс-лейн, и, сверившись с картой у ворот, я выбираю тропинку вдоль ручья к старой насосной и мосту. Вечер благоухающий, и парк представляет собой картину из темно-красных и коричневых тонов клена и золотисто-желтых тонов тюльпановых деревьев. Молодая пара обнимается на скамейке, мимо прогуливается мужчина средних лет в университетском вельветовом костюме, где-то за холмом слышны смех и детские голоса, но солнце уже пробивается сквозь деревья и через час совсем скроется. В самые приятные вечера парк почти безлюден.
  Джек Эллис находится на другой стороне ручья и неуклюже переходит мост, чтобы поприветствовать меня широкой техасской улыбкой.
  - В чем дело, Джек? - спросил я.
  "Контрразведка держит нас за яйца!"
  Мы обнимаемся – он прибавил в весе, – затем он берет меня за руку, и мы медленно идем дальше. ‘ Карлоу был первым. Я не знал этого парня: он был специалистом по техническому обслуживанию. Потерял ногу, сражаясь за свою страну. У них нет ни малейших доказательств, но он все равно исчез. Если пожертвовать ногой недостаточно, чтобы доказать, что ты любишь свою страну ... "
  - Энглтон?
  ‘ Полагаю, вы пришли повидаться с ним. Что ж, могу вам сказать, он скользче вареной луковицы.
  Я предлагаю ему сигарету. - Ты прикрываешь спину?
  ‘ Чертовски верно. Звучит глупо, но вы прислали нам Филби. Небезопасно показываться с британцем.
  - Давай! - кричу я.
  ‘ Нет, серьезно, Гарри. Ты уже познакомился с Анатолием?
  ‘ Анатолий Голицын? Нет, не имел удовольствия.
  Настолько тщеславен, что может расхаживать сидя. Не будем разговаривать ни с кем в Агентстве, кто говорит по-русски, на случай, если мы коммунисты. Ему удалось убедить Энглтона, что у русских есть агент в верхушке ЦРУ – и не один.
  - Возможно, он прав.
  - Ну, может быть, - протягивает он.
  Мы неторопливо выходим на поляну с последними лучами солнца и останавливаемся, чтобы выкурить сигареты.
  ‘Они отстранили главу нашего подразделения", - говорит он. "Энглтон убежден, что он один из них".
  - Возможно ли это?
  ‘ Откуда, черт возьми, я знаю? Он хорошо говорит по-русски, несколько лет прожил в Берлине, и, судя по тому, как обстоят дела...
  - Это все, что нужно.
  ‘ Ага. ’ Он бросает окурок и растирает его в гравии носком ботинка. - Это все, что нужно.
  15
  12 Октября 1963 года
  СлужбаБЕЗОПАСНОСТИ ОБРАЩАЕТСЯ К Морису: "Как у вас дела, сэр?" - и машет нам рукой через ворота на парковку перед главным зданием. Год назад Компания перенесла штаб-квартиру из города в зеленый Лэнгли в округе Фэрфакс, и я помню, что "Шпионы в пригороде" было заголовком в одной из газет. Мое первое впечатление - это новый конкретный университет или мормонская скиния, где студенты носят одинаковые накрахмаленные белые рубашки, темные костюмы и блестящие черные туфли. Мы здесь, чтобы посетить факультет контрразведки, и, признаюсь, я волнуюсь, как шлюха в церкви.
  ‘ Это конференц-зал. ’ Морис указывает на большое куполообразное здание напротив автостоянки. – Статуя перед ним установлена в память о первом шпионе, погибшем за Америку - повешенном нами во время их войны за независимость.
  Сотрудник Энглтона ждет в вестибюле. ‘ Добро пожаловать в ЦРУ, - говорит он, указывая на большое мраморное изображение его печати, вделанное в пол. Стены и колонны отделаны тем же черно-белым мрамором, пространство слишком яркое и клиническое, чтобы быть гостеприимным. Наш молодой гид ведет нас к стойке охраны, чтобы оформить пропуска, и пока он говорит, я оглядываю вестибюль и поражаюсь сочетанию костюмов, рубашек и мрамора, напоминающего шахматную доску с черными и белыми фигурами. Поскольку это Америка, а это американские шпионы, на стене напротив входа вырезан стих из Библии: "И познаете истину, и Истина сделает вас свободными".
  Морис прослеживает за моим взглядом. ‘Этот стих начинается словами: “Пребывайте в слове Моем, тогда вы мои ученики”, - говорит он. - Ну, вот мы и пришли!
  Джеймс Хесус Энглтон встает, но не выходит из-за стола, чтобы поприветствовать меня. Он более шести футов ростом и худой, как щепка. Я крепко пожимаю его руку и чувствую, как кожа скользит по костяшкам пальцев. Его лицо осунулось и кажется еще более осунувшимся, потому что на нем очень большие очки в черной оправе. У него необычно широкий и прямой рот, карие глаза, и у него хорошая копна темно-каштановых волос с чуть большим количеством седины на висках, чем у меня. Я знаю, что он на пару лет моложе и что цвет лица у него от матери-мексиканки. Его костюм выглядит дорогим, и я догадываюсь по его внешнему виду и аккуратным столбцам бумаги на его огромном столе, что он привередливый человек, какими и должны быть офицеры контрразведки. Он сидит спиной к окну, и жалюзи опущены даже в этот пасмурный день. Я думаю, он приглушает свет в комнате, чтобы лучше видеть. Я представляю, как он корпит над папками в дымном круге настольной лампы, его воображение блуждает по коридорам, континентам, времени в поисках закономерностей, которые выявят внутренних врагов Америки. Возможно. Но он также актер – как и все мы, – и это его сцена, и в клубящемся дыму и мраке, его лицо почти скрыто очками, он мудрый и непостижимый ловец шпионов.
  ‘ Мистер Воэн, ’ говорит он, предлагая мне сигарету, ‘ боюсь, вы зря потратили время. Ты не можешь сказать мне ничего такого, чего бы я уже не знал.
  ‘ Гарри, пожалуйста. Я не знаю, что тебе известно.
  - Все, и от генерального директора МИ-5.
  И Артур Мартин, конечно. Но сэр Дик хочет, чтобы ЦРУ услышало о нашей стороне Службы. Ты же знаешь, он проявил личный интерес к ПИТЕРСУ.
  Энглтон наклоняется вперед, чтобы стряхнуть пепел с сигареты. ‘ Разве я не говорил? Я все знаю. Например, вы когда-то дружили с Гаем Берджессом.
  Морис ерзает на стуле рядом со мной. - Джим, я не думаю, что это вполне справедливо.
  ‘ Нет, Морис. Я касаюсь его руки. "Джим прав, но не такими друзьями, Джим, какими были ты и Ким Филби".
  Энглтон сдвигает очки на переносицу. Я встречаюсь с ним взглядом, и тишина нарастает.
  ‘Мы сильно обожгли пальцы, это правда", - говорит Морис, приходя нам на помощь. "Си твердо решил, что это больше не повторится".
  ‘ Вот почему я здесь, ’ говорю я. - Чтобы попросить вас о помощи.
  Энглтон на мгновение задумывается. - Хорошо, давайте послушаем.
  Итак, я рассказываю ему то, что мы знаем наверняка (ничего), но есть некоторые свидетельства, указывающие на советского агента в первой пятерке (косвенные), что "кротом" может быть бывший DDG Грэм Митчелл (маловероятно), но в любом случае ошибка с Филби больше не повторится, и следственная группа уполномочена делать все, что сочтет необходимым для наведения порядка в Службе.
  ‘Но это не так, не так ли?’ - отвечает он. "Вы не допрашивали Митчелла".
  ‘ Таково было решение сэра Роджера Холлиса. Но если есть еще доказательства?
  Он пристально смотрит на меня. Он не перестает пялиться. То, что он так искренне желает заставить меня чувствовать себя неловко, выбивает из колеи и в то же время забавляет.
  ‘ Мы пересматриваем все наши совместные операции с вами, британцами, - говорит он наконец, - и обязательно дадим знать сэру Дику, если что-нибудь обнаружим. Затем он кладет свои костлявые руки на стол, сигнализируя о своем намерении встать.
  ‘ Это очень обнадеживает, Джим, - говорю я. ‘ Ты так не думаешь, Морис? Грэм Митчелл очень тесно сотрудничал с Агентством и ФБР. Если нет ничего очевидного, что указывало бы на то, что он сливал разведданные ... "
  ‘ Это не ваша сфера деятельности, не так ли, мистер Воэн? Такие вещи требуют времени. Так что...
  Он поднимается на ноги, и мы должны следовать за ним. Мы последователи. Наша аудиенция окончена, а старине Гарри не удалось очаровать. Ни малейшей трещинки во льду. Он любит орхидеи – так говорит Морис, – но я ничего о них не знаю. Итак, когда мы шаркающей походкой направляемся к его двери, я говорю: "Ты прав, это не моя область знаний, но я уже давно в этой игре, а разведка - это люди и изучение людей. Я знаю, что Грэм Митчелл - не наш "крот".
  - Ты знаешь? Энглтон останавливается и снова смотрит на меня. "Позвольте мне сказать вам, в истории много хитрых мест, мистер Воэн, она обманывает шепчущимися амбициями, Ведет нас тщеславием. Кто знает, что мы обнаружим, когда проведем расследование этих совместных операций?
  -Мы бы увидели знак!’ Я открываю ответный огонь. "Только знаки так часто принимают за чудеса , когда они не имеют ничего общего сподобным, и когда они подводят нас, мы можем оказаться запертыми в пустыне зеркал."
  Он хлопает в ладоши. ‘Touché! Мистер Гарри Воэн, туше! Он снимает очки и разглядывает их. - Ну, хорошо. … Скажем, в двенадцать тридцать? У меня заказан столик в "Ла Нисуаз". Морис, ты тоже можешь пойти.
  ‘ Что, черт возьми, там произошло? ’ спрашивает Морис, когда мы идем к его машине.
  - Я не совсем уверен, но, по-моему, мы должны благодарить мистера Т. С. Элиота за внезапную перемену судьбы.
  Из-за таких мелочей … За обедом мы узнаем, что Энглтон переписывается с Элиотом и считает его другом, и что он в хороших отношениях со многими поэтами. Он говорит, что мистер Элиот – гений, и тут же замечает, что у них много общего: они выросли на Среднем Западе Америки, студенты Оксфордского университета и "великие англофилы, хотя моя вера подвергается испытанию", - говорит он. Я спрашиваю его, читает ли он стихи Дилана Томаса. Да, говорит он, но Томас не обладает интеллектуальной строгостью и глубиной мистера Элиота. У Дилана есть страсть, возражаю я, а у Элиота она такая глубокая, что невозможно увидеть дно – и так далее, и тому подобное, в течение трех бокалов мартини.
  К четвертому мы перешли к политике. Устранение Фиделя Кастро с Кубы является приоритетом и удержанием линии против коммунистов во Вьетнаме и повсюду. Необходимо тратить больше денег и энергии, не в последнюю очередь "нашими британскими союзниками’. Мы слишком самодовольны, говорит он, слишком медлительны, чтобы понять, что у Советов есть агенты влияния повсюду: в британских политических партиях, на государственной службе и в университетах – везде. Я спрашиваю его, почему он считает, что это так, и он говорит, что у него есть свои источники.
  После пятого бокала мартини у меня кружится голова. Энглтон все еще говорит, и, кажется, в его словах есть смысл. Молдерс обескуражен и погружается в молчание. Мы едим с вином, а затем наш хозяин настаивает на бурбоне. Я присоединяюсь к нему, потому что это моя миссия. Он держит бокал в правой руке, между пальцами у него горит сигарета, и смотрит на меня поверх очков. - Вам жаль, что Берджесс мертв?
  Даже в тумане от бурбона это легко сделать. "Мне жаль, что он оказался предателем, - говорю я, - но я слышал, что его жизнь в Москве была своего рода наказанием’. Ему требуется мгновение, чтобы оценить мою искренность, затем он наклоняется вперед, давит сигарету в пепельнице и с такой хладнокровно-трезвой страстью, от которой у меня мурашки бегут по коже, говорит мне, что он не из тех, кто совершает убийства, но он с радостью сделал бы очень кровавое исключение для Кима Филби. Я все еще представляю себе Энглтона, грубо покрытого кровью, когда улыбающийся официант приносит ему на серебряном блюде чек на подпись.
  - Ну вот и все, - говорит Морис, когда несколько минут спустя мы наблюдаем, как машина Энглтона отъезжает от тротуара. - Добро пожаловать в Вашингтон.
  16
  14 Октября 1963 года
  Я ПРЕЛОМЛЯЮ ХЛЕБ с Энглтоном наедине. Мы садимся за его столик у дальней стены, откуда видны все посетители ресторана. Он снова платит, но на этот раз заставляет говорить меня. Что я думаю о сэре Роджере Холлисе? (Слишком безопасно, сервер времени, говорю я.) Могу ли я работать с Артуром Мартином? (Я дипломатичен.) Питер Райт, доверяю ли я его суждениям? (Снова дипломатичен.) Он давит на меня, я хвалю. Затем я соблазняю его высказать собственное мнение, высказывая небольшое сомнение: интересно, есть ли у научного сотрудника необходимый опыт, чтобы взять на себя роль шпионки. Энглтон потягивает бурбон и ничего не говорит. Я отступаю.
  На следующий день я получаю короткую аудиенцию в Лэнгли у заместителя директора, отвечающего за тайные операции. Его не интересуют подробности расследования дела Питерса или мои заверения в том, что Си не оставит камня на камне в поисках крота. ‘Это чушь собачья", - кричит он мне. ‘ Ты теряешь своих друзей в этом городе. Напиши об этом в своем отчете сэру Дику.
  - Ричард Хелмс приготовил мне жаркое, - рассказываю я Морису позже.
  "Вероятно, это дело рук Джима Энглтона", - отвечает он.
  Сегодня вторник днем, и мы сидим в его маленьком кабинете в британском посольстве на Массачусетс-авеню. “Я могу сказать вам, что большинство людей здесь думают, что Филби был слишком горяч, чтобы с ним можно было справиться, поэтому мы просто позволили ему сбежать, - говорит он, - и теперь они смотрят на нас и спрашивают: ”Какой в этом смысл?"
  - И Энглтон тоже?
  "Он рад, что никто не узнает, как много он проговорился Ким во время их пьяных обедов".
  Я говорю, что у меня есть друг в Агентстве, который считает, что уход Филби изменил Энглтона, что он немного сходит с ума. Морис поднимает бровь. - Друг, которому есть что скрывать?
  -Всем нам есть что скрывать, Формовщики.
  - Да, - он криво улыбается мне, - у нас есть. Джим параноик? Я полагаю, что да. Он глава контрразведки: ему платят за то, чтобы он был самым подозрительным человеком в ЦРУ.
  Я медленно киваю. - Но он руководит шоу?
  Морис откидывается назад, скрестив пухлые пальцы на животе. ‘ Вы имеете в виду Голицына? Отвратительный человек. Но он проработал в Московском центре много лет. Если он говорит, что у КГБ есть агенты в верхушке ЦРУ и на нашей собственной дорогой Службе, мы должны отнестись к этому серьезно".
  - Полагаю, никому не приходило в голову, что Голицыну очень к лицу так говорить, потому что это его талон на питание, и в его интересах растянуть его как можно дольше!
  ‘ В самом деле, Гарри! Морис удивленно качает головой. ‘ Полагаю, это приходило в голову всем. Он снимает очки и пощипывает переносицу. - И чего ты ожидаешь от Джима? Снова замять это дело? Надеюсь, Филби научил нас, что так поступать нельзя’. Он строго смотрит на меня. ‘Я беспокоюсь о тебе. Я думал, вы здесь для того, чтобы убедить американцев, что нам можно доверять в наведении порядка в нашем доме.
  "Конечно, я рад, - говорю я, - и мы рады".
  *
  ‘Трусливые и безбожные", - говорит Морис, пока мы ждем, чтобы доложить директору ФБР. "Он говорит, что мы - отбросы некогда великой империи. Он ненавидит нас.
  -Ненавидит?
  - Не думаю, что это слишком сильно сказано.
  Мы подходим к Дж. Эдгару Гуверу через четыре смежные комнаты, как к великому властелину, и, подобно ему, он не тратит времени на любезности. "Мы сражаемся со злым и безжалостным врагом, - говорит он, - а вы, британцы, продолжаете все портить".
  Конечно, я слышал истории на протяжении многих лет, но я все еще поражен тем, что он осмеливается осуждать наших политиков – особенно Лейбористскую партию – самым несдержанным языком. Мешки дряблой кожи на его лице подрагивают от страсти, а глаза темные, как бурые камешки. Я не протестую, потому что это было бы несправедливо по отношению к Морису, и я не могу забыть – никто мне этого не позволит, – что мы нищие в этом городе. Эдгар Гувер, уличный хулиган, я не ожидал, что тебе было так весело с тех пор, как ты много лет назад сразился с Диллинджером, Ма Бейкер и Аль Капоне. Его обвинительный лист заканчивается на "нашем величайшем преступлении" и имени Ким Филби.
  - Позвольте мне предупредить вас, я собираюсь попросить президента пересмотреть наши отношения с вами, британцами, в области безопасности.
  Он делает паузу, и мне наконец удается произнести несколько слов: не позволит ли он мне вкратце рассказать ему о ПИТЕРСЕ?
  ‘Я все об этом слышал", - огрызается он. ‘Не верьте этому. Грэм Митчелл робок, как невеста, заказанная по почте. Бесполезный, но не коммунист".
  Я не совсем верю тому, что слышу. - Вы, кажется, совершенно уверены, сэр?
  ‘ Ваш Артур Мартин показал нам доказательства. Он выплевывает это слово. ‘ Жалкий. Мы провели проверки наших совместных с вами операций и ни к чему не пришли. Вы лезете не по адресу.
  На этом урок заканчивается. Гувер берет ручку, и нас выводят обратно через его мраморные залы на улицу.
  ‘Гувер терпеть не может британцев’, - говорит Энглтон. "Какой в них смысл?"
  Ужин закончен, и мы удалились в гостиную Мориса наверху выпить бренди и выкурить сигары. Я сижу на диване у панорамного окна. Шторы задернуты, но я слышу, как дождь барабанит по стеклу. В комнате темно и прокурено, возможно, чтобы понравиться Энглтону. Морис не разбирается ни в мебели, ни в картинах, но здесь много хороших книг, стопки британских и американских газет, пепельницы, полные окурков, проигрыватель и старая джоанна. Современный дом в аккуратном пригороде Вашингтона, который Формовщики превратили в дом для всеми любимого дяди-холостяка, а сегодня вечером - в званый вечер только для мужчин. Главный аналитик Angleton Рэймонд Рокка из компании, Харви из отдела тайных операций и Беннетт из канадской контрразведки тоже здесь. Выпито много крепкого, Рокка и Харви обсуждают политику с Беннеттом, и страсти накаляются, но мы с Энглтоном сидим порознь на нашем диване у окна.
  ‘Какой смысл в британцах?’ Говорю я. "Мы здесь для того, чтобы вы почувствовали себя самодовольными из-за того, что вы американцы, чтобы напомнить вам об упадке великих империй".
  ‘ Я не тот, кого тебе нужно убеждать, ’ говорит он между затяжками сигарой. – Это мистер Гувер - и почти все остальные в Вашингтоне.
  ‘ Что ж, по крайней мере, одному из нас можно доверять, ’ говорю я с удовлетворением. ‘ Грэм Митчелл. Он совершенно уверен, что Митчелл не работает на русских.
  Правая сторона лица Энглтона дергается. ‘ Я знаю. Но, Гарри... Он наклоняется так близко, что все, на чем я могу сосредоточиться, - это его очки и дым от его толстой кубинской сигары, вьющийся между нами, как подношение Богу Моисея, который первым послал шпионов в землю Ханаанскую. - Митчелл - не единственный офицер на вершине МИ-5, который соответствует профилю советского "крота".
  - У вас есть другое имя?
  На это он не отвечает. Я хочу надавить на него, и он знает это, потому что считает нужным повернуться к остальным. Их разговор сейчас на грани кипения. Канадец Беннетт потерял терпение, пытаясь объяснить американцам, почему социалист-демократ не является "коммунистом", и он обвинил главного аналитика Angleton Рокку в том, что он достаточно туп для близнецов. Морис вскакивает на ноги, пытаясь сохранить мир.
  Энглтон со свистом шепчет мне на ухо: ‘Ты знаешь, что Морис гомик, не так ли? Чертова дура пыталась соблазнить сына одного из наших агентов.
  Я лгу. - Я понятия не имел, Джим.
  - Привести в порядок это дело было непросто.
  ‘ Могу себе представить, ’ говорю я. - Любезно с твоей стороны, Джим.
  Я полагаю, он поместил свой отчет об инциденте в файл ‘для использования в будущем’.
  ‘ Ты ублюдок! ’ Беннетт с трудом поднимается на ноги, к его носу прижата подушка. Рокка замахнулся на него, и Харви подталкивает его нанести еще один удар. Морис безрезультатно размахивает руками, и, если что-то не будет сделано, Беннетт получит взбучку. Я не могу этого допустить: Беннетт - канадец из Уэльса.
  ‘ Давайте, ребята, остыньте! Энглтон поднимается на ноги рядом со мной. - Что, черт возьми, все это значит?
  О чем все это? Это о выпивке, политике и тестостероне. Это о мире, согласно Лэнгли: за нас или против нас? Никаких "если" и "но", сейчас мы на войне! Советский осьминог восседает верхом на земном шаре: его щупальца тянутся через океаны и континенты. Это коммунизм: таков был план более чем для поколения. Сенатор Джо Маккарти был прав на этот счет, понимаете. И враг проскользнул за ворота под видом социалиста или социал-демократа. Сенатор Джо был пророком. И все же Европа спит.
  Энглтон пристально смотрит на Рокку; Морис обнимает Беннетта. ‘ Харви! Перестань прикладываться к бутылке! И я сажусь за пианино, чтобы успокоить их встревоженные умы. Мне не с кем поговорить, я совсем одна, я пою, Мне не с кем гулять, но я счастлива на полке. ‘ Я не веду себя плохо, я берегу свою любовь для тебя. Затем я играю свою версию "Звездно-полосатого знамени" и ‘В настроении’ Миллера, и на какое-то время великий Западный альянс снова становится единым целым. Но когда музыка прекращается, Беннетт извиняется и уходит, и мы все вздыхаем, когда Рокка следует его примеру несколько минут спустя.
  Наступает ранний рассвет, Морис и Харви дремлют, а у меня кружится голова, но Энглтон все еще бодрствует, ему есть что сказать, и я в очередной раз поражаюсь его способностям. В граммофоне тикает пластинка, словно пульсация респиратора, последний ритм жизни, когда заканчиваются пение и танцы. У Энглтона есть передо мной преимущество. Мне следовало бы поднять иглу и уйти, но я здесь со своим стаканом и сигаретой.
  Кажется, что дым клубится вокруг него, как светящийся туман, и в дымке моего бурбона мне кажется, что это Мирддин – Мерлин - и он околдовал всех нас. Он наклоняется вперед, чтобы налить нам еще, и, поскольку я попала в плен его чар, кажется, я не в состоянии отказаться.
  Он говорил о Кеннеди и Кубе, но теперь переводит разговор обратно через Атлантику. "Рокка прав", - говорит он. ‘КГБ внедрил сотни шпионов в политические партии, профсоюзы, университеты, сферы искусства – везде, где они служат делу коммунизма. Пусть не будет никаких сомнений в том, что если Запад не искоренит это зло и не отправит его на свалку истории, то оно должно пасть".
  Я киваю и затягиваюсь сигаретой в надежде, что ее острый вкус приведет меня в чувство. Энглтон больше не нуждается в поощрении. Он раскраснелся от бурбона и убежденности, и это развязало ему язык. Что я знаю о новом лидере "левого крыла" "вашей лейбористской партии"?
  ‘ Гарольд Уилсон? У него репутация немного изворотливого человека. В остальном … Почему?
  Энглтон кладет лед в свой напиток, затем отхлебывает. ‘ Ты прав, Гарри. Хитрый. Он хитрый. Хочешь знать почему?"
  -Почему, Джим?
  Он осторожно ставит свой бокал на низкий столик перед нами и наклоняется вперед, чтобы коснуться моего колена. - Потому что Гарольд Уилсон - вражеский агент.
  ‘ Прошу прощения? Я смотрю на него, чтобы убедиться, что он серьезен, и он смотрит в ответ, призывая меня протестовать, смеяться.
  - Наверное, ты думаешь, что я пьян, - говорит он.
  -Или я такой и есть.
  ‘ Нет, вы слышали. Гарольд Вильсон - агент Советов. Именно КГБ сделало возможным для него стать лидером вашей Лейбористской партии".
  ‘ Верно. Мой голос срывается. Я повторяю это более твердо: ‘ Верно. Тебе лучше объяснить, Джим.
  Он пытается. "Мы некоторое время наблюдали за Уилсоном, - говорит он, - не только потому, что он левый вингер. Мы знаем, что у него тесные связи с Москвой. И теперь надежный источник подтвердил это: Уилсон работает агентом влияния".
  ‘ Понятно. Источник … Анатолий Голицын?
  Энглтон не отвечает. Вместо этого он обращается к смерти предшественника Уилсона несколько месяцев назад. Хью Гейтскелл был умеренным сторонником сильной британской ядерной обороны, готовым работать с МИ-5, чтобы искоренить членов парламента от лейбористов, которые выполняли приказы из Москвы. Он щелкает костлявыми пальцами – ушел! Внезапно, всего в пятьдесят шесть. - Удобно, не правда ли?
  - Не для мистера Гейтскелла.
  ‘ Вы слышали о Тринадцатом отделе? Он занимается мокрыми делами КГБ. Наш источник утверждает, что он планировал покушение на лидера крупной политической партии, чтобы поставить на место своего человека. Генерал Роден командует тринадцатым, а Роден поскрежетал зубами в советском посольстве в Лондоне.
  - И вы думаете, Гейтскелл? ..
  ‘ Дай мне закончить, Гарри. Врач Гейтскелла связался с МИ-5. Он что-то заподозрил. … Гейтскелл умер от заболевания крови, называемого волчанкой, которое поражает органы тела. На Западе это невероятно редкое заболевание, и доктор был обеспокоен, потому что не мог понять, где Гейтскелл мог его подхватить".
  - Это от Пятого?
  - От Артура Мартина.
  ‘ Верно. Я не могу смотреть ему в глаза, не тогда, когда пытаюсь понять то, что звучит как сказка. ‘Артур считает, что Хью Гейтскелл заразился от русских?’ Я тянусь за остатками своего напитка, но дважды думаю, не добавить ли еще алкоголя, и беру еще одну сигарету. - И, чтобы внести ясность, Гейтскелла убили, чтобы Гарольд Уилсон мог стать новым лидером Лейбористской партии?
  - Совершенно верно.
  ‘ Потому что Уилсону … Трудно поверить, Джим!
  ‘Нет, если ты знаешь то, что знаю я о том, как они работают", - говорит он, стряхивая пепел с колена своих идеально отутюженных брюк. ‘Мы проверили все российские научные статьи, чтобы выяснить, что они говорят о волчанке. Есть одна статья, написанная несколько лет назад. Вот и все. Никто в Советском Союзе ничего не может сказать о волчанке".
  Я не понимаю торжества в его голосе.
  ‘Стандартная практика", - говорит он. "Они не позволяют своим ученым писать статьи о волчанке, потому что не хотят, чтобы мы знали, что они нашли способ заражать людей. Это идеальное оружие, потому что его нельзя отрицать. Я полагаю, что они работали над ним годами и просто ждали ценную цель, чтобы применить его. Что ж, учитывая это и разведданные из нашего источника ...
  -От Голицына?
  ‘ Из нашего источника, ’ твердо говорит он.
  ‘ Могу я встретиться с вашим источником?
  -Нет.
  - Могу я встретиться с Голицыным?
  Он снимает очки и трет глаза костяшками пальцев. ‘ Это может быть возможно, - говорит он так небрежно, что я знаю: этого не будет. - Я спрошу у него.
  Я хочу сказать: ‘Брось, Джим, он не пукнет без твоего разрешения", но какой в этом смысл, если он решил держать дорогого Анатолия подальше от меня? Так что я довольствуюсь улыбкой. Он, конечно, знает, о чем я думаю, и, возможно, уже сожалеет о том, что выпивка и стихи побудили его поделиться со мной столь многим, потому что он говорит: ‘Сэр Дик Уайт одобрил расследование. "ОВСЯНЫЙ ЛИСТ", вот как мы это называем. Всего лишь небольшая группа здесь и в МИ-5. Мне не нужно напоминать вам ..."
  Он снова надевает очки и смотрит на меня. Я пытаюсь встретиться с ним взглядом. Что я могу сказать? Моя голова кружится от застоявшегося дыма и жары в комнате. Я знаю, что должен что-то сказать, потому что он рассказал мне такую историю ... Лидер Лейбористской партии, который вполне может стать нашим следующим премьер-министром, ради всего Святого. Я вижу слабое отражение комнаты в его очках и темный силуэт, который, должно быть, принадлежал мне, и строчка из Т. С. Элиота, которую я произнесла, не задумываясь, при нашей первой встрече, всплывает в моей памяти, потому что его чары затягивают меня в пустыню зеркал.
  Я говорю: "Джим, если бы русские опубликовали десятки статей о волчанке, разве это не было бы доказательством того, что они убили и лидера лейбористской партии?" wouldn’t that be proof they murdered the leader of the Labour Party, too?’
  На его щеках появляется легкий румянец, но он не вздрагивает. Он смотрит на меня еще несколько секунд, затем берет со стола сигареты и зажигалку. - Рад, что у меня была возможность познакомиться с тобой поближе, Гарри.
  Морис шевелится. Он стонет и трет глаза, как старый хам в фарсе Уайтхолла. Он спал или только притворялся? "Господи, уже почти шесть, - говорит он. - Я так надолго тебя оставил".
  - Джим развлекал меня.
  ‘Джим’ накинул куртку и направляется к лестнице. Я провожаю его до двери и благодарю за гостеприимство и доверие, но его настроение полностью изменилось: он такой же холодный и отчужденный, как и при нашей первой встрече.
  - Ты завтра улетаешь домой?
  - Я отложу встречу с Голицыным, если будет хоть какая-то возможность.
  - Я хотел спросить, - говорит он, направляясь к входной двери, - вы были в Вене, когда взорвался СУБАЛТЕРН, верно?
  ‘ Боюсь, что так. Почему ты...?
  ‘ Анатолий тоже был там. Британский отдел КГБ.
  - Тогда мы сможем обменяться старыми историями.
  В улыбке Энглтона теплота удара в спину. ‘Он хорошо помнит младшего офицера", - говорит он. - Интересно, помнит ли он тебя, Гарри.
  - Да, интересно.
  Морис, пошатываясь, ходит по гостиной, собирая пустые бутылки и пепельницы. Он задернул шторы и открыл окно, чтобы подышать свежим воздухом. Мирддин ушел, и его туман рассеивается. Друг Харви в ванной и, возможно, пробудет там некоторое время. Я падаю в кресло, закрываю глаза, и в моих мыслях возникает образ нашей старой часовни Мэрди, ее скамей и галереи из полированного дерева, кафедры священника, горящей в аду, и Десяти заповедей, написанных на досках по обе стороны от органа. Давным-давно золотую надпись трудно прочесть в сером свете воскресного вечера, но я помню номер девять: Не лжесвидетельствуй. Тогда я был достаточно мал, чтобы болтать ногами под скамейкой, и слишком мал, чтобы понять, что Бог Моисея имел в виду под лжесвидетельством.
  Я не богобоязненный, я, вероятно, нарушил все Заповеди за эти годы, но если бы меня сейчас пригласили проповедовать в моем черном и замкнутом городке, я бы сказал: ‘Ты знаешь своего соседа? Ты можешь ему доверять?
  За последние несколько часов я оказался в месте, где ничто не является тем, что оно есть, потому что все является тем, чем оно не является. Я знаю, что у меня голова идет кругом от выпивки и усталости, но Филби, ты ублюдок, что ты натворил на всех нас?
  1964
  17
  6 Марта 1964 года
  АИ СЕЙЧАС, когда мне am пятьдесят, я удивлен, насколько мало это меня беспокоит. У меня новая жена, новый дом и накрытый сегодня вечером стол в Kettner's, чтобы отпраздновать и то, и другое, и свой день рождения. Сначала мы встретимся в Йоркском соборе, где я попытаюсь прочитать стихотворение Дилана Томаса по памяти и потерплю неудачу, а Эльза будет дразнить меня по поводу моих угасающих способностей. Возможно, позже я пообещаю доказать свою юношескую силу, и она посмеется над тем, что я тщеславен и заблуждаюсь, что совершенно верно.
  Я снова сделал ей предложение на ветреной вересковой вершине Уэльса через месяц после моего визита в Вашингтон, и с достаточным пылом, чтобы заручиться ее согласием. Два дня спустя, 18 октября, Макмиллан ушел с поста премьер-министра, и его место занял другой пожилой итонец. 21 ноября мы сообщили родителям Эльзы и моим дочерям новость о нашей помолвке. На следующий день в Далласе был убит президент Кеннеди. (Его убийца коммунист или безумец? Энглтон отвечает за расследование ЦРУ.) Мы поженились на Рождество – простая церемония в загсе, – и девочки вернулись к своей матери немного навеселе. Медовый месяц во Франции, и 1 февраля мы переехали в дом с террасой из красного кирпича на Гейфер-стрит, всего в двух шагах от парламента и Уайтхолла. Один из моих младшекурсников в Вене в шесть лет взъерошил несколько перьев, написав шпионский триллер; Бетан говорит, что "Битлз" - лучшая популярная музыкальная группа всех времен; а Кассиус Клей нокаутировал Сонни Листона двадцать пятым и объявил миру, что он ‘величайший’.
  Питер Райт позвонил мне двадцать шестого, и мы встретились, чтобы наверстать упущенное. По какой-то причине Холлис назначил его главой отдела контрразведывательных исследований в пять. Он должен лучше знать своих людей. ‘ Это шанс п-сдуть пыль с досье, ’ с удовольствием сказал Питер. ‘ Ничего официального, вы понимаете. Проверьте, мы ничего не пропустили. Ставлю любые деньги, шпионы, которых мы поймаем в ближайшие десять лет, уже там – нам просто нужно их поискать ". Его команда D3 просматривает старые записи гестапо, потому что ‘нацисты знали, как управлять службой контрразведки. В их досье тысячи старых К-К-коммунистов. Он утверждает, что у него уже есть имена сорока подозреваемых по эту сторону Ла-Манша.
  Его новая роль даст ему карт-бланш копаться во всем нашем прошлом. Это настоящая власть. ‘У "Кавальерс" выдался удачный день, Гарри", - заявил он, когда мы выходили из паба. ‘Старые школьные галстуки забыты или скоро будут забыты’. Тон его голоса и лукавый взгляд свидетельствовали о том, что на Службе разразилась сильная буря. Когда я надавил на него, чтобы он сказал больше, он солгал: "Нет, нет, вы п-попали не с того конца палки".
  В том же духе откровенности я ни словом не обмолвился о моем разговоре с Энглтоном. Питер наверняка слышал историю об убийстве Гейтскелла от Артура Мартина, но ни один из них не говорил со мной о расследовании дела ОУТШИФА. Я был готов бросить вызов Дику Уайту, когда вернулся из Вашингтона, но в последнюю минуту отступил. Думаю, он доверяет мне, и я хочу, чтобы так и оставалось. Климат, моя ситуация, сейчас не время, и по той же причине я решил скрыть это от Эльзы. Если я скажу ей, что мы расследуем дело лидера официальной оппозиции Ее Величества, что он может быть коммунистическим агентом влияния, она посмеется надо мной и назовет меня лжецом, а затем сообщит об этом своему министру за счет того, что осталось от моей карьеры. На данный момент ОВСЯНКА хранится в моем воображаемом ящике, для самосохранения, для использования, пока я гуляю за границей в свой день рождения, радуясь всем прожитым дням, благодарный за новый порядок в моей жизни.
  - Вас хочет видеть шеф полиции.
  Его секретарь, мисс Дора Эдвардс, говорит по телефону.
  - Сегодня мой день рождения.’
  -Пенблвидд хапус, ’ говорит она. ‘ Сию минуту, мистер Воэн. Немедленно.
  - У меня неприятности, кариад?
  Сэр Дик стоит у окна и курит одну из своих служебных сигарет. Он поворачивается ко мне с похоронным выражением лица. "Твой день рождения, Гарри..."
  - Да, сэр.
  -С днем рождения.
  ‘ Спасибо. ’ Я собираюсь пошутить насчет фифти, но передумай: у него плохое настроение.
  ‘ Это Энтони Блант. Он был их человеком в Службе безопасности – или одним из них. ’ Он затягивается сигаретой, как будто пытается одним затяжкой высосать из нее никотин, затем машет тем, что осталось, на стул. ‘ Блант! Двуличное дерьмо.
  - Сомнений нет?
  - Вообще никаких.
  Я вижу, он ожидает, что я буду так же шокирован, как и он, но в тот момент, когда я знаю наверняка, это кажется очевидным и странным, что мы не разоблачили его много лет назад. Неловко и смущающе тоже, и я говорю так, потому что сэр Дик раньше был очень дружен с сэром Энтони.
  По его словам, ФБР докопалось до правды. Американец по имени Стрейт утверждает, что Блант завербовал его в Кембриджском университете в тридцатых годах. Он был членом того же кембриджского кружка, что и Филби, Берджесс и Маклин, и как старший офицер МИ-5 во время войны передавал разведданные советскому контролеру, которого они делили.
  ‘ А Горонуи Рис предупреждал меня, ’ говорит Дик. ‘ Рис! Я должен был ... Но ты же знаешь, какой он безнадежный лжец, и мы допрашивали Бланта одиннадцать раз, но так и не смогли ничего выяснить, так что...
  Итак, встает сэр Энтони, инспектор картин Ее Величества, директор Института искусств Курто; известный эксперт по Пуссену; известный эстет; известный гомосексуалист; а теперь еще и известный предатель.
  ‘ Я его плохо знаю, ’ говорю я. ‘ Во время войны он был частью мебели на Бентинк-стрит. Тот, что трезвый. Очень заботливо относится к Гаю.
  ‘ Похоже на то, - замечает Дик. – Они были членами одного из элитных кембриджских обществ - "Апостолы".
  -Да.
  Я помню, Гай говорил мне, что раньше здесь была своя литургия, и я думаю, что она есть до сих пор. Ожидающие члены были известны как ‘эмбрионы’, и их спонсировал "отец". Когда они принесли присягу на верность, они присоединились к другим ‘братьям’. Это был еще один из тех кругов, которые любят самые привилегированные люди в нашей проклятой стране.
  - Кто-нибудь говорил с Блантом?
  ‘ Пока нет, ’ отвечает Дик. ‘ Вопрос в том, кто должен узнать первым. Премьер-министр - приверженец приличий и будет настаивать на том, чтобы сообщить об этом королеве. Роджер хочет предложить Бланту сделку – замять это дело.
  Раздается легкий стук в дверь, и Дора Эдвардс вводит девушку из Секретариата с кофе. Я прикуриваю одну из своих сигарет, Дик прикуривает свою, и мы молча ждем, пока она снова не выскользнет. ‘ Берджесс, Маклин, Филби и Блант составляют четверых. Дик стряхивает пепел с сигареты. - Голицын говорит, что их пятеро – кольцо из пяти. Блант ушел от нас после войны, так кто же внутри? Кто предупредил Филби?"
  Я хочу сказать: "Не совсем ясно, что его предупредили’. Я хочу сказать: ‘Только не Грэм Митчелл’, но он не в настроении спорить со мной. Я смотрю, как он встает и подходит к камину, где показывает руками на обогреватель. Впервые я поражен тенью его возраста, а не старым спортсменом.
  ‘ Артур собирается обратиться к Бланту – лучший кандидат на эту работу, – но я хочу, чтобы ты разъяснил нам суть дела. Это произошло под нашим присмотром, Гарри, так что мы обязаны разобраться в этом.
  - Конечно, сэр.
  Бедный Дик, что скажут в Уайтхолле? Раньше он был их любимчиком, а теперь борется за свое доброе имя.
  Интервью окончено, и он провожает меня до своей двери, но, потянувшись к блестящей латунной ручке, останавливается и оборачивается с выражением обиды и недоумения, как маленький мальчик, которого отец впервые ударил. ‘ Это потому, что он гомосексуалист? Вот почему? Вы знали Берджесса?
  -Я полагаю, что это было по многим причинам.
  Дик наклоняется ближе, его ясный голубой взгляд прикован к моему лицу. - Расскажи мне.
  "До войны, до того, как мы узнали, каким был Сталин, это было бы приключением".
  ‘ Мы знали это в тридцать девятом. Мы знали, и Блант настаивал.
  ‘ Верность узкому кругу товарищей? Должно быть, он тоже верил в диктатуру пролетариата.
  Дик смотрит так недоверчиво, что мне хочется рассмеяться. Партии наплевать на художника Пуссена, а монументальное искусство пролетариата - дерьмо. Блант должен знать. Что ж, Дик, я полагаю, что он знает, но повернуться спиной к коммунизму означало бы признать, что последние тридцать лет были ложью. Я не очень хорошо знаю Бланта (знает ли кто-нибудь?), Но я знаю его типаж. Он достаточно интеллектуально чист, чтобы оправдать убийство миллионов. Я видел тень фанатика. Но ему тоже нужно подумать о картинах, в частности о своих Пуссенах, и в интересах своего искусства он, возможно, был бы готов забыть о пролетариате и прийти к взаимопониманию со Службой.
  ‘ Я буду рад покинуть это место. Дик отступает от двери, пропуская меня. - Я хочу сдуть паутину.
  На мгновение я задаюсь вопросом, не говорит ли он мне, что собирается уйти на пенсию. Но нет, он имеет в виду предстоящий переезд в дикую местность, которую он выбрал для Секретной разведывательной службы к югу от реки, где, в духе времени, мы должны занять новую двадцатидвухэтажную коробку из бетона и стекла. Те, кто знает, предсказывают, что летом здесь будет душно, а зимой холодно, очень похоже на жизнь в гулаге.
  ‘Речь идет о восстановлении доверия", - говорит он. ‘У младшего священника хватило наглости спросить меня вчера, все ли мы пьяницы и предатели – он читал Джона ле Карре. Я сказал ему: “В вашем правительстве меньше предателей, чем прелюбодеев, министр”. Проблема в том, Гарри, что я не уверен, что это больше верно, не сейчас, не после Бланта. ’
  Итак, ужин оказался не совсем таким, как я надеялся. Энтони Блант - призрак на нашем пиру. Эльза говорит: "Не унывай, или я с тобой разведусь".
  Я говорю: "Тогда я оставляю дом за собой".
  Мы осушили бутылку и готовим кофе, когда я решаю, что пришло время спросить ее, поддерживает ли она все еще связь с Фиби Пул. Конечно, она хочет знать почему: она знает меня так хорошо, что может уловить скрытый за поверхностью смысл. Я говорю, что кто-то упомянул Энтони Бланта в офисе, и я вспомнила, что он тоже друг Фиби. Чашка Эльзы застывает у ее губ. "Я не собираюсь спрашивать тебя снова, - говорит она, - на случай, если у тебя возникнет искушение солгать еще раз".
  -Кариад, в самом деле ...
  Она опускает подбородок и смотрит на меня из-под темных бровей. - Ты мог бы попытаться это сделать.
  У меня обиженный вид. ‘ Мы уже говорили об этом. Ты же знаешь, как это бывает на службе.
  - Да, хочу.
  Фиби Пул, похоже, оправляется от очередного нервного срыва. Эльза говорит, что она бродит по Институту искусств Курто, груда сумок и тряпья, балансирующая на грани отчаяния. Блант взял ее под свое крыло. Она любит его, он хорошо к ней относится, и они вместе написали книгу о Пикассо. ‘Но я давно ее не видел. Это Дженифер поддерживает с нами связь.
  ‘ Хорошо, ’ говорю я, делая знак официанту принести счет. - Какая Дженифер?
  ‘ Дженифер Харт. Еще одна подруга времен Оксфорда.
  - Шабаш в Сомервилл-колледже?
  ‘ Я бы так не сказала. ’ Эльза снова берет чашку и проверяет остатки кофе. ‘ Мы поддерживаем связь. Раньше я встречался с Дженифер в Уайтхолле – она работала в Министерстве внутренних дел.
  Приходит официант с нашим счетом, и, поскольку у меня не получилось стихотворения, я должен заплатить. ‘ У меня еще есть время доказать, что я хороший муж, ’ говорю я, помогая ей надеть пальто. Я ожидаю, что она улыбнется, но она не слушает. Я знаю, что она прокручивает в уме наш разговор, и когда мы идем к двери ресторана, я слышу резкий вдох, и ее шаги замедляются, но я не оглядываюсь, чтобы найти ее, пока мы не оказываемся на залитой дождем улице.
  - Ладно, продолжай.
  ‘ Блант! ’ шепчет она. - Это он!
  Было бы бесполезно отрицать это сейчас. Я думал, она доберется туда, но не так быстро. "Меня пристрелят".
  Она касается моей руки. – Я умею хранить секреты - я твоя жена.
  18
  10 Марта 1964 года
  У меня ДОЛЖЕН БЫТЬ офис в Леконфилд-Хаусе, чтобы лучше выполнять свои обязанности. Напыщенный старый солдат, отрабатывающий свою пенсию в отделе кадров, показывает мне душную коробку двумя этажами выше команды Артура Мартина в отделении D. "Так не пойдет, майор", - говорю я и угрожаю поднять трубку генерального прокурора.
  В конце концов, он находит мне что-то более подходящее на третьем этаже, с видом на Керзон-стрит и квартиру, которую мы использовали как оперативную для наблюдения за Грэмом Митчеллом. Два младших офицера вынуждены уступить дорогу мне и большому зеленому сейфу с кодовым кодом. Райт и его исследовательская группа D3 идут по коридору, а Мартин находится за следующим углом в отделе советского контрразведки. Он оборудовал там комнату для расследований со своим научным сотрудником и старейшим союзником во главе.
  ‘ Наш маленький валлийский мальчик, ’ говорит она, когда я просовываю голову в дверь. - Полагаю, вы здесь, чтобы шпионить за нами.
  ‘Чтобы вызвать улыбку на твоем лице, Эвелин’, - отвечаю я. "Юный Гарри Воэн никогда не уклоняется от вызова".
  Кто такая Эвелин? Кто она, если не неряшливая и злобная королева архивов? Мод Эвелин Пьерпонт Макбарнет. Эвелин бродит по этому месту днем и ночью, и я уверен, что она продолжит это делать, когда ей воткнут кол в сердце и наконец объявят ее мертвой. Я думаю, ей под пятьдесят, хотя трудно сказать, потому что она такая же, какой я запомнил ее при нашей первой встрече тринадцать лет назад. Фиолетовое родимое пятно от виска до подбородка, маленькие миндалевидные глаза (как у всех детей ночи), на ней темно-синий пиджак и, должно быть, такая же потрепанная вязаная шаль на плечах. Она сидит, на столе перед ней аккуратная стопка папок цвета утиных яиц, а на пухлых коленях открытая Y-образная коробка с замком. Имя на этикетке - Энтони Блант, и я предполагаю, что это новая улика от ФБР.
  ‘ Ты ведь тоже был членом Бентинк-стрит банды, не так ли, дорогой? ’ спрашивает она, проследив за моим взглядом. - Ты, Гай и Ким, Энтони, Дональд Маклин и твой красивый валлийский друг Горонуи Рис.
  Я поднимаю руки, чтобы признаться. ‘Пятый мужчина! Или это уже шестой или даже седьмой?"
  Она подозрительно косится на меня. - Ты думаешь, это смешно?
  ‘ Я думаю, ты сказала то же самое на моем допросе, Эвелин. И я сказал: “Нет ничего...”
  ‘“… ты не можешь смеяться над этим”, - говорит она, точно вспоминая мои слова тринадцатилетней давности. - У вас с Гаем было что-то общее, не так ли, дорогая?
  Я вздыхаю. - Его больше нет, Эвелин, кариада. Но я здесь, твой тихий спокойный голос.
  ‘Бедный Дик так плохо разбирается в людях", - говорит она.
  И мы продолжаем, шаркая по рингу, как старые спарринг-партнеры. Знал ли я, что Блант работает в московском центре? Знала ли она? Да, говорит она, но только Артур Мартин стал бы ее слушать. Блант вела домашнее хозяйство, когда Берджесс сбежала с Маклином в 51-м. DDG, в своей мудрости, отправил старого доброго Энтони проведать своего друга Гая, предоставив ему прекрасную возможность собрать и сжечь любые улики, которые могли бы изобличить трех других членов банды. ‘ А ты позвал меня домой попотчевать, ’ говорю я, и в кои-то веки у меня действительно появляется легкая улыбка.
  ‘Глупый мальчишка’. Ее ответ. "Это был не допрос".
  -Нет?
  Я никогда не забуду, как в тот день Эвелин смотрела на меня через стол с лицом, похожим на гранит. Раньше я думал, что она была самым болезненно подозрительным человеком из всех, кого я знал, – пока не встретил Энглтона. Пока мы можем притвориться, что это игра.
  ‘Вы пришли за документами ФБР. Она протягивает мне Y-образную коробку, затем поворачивается, чтобы взять еще из стопки на своем столе, и я задаюсь вопросом, есть ли там такая же, с моим именем на обложке. - Ты ведь привезешь их обратно, правда, дорогой? - говорит она.
  Я расписываюсь за папки и несу их в свой кабинет, где обслуживающий персонал майора прикрепляет к двери табличку с моим именем. Я протестую, что прохожу мимо, но у меня не больше права голоса в этом вопросе, чем будет, когда они привинтят табличку к моему гробу. Итак, я закуриваю сигарету, закидываю ноги на стол и открываю досье ФБР.
  Это печальная история, и до боли знакомая. Герой - впечатлительный молодой человек из Нового Света, известный под диккенсовским именем Майкл Стрейт. Он нью-йоркский патриций и студент Кембриджа, поэтому, естественно, очень высокого мнения о себе. Сейчас 1930-е годы, коммунисты воюют с фашистами в Испании, и лучший друг нашего героя погибает, сражаясь за доброе дело социализма. Убитый горем и жаждущий смысла, он обращается к своему возлюбленному, преподавателю университета по имени Энтони Блант, который знакомит его с социальным кругом "Апостолов", затем с политическим, Коммунистической партией, и, наконец, с самым эксклюзивным кругом из всех: кругом шпионов. Бедный старый Натурал, к тому времени, как он покидает Кембридж, он совершенно потерял форму.
  Вернувшись домой, он пьет чай с президентом и первой леди, и поскольку он искренний и патриотичный молодой человек, для него находят пост в самом центре правительства. В Москве царит ликование, потому что юный Майкл теперь может передавать секретные документы своему начальнику. Но с приближением войны он поворачивается спиной к коммунизму, чтобы сражаться с нацистами. ‘Ты все еще с нами?’ Спрашивает Гай Берджесс на встрече выпускников клуба Apostles в 1947 году.
  ‘Ты же знаешь, что это не так", - отвечает наш герой.
  Тем не менее, он хранил твой секрет двадцать лет, Гай. Гай мертв, Ким и Дональд сбежали, а Тони Блант - единственный, кто остался без убежища, когда музыка смолкает.
  На следующее утро я встречаюсь с Мартином и Райтом, чтобы обсудить, каким будет подход к Блан. Это шоу Мартина, поэтому он говорит в основном. Я смотрю, как он ползает по своему кабинету, и удивляюсь перемене, произошедшей с ним за год. Он полон праведного гнева и так уверен, что затеял бы драку с королевой. Руководство делает все возможное, чтобы скрыть правду, и если бы потребовались доказательства, по его словам, в новом отчете по расследованию дела ПИТЕРСА будет сделан вывод, что Митчелл, скорее всего, невиновен, чем виновен.
  ‘Именно этого хочет Холлис. Ты понимаешь, не так ли?’ - говорит он с пылом проповедника. ‘ Но он не выскользнет из этой передряги – Блант меняет все. У нас будут доказательства.
  Я не вижу и говорю это, хотя и знаю, что признание в сомнении опасно близко к ереси. Мартин раздраженно вздыхает и проводит рукой по лбу, как священник по отношению к простому грешнику, которого он ведет к свету. По его словам, признание Майкла Стрейта взламывает советскую сеть. Блант и его товарищи по Кембриджу были завербованы в тридцатых годах, и они по очереди вербовали таких людей, как Стрейт, создавая серию концентрических шпионских колец, точно таких же, какие были выявлены при расшифровке VENONA в Соединенных Штатах.
  ‘ Мы можем поговорить о Бланте? - Спрашиваю я. - Если он четвертый, возможно ли, что Стрейт пятый?
  Мартин тянется к ящику стола, достает папку с делом и бросает ее мне через стол. – Мелкая сошка - и вот еще одна.
  Имя на обложке - Джон Кэрнкросс.
  ‘ Кэрнкросс учился в Кембридже, он знал остальных, но, на мой взгляд, он недостаточно важен, чтобы быть одним из пяти. Мы ищем агента особого рода, человека, занимающего столь высокое положение в контрразведке, что он способен защитить всех остальных.
  Вмешивается Райт: "Кодовое имя ЭЛЛИ".
  ‘ Какого черта ты не рассказал мне о Кэрнкроссе? Говорю я.
  Мартин пожимает плечами. ‘ Я говорю тебе сейчас. Мы только что вынудили тебя признаться.
  ‘ Я оставлю это себе, ’ говорю я, поднимаясь со стула с папкой в руках.
  Я несу его обратно в свой офис, хлопаю дверью и с такой силой пинаю корзину для бумаг, что умудряюсь расколоть стенку. Ощущение, что все это плохо кончится, вернулось ко мне с удвоенной силой. Поэтому я закуриваю сигарету. Я выкуриваю ее и, когда чувствую себя спокойнее, открываю папку.
  Джон Кэрнкросс был замечен специалистом КГБ по выявлению талантов, когда пришел на работу в Министерство иностранных дел в 1936 году, и каким кладезем информации он оказался. Во время войны он работал с шифровальщиками в Блетчли-парке и какое-то время в МИ-6; после войны он был высокопоставленным государственным служащим в Казначействе. Именно Берджесс прикончил его как агента. Беспечный, пьяный старик оставил записку рукой Кэрнкросса в его квартире, когда тот дезертировал в 51-м, и Эвелин, Королева Архивов, узнала его почерк. Ни один здравомыслящий человек не воспринял бы всерьез его дурацкую отговорку, и все же ему разрешили ходить. Так что, возможно, у Мартина есть дело. Возможно, Кэрнкросса приютил ангел-хранитель на Службе, такой же, как Ред, Блант и Филби.
  В истории Кэрнкросса меня поражают две вещи. Во-первых, он не родился с серебряной ложкой, как другие. Он умный бедный мальчик откуда-то из-за пределов Глазго, народный чемпион из народа. Во-вторых, учитывая его биографические данные, разумно предположить, что он был первоклассным источником разведданных для другой стороны, и что он, возможно, гораздо более крупная рыба, чем воображает Артур Мартин.
  Райт просовывает голову в мою дверь. ‘ Что д-думаешь? ’ спрашивает он, кивая на папку. Я говорю, что хочу знать, почему Мартин скрывает от меня подобные вещи. Я не жду прямого ответа и не получаю его, только реплику об Артуре, летящем в одиночку по старому делу.
  ‘ Это все старые дела, ’ говорю я. - Это история, пока ее нет. Тебе следует это знать, Питер. Отбеливание старых костей - это ведь ваш исследовательский бизнес, не так ли?
  ‘ Послушай, ты снова в деле, ‘ говорит он, - а мы еще не с-начали работать с Блантом. Кто знает, что выпадет, когда мы потряхнем дерево? Еще слишком рано отказываться от ПИТЕРСА.
  Я собираюсь напомнить ему, что ФБР настолько уверено, насколько это возможно, что Грэм Митчелл вне подозрений, когда он говорит, почти как запоздалую мысль: ‘Давайте не забывать, что он не единственный, кто соответствует профилю’. Он смотрит на меня с легкой улыбкой: Не думаю, что встречал кого-либо, кто получал бы более очевидное удовольствие от конспирации.
  - Вы хотите провести расследование в отношении Холлиса?
  - Конечно, нет!
  ‘ Да ладно, Питер, именно это ты пытаешься мне сказать. Не лукавь. Вы почти покончили с Митчеллом и теперь охотитесь за генеральным директором МИ-5.
  ‘Это чушь, - говорит он, защищаясь, - и я буду благодарен вам, если вы будете говорить потише. Сэр Дик исключил это. Я просто запускаю воздушного змея. Мы знаем, что кто-то предупредил Филби, так кто же?"
  Я не уверен, что мы действительно знаем, но я не собираюсь сейчас участвовать в этой битве. Я наблюдаю, как его пальцы пробегают по углу моего стола, когда он делает шаг назад к двери.
  ‘ Тебе не кажется, что нам следует рассмотреть другие возможности? он говорит, глядя на меня из-под своих ветхозаветных бровей.
  - Ты хочешь, чтобы я поговорил с Диком?
  Райт на мгновение задумывается. "Я ожидаю, что все прояснится, когда Артур поговорит с Блантом".
  - Значит, это "нет".
  ‘ Сейчас не время, ’ говорит он, направляясь к двери. - Я просто п-хочу сообщить тебе, где мы находимся. Ты ведь хочешь этого, не так ли?
  ‘ Конечно. Спасибо. Я не могу позволить себе враждовать с ними обоими.
  Когда он уходит, я сажусь на стол, закинув ноги на стул, и размышляю, насколько я верю в то, что он говорит. Он отрицает, что хочет расследовать дело Холлиса: это ложь. Он говорит, что собирается дождаться одобрения Дика: Я думаю, это другое. Я помню, как Энглтон высказал ту же мысль в дымке дыма и виски: знаете, Митчелл не единственный, кто подходит под этот профиль.
  Я предполагаю, что Анатолий Голицын сейчас указывает пальцем на Холлиса, а Райт прощупывает меня, чтобы понять, можно ли мне доверять в том, что я буду держать рот на замке, пока он ведет расследование.
  И я удивляюсь своей наивности, своей глупости. Это больше, чем охота на кротов: они собираются завладеть домом или попытаются его разрушить, а сэр Дик Уайт слишком растерян и слабоумен, чтобы остановить их.
  Уходи, Гарри. Убирайся. Эльза хотела бы, чтобы я... Пора. Она знает кое-кого, кто знает кое-кого, кто работает в Economist. ‘ Это подошло бы тебе, Гарри. Ну, может быть. Может быть.
  19
  16 Марта 1964 года
  ВСЛЕДУЮЩИЙ MONDAY мы встречаемся, чтобы обсудить ПИТЕРСА. Холлис совершает ошибку, вызывая нас слишком рано, и пока мы молча ждем в его приемной, температура неуклонно повышается. Мартин - медведь в клетке. Я на мгновение ловлю его взгляд и вижу уверенность, близкую к высокомерию. Я наблюдаю, как он пролистывает свой экземпляр отчета D1, как актер, репетирующий в последний раз перед выходом на сцену. Он пометил некоторые из его страниц: это будут его главные сцены.
  Над дверью вспыхивает зеленая лампочка, и мы все толпой входим в кабинет генерального директора. Он встает из-за своего стола под эркером, чтобы поприветствовать нас, затем занимает свое место во главе стола для совещаний. Я обнаруживаю, что сижу напротив фотографии Дика Уайта на стене, предназначенной для бывших руководителей МИ-5, что вполне уместно, потому что я - его святой дух.
  Старший инспектор отдела расследований – молодой Ронни Саймондс - собрал доказательства для Холлиса и приглашен выступить с докладом. У него есть время лишь на краткое изложение, прежде чем Мартин начнет свою атаку. ‘Немыслимое оказывается правдой’, - говорит он. ‘Блант меняет все. Теперь мы знаем, что внутри MI5 был шпион, что КГБ проникло в обе Службы, и заговор масштабнее, чем кто-либо из нас мог себе представить. Но мы можем докопаться до истины, если будем действовать быстро, и мы должны начать с 1930-х годов". Подняв отчет за обложку, как тухлую рыбу, он со стуком бросает его обратно на стол. ‘Это упражнение ничего не дало", - говорит он. "Мы узнаем личность крота на самом верху МИ-5 только сегодня, если сделаем гигантский шаг назад, к тому времени, когда наш враг активно вербовал людей в Кембридже и других местах".
  И с этими словами начинается настоящий ад. Камминг, новый глава отделения D, выходит из себя, кроткий Саймондс тоже. Говорят, следственной группе ПИТЕРСА едва удалось бросить перчатку Митчеллу, и все же у нее хватает безрассудства требовать подсчета нокаутов. Дело ПИТЕРСА безнадежно, и настойчивое продвижение вперед только нанесет еще больший ущерб моральному духу Службы. Генеральный директор интересуется моим мнением, поэтому я говорю от имени Мартина и более широкого и глубокого расследования, потому что я знаю, что именно этого хочет от меня Дик Уайт.
  Позже Мартин благодарит меня. Я беру файл из Реестра, и он возвращает мне его, и когда он наклоняется вперед, чтобы что-то прошептать мне на ухо, я улавливаю запах виски в его дыхании. ‘Саймондс - трус, - говорит он, ‘ Камминг - дурак, а Холлис - трус и дура’. Мы стоим за столом в центральном зале, где на полках хранятся указатели и большая часть папок. Королевы регистратуры загружают файлы на тележки и толкают их по рельсам к боксовым лифтам, которые доставляют их оперативным сотрудникам на верхние этажи.
  Мартину любопытно. ‘ Досье Клагманна, - говорю я. - Решил взглянуть, прежде чем ты обратишься к Бланту.
  Клагманн учился в Кембридже вместе с Блантом и другими; он был в поле зрения Службы в течение многих лет. Это можно с уверенностью сказать.
  ‘Специалист по выявлению талантов на вечеринке", - говорит Мартин. ‘Шикарный романтик – не пытается скрыть свои симпатии’. Он возвращает папку одной из девушек и наблюдает, как я заполняю форму запроса на свою.
  ‘ Вообще-то, я рад, что встретил тебя, Гарри, ’ говорит он, и пока мы идем к лифтам, инструктирует меня относительно отчета, который я должен сделать Дику. Дверь лифта открывается, и он заходит внутрь, и только тогда я вспоминаю о своей авторучке в Регистратуре.
  ‘ И не забудь вернуть дело Кэрнкросса Питеру! ’ кричит он через решетку.
  Моя ручка находится в окне запросов, где я специально ее оставила, и я использую ее для заполнения форм еще на два имени. В центральном зале немного тише, но там нет коротких путей, и пройдет полчаса, прежде чем я узнаю, есть ли они в списке. Поэтому я оставляю свой номер помощнику дежурного офицера и прошу его позвонить мне. У меня есть время пробежать Кэрнкросс по коридору и вернуться к своему столу, чтобы дождаться его звонка.
  Тележка с чаем проезжает мимо лифтов третьего этажа, и, ступая китайскими ступеньками, я балансирую с чашкой на Кэрнкроссе до отдела контрразведывательных исследований, который, к моему удивлению, покинут своей командой. В годы войны у руля всегда был кто-то другой. Звонит телефон, и я собираюсь поднять трубку, когда понимаю, что дверь D3 приоткрыта.
  - Эй, Питер, где все? - спросил я.
  Ответа нет.
  Я стучу – ‘Питер?’ – и толкаю. Его дверь открыта, его сейф открыт. Домработницы швырнули бы в него книгой. Я шпион, поэтому я делаю то, что делают шпионы – закрываю за собой дверь. Внутри сейфа находится копирующая камера, два личных файла buff и кое-какой анализ русского радиообмена в Лондоне. У меня нет времени просматривать файлы, но я отмечаю имена ЗАНЕР и ХЭМПШИР. Я их немного знаю. Рис был связующим звеном, Службой и Оксфордом тоже. Они теперь профессора чего-то в университете. Они возвращаются с досье на Кэрнкросса, которое я захватил с собой. Затем я закрываю сейф и набираю комбинацию.
  Стол Райта заперт, но его дневник лежит в лотке. Я проверяю на этой неделе и на следующей, и мое внимание привлекает запись двадцать четвертого числа: 11 в Бодлианском, затем Фрэнкс в 3. Бодлианская библиотека - это университетская библиотека, где я мечтал получить степень по истории. Зачем ему Оксфорд? Больше ничего примечательного. Я вижу, что день рождения Питера 9 августа, в день, когда наши союзники сбросили атомную бомбу на Нагасаки. Я возвращаю дневник на его поднос и делаю глубокий вдох. Но оправдываться не перед кем: D3 продолжает плавание без своего капитана и команды.
  Как только я переступаю порог своего кабинета, мне звонит одна из куинз, чтобы сообщить, что я могу забрать файлы. Лишенный обаяния помощник дежурного офицера ковыряет в носу за стойкой регистрации. "Никаких записей о Фиби Пул, – говорит он, - но в справочнике есть Дженифер Харт - один n. Замужем за Гербертом".
  - Раньше принадлежали к этому приходу?
  - То самое, - говорит он и протягивает мне папку.
  Я расписываюсь Харту и Клагманну и поворачиваюсь, чтобы уйти с обоими, когда замечаю "Кто есть кто" на полке со справочниками за столом дежурного офицера. Официально шпионы - никто, пока не уйдут на пенсию, когда старшие офицеры Службы попадают на страницы газеты в качестве гражданских служащих Военного министерства. Там присутствует Герберт Харт. Еще один из старых приятелей, ставший профессором Оксфордского университета; женат на Дженифер, дочери сэра Джона Фишера Уильямса. Адрес: Банбери-роуд, Оксфорд. Я делаю пометку. Затем я перелистываю страницы в поисках Фрэнкса. Единственный, кто имеет значение в Оксфорде, - это Фрэнкс на государственной службе, наш посол в Вашингтоне после войны. Ныне барон Фрэнкс – его звание пэра, последнее из его многочисленных наград, – философ, бизнесмен, непревзойденный дипломат, а в течение последнего года или около того - ректор Вустерского колледжа в Оксфорде. Какое дело Райту до Фрэнкса?
  Я поднимаюсь обратно по лестнице, все еще тяжело дыша, когда сталкиваюсь с ним в нескольких ярдах от своего офиса.
  - Во что, черт возьми, ты играешь?
  Я выдаю легкую улыбку, которая, должно быть, похожа на гримасу. - Ключ, - это все, что у меня хватает дыхания сказать.
  - Д-д- ты рылся в моем сейфе?
  ‘ Пытался уберечь тебя от смущения. Полагаю, он отмечал расположение папок в своем сейфе, потому что именно этим я и занимаюсь. - У нас ведь нет секретов, не так ли?
  - Дело не в этом.
  - Меня тошнит от того, что меня держат в неведении.
  Мгновение мы воинственно смотрим друг на друга. Затем он пожимает плечами и улыбается своей тонкой улыбкой. ‘ Это моя вина. Я оставил эту глупую сучку Филлис держать оборону, а сама свалила в столовую.
  Я не знаю Филлис и не думаю, что сейчас у меня будет такая возможность.
  ‘Но файлы, ’ говорит он, ‘ мы проводим несколько рутинных проверок. Ничего общего с тем другим делом, расследованием дела ПИТЕРСА.
  ‘ Не смотрел. Можешь быть спокоен. Я мог бы бросить ему вызов его визитом к Фрэнксу, но это не то, как мы собираемся играть в эту игру: пока он смотрел на меня с каменным лицом, я перебирал в уме возможные варианты, и я совершенно уверен, что здесь есть связь с охотой на кротов. Я просто жду искры жизни.
  Он кивает: "Хорошо, Гарри" – и поворачивается, как будто собирается уйти, но передумывает. - Кстати, как, по-твоему, р-р-Роджер провел встречу?
  Это из-за подергивания его губ? Возможно, из-за проблем с Роджером? Не имеет значения. Все становится на свои места в одно мгновение.
  - Что ты думаешь, Питер? Я говорю в качестве прикрытия.
  ‘ Это Артур. Я думаю, он близок к срыву. Он не может понять, почему Роджер решил свернуть наше расследование.
  - Мы этого не знаем.
  - Мы д-делаем.
  ‘Новый отчет не оправдывает Митчелла полностью, он рекомендует нам рассмотреть другие кандидатуры’.
  ‘ Но готов ли Р-р-Роджер? Посмотрим. Он делает паузу. - Мы можем рассчитывать на вашу поддержку, когда шар взлетит?
  - Я буду делать свою работу, Питер, - говорю я.
  Раньше Райт мне нравился – по крайней мере, активной неприязни у меня к нему не было. Когда он ушел, я достал копию расписания Западного региона. В девять часов отправляется поезд из Паддингтона, что даст ему время дойти от вокзала до Бодлианской библиотеки к одиннадцати. Я ожидаю, что он проведет несколько часов с вырезками из книг двадцатых годов, студенческими работами, отчетами о политических митингах, а затем отправится в Вустерский колледж, и именно там будет его настоящее дело. Я не знаю, что я могу сделать, но если он так далеко переводит стрелки часов назад, я тоже должен это сделать, потому что Оксфорд - это место, где все началось.
  20
  24 Марта 1964 года
  РАЙН БЬЕТ по тротуару и окрашивает головы императоров у ворот Шелдонианского театра в горчично-желтый цвет. Чуть дальше по улице группа студентов в коротких черных мантиях простолюдинов прячется в портике Бодлианской библиотеки, хотя в колледже звонят на обед. Брод-стрит пустынна, если не считать носильщика в котелке, который проплывает мимо витрины магазина на своем велосипеде, низко наклонив голову к рулю. Я смотрю на него с раскрытой книжкой-подарком в руках, и меня захлестывает столько бурных воспоминаний, что я удивляюсь, как продавец-консультант не обвиняет меня в беспорядке и не просит уйти.
  Среди группы старшекурсников на ступенях Бодлианского музея я вижу тень мальчика Гарри. Он прилипает к камню, как сажа или как пыль на экземпляре книги в переплете из телячьей кожи, настолько малоизвестной, что ее хранят на полках над доской почета с именами тех, кому суждено жить вечно, на полках, недоступных даже серьезным студентам, потому что библиотечная лестница на шесть ступенек короче, чем положено.
  Оксфорд принадлежал англичанам среднего класса, таким как Митчелл и Холлис. Это был всего лишь еще один шаг по освященному веками пути от монастыря-интерната к правительству и профессиям, и, да, к разведывательным службам тоже. За ужином под высокой средневековой крышей с дубовыми балками в холле я слушал, как они демонстрируют самоуверенность, перекрикивая длинные столы. Они знали, что будут править Империей, но их речь и манеры были мне так же чужды, как и у самых скромных индийских кули.
  ‘Ты знаешь Англси?’ однажды меня спросил аристократ из нового колледжа.
  - Есть только один, - сказал я.
  Позже я понял, что он говорил о титулованной семье и что герцог, или маркиз, или граф где-нибудь мог бы поселиться на темном острове Уэльс, который мы называем Инис Мон по его имени.
  Большинство студентов из Уэльса ходили в Хесус, их собственную маленькую студенческую колонию на Терл-стрит. Я знал некоторых из них на первом курсе, и они рассматривали свое пребывание в Оксфорде как академический отпуск за границей. ‘Держись подальше от Иисуса, или с таким же успехом ты мог бы остаться дома", – сказал Горонуи Рис на нашей первой встрече, и я так и сделал. Это было в 1933 году. Рис только что вернулся из Берлина, и кто–то – я забыл, кто именно - попросил его выступить перед нашим Профсоюзным клубом. Он говорил с церковным красноречием своего отца-проповедника, и даже сейчас, здесь, в этом книжном магазине, при воспоминании о его страсти и его поэзии у меня к горлу подкатывает небольшой комок.
  Рис говорил о том, как социализм умирал по мере того, как Гитлер и нацисты усиливали свою хватку в Германии, и что то, что было просто кошмаром, стало повседневностью. Шестьдесят миллионов человек гордились тем, что ими управляет "банда кровожадных животных", сказал он. Это было ‘предательством и смертью всех человеческих добродетелей’. Никакого милосердия, никакой жалости, никакого покоя; безумие, о котором каждый день кричат по радио и в газетах. Германия была бы спасена только в том случае, если бы здравомыслящие люди повсюду были готовы противостоять фашизму, сказал он, – и так должно было быть с той ночи в студенческих газетах и политических клубах, в пивных подвалах колледжей и маслобойнях, подстрекаемая моим новым другом и всеми его умными друзьями, до конца моего пребывания в Оксфорде и после.
  Но это были тридцатые годы. Роджер Холлис учился в Оксфорде в двадцатые годы, когда студенты левого толка – их было совсем немного – были слишком заняты осуждением последней мировой войны, чтобы представить себе следующую. Они видели Берлин свободомыслящей столицей Европы, где, как любил выражаться Рис, можно было быть на правильной политической стороне, на пролетарской стороне, и где секс поощрялся, потому что мораль рассматривалась просто как буржуазный предрассудок. Никто и представить себе не мог, что на дне болота скрывается чудовище.
  Я не знаю, был ли Холлис студентом-радикалом (я в этом очень сомневаюсь). Я действительно знаю, что он был современником и знакомым Дика Уайта, и что Райт летит на этом самолете в одиночку. Я предполагаю, что он надеется найти в Бодлианской библиотеке достаточно, чтобы оправдать эту поездку на рыбалку, и что если он этого не сделает, никто ничего не узнает. Я наблюдал, как он пробегает под зонтиком по Старому школьному двору, вытряхивает его досуха и исчезает в библиотеке, где будет листать студенческую газету, протоколы заседаний клуба и отчеты о дебатах Оксфордского союза. ‘Р. Х. Холлис восхвалял Ленина’, я уверен, подошло бы неплохо. Если он найдет это, я съем его фетровую шляпу. Если нет, кто знает? Он может просто сотворить что-то из разреженного воздуха или даже из ящика, полного пыли.
  Райт появляется только в пять минут третьего. Со скамейки в "Кингз Армз" я наблюдаю, как он поворачивает налево от библиотеки на Брод-стрит. Я допиваю свою пинту и следую за ним. Десять минут до Вустерского колледжа, а у него встреча в половине шестого, так что он может заскочить в кафе в Глостер-Грин на чашку чая с булочкой. Новому барону-ректору Вустера и его товарищам будет хорошо знакома история студента-любителя вина и роз, который был изгнан колледжем перед выпускными экзаменами, но вырос и стал стражем национальной безопасности. Холлис будет постоянным посетителем "высокого стола". Я думаю, у МИ-5 есть специалист по выявлению талантов и контакт в колледже (у меня это был казначей). Если это так, Райт, как обычно, польстил ему ложной конфиденциальностью. Что-то вроде ‘Мама - подходящее слово, но один из современников сэра Роджера, возможно, разговаривает с русскими. Ты можешь помочь?"
  Дождь прекратился, и студенты и экскурсанты вышли поиграть. На Брод-стрит для меня достаточно укрытия, и Райт не принимает никаких мер предосторожности, которые становятся второй натурой в полевых условиях. Он выглядит растерянным, захваченным раздумьями, останавливается у ворот Эксетерского колледжа, касается губ, смотрит на часы. Я прохожу за ним еще немного, и он снова останавливается. Теперь в тридцати ярдах передо мной противоположная сторона улицы, витрина магазина с отражениями слева от него, припаркованные машины справа, и если он повернется к ним, то может увидеть меня. Я чувствую, что именно это он и собирается сделать, и бросаюсь на мои шнурки перед железными воротами Тринити. Конечно же, он развернулся и возвращается по своим следам. Я делаю то же самое.
  Прямо перед нами Брод-стрит и величественные круглые читальные залы с куполом Рэдклиффской камеры, а слева от нее - высокая стена и ворота колледжа для выпускников All Souls, где все члены - стипендиаты и мудры, как Соломон.
  Он идет к проходу между колледжем и Университетской церковью, затем налево, к Высотке, и я следую за ним. Но я слишком медлительна, слишком осторожна, и я потеряла его палевую фетровую шляпу среди шляп и покачивающихся голов на тротуаре. Он в ложе "Всех душ"? Да, это будут "Все души". Я все еще раздумываю, не подождать ли его в кафе напротив, когда он снова выходит на улицу. Десять ярдов, максимум пятнадцать, и если он посмотрит вбок, то наверняка увидит меня. Благодарю Бога за его шляпу, потому что пока он поправляет ее, я поворачиваюсь, чтобы найти убежище в Университетской церкви.
  Портье в "Окаянных душах" приветствует меня по имени. ‘ К мистеру Ризу, сэр? ’ спрашивает он, как будто это было только вчера. - Боюсь, мы давно его не видели.
  - Последний джентльмен спрашивал о мистере Рисе?
  Портье колеблется. ‘ Не могу сказать, сэр. ’ Райт показал ему полицейское удостоверение и попросил ничего не говорить.
  ‘Все в порядке", - говорю я. "Профессор Берлин в колледже?"
  Тридцать лет назад его комнаты находились на другой стороне двора. Я сижу на скамейке рядом со студентом-аспирантом с копной волос и ужасающими прыщами и жду, когда он выйдет. Рис порекомендовал Берлин мне и, я полагаю, меня ему. Берлин - первый еврей, избранный в призовую стипендию организации "Все души", Рис - первый валлиец. Берлин был умнее, Рис - интереснее, по крайней мере, так казалось этому бедному студенту. Иногда я был гостем на их собраниях, меня приглашали полюбоваться их остроумием и эрудицией, и теперь Исайя Берлин - профессор найт и международный эминанс гриз, в то время как Горонви живет в дикой местности, созданной им самим.
  Дверь открывается, молодой человек выбегает с новой книгой Берлина о свободе подмышкой, и я проскальзываю внутрь, прежде чем мой прыщавый спутник успевает занять его место. Исайя стоит на коврике перед электрическим камином с сигаретой в уголке рта. Кажется, что он погружен в свои мысли, как и подобает философам. Затем он поворачивается и видит меня, и его густые брови приподнимаются над оправой очков. ‘Арри, ’ говорит он с широкой улыбкой, ‘ заходи, заходи’, - и он тушит сигарету и делает шаг вперед, чтобы пожать мне руку. ‘Какое неожиданное удовольствие. Садись. Что вы сделали с мистером Джеффрисом?
  Я полагаю, что так зовут аспиранта, который так терпеливо ждет у дверей великого человека своего часа тепла и света: Мистер Джеффрис, пожалуйста, не могли бы вы прийти завтра в это же время?
  Затем Исайя звонит, чтобы заказать чай. Я слушаю его четкий английский с русским акцентом и во второй раз за сегодняшний день чувствую комок в горле, что является бессовестной слабоумностью с моей стороны. Он одет в дорогой костюм-тройку из темной шерсти, который, вероятно, был сшит на Сэвил-Роу, и все же не совсем английский джентльмен. Но я уверена, что он не хочет им быть. Сейчас ему за пятьдесят. Тонкие морщинки, пролегшие дугой между его щекой и подбородком, превратились в складки, а то немногое, что осталось от его волос, поседело на виске. Но какое значение все это имеет для философа с глазами, которые, кажется, всегда искрятся сочувствием и остроумием. Он говорит, что я не выгляжу ни на день старше, что, конечно, приятно. Я уверена, он помнит, какая я тщеславная, потому что он помнит все.
  Сидя в старом кресле у камина, окруженного книгами и произведениями искусства, можно снова поверить в то, что человек движется к совершенству. Разведчик приносит чай, Исайя разливает, и мы не говорим ни о чем, что могло бы угрожать его красивым чашкам из костяного фарфора. Естественно, он знает, что я работаю на Службу и что Рис тоже был там какое-то время, потому что люди в Оксфорде, подобные Исайе, знают. Он в хороших отношениях с нашими старыми профессорами Хартом и Занером, а другой философ найт, Хэмпшир, является его другом и сотрудником. Он был знаком с Берджессом и был приглашен пообедать с ним на той неделе, когда тот сбежал в Москву. Итак, он сразу понимает, что я имею в виду, когда я говорю: "Сегодня здесь был еще один из нас, человек по фамилии Райт, и он спрашивал о Рисе".
  Исайя снимает очки и подносит их к губам. - Разве это еще не конец?
  - Боюсь, что это не так.
  - Полагаю, у вас с ним нет ничего общего, иначе вы не потрудились бы навестить меня.
  Я печально улыбаюсь. - Я читал его статьи для журнала Encounter . Как ты думаешь, он знает, что это финансируется ЦРУ?
  Берлин поднимает брови. - Я и не ожидаю, что он это сделает.
  - Он живет в Лондоне? - спросил я.
  Исайя встает со стула и берет со стола толстую записную книжку с адресами. - У вас есть ручка? Южная терраса, Терлоу-сквер, Южный Кенсингтон. Кажется, у меня нет номера, но это не составит труда для человека вашей профессии, не так ли? Он захлопывает книгу. ‘ Он был в больнице, вы знаете. Нервный срыв. Он все еще довольно хрупок и все еще слишком много пьет. Без гроша, конечно. Бедный...?"
  ‘ Его жена? Маргарет. Марджи.
  ‘ Так ее зовут? Бедняжка Маргарет. Сигарету? Он протягивает мне элегантную серебряную коробочку. ‘ Ты помнишь Мориса Боуру? Надзиратель в Уодхэме. Морис говорит, что Горонуи просто хотел кого-нибудь пырнуть ножом. Вот так просто. Ему было все равно, кому он причинял боль, когда он обличал невинных людей в своих газетных статьях".
  Одним из этих ‘невинных’ был Энтони Блант, но я не говорю об этом, потому что знаю, что они в отличных отношениях.
  ‘Не слишком ли много в нем валлийского?’ - спрашивает он. ‘Горонуи напоминает мне вашего премьер-министра Ллойд Джорджа. Восхитительный, нежный, тщеславный, источник огромной жизненной силы, но при этом раздражительный и порывистый. Пленник своего воспитания и ожиданий других людей. Всегда enfant terrible, таким же был и бедняга Гай. Он делает паузу. - Но ты знал их лучше, чем я.
  - Я не уверен, что это сделал я.
  Снова надев очки, он наклоняется вперед и пристально смотрит на меня. - Чего ты хочешь, Арри?
  - А что-нибудь обязательно должно быть?
  ‘ Нет, но есть, не так ли? Этот человек, Райт … Ты хочешь, чтобы я поговорил с Рисом, прежде чем он это сделает.
  - Совершенно верно.
  - И сказать ему, чтобы держал рот на замке?
  - Скажи ему, пусть дважды подумает, прежде чем ударить кого-нибудь еще.
  -Ты?-спросиля
  Я улыбаюсь. - Его друзья и твои в этом университете.
  ‘ Понятно. Потому что у вас есть основания полагать...?
  ‘ Да, хочу. Со стороны Риса было бы ошибкой что-либо предлагать Райту. Pryfed i cachu. Летит в тартарары, Исайя.
  - Могу я поинтересоваться, имеет ли это какое отношение к защите нашей страны?
  ‘ Думаю, да. Наши ценности, конечно. То, за что мы боролись на войне. Наша независимость – ваш взгляд на свободу и мой. Рискуя показаться избитым, Quis custodiet … Я забыл латынь, но уверен, что она у вас есть – кто охраняет стражу?
  ‘Quis custodiet ipsos custodes. Но Ювенал писал о верности в браке.’ Он смотрит на меня достаточно долго, чтобы убедиться, что я чувствую себя неловко, затем кладет руки на колени, чтобы подняться. ‘ Почему бы тебе самому не сказать Рису, Арри? Это гордость? Это страх? Не думаю, что хочу быть вовлеченным. Надеюсь, ты понимаешь.
  -Конечно.
  Я знаю, что мне его не переубедить, и когда он встает, я следую его примеру, и мы шаркаем по полированному полу к двери. Я собираюсь предложить ему руку, когда он спрашивает: "Как вы думаете, Райт захочет поговорить со мной?"
  - Боюсь, что так.
  Он кивает. ‘Горонви не был большим коммунистом. Его больше интересовали драмы и женщины. Он находил привлекательной порочность Гая, и Гай знал, как манипулировать им. … Это его погубило.
  В холодном, твердом, влажном каменном мире за пределами кабинета Исайи я снова ищу убежища. Дождь стекает каскадами с горгулий и водосточных желобов и гудит в монастыре Всех Душ, как хор пожилых монахов в их офисе. Когда я слушаю в чем-то вроде транса, музыка меняется, и я слышу эхо этого колледжа тридцатых годов, непочтительное, провокационное, атональное, голоса Риса и Боуры, Берлина и Берджесса, от которых я узнал, что есть только два непростительных греха: невежество и скука. (Объясните это мужчине в желто-коричневой фетровой шляпе, пожалуйста.) У нас не было много времени для святых ни тогда, ни когда-либо еще, но я помню слова старой молитвы святому Петру, которую я часто слышал в часовне всех святых: "О славный апостол, который может связывать и отпускать грешников по своему усмотрению, прости тех из нас, кто выбрал прогрессивный путь, особенно тех, кто был активнее других – мы были очень неопытны в суждениях’. Аминь.
  21
  23 Апреля 1964 года
  КогдаАртур Мартин подносит к губам СТАКАН С водой, он дрожит. Он делает один глоток, потом второй, затем аккуратно ставит бокал на стол для совещаний генерального директора рядом со своим блокнотом и магнитофоном. Он предложил нам основное блюдо, теперь блюдо, которое подается холодным, естественно. Он не торопится, чтобы убедиться, что мы насладимся его триумфом: гимназист, который не смог поступить в университет, побеждает Бланта, профессора Найта и любимца дворца. После одиннадцати раундов собеседований почти за столько же лет нокаутом в двенадцатом.
  ‘ Я сказал ему, что Кэрнкросс признался несколько недель назад и поблагодарил меня за то, что я заставил его сделать это. Затем Блант попросил меня дать ему пять минут на то, чтобы побороться со своей совестью, и я позволил ему выйти из кабинета. Он вернулся с напитком – виски, я думаю, – встал у окна и сказал: “Это правда”. И вот, на этом все закончилось: он сел в свое кресло и признался.
  Мартин откидывается на спинку стула с улыбкой, которая напоминает мне болезненное благочестие гипсового святого. Он думает, что признание Бланта - это его апофеоз после многих лет мученической смерти от рук Кавалеров Службы – ее неверующих. ‘Молодец, Артур", - хором повторяем мы.
  ‘Он не сожалеет", - говорит Мартин и включает запись, чтобы мы могли услышать, как сэр Энтони говорит что-то вроде "почему я это сделал" о тридцатых годах, фашизме и своем видении лучшего пути. У него глубокий и сладкозвучный голос, дорогой акцент, утонченный язык, очаровательные манеры. Он идеальный английский джентльмен из разряда умных столичных джентльменов - только это не так, потому что он тайный гомосексуалист и шпион. Он мне не нравится, но я испытываю к нему жалость и тревогу, потому что запись, которую мы слушаем, - это только начало. Мартин обещает выжать из него все соки.
  На следующее утро я беру такси до новой штаб-квартиры МИ-6 к югу от реки, чтобы проинформировать сэра Дика. Сенчури Хаус именно такой уродливый, каким и предсказывали Six's bar sages, и хотя мы переехали совсем недалеко от нашего старого дома, кажется, что это огромная пропасть. Возможно, Дик надеется, что правительство забудет о нашем существовании. Еще немного, и мы, возможно, окажемся на краю известного мира, и тогда трансформация будет завершена. Вместо того чтобы шпионить за нашим врагом, мы сможем посвятить все наши серые будни расследованию деятельности наших собственных людей.
  Дик говорит мне, прежде чем мой зад касается его кожи, что он ‘всегда ненавидел Бланта’ и что его ‘высокомерие раздражает", а я совсем не так помню их отношения. И я говорю ему, что Блант назвал другого своего партнера в Кембридже - Лео Лонга – русским агентом. Дик кивает, как будто он уже знает это, что он вполне может и сделать.
  ‘ Он знает, как зовут его замену в Пять? ’ спрашивает он. "Москва позволила бы ему уйти в отставку только после войны, если бы могла рассчитывать на еще более авторитетный источник".
  ‘ Вы правы, сэр, ’ говорю я, потому что он хочет быть таким. Должен быть больший предатель, чем Блант, кого-то, кого можно обвинить в ошибках пятидесятых, в упущенных уликах, в допросах, которые ни к чему не привели, в провале времен Дика Уайта.
  ‘Вы знаете, я поддержал заявление Лео Лонга о приеме на Службу’, - говорит он, когда я поднимаюсь, чтобы уйти. ‘Господи! Какой беспорядок".
  В течение следующих нескольких дней мы подробно изучаем жизнь Энтони Бланта. Райт и Макбарнет готовят аналитические записки, и я подключаюсь к материалам Six. Мартин встречается с Блантом ночью, а на следующее утро мы просматриваем записи и проверяем, нет ли уклонений и лжи. Он говорит, что был завербован Берджессом, что их первым контролером был венгр по имени "Тео", что в 1937 году его заменил контролер по имени ‘Отто’ откуда-то еще из средней Европы. Они оба были образованными людьми из среднего класса, которые знали, как сделать пролетариат привлекательным для выпускников Кембриджа. ‘Я не думаю, что стал бы шпионом, если бы подход исходил от русского, а не от европейца", - говорит он. Но ‘Отто’ был отозван в Москву в 38-м году во время одной из чисток дяди Джо Сталина, и в течение нескольких месяцев кольцо оставалось без контролера. Контакт снова был установлен через первую из многочисленных жен Филби. - Потому что у Ким была только одна цель в жизни - стать шпионом.
  Катушки прокручивают еще несколько футов ленты и переходят к сороковым, а вскоре приходит время зашнуровывать пятидесятые, и на них появляются имена, но только тех людей, которые известны Службе или на самом деле не имеют значения. Мартин теряет терпение.
  Я слышу, как он спрашивает: "Кто заменил тебя через пять лет?"
  И Блант отвечает: ‘У меня было большое искушение остаться. Но я им был не нужен. Ким поднималась на вершину Сервиса. Я знаю, чего ты хочешь, но ничем не могу тебе помочь.
  Но мы все равно идем дальше.
  Во второе воскресенье мая я выделяю несколько часов на ланч, чтобы отпраздновать день рождения Эльзы. Бетан и Мэри присоединяются к нам в отеле Ritz. Бетан готовится к выпускным экзаменам перед университетом и каким-то образом умудрилась снова поссориться со своей матерью. Она говорит, что хочет жить со мной, и застенчиво смотрит на Эльзу в надежде хоть немного подбодрить. Моя умная, привлекательная, забавная жена заставляет их обоих есть у нее с ладони, и я очень благодарен, потому что мне нравится снова быть отцом.
  Мы разглядываем витрины на Пикадилли и бродим по Трафальгарской площади, где сторонники ядерного разоружения проводят кампанию за то, чтобы страна подавала пример. Почетный член лейбористской партии Barking ждет, чтобы выступить.
  Эльза подталкивает меня локтем. - Дриберг.
  - Тот самый.
  Старина Том Дриберг часто болтался с Гаем по Бентинк-стрит, и ему хватило предусмотрительности навестить его в Москве, чтобы написать книгу о том, почему он перешел на другую сторону.
  - Давай не будем болтаться без дела, - говорю я, - а то мы можем попасть на фотографии Особого отдела.
  Эльза смеется. - Хуже для тебя или для кого-то из защитников вроде меня?
  - Ты, потому что я работаю под прикрытием.
  Мы проводим девочек по Уайтхоллу и показываем им, где работает Эльза в новом Министерстве обороны. Военного министерства больше нет; оно переехало в унылое белое неоклассическое чудовище, которое кто-то без воображения окрестил "MOD Main", и его вполне можно принять за блок Коммунистической партии в Москве. И папа – девочки хотят знать – где папа работает? ‘ Папа работает через дорогу, в Министерстве иностранных дел, ‘ говорю я, - и бедному папочке теперь нужно идти туда. Я слушаю, как они с Эльзой смеются, уходя, затем переходят Даунинг-стрит. Королева Папок ждет меня в своей разноцветной шали. ‘Не сбежать в Москву?’ – спросит она - она всегда так делает. Я скажу ей, что снимался в "Ритце", и приглашу ее на танец.
  Утро понедельника, и в коридоре советской контрразведки происходит чудовищный скандал. Питер Райт знает почему. ‘Артур и Малкольм", - говорит он с кривой улыбкой. ‘Малкольм хочет перевести некоторых наших людей на другие должности’.
  Бедный Малкольм Камминг - глава отдела D (контршпионаж) и, теоретически, человек, отвечающий как за советский отдел Мартина D1, так и за исследования Райта D3. На практике Артур пишет свои собственные правила. Насколько он понимает, Камминг хорош для подсчета скрепок и ни для чего другого.
  ‘Это непростительно, ’ говорит Райт, - именно тогда, когда все идет своим чередом. М-м-Малкольм такой олдскульный’. Он имеет в виду, что Камминг - старый итонский кавалерист и неверующий, который думает, что Мартин одержим доказательством дела ПИТЕРСА (так оно и есть), и что он скрывает улики от генерального директора (в этом он тоже прав); и что охота на крота наносит ужасный ущерб Службе (возможно, так оно и есть). Я все еще нахожусь в D3, когда Мартин распахивает дверь с такой силой, что она врезается в один из драгоценных картотечных шкафов Эвелин.
  ‘Отстранен от работы!" Он бледен и дрожит. ‘Камминг передал это Холлису, и он отстранил меня за недисциплинированность. Тебе придется взять на себя прямой отчет, Питер. Мы не можем сейчас остановиться.
  И вот что происходит, только у Райта есть собственные идеи о том, как это сделать, и одна из них - поставить кого-нибудь со старой Бентинк-стрит напротив Бланта: меня.
  ‘ Ты собираешься это сделать? - Спрашивает Эльза, когда я рассказываю ей об этом где-то около полуночи.
  - Боюсь, это замутит воду.
  - Тогда не делай этого, Гарри, - говорит она.
  Но Райт настойчив и расчетлив. ‘Б-Б-Блант знает, что мы идем ощупью в темноте", - говорит он в первый день отпуска Мартина по садоводству. ‘Нам нужно его немного встряхнуть. Я буду вести себя отвратительно, а ты можешь стать его другом.
  Эвелин отрывается от бумаг, которые изучает. - Это будет нетрудно, правда, дорогая?
  –Эвелин, кариад, мы с Энтони никогда не были близки - вы, должно быть, путаете меня с сэром Диком Уайтом.
  Следующим вечером у дверей "Курто" нас встречает Брайан, изнеженный молодой протеже режиссера. Брайан удивительно высокомерен, как это часто бывает с прекрасными художниками. Мы, должно быть, выглядим как старые взломщики в наших плащах, потому что он настаивает на том, чтобы идти позади нас, я полагаю, на случай, если мы украдем что-нибудь из институтского антиквариата. Я поражен элегантностью и роскошью круглой лестницы восемнадцатого века, по которой Энтони каждый день поднимается в свои личные апартаменты. Холлис приказал нам действовать осторожно, чтобы Энтони не передумал и не решил бежать в Москву. Райт абсолютно не намерен подчиняться приказам Холлиса. Брайан ведет нас через гостиную, в которой первый мужчина соблазняет первую женщину яблоком. По какой-то причине картина напоминает мне, что Гай сказал, что его друг Энтони предпочел сыграть женскую роль. В те годы, что прошли на Бентинк-стрит, между нами не было утраченной любви. Интересно, попытается ли Блант поменяться со мной ролями, сославшись на то время?
  ‘ Как дела, Гарри? - спрашивает он, как будто это было только вчера. Он, должно быть, удивлен, увидев меня, но годы тайной жизни гомосексуалиста и русского шпиона сделали его даже более опытным, чем все мы, в сокрытии своих истинных чувств. Пока Райт говорит, он застенчиво поглядывает на меня, как один из друзей моей дочери-подростка. Его лицо вытянутое, в морщинах и осунувшееся, возможно, от забот, а его твидовый костюм выглядит немного мешковатым. Но он всегда был высоким и худым, как чайная ласка, с таким небольшим количеством плоти в теле, что просто чудо, что он не дребезжит. Ему за пятьдесят, может быть, пятьдесят семь (я помню вечеринку по случаю дня рождения на Бентинк-стрит). Рис обычно говорил, что он хитрый парень, что он ‘чувствительный и застенчивый", и ни один мужчина не мог надеяться на более верного друга. Я не очень хорошо знаю Энтони, но думаю, что в его жизни было очень мало любви и смеха.
  Мы сидим у его камина, и я делаю комплимент его кабинету, который оказался именно таким, каким я и ожидал его увидеть, с прекрасной мебелью и картинами старых мастеров, а над камином - его собственная картина Пуссена; он с гордостью рассказывает мне, что его ученики позолотили замысловатые гипсовые карнизы и фризы.
  Похоже, Райт не интересуется искусством. ‘Мы слышали, что ты хотел сказать, Энтони", - говорит он, включая магнитофон. - Я не думаю, что ты сказал Артуру правду.
  Плечи Бланта напрягаются. "Я ответил на все его вопросы", - раздраженно говорит он.
  ‘ Это н-чепуха, и ты тоже это знаешь. Мы выполнили свою часть сделки, как джентльмены. Ты не сохранил свою.
  ‘ Я не понимаю, о чем ты. В уголке правого глаза Энтони дергается нерв.
  ‘ В пять часов вы должны узнать имя вашего преемника. Вы его проинформируете.
  — Я тебе уже говорил...
  - Ты знаешь.
  -Откуда ты знаешь, что я знаю?
  "Потому что так устроена Москва!"
  Энтони скрещивает свои длинные ноги, затем стряхивает пылинку с колена брюк. Он знает, как работает Москва, и он знает, что Райт нагло врет. - Я же сказал тебе, больше никого не было.
  Райт рявкает на него: ‘Давай! А как же твоя с-с-совесть? Вы думали об агентах, которые были казнены из-за вас?"
  - Смертей не было.
  ‘ Шпион МИ-6 в Кремле? Подвергнутый пыткам и казненный – и были другие.
  Блант нетерпеливо вздыхает. ‘ У нас был шпион в Кремле? Я не знал. Я не подвергал ничьей жизни риску.
  ‘ Но Ким это сделала, - говорю я. - Тридцать, сорок наших агентов?
  ‘ М-больше, ’ вставляет Райт. - Намного больше.
  - И ты знал, не так ли, Энтони?
  ‘Никто не умирал из-за меня", - снова говорит он.
  - Что ж, я уверен, это утешает.
  Блант на мгновение закрывает глаза, и я наклоняюсь вперед, чтобы выключить магнитофон. ‘ Хорошо. Может быть, выпьете?
  Он слабо улыбается. - Это все еще виски?
  Когда он поднимается, я вспоминаю изящного веретенообразного паука, который, как вы видите, цепляется за кирпичи в осенних подвалах. ‘ У меня тоже есть несколько сэндвичей на кухне, ’ говорит он. - Думаю, с ветчиной и яйцом.
  Как только за ним закрывается дверь, Райт вскакивает на ноги. ‘ К- держи ухо востро, ладно? И, достав из кармана рулетку, он отмечает высоту и ширину дымохода. ‘ Что вы думаете? Примерно в шести дюймах от правой стороны и, скажем, в двух футах от пола? Это будет непросто, но...
  Ох, какой свет у него в глазах. Он собирается попросить оборванцев из А2 просверлить стену и вмонтировать зондовый микрофон. Лучшего времени и быть не могло, потому что строители находятся в соседнем доме.
  ‘Телефон не может п-п-уловить, что он говорит здесь, потому что он передвинул его в конец коридора … Он н-не дурак.
  ‘ Нет, ’ говорю я. - Энтони не дурак.
  Сэндвичи представляют собой идеальные белые треугольники. Блант пьет джин; мы – его мучители – виски. Магнитофон остается выключенным, и либо это, либо джин имеют значение, потому что Энтони кажется более непринужденным.
  ‘Прости, Питер, я ничем не могу тебе помочь", - говорит он раз, другой, третий, когда мы возвращаемся к вопросу о "кроте" в верхушке МИ-5. Что насчет его куратора, ‘Отто’? Он когда-нибудь упоминал ...? Он выявлял таланты не только в Кембридже, но и в Оксфорде, не так ли? А Берджесс ... ты помнишь? Возможно, он проговорился о чьем-то имени? Но Блант и на это опускает свою биту.
  ‘Вы не поверите, ’ говорит он, - но я могу вам сказать, Гай любил эту страну’.
  Райт насмешливо фыркает. "Он хотел, чтобы Британия была коммунистической".
  Энтони не может подавить мимолетную улыбку. - Гарри, ты знал Гая, ты был его другом...
  ‘ Парень работал на Советский Союз, ’ говорю я.
  - И ты тоже помогал Р–русским, Энтони, - говорит Райт, - не этой стране - Р-России.
  Блант закрывает глаза и раздраженно качает головой. ‘ Ты, должно быть, пережил это, Питер. Ты не можешь понять...
  ‘ О, я все прекрасно понимаю, Энтони, ’ сердито говорит он. ‘ Я все знаю о тридцатых годах. Мы были бедны. Мне пришлось бросить школу, и мой мир рухнул. Мой отец потерял работу и пристрастился к бутылке. О, я помню тридцатые!"
  Краска приливает к щекам Энтони, и он бормочет: ‘Извините’. Неловко, когда под твоим Пуссеном тебе напоминают, что все сводится к классу, особенно если ты был отважным защитником пролетариата. Я представляю, что это похоже на тишину в гостиной милорда, когда лакей объявляет, что у него в гостях дочь хозяина дома по-семейному. Райт неловко ерзает на стуле рядом со мной. ‘ Рис знал, что ты п-п-работаешь на другую сторону, не так ли? ’ говорит он, возможно, чтобы смутить нас обоих.
  - Глупо было со стороны Гая доверять ему.
  - Р-Рис тоже был членом Коммунистической партии?
  Блант колеблется.
  -Ну же, Энтони ...
  -Да.
  - И к нему обратился Б.Берджесс?
  - Вообще-то, Рис спросил Гая, может ли он присоединиться к Вечеринке.
  -Ты уверен? - спросил я.
  ‘ Так сказал Гай. Гай хотел, чтобы Рис остался снаружи и работал на благо мира по-другому.
  - В качестве советского агента?
  -Да.
  Я слышу звяканье льда и стекла рядом со мной. Райт пьет, и я тоже пью, чтобы несколько секунд подумать.
  -Рис отрицает, что был членом Партии, - говорю я.
  - Ну, он бы...
  Блант протягивает нам свой портсигар, я беру сигарету и, наклоняясь вперед, чтобы прикурить, поднимаю глаза на его лицо. - Между тобой и Горонуи Рисом нет прежней любви, не так ли, Энтони?
  ‘ Он написал несколько непростительных вещей о Гае, ’ ровным голосом говорит он. ‘ Ты знаешь, как они были близки. Я думаю, он боялся этого, – и он указывает на нас двоих, – или чего похуже.
  ‘ А у Риса есть причины бояться? Спрашивает Райт.
  Рис собирался искать таланты для нас в Оксфорде. Помоги Гаю убедить студентов заняться чем–нибудь полезным для Партии - Министерством иностранных дел, государственной службой. Но прежде чем вы спросите, я не знаю, удалось ли ему кого-нибудь убедить. И он ушел от нас в тридцать девятом...
  - Но ты остался ...
  ‘Ты же знаешь, что я это сделал", - отвечает он. ‘Послушай, уже поздно ...’ Он затягивается сигаретой и бросает окурок в пепельницу. - Мы можем отложить это на другой день?
  Но Райт подобен гончей с костью. ‘Вы знаете женщину по имени Дженифер Харт?’ - спрашивает он. - Девичья фамилия Фишер Уильямс.
  Блант кладет руки на колени, чтобы подняться. ‘ Не совсем. Немного.
  - Значит, ты д-знаешь ее.
  ‘ Немного. Через общего друга.
  -Кто?-спросиля
  ‘ Кто-то здесь, в Институте Курто. Послушайте, мы можем?.. ’ и он умоляюще смотрит на меня.
  Я сразу говорю: ‘Мы можем’ и тоже встаю. - Думаю, на сегодня достаточно.
  Естественно, Райт в ярости и говорит мне об этом на улице. Мы стоим и спорим под уличным фонарем, как пара старых шлюх, которые выпили больше одного из восьми, пока таксисты объезжают Портман-сквер в надежде получить с нас плату за проезд. Я встречаю его гнев словами ‘Я мистер Хороший, помнишь?’ и утверждаю, что мы не будем выпытывать правду у Энтони; а что насчет крота в МИ-5, что насчет ЭЛЛИ, и когда мы решили порыбачить на малька?
  ‘ Ты думаешь о Рисе, ’ говорит он, и это звучит как обвинение.
  ‘ И все остальное, Питер. Послушай, Блант присматривает за Блантом. Он годами пускал дым нам в задницу. Спроси Артура.
  ‘ Может быть, ’ холодно говорит он, ‘ но вы его слышали. В Оксфорде тоже были – есть – свои коммунисты. ЭЛЛИ, возможно, принадлежит к оксфордскому кружку. Там был Грэм Митчелл и другие.
  ‘ Хорошо, ’ нетерпеливо говорю я, - поэтому я скажу Дику Уайту, что мы сейчас разыскиваем всех, кто когда-то был членом Партии, не только на Службе, но и везде, где сможем их найти. Кстати, это идея Энглтона?
  Райт ставит кейс, чтобы обеими руками поправить фетровую шляпу. ‘ Теперь я глава отдела D3. Это is мой бизнес, мой хлеб с маслом – мой.’ Прежде чем я успеваю ответить, он ступает в канаву, протягивая руку, чтобы остановить проезжающее такси. ‘ Вы не п-возражаете, если я возьму это? Оно останавливается в нескольких футах от него.
  - Продолжай, - говорю я, вкладывая в голос столько льда, сколько могу.
  Дверца кабины открыта, и Райт собирается забраться внутрь, когда снова поворачивается ко мне. ‘ Ты чего-то боишься, Гарри? Так вот в чем дело?"
  И он исчезает прежде, чем я успеваю придумать что-нибудь, чтобы отвлечь его жало.
  22
  23 Мая 1964 г.
  ELSA СПИТ. У меня нет желания. Уснуть означало бы потерять совершенную тишину и удовлетворенность этого часа. Она лежит в моих объятиях, и я стараюсь не шевелить ни единым мускулом, чтобы не разбудить ее, только радуюсь биению ее дыхания, теплу и аромату ее кожи, ее волосам на моей подушке. Ее старый плюшевый мишка смотрит на меня из плетеного кресла справа от двери. На комоде красного дерева стоит фотография ее матери, а литографию Пикассо, которую она купила на прошлой неделе в галерее на Корк-стрит, она повесила на стену напротив, рядом с акварелью с изображением девочек. Шкаф приоткрыт. Ее черное шелковое вечернее платье соскользнуло с вешалки и валяется на полу. Ее туфли. Мои туфли. Ее викторианская шкатулка с драгоценностями на туалетном столике. Старая папина лампа Дэви на каминной полке (‘Правда, Гарри? В спальне?’). Я радуюсь этим вещам. Позови меня к ограде часовни, чтобы я разделил прошлые годы.. Ради любви, которую я бормотал другим, я прошу у тебя прощения. Кариад, я прошел этот путь, и теперь я вижу. Пятьдесят - это слишком поздно (ты хотела детей?), Но я знаю одно: я люблю тебя больше жизни – да, этого лжеца, этого старого служебного циника, – и я никому не позволю разлучить нас.
  ‘ Гарри? Она внезапно поворачивается ко мне лицом, и я понимаю, что она все это время не спала.
  ‘ Я люблю тебя, ’ говорю я и целую ее в волосы.
  - Гарри ... Ты говорил с Блантом?
  - Да. - И Я знаю, что это неразумно и нам следует подождать до утра, но все равно спрашиваю ее. - Ты ведь никому не рассказывал об этом деле, кариад?
  Она приподнимается на локте и тянется к прикроватной лампе. - В чем ты меня обвиняешь?
  - Я тебя не обвиняю, я спрашиваю.
  - Это не то, на что похоже.
  Я пытаюсь погладить ее по щеке, но она грубо отводит мою руку в сторону. "Я спрашиваю, потому что люблю тебя, – говорю я, - и я не хочу, чтобы кто-то причинил тебе боль - причинил боль нам".
  — Но ты же знаешь, что я не стал бы говорить с...
  - Пожалуйста, дорогая, - перебил я ее, - когда ты в последний раз общалась с Дженифер Харт?
  Модных битников в беретах и водолазках, которые почти все выходные прогуливаются взад-вперед по Кингз-роуд, выгнала из "Белого оленя" толпа любителей собачьих бегов. Общественный бар полон мужчин, которые все еще носят кепки и говорят на лондонском диалекте. Первая гонка на "Стэмфорд Бридж" начинается через час, и я узнаю от молодого энтузиаста рядом со мной, что фаворита зовут Пимпернель, и если я захочу пофантазировать, он с радостью возьмет мои деньги.
  В зеркале за стойкой я наблюдаю за Рисом с его газетами и пинтой пива, сигарета свисает с его нижней губы, как валлийский попай. Прошло восемь лет с тех пор, как мы виделись в последний раз, и даже в противоположных концах прокуренного бара я вижу, что эти годы не были к нему добры. Nefoedd wen. По правде говоря, я немного шокирован. ‘Короткая жизнь, но веселая", - любил говорить он, и теперь эти годы, проведенные в аду, догоняют его. Несмотря на все это, он по-прежнему красивый мужчина: возможно, Генри Фонда в "Двенадцати разгневанных мужчинах" или Берт Ланкастер в "Леопарде". Его волосы поседели, но по-прежнему вились непослушно, а густые брови такие же темные и выразительные, как и в тот день, когда я впервые встретила его тридцать лет назад, и если его лицо покрыто морщинами и пятнами от тяжелой жизни, то оно не потеряло своей формы. Мужчина справа от него встает с пустым стаканом. Рис вынимает сигарету из уголка рта и улыбается, и я вижу вспышку озорного очарования зеленоглазого, которое разбило много сердец. Умные женщины – писательницы Элизабет Боуэн и Розамонд Леманн, если не считать двух, – бросились к его ногам, и многие мужчины хотели бы этого. Он был и, несомненно, остается блестяще одаренным ребенком, избалованным и опасным.
  Бармен звонит в колокольчик, двери паба открываются, и посетители встают почти как один. Я ухожу с ними и жду на противоположной стороне улицы, пока Рис не выберется в свое время. Он направится к барже, как делал вчера и позавчера. Я слежу за его отражением в витрине магазина, пока он тревожно оглядывает тротуар. Кто-то, должно быть, гремел в его клетке, и не требуется особых усилий, чтобы понять, кто этот кто-то может быть. Но с тобой все в порядке, Горонви, сегодня тебя больше никто не преследует. Он идет, прихрамывая, по запруженному людьми тротуару и примерно через сотню ярдов поворачивает налево на Олд-Черч-стрит, затем направо на набережную Челси, где переходит реку.
  Ризы борются изо всех сил. Из рук в руки с тех пор, как его выгнали со своего поста в университете Аберистуита за то, что он писал свои непристойные статьи для People. Берлин дал мне адрес в Кенсингтоне, но той квартиры больше нет, машины тоже. Они всего на шаг впереди налогового инспектора. Бедная Марджи. Она была совсем невинной, когда влюбилась в Риса. Слушая их обещания оставить всех остальных, я понимал, что она не могла иметь ни малейшего представления о неуравновешенном, ненадежном, любящем удовольствия эгоисте и донжуане, которого она обещала любить, почитать и повиноваться всю жизнь. ‘Крайне неразумно, - помню, как заметил Берджесс, - глупый шаг’, и теперь Марджи живет в дырявом плавучем доме всего в нескольких ярдах от моста Баттерси, и, если поступят поступления, им, возможно, придется снять швартовы и уйти в море.
  ‘ Ты! ’ восклицает она, когда видит меня у подножия трапа.
  - Привет, Марджи.
  Она так потрясена, что прикрывает рот. Я не слышу, что она говорит дальше, только ее разочарование.
  ‘ Ты хорошо выглядишь, ’ говорю я. (Марджи - английская роза.)
  - Его здесь нет.
  "Я знаю, что это так" – и, чтобы доказать мою правоту, а его бедняжку Марджи - нет, проклятый мужчина кричит из кабины ванны: "Что ты сделал с Encounter?"
  Марджи делает шаг ближе и едва не теряет равновесие на покрытой плесенью палубе. ‘ Спокойно! - Спокойно! - кричу я, больше для него, чем для нее.
  ‘ Вы, люди. Почему бы вам не оставить нас в покое?
  Слишком поздно. Палубный люк с глухим стуком открывается, и голова Риса со спутанными седыми волосами высовывается наружу, как у манекена из ложи чревовещателя. - Кто там, дорогая?
  ‘ Воан, ’ говорит она. - Гарри Воан.
  Его голова тут же исчезает, и через несколько секунд я слышу, как он тяжело ступает по палубе. Марджи отказывается смотреть на меня. Я – Оксфорд и Бентинк-стрит, я - другие девушки и Парень, я - Служба, прежде всего, я валлиец - Кимро Дуай - и она не любит нас, за исключением Горонуи. – Дорогой, – она берет его за руку, - ты не обязан с ним разговаривать.
  - Нам нужно поговорить о старых друзьях, Горонви.
  - Кто? - спрашивает она.
  ‘ Боюсь, это не то место. Я указываю на соседние баржи и неподвижное движение на мосту над нами.
  Марджи сжимает его руку. - Дорогой, ты не обязан.
  Марджи, ты ошибаешься, и у меня вертится на кончике языка сказать тебе об этом. Но Рис знает: после стольких ссор я бы нарушил молчание, только если бы это было необходимо.
  - Я возьму свое пальто, - говорит он.
  Марджи протестует, а он пытается ее успокоить, и я поражаюсь, каким хриплым и прокуренным стал его голос, в котором слышится лишь слабый отзвук дома. Мой голос звучит так же? По прошествии тридцати лет мы стали такими же столичными, гладкими, как галька, накатываемая волнами.
  Я провожаю его по мосту в парк Баттерси и выбираю скамейку на безопасном расстоянии от толпы на фестивальной ярмарке развлечений. Он почти ничего не говорит, возможно, потому, что слишком многое нужно сказать. Мы похожи на старых любовников, которые годами репетировали свои обиды, и когда приходит время, они не знают, с чего начать.
  - Значит, вы слышали о Райте? - спрашивает он наконец.
  - Я догадался.
  Он сыпал всевозможными угрозами. Марджи была очень расстроена – обвинила его в том, что он ведет себя как гестаповец. Полагаю, наш телефон прослушивается?
  - Но ты с ним разговаривал.
  Рис глубоко затягивается сигаретой, затем щелчком выбрасывает окурок на гравийную дорожку. ‘ Да, я говорил с ним. У меня не было особого выбора. Он поворачивается ко мне лицом. ‘ Восемь лет, Гарри. Восемь лет. Это было такое преступление?
  ‘ Ты причинил боль множеству людей. В Рисе всегда был дьявол. Раньше я находил для него оправдания, пока он не предал своего лучшего друга в газете, и больше не было никаких оправданий. "Тебе никто не доверяет".
  Он не спорит. Он знает, что причинил нам боль, и я хочу, чтобы он почувствовал, насколько сильную. Угроза судебного преследования, перешептывания, удаление имен из комиссий по государственной службе, досрочный выход на пенсию, друзья, которые годами служили своей стране, доведенные до слез ложными обвинениями.
  - Я писал не о тебе, - отваживается он.
  Я смотрю в его зеленые глаза. - Потому что ты не смог.
  Он отворачивается. - Что ты хочешь знать?
  - Что ты сказал Райту?
  ‘ Не волнуйся, я не дурак. Я знаю, ты тоже можешь причинить мне боль. Он тянется к карману пальто за пачкой сигарет только для того, чтобы понять, что выкурил последнюю.
  ‘ Вот. Я протягиваю ему свой.
  ‘ Немного педант, не так ли? Он останавливается, чтобы прикурить. ‘ Не воображай, что с ним так уж весело. Конечно, он начал с Берджесса. Почему я не сказал МИ-5, что он шпион? И я сказал то, что говорю всегда: Гай пытался завербовать меня в тридцать седьмом, но я не был заинтересован. Я никому не сказал, потому что в те дни быть коммунистом не считалось преступлением, да и позже тоже. … Ну, я предположил, что Служба знала, что он работал на русских.’
  -И что он сказал?
  - Он сказал, что я должен сидеть в тюрьме.
  - Что еще? - спросил я
  ‘ Мне холодно. Мы можем прогуляться? Он поднимается на ноги и плотнее натягивает дубленку. ‘ Мы не можем сделать это где-нибудь потеплее? "Принц Альберт" в пяти минутах езды отсюда.
  - Слишком публично, и давайте сохранять ясность ума, хорошо?
  Рис закатывает глаза. "Берджесс любил повторять, что каждый должен во что-то верить: я верю, что выпью еще пива".
  ‘ Я помню. Он любил Маркса.
  Мы медленно двинулись вдоль реки в направлении электростанции. Сквозь лондонские платаны, окаймляющие террасу, я вижу столбы пара и дыма, поднимающиеся из труб, и ветерок доносит до нас угольную пыль, привкус Долин.
  ‘Следующим был Блант", - говорит он. "Райт хотел знать все о Бланте. Я сказал, что предупреждал Дика Уайта тринадцать лет назад, но он мне не поверил. Старые друзья, понимаешь, Дик и сэр Ан-то-ни. Его сотрясает кашель.
  ‘Arglwydd!’ Инстинктивно я протягиваю руку и хлопаю его по спине. - С тобой все в порядке? - спросил я
  ‘ Спасибо, ’ хрипло произносит он, глядя на меня водянистыми глазами. - Марджи записала меня на прием к врачу.
  Я киваю и отвожу взгляд, немного смущенная тем, что прикоснулась к нему. - Не торопись.
  На реке формируется вереница плоских барж для следования от электростанции обратно к угольным складам ниже по течению, и баржист выкрикивает инструкции буксиру, идущему во главе очереди. Я не могу разобрать, что он говорит, но слышу тревогу в его голосе. Брат, я понимаю, что ты чувствуешь.
  ‘Это было вопиющее лицемерие", - говорит Рис, когда может. "Ты и остальные отвернулись от меня, потому что я сказал правду о Гае. Дурной тон, по правде говоря. Истеблишмент смыкает ряды – все очень по-английски. Но ты, Гарри...
  ‘ Да ладно тебе! Ты был у Гая искателем талантов. Ты боялся, что кто-нибудь укажет на тебя.
  - Я ничего ему не давал.
  ‘ Это ты так говоришь, ’ огрызаюсь я, ‘ это ты так говоришь. А как же Райт? Это еще не все, не так ли?
  - Он показал мне несколько имен.
  -Кто?-спросиля
  ‘Оксфордцы: Хэмпшир, Занер, Боура, Харты, Исайя Берлин – Берлин! Представьте себе. Человек, сбежавший от советских преследований, – я сказал ему, что это смешно".
  -Дженифер Харт?
  ‘ Да. Дженифер Харт. Я сказал: “Я едва ее знаю”, и это правда.
  - Гай знал ее? - спросил я.
  - Возможно, и так.
  -Кто же еще?
  ‘ Ты знаешь, как это работает. Гай предупредил меня, чтобы я держался подальше от других членов Группы, иначе я привлеку внимание Пятого. Я держался на расстоянии.
  ‘ Пул? Он упоминал Фиби Пул?
  -Да.
  -Эльза?
  Он корчит гримасу. ‘ Да. Я сказал ему, что это чушь. Абсолютная чушь.
  - Он спрашивал тебя обо мне?
  - И я сказал, что это тоже чушь, что вы были поражены, когда выяснилось, что этот Парень шпионил в пользу русских.
  -Уверен?
  ‘ Да, Гарри. ДА. Именно это я и сказал. … Слушай, у тебя нет еще сигареты?
  ‘ С этим кашлем? Я протягиваю ему свою пачку. ‘Возьми их все, если хочешь", – и он поднимает подбородок в легком жесте благодарности, сигарета уже плотно прижата к уголку его рта.
  - Расскажи мне, что он хотел узнать об Эльзе.
  ‘ Знал ли я ее в Оксфорде, кто были ее подруги, видел ли я ее на партийных собраниях? Я сказал ему: “Я к ним не ходил”. Что-то в этом роде...
  - А Хэмпшир, Занер, что насчет остальных?
  ‘ Ну, я не могу отказаться от своих предыдущих заявлений. Он колеблется. - Я снова упомянул пару имен.
  Я стону.
  ‘ Но не Эльзы, ’ поспешно добавляет он. - Конечно, нет.
  ‘ Послушай меня! Я беру его за руку. ‘ Послушай. Райт вернется, и когда он свяжется с тобой, скажи, что больше ничем не можешь ему помочь. Ты слышишь? Не только ради друзей, ради тебя и Марджи.
  ‘ Да, я слышу тебя. Наши взгляды встречаются, пока я ищу правду на его лице. ‘ Меня тошнит от всего этого, - говорит он. ‘ Знаешь, я была в больнице. Не выдержала за столом на глазах у детей. Не могла перестать плакать. Я хочу, чтобы это прошло. Ты тоже. Я хочу, чтобы ты ушел.
  ‘Gwnaf, wrth gwrs.’ Мне вдруг становится жаль его, и я сжимаю его руку, потому что это никуда не денется, сколько бы антикоммунистических статей он ни написал для журналаEncounter. ‘ Послушай меня. Ты помнишь эту пословицу? Po callaf y dyn, anamlaf ei eiriau.’
  Он улыбается. ‘ Чем мудрее человек, тем меньше он говорит. Ты помнишь те вечера в "Горгулье" с Диланом? Слова, которые были произнесены там.
  Мы возвращаемся к воротам парка, и, поскольку я должна снова поверить в него, я соглашаюсь угостить его выпивкой в отеле Prince Albert. В течение часа я слушаю его мнения обо всем, от войны во Вьетнаме до современной поэзии, и он выражает их со своей обычной страстью и колоритом. Но я не могу быть уверен, что он относится к чему-либо из них с большой искренностью, за исключением, возможно, тех случаев, когда он переводит разговор на свою последнюю статью о пороках советского социализма для Encounter. Затем он говорит с рвением новообращенного, и мне вспоминаются слова Исайи Берлина, сказанные много лет назад на одном из публичных собраний, на которых Рис обычно выступал, или на одном из своих вечеринок All Souls. - Горонви, - прошептал Берлин, наклонившись к моему уху, - это человек, который позволяет всему происходить с ним.
  Было восемь часов вечера, когда я доставил его на баржу. Я наблюдаю, как он изо всех сил пытается удержать равновесие на понтоне, выпрямляет спину и делает последние несколько осторожных шагов к трапу. Вечно бдительная Марджи, должно быть, услышала его приближение, потому что она появляется в элегантном вечернем платье, и я слышу, как она говорит: "О, Боже, мы должны были быть у Фредди час назад".
  И я оставляю его мириться с женой и иду домой к себе.
  23
  25 Мая 1964 г.
  PОШ GИли В отделении D, сжалившись, приносят мне чашку чая с двумя таблетками аспирина. Я сижу за своим столом, обхватив голову руками, когда входит Райт с новостью о том, что служба по борьбе с вредителями обнаружила пятьдесят жуков в стенах американского посольства в Москве. Русские построили это место – ‘Примите наши поздравления, товарищ", – и теперь ЦРУ придется разбирать его на части. Питер Райт разговаривал с Энглтоном. ‘Он прочитал мне свою проповедь о постоянной н-н-необходимости бдительности", - говорит он. Он ни словом не упоминает о нашей стычке на пороге "Курто", а я не в настроении для возобновления боевых действий. Мы просто оставляем его висеть в воздухе, как запах, о котором из вежливости не упоминаем.
  На следующий день он встречается с Блантом наедине, и еще дважды в течение следующей недели. Я слушаю записи и не слышу ничего важного, но модные французские часы Бланта бьют девять на одном из их сеансов и десять всего через пять минут. Я могу только представить, что происходит между ними в те пропущенные часы, когда машина выключена.
  Артур Мартин возвращается первого июня, чтобы вернуться к главной роли в расследовании. Две недели с миссис Мартин никак не улучшили его настроение. Я слушаю, как он безуспешно выпытывает у Бланта какие-то детали, которые могли бы выявить "крота" в верхушке МИ-5. Либо он не знает, либо не собирается рассказывать, и, если не вырвать ему ногти, мы вряд ли узнаем, в чем дело. Я думаю, Мартин близок к признанию этого, потому что он говорит о том, чтобы обглодать кости других своих трупов. Его главные подозреваемые остаются прежними. Митчелл должен быть немедленно доставлен на допрос, говорит он, и теперь, когда его вражда с Холлисом стала достоянием гласности, он не боится обсуждать его и со следственной группой. "Но мы не можем его тронуть, - говорит он, - по крайней мере, пока".
  Мартин летит в Париж, чтобы пятнадцатого числа еще раз попробовать себя в Кэрнкроссе, а я пользуюсь возможностью, которую предоставляет его отсутствие, чтобы присоединиться к моим бывшим товарищам в изгнании за рекой в шесть. Мои вещи лежат в коробках в маленьком пропотевшем офисе десятью этажами ниже нашего шефа, нашего Мозеса, и именно там Эллиот находит меня, смотрящего в окно на поезда, грохочущие на Ватерлоо.
  ‘Ловец шпионов’, - говорит он. "Ловец шпионов, ты не мог выбрать лучшего времени для своего визита к нам!"
  Он имеет в виду, что у него есть билеты на экзамен в школе Лорда, и в духе ‘старых добрых времен’ он хотел бы, чтобы я сбежала с ним. ‘Ким никогда бы не пропустил тест, если бы был в городе", - говорит он в такси. ‘Я полагаю, вы слышали? Он убедил свою жену присоединиться к нему в Москве. Она уехала. Улетел на восток. Вот так просто.
  Ник все еще в трауре; возможно, так будет всегда.
  Трумен забрасывает пятую шайбу, у австралийцев проблемы со счетом 88: 6, и на этот раз крикет по-настоящему захватывающий, когда Ник наклоняется так близко, что касается моей головы оправой своих очков. "Энтони Блант" … Это правда?
  Я игнорирую его.
  "Это утвердительный ответ", - говорит он.
  Австралия проигрывает со счетом 176, но Декстер забивает второй мяч на подачах сборной Англии. Когда судьи вызывают стампса, мы удаляемся в бар для участников, чтобы выпить со старыми ‘друзьями’. Но Ник хочет пойти куда-нибудь потише, и через полчаса мы берем такси до его клуба. White's - клуб для настоящих джентльменов, и каждый раз, когда я посещаю его, мне хочется сделать что-нибудь, что выделит меня из толпы противоположностей. Эллиотт ведет меня в укромный уголок. Одна порция виски, две порции виски, и он пытается выудить из меня откровенную историю и последние новости о расследовании дела ПИТЕРСА. Под номером три все говорит он, и все плохо. ‘Мы все разбиты вдребезги", - говорит он. "Слава богу, Морис Олдфилд возвращается домой’. Четвертая порция виски, и, наконец, я узнаю, что Дик отправляет Ника на выпас: он директор "Скрепок" и лжет Уайтхоллу.
  ‘ Как поживает жена, старина? ’ невнятно спрашивает он. - Ей-богу, тебе повезло.
  - Прекрасно, Ник.
  Старший портье и глазом не моргнул, когда я подвел Ника к креслу для раздачи в холле. ‘Оставьте его со мной, сэр", - говорит он, и я рад этому: я тоже изо всех сил стараюсь идти по прямой.
  Зонтики на Пикадилли, тротуары блестят, но это был всего лишь ливень, а воздух в городе свежий и приятно прохладный для июня. Яркие огни, горящие в особняках на краю парка, притягивают взгляд. Сотрудники известного еженедельника переехали в Спенсер-хаус, который очень шикарен, и я задаюсь вопросом, смогу ли я убедить его редактора предоставить мне стол под хрустальной люстрой и счет за деловые обеды в Rules или the Ritz. Я останавливаюсь, чтобы прикурить сигарету, и наклоняюсь к огню, когда по спине пробегает неприятное покалывание. Кто-то следит за мной? Но это может быть из-за выпивки. Я иду дальше и снова останавливаюсь, только дойдя до торгового центра. Самый быстрый путь домой - через Сент-Джеймс-парк и пешеходный мост через озеро. Преисполненный решимости вести войну со своим собственным воображением, я беру его, становясь трезвее с каждым шагом, холод предчувствия выветривает виски из моего сознания, как дым во время шторма. Прелюбодеи средних лет могут нежиться на мокрой скамейке, и я прохожу мимо пары в вечерних платьях, которые так же пьяны, как и я, но ни у кого нет широкого славянского лица, ни у кого плеч спецназовца, ни даже тени на параллельной дорожке между деревьями.
  Я останавливаюсь недалеко от моста, чтобы раздавить сигарету ногой, и тут замечаю его, крадущегося по тропинке, как будто его отвлекает нечто большее, чем я. Что-то в его силуэте, в том, как он двигается. … Наши пути пересекались раньше, только у меня нет времени сосредоточиться на чем-то большем, чем найти хорошо освещенную улицу, а затем следующую. Прогулка "Птичья клетка", срезающая путь к воротам королевы Анны. "Олд Стар" почти закрывается, а "54 Бродвей Билдинг" не за горами, но магия, старый защитный круг, переместился к югу от реки. Мой лучший выбор - Новый Скотленд-Ярд, где я могу показать свою карточку констеблю и пожаловаться на неуместные заигрывания: ‘Русский джентльмен? Вы уверены, сэр?"
  Недостаточно уверен, поэтому выхожу на оживленную Виктория-стрит. ‘ Давай! Помнишь Вену? Говорю я себе, и поскольку я глупый придурок, который всю жизнь рисковал, я иду и на этот раз.
  Никто в закрытом ставнями Вестминстере не поднимет руку, чтобы помочь мне, и я должен предположить, что он знает, где я живу, и попытается перехватить меня прежде, чем я успею захлопнуть дверь у него перед носом. Поэтому я ускоряю шаг, переходя от Великого Смита к Маленькому Смиту, к Великому Питеру, пока не оказываюсь почти в поле зрения дома. Затем он, шлепая, приближается ко мне. Я оглядываюсь через плечо и понимаю, что уже слишком поздно. Время только на то, чтобы проскользнуть между машинами, чтобы ему было труднее использовать свою превосходящую досягаемость и вес. Но он тоже бросается вперед, ловит меня, когда я поворачиваюсь к нему лицом, и хватает за руку: ‘Сэр! Это я. Клайв".
  ‘ Клайв! Потому что это он. ‘Uffar gwirion! Господи, Клайв, мне пятьдесят.
  Клайв из Стока, глава моей старой сторожевой команды. Клайв со сколотым лицом, служивший в вооруженных силах, затем в Специальном подразделении, и с плечами шириной со спортивный автомобиль. Клайв, лишенный обаяния, как стаффордширский бультерьер, но пользующийся возмутительным успехом у женщин, хвастается тем, что потерял девственность в четырнадцать лет и спит с хорошенькой девушкой, которая работает администратором в гараже Файвз в Баттерси. Клайв, который однажды вышибет мою дверь, сядет на меня, а потом попросит прийти тихо.
  - Прости, - шепчет он.
  - Черт возьми, парень, ты напугал меня до смерти.
  Он выглядит озадаченным.
  ‘ Не имеет значения, ’ огрызаюсь я на него. - Чего ты хочешь?
  - Здесь есть место, где мы могли бы поговорить?
  Уже больше одиннадцати часов, а я пьян. Холодный пот от страха покрывается мурашками по всему телу, и все, чего я хочу, - это спать, так может это подождать? Клайв так не думает. Он шепчет: ‘Срочно" и ‘Неприятности’. Он не знает, что делать. Я не уверена, что он добьется от меня хоть какого-то вразумления, но я согласна выслушать и собираюсь пригласить его к себе домой, когда приду в себя. Я должна держать его подальше от Эльзы. Клайв и такие, как он, - это Вена сороковых годов и МЛАДШИЙ ОФИЦЕРСКИЙ состав. Воспоминания кружились по нашей милой маленькой гостиной, как нити осенних листьев на ледяном ветру.
  Вместо этого мы идем в сады возле Парламента и смотрим на реку. Клайв бросает окурок в воду и ерошит волосы. ‘Я устал быть уличным художником", - объясняет он. ‘Это был шанс улучшить свои технические знания’. Клайв делает грязные трюки уже за пятерых. Только вчера он работал в художественном институте на Портман-сквер. Он говорит, что вставил пару жучков в стену парню по имени Блант. Большое похлопывание по спине от Питера Райта, признательность, уважение, и вот еще кое-что, что ты можешь сделать. Клайв прикусывает губу, все еще не уверенный, стоит ли ему говорить. Скажи такому человеку, как Клайв, что какая-то старая чушь является секретом, и он пообещает унести ее с собой в могилу.
  ‘ Что бы это ни было, я против, - говорю я.
  Он выглядит озадаченным.
  ‘ Шутка. Маркс – Граучо Маркс.
  -А-а.
  ‘ Тогда давай выкладывай. Это не имеет никакого отношения к прослушиванию моего дома, не так ли?
  Он думает, что я шучу, и пытается улыбнуться. ‘ Это сложно. Питер говорит, что Си дал ему разрешение. Но ты бы знал, не так ли?
  Я роняю сигарету. - Знаешь что?
  ‘ Дело вот в чем ... Питер хочет, чтобы я вломился в личный кабинет генерального директора. Кабинет сэра Роджера Холлиса! Черт возьми, Гарри, что мне делать?"
  Бедный Клайв. Ради него я хмурюсь; улыбка смутила бы его еще больше. Клайв, ты забрел в дебри зеркал. Прежде чем я сделаю это с тобой, прими мои соболезнования.
  - Чем ты занимаешься? Я смотрю вниз на темную реку, бурлящую, закручивающуюся в водовороты на пороге прилива. ‘ Ты сказал мне, этого достаточно. Просто делай, как он говорит, Клайв.
  24
  16 Июня 1964 г.
  WRIGHT ПРОСУНУЛ голову в мою дверь следующим вечером, чуть позже семи. - Лео Лонг... Д-д-ты помнишь, когда он ушел из Комиссии в Берлине?
  ‘ Боюсь, что нет. Попробуй Эвелин.
  Он кивает. ‘Королева папок!’ Затем спрашивает, не задерживаюсь ли я на работе. Почему? Потому что есть кое-что, чем он хотел бы поделиться со мной. Только поразмыслив, это может подождать до утра.
  ‘ Ладно, Питер, ’ говорю я, поднимая куртку со стула. - Завтра первым делом.
  Через несколько минут я выхожу из здания под проливной дождь. Одна из пожилых женщин в регистратуре пытается раскрыть зонтик. ‘ Не слишком удачное лето, ’ говорю я, и она улыбается, довольная, что кто-то с первого этажа потрудился обратить на нее внимание. Я ожидаю, что ты смотришь, Питер, и я надеюсь, что ты поаплодируешь моей галантности, когда я беру у нее зонтик и провожаю ее немного по моему обычному маршруту домой.
  У меня есть час, который я могу потратить впустую, и я решаю провести его в уютной маленькой забегаловке за углом на Шепард-Маркет, где обычные владельцы магазинов Мэйфейра общаются с несколькими дорогими модницами и их клиентами в модных костюмах. Я смотрю, как они прикасаются друг к другу, и слушаю их ломкий смех, и мне вспоминается Вена после падения, где среди обломков поражения не было ничего постыдного в том, что мать задирала юбку, чтобы накормить своих детей, и где мы играли в наши первые игры времен холодной войны. Эльза, ты была добра ко всем. Я был влюблен в приключения; я был влюблен в себя; я был влюблен в тебя и слишком глуп, чтобы признать это, но теперь, когда у меня есть ты, я сделаю все, чтобы удержать тебя.
  Сразу после восьми дежурный полицейский в вестибюле Леконфилд-хауса поднимает стекло в своей будке, чтобы проверить мой пропуск.
  - Работаете допоздна, мистер Воэн?
  ‘ Да, Бобби. (Это его имя.)
  Лифты на пятый этаж находятся под наблюдением, поэтому я поднимаюсь на четвертый и проскальзываю через ближайшую запасную дверь на лестницу.
  Я придумал оправдание, но мне не нужно его подавать. Свет в Секретариате генерального директора выключен, столы убраны, и все, что я слышу, - это тиканье электрических часов и грохот движения на улицах внизу. Холлис, вероятно, дома у своей секретарши, его новый заместитель, возможно, у себя дома, а старый добрый клаббейбл Камминг, глава отдела D, будет на своей третьей работе в Военно-морском ведомстве. Личный кабинет генерального директора находится в конце комнаты, так что у вас есть время включить автоматический замок, если злоумышленник с оружием попытается ворваться внутрь. Но правильный человек, вооруженный нужными инструментами, мог бы открыть его дверь в мгновение ока.
  В приемной есть встроенный шкаф, и я устраиваюсь там на полу с пепельницей, лишь изредка поднимаясь, чтобы расслабить ноющие мышцы. К тому времени, как они появились, я выкурил полпачки сигарет и прожил свою жизнь дважды. Я слышу, как сначала приближается ровный голос Клайва Поттери; он звучит встревоженно. П-П-Питер прилагает огромные усилия, чтобы вести себя непринужденно, как будто врываться в офис генерального директора МИ-5 - обычное дело. Я слышу перезвон инструментов Клайва, как будто перкуссия настраивается для симфонии. Они на волосок от нас, и если бы они потрудились осмотреться, то могли бы задаться вопросом, не горит ли шкаф с канцелярскими принадлежностями. Щелчок. Щелчок. Пауза. Щелчок. Клайв открывает ее, и они заходят. Я выползаю из своей норы.
  Райт сидит за антикварным письменным столом генерального директора, верхний ящик выдвинут. ‘ Привет, Питер, ’ говорю я, прежде чем он успевает закрыть его. - Что-нибудь интересное?
  ‘ Ч-Господи. Он прикладывает руку к сердцу. - Гарри!
  - Да, твой коллега, Гарри.
  Он облизывает губы – ‘Каким образом...?’ - и многозначительно смотрит на Клайва. Бедный Клайв. Его сумка с фокусами раскрыта на полированном столе для совещаний из красного дерева. На мгновение он выглядит сбитым с толку, затем явно разъяренным. Я чувствую себя обязанной сказать: "Клайв тут ни при чем", хотя мы все знаем, что это ложь.
  ‘ Чертовски глупо, Питер. Ты попрощаешься со своей пенсией, если это всплывет.
  ‘ П- брось, Гарри. Р-Р-Роджер - один из наших главных подозреваемых. У нас есть улики...
  ‘ Какие улики? Ящик стола перед ним совершенно пуст.
  ‘ Офис М-м-Митчелла ... - говорит он, изо всех сил стараясь побороть заикание. - У Р–Роджера было время все убрать - вынуть фотокамеру из нижнего ящика.
  Я смеюсь, потому что он снова говорит о тех кровавых следах в пыли.
  - У Р-Роджера есть вопросы, на которые нужно ответить, - с вызовом говорит он, - и я рад их обсудить, только здесь не место.
  Клайв убирает свои инструменты. ‘ Запри все и иди домой, ’ говорю я. ‘ На тебе это не отразится, правда, Питер? Райт свирепо смотрит на меня поверх очков. Он бы выбросил меня из окна, если бы мог, но он техник, и никто не научил его этому. Клайв, с другой стороны … Мы оставляем его наводить порядок в кабинете генерального директора и в тишине направляемся в D3. Я отказываюсь от выпивки и стула. Без дружелюбия, Питер, без коварных попыток втянуть меня в ваш заговор, пожалуйста.
  ‘Ты всегда определяешь человека по его друзьям, Гарри", - говорит он, как будто контрразведка была делом его жизни, а не жучки и батарейки. ‘Р-Роджер пытается сорвать расследование, скрыть все это. Почему?"
  Я не знаю, есть ли у него что-нибудь еще, кроме пыли в ящике стола. Я точно знаю, что не хочу сейчас с ним это обсуждать. - Дик Уайт знает?
  Он колеблется. - О наших проблемах, да.
  ‘Наши опасения’ означают, что Артур Мартин перенес их через Атлантику.
  ‘ Питер, ты проник в офис генерального директора. Как я могу быть уверен, что ты не "крот’? Он открывает рот, чтобы возразить, но я не даю ему шанса. - Я поговорю с Диком утром.
  Он нервно дергается – ‘Если ты должен’, – но на его лице написано дерзкое "черт бы тебя побрал". Конец притворству, мы терпеть друг друга не можем.
  ‘ Спокойной ночи, ’ говорю я. Он не отвечает.
  Сегодня вечером я выполняю процедуру обеспечения безопасности в своем собственном офисе с чуть большей тщательностью. Убедившись, что я все плотно задраил, я звоню дежурному офицеру МИ-6 по шифровальному телефону и записываю себя в дневник Дика. Эльза ждала меня час назад, но моя голова так забита интригами на третьем этаже, что я иду домой пешком через парки. Быстрее, медленнее, останавливаясь, чтобы прикурить сигарету, я не обращаю внимания ни на время, ни на то, есть ли у меня компания. От Сент-Джеймс до Бердкейдж-Уок, затем в переулок, который ведет к воротам королевы Анны – и вот там он бросается на меня, выпрыгивая из тени под строительных лесов, чтобы ударить меня куском дерева по виску. Я падаю и перекатываюсь, достаточно быстро, чтобы избежать летящего удара в ребра. Он в черной балаклаве и макинтоше, но слишком торопился переобуться. Такая элементарная ошибка. Инструкторы по ремеслу в Форте распяли бы тебя, Клайв, и я хотел бы тебе это сказать, только на этот раз тебе удается ударить меня ботинком в живот, и я задыхаюсь, а на тротуаре появляются трещины. Ведомый только инстинктом, я хватаю его за лодыжку и пытаюсь стащить вниз. Но он на двадцать лет старше меня, он сильнее, и он поднимает меня за воротник и с размаху бьет кулаком в лицо.
  Теперь я осознаю, что прижимаюсь щекой к бордюру, и что-то брызгает мне на шею и голову. Свет, должно быть, на мгновение погас, потому что он прижал меня к полу ногой и – чи качу! – он мочится на меня. Ударив кулаком по его ноге, я теряю равновесие и откатываюсь на несколько футов. Я ожидаю, что он снова пнет меня, но он этого не делает. Молодая пара съежилась у перил на Бердкейдж-Уок, слишком потрясенная, чтобы прийти мне на помощь. Тем не менее, их присутствия достаточно. ‘ Да, этого достаточно.’ Мне приходится сплюнуть кровь изо рта, прежде чем я могу крикнуть это снова. ‘ Хватит, Клайв! Отвали!
  Он вздрагивает, но ничего не говорит, только поворачивается и быстро уходит.
  ‘ Боже мой! Эльза зажимает рот рукой. Затем она очень нежно обнимает меня и ведет к дивану в гостиной. ‘ О, Гарри. Руки у нее дрожат, и она позвякивает бутылкой виски о край стакана. - Тебе нужно показаться врачу.
  - Нет, кариад, серьезных повреждений нет. (Кроме моей гордости.)
  ‘ Чем это пахнет? ’ спрашивает она, и я вынужден признать свое унижение. Кроме того, она хочет знать больше и сердится, когда я отказываюсь рассказывать ей. "Ничто или ложь, - говорю я, - чтобы защитить тебя".
  ‘ Никакой лжи, ’ говорит она.
  К утру все болит. В такси по дороге через реку к шести я обдумываю, что мне делать с Клайвом. Он бандит, Клайв, и всегда им будет. Только он пришел ко мне с доверием, а я нарушил его, потому что это было слишком важно, чтобы сохранить, и теперь Райт вышвырнет его обратно на улицу. Это будет достаточным наказанием.
  ‘Что с тобой случилось?’ - спрашивают друзья, когда видят мое лицо.
  ‘Попал к ворам", - отвечаю я, и они знают, что лучше не спрашивать меня о большем.
  Дора Эдвардс приносит мне чай с добавлением сахара. ‘Он знает, что ты здесь", - говорит она.
  Я сажусь в приемной Дика и мечтаю о прохладных зеленых местах. Полчаса спустя я все еще жду.
  -Ты все еще любишь меня, не так ли, Дора? Я не был пьян. Эти синяки пройдут.
  - Хорошо, я напомню ему.
  Но сначала она красит губы, поправляет прическу, разглаживает воображаемые складки на юбке. Только после этого она тихонько стучит в его дверь и входит.
  Дора и Дик: это Mills & Boon. Никакого секса, конечно: это слишком нелепо, чтобы даже думать об этом. Она возвращается буквально через минуту с милой улыбкой успеха.
  Дик не смотрит на меня, только указывает на стул. Я смотрю, как он что-то царапает ручкой, и вспоминаю, что Берджесс и бароны называли его ‘Школьным учителем’ задолго до того, как он взял на себя управление школой. Скромно сложив руки на коленях, как Паинька, я жду сочувствия. Когда он соизволит признать меня?
  ‘ Я полагаю, ты была пьяна, ’ говорит он с отвращением.
  ‘ Что за предложение.
  Он смотрит на меня спокойным голубым взглядом, и солнце, лившееся сквозь многочисленные окна его нового офиса, скрывается за облаком.
  "Это я перенес при исполнении служебных обязанностей", - говорю я.
  Он откладывает ручку. - Хорошо, давайте послушаем.
  Итак, я рассказываю ему: офицер Службы безопасности Ее Величества пытался ограбить ее генерального директора, и он использовал имя Дика, чтобы убедить рядового в Филиале помочь ему с необходимым. Этим человеком был Питер Райт. И я говорю ему, что Мартин и Райт сами себе закон. Никто больше не знает, куда продвигается расследование дела ПИТЕРСА, кроме Энглтона, потому что они его последователи и разнесли бы это чертово место в клочья ради него. Я не рассказываю Дику, откуда у меня синяки; кажется, ему неинтересно это знать. Отодвигая стул, он подходит к окну и смотрит вдаль, возможно, на голубые холмы воспоминаний. Это то, что он делает, когда ты доставляешь ему неприятности.
  ‘ Если ты знал, что Питер собирается ограбить Роджера, почему ты его не остановил? ’ наконец спрашивает он. - Почему ты не поговорил с Артуром?
  - Я обращаюсь к вам, сэр.
  - Нет, Гарри, ты хотел поймать его на слове.
  - Разве имеет значение, как я это сделал?
  Дик поворачивается и встает, положив руки на высокую спинку стула. "Питер переступил черту, - холодно говорит он, - но заходить дальше выговора бесполезно".
  Моя очередь пялиться. ‘Дальше" означает для Холлиса. "Дальше" означает, что он хочет похоронить это. Почему? Он не нарушает правил, у него нет времени на баронов-разбойников, и Холлис был его выбором, чтобы встать у руля в Пять лет. Я наблюдаю, как он берет лист бумаги со своего стола и притворяется, что внимательно изучает его. Затем его взгляд украдкой поднимается поверх него на меня. - Что-нибудь еще?
  О да, это так, Господи, да. Когда-то я был слеп, но теперь я вижу. - Ты говорил с Мартином.
  Он кладет газету обратно на стол. ‘Артур звонил мне вчера вечером. Сказал мне, что Питер допустил серьезную ошибку в суждениях, но это больше не повторится, и что Питер нужен ему в его следственной группе.
  ‘ Черт возьми! Я полагаю, что ворваться в офис генерального директора изначально было идеей Мартина.
  Дик игнорирует меня. ‘ Роджеру следовало позволить Артуру допросить Митчелла. Было ошибкой укрывать его.
  Я смеюсь.
  ‘ Есть вопросы, - говорит он, защищаясь. "Американцы хотят, чтобы мы рассмотрели все возможности".
  - Вы собираетесь сообщить сэру Роджеру, что он подозреваемый?
  ‘ Нет, и он не собирается. Это все, что можно сказать – на данный момент. Это понятно? Ни слова.
  ‘ Совершенно верно, ’ огрызаюсь я на него. - Яснее не скажешь.
  Дик откидывается на спинку стула и ставит локти на стол, сжимая руки в большой кулак. - Ты с самого начала тянул с этим, Гарри.
  - Это от Мартина.
  - Это от меня!
  ‘ Правда? - Растягиваю я слова.
  ‘ С кем, черт возьми, ты, по-твоему, разговариваешь? ’ говорит он и стучит своим большим кулаком по столу с такой силой, что облако поднимается из пепельницы и оседает, как осадки, на его бумагах и рукаве синего льняного пиджака. - Роджер подозреваемый, как и все мы.
  ‘ Ты просил меня быть тихим голосом спокойствия и присматривать за Артуром. Он одержим – ты сам сказал.
  ‘ Я помню, что я сказал! В уголке его рта появляется пузырек слюны, совсем не похожий на Член, и он стирает его костяшками пальцев. ‘ Ладно, ты сказал свое слово. Убирайся.
  Спасибо графу. Я еще не высказался. Это довольно просто, всего одно слово. Я ловлю его на слове, когда он поднимается, чтобы указать мне на дверь: "ОВСЯНЫЙ ЛИСТ". Он закрывает глаза и наклоняет голову, как будто я поймал его очень низко: так и есть.
  - Вы готовы позволить им провести расследование в отношении лидера лейбористской партии?
  -Кто тебе сказал?
  "Энглтон".
  ‘ Понятно. Он во второй раз откидывается на спинку сиденья. "Я знаю, это кажется абсурдным, но мы должны учитывать, что у русских повсюду есть агенты влияния".
  - Так говорит Голицын.
  ‘ И другие. Я знаю об этом немного больше тебя, ’ язвительно заявляет он. ‘ Позволь мне сказать это так. … Смерть Гейтскелла была подозрительной. Больше я ничего не скажу. Меня интересуют факты. Гарольд Вильсон стал лидером Лейбористской партии после смерти своего предшественника. Факт. Высокопоставленный перебежчик из КГБ ... "
  "Голицын".
  ‘ Господи, да. Голицын говорит, что Уилсон - русский агент. Факт. Так что мы сохраняем непредвзятость.
  Непредубежденность? - Вы видели опросы общественного мнения?
  ‘ Конечно, видел! Он выглядит нервным, и ему следовало бы нервничать. Переворачивать политиков - это то, чем занимаются в Москве и в банановых республиках. ‘Мы следим за тем, чтобы удовлетворить американцев", - говорит он, как будто приказ исходит от президента, хотя единственный человек, которого он должен удовлетворить, - это Энглтон.
  ‘ Роджер знает об ОВСЯНКЕ. С этим должны разобраться его люди, – говорит Дик, как мне кажется, немного отчаянно.
  ‘ Верно. Я хмурюсь и прикасаюсь к губе, чтобы продемонстрировать ему, насколько это сбивает с толку. ‘ Но разве Роджер тоже не подозреваемый? Генеральный директор и будущий премьер-министр … Мы уже проиграли холодную войну".
  Я тихо закрываю дверь, и в моих ушах звенит его прощальная фраза: ‘Никому ни слова’. Любой имеет в виду кого угодно, но особенно Эльзу. Если "ОУТШИФ" взорвется в Уайтхолле, нам придется соскребать Дика и Роджера со стен. Полчаса спустя я все еще нахожусь в здании, обсуждая расходы с персоналом, когда одна из девушек с верхнего этажа бочком подходит ко мне с сообщением от Дика: он хочет снова меня увидеть. На этот раз Дора Эдвардс едва поднимает глаза от пишущей машинки. (Откуда она знает?) Она говорит, что мне нужно сразу войти. Полчаса спустя я выхожу из машины с билетом в один конец обратно в Вену. Он говорит, что осталось всего несколько месяцев, чтобы привезти домой венгерского полковника. Он говорит, что кто-то, кто знает, как там устроена земля. Чего он не говорит, но мы оба знаем, что это правда, так это того, что он мне больше не доверяет. Я на холоде.
  25
  20 Августа 1964 г.
  Л.УКАС, КАПРАЛ сторожевой башни №9 близ ижова, был удивлен, когда дородный полковник пограничной стражи появился в сумерках самого долгого дня. Полковник был один и шел пешком, в то время как полковники обычно любят путешествовать на больших машинах и со свитой. Он был еще более удивлен, когда полковник наставил на него пистолет.
  На вышках работают два охранника: призывник, на которого никогда нельзя положиться, и рядовой с автоматом, на которого положиться просто необходимо. Лукаш был постоянным, но не очень хорошим товарищем. Информатор подслушал, как он жаловался на "партийных гитлеров’, которые отказали его жене в лечении от рака в Брно - теперь она была мертва. Вот почему полковник выбрал номер 9. Оперативная полиция прибудет арестовывать Лукаса, сказал он, если не завтра, то в ближайшее время. Выбор был прост: через проволоку на Запад или в камеру секретной полиции. Лукас не колебался. Более того, он убедил срочника, который дежурил вместе с ним, тоже пойти.
  С последней темной опушки деревьев в Австрии я наблюдал, как они маршируют по охраняемой дороге. За ним находится контрольная полоса, освещенная дуговыми фонарями, ров и противопехотные мины, подвешенные к проволочному заграждению. Но моя приемная группа все подготовила. Полковник остановился прямо напротив дыры, которую мы для него проделали, и начал читать Лукасу лекцию о безопасности. Чтобы подчеркнуть свою точку зрения, он перешагнул через растяжку на контрольную полосу. Охранники на соседних сторожевых вышках, должно быть, сняли защелки со своего автоматического оружия. Резкое движение и ХЛОПОК. Я видел, как это происходило дважды: один раненый висел на проволоке, другой мертв. Но у меня было хорошее предчувствие насчет полковника. Он пересек контрольную полосу с собственническим видом сельского сквайра на охоте на фазана, таща за собой Лукаса и новобранца, как верных слуг. Выстрелы были произведены в последний момент, чтобы быть уверенными, но далеко от своих целей, и я предполагаю, что так и должно было быть.
  И теперь полковник Буки живет на конспиративной квартире в фешенебельном районе Вены. Он хочет напиться, он хочет потрахаться, он хочет шиллингов, много-много, и дом за городом, но у него есть только обрывки разведданных, которые могли бы пригодиться военным в обмен: просто местонахождение нескольких танков здесь, нескольких самолетов там, нового снаряжения. Мы обработали сотни людей, подобных полковнику, после восстания в Венгрии в 56-м году. В те дни граница представляла собой простое проволочное заграждение – чтобы коммунисты могли передвигаться по остальной Европе, сказали ястребы в Вашингтоне. Мы все еще готовимся к этому вторжению, хотя и знаем, что они не придут.
  Когда девушки приедут в гости, я отвезу их на границу и назову спирали дыма, поднимающиеся над деревнями на другой стороне: "Девочки, это спокойная часть линии’. Здесь наши агенты и их агенты занимаются обычным делом - сеют недоверие, и единственная жертва - это правда. Настоящая битва разыгрывается в таких местах, как Вьетнам, где люди бегают по рисовым полям с автоматами Калашникова. Забудьте исторический материализм и диалектический материализм: эти люди борются за свободу от бедности. Однажды свобода, возможно, настанет, но сейчас Восточная Европа принадлежит России, а Западная Европа топчется на месте, и все, что мы можем сделать, это надеяться, что идеологи с обеих сторон, которые хотят выиграть войну завтра, не превратят мир в ядерную пустыню.
  Сегодня вечером я поведу полковника Буки в бар рядом со станцией метро Stephansplatz, куда я часто заходил, когда война была намного жарче. Он шикарный и дорогой, и летом здесь будет полно туристов, но именно такой свободы он жаждет. В те далекие времена пол Casa Nova был так забит парами, что невозможно было сделать ничего, кроме как пошевелиться. Джаз был декадентским, hot licks пели по-немецки, а когда отключали электричество, мы целовались при свечах. Один офицер ЦРУ, который мне нравился, сказал мне, что это лучшее джайв-заведение, которое он знал, и он был из Чикаго. Время от времени владелец позволял мне присоединиться к группе, чтобы сыграть мою версию "Сент-Луис Блюз", и если в доме был КГБ, музыканты предупреждали меня, исполняя "Hold That Tiger".
  В те дни Вена была разделена на зоны оккупации, но КГБ был повсюду. Я был в дружеских отношениях с несколькими его офицерами. Энглтон говорит, что здесь был Голицын; я не помню его имени. Моей работой, как всегда, было вербовать агентов и руководить ими, а проблемой в городе, полном шарлатанов и торгашей, было знать, кому доверять. Настоящее золото или игра в дурака? SUBALTERN был настоящим 22-каратным. Elsa talent-обнаружила своих членов в городских лагерях беженцев, где проживают сотни тысяч венгров, поляков, чехов, украинцев и русских эмигрантов. Позже мы работали вместе и встречались с нашими знакомыми в уголках Casa Nova.
  Я забронировал номер в Парк-отеле рядом с дворцом Шенбрунн, потому что впервые занимался любовью с Эльзой в номере 52. Как только они выгрузят свой багаж, он отправится в машину на экскурсию ‘Это Вена’. Эльза пытается нарисовать картину города после нацистов, но девочек интересуют только лучшие места для покупок и могут ли они увидеть лошадей в Испанской школе верховой езды? ‘ Ты надеешься поступить в Оксфорд, ’ кричу я Бетан через плечо. ‘ В мое время студенты были более любопытными. Мы проезжаем мимо огромной готической ратуши, которая избежала бомбардировок военного времени, и здания парламента, которое не пострадало, мимо университета, дворцов, музеев, площадей, настолько полных, что Эльза с трудом ориентируется. Ее город был темной оболочкой. В Пратере мы катаемся на гигантском колесе обозрения, и я рассказываю девочкам о съемках фильма под названием "Третий человек".
  Мы не разговариваем толком, пока Бетан и Мэри не ложатся спать. Я хочу заняться любовью; Эльза хочет прогуляться. Поздним летом в десять часов вечера на улицах так далеко от центра города душно. Процветающий район парков и вилл, популярный среди богатых еврейских семей до того, как нацисты захватили контроль над государством. После войны Британская контрольная комиссия управляла своим сектором из унылого серого казарменного здания чуть дальше по дороге от отеля. У меня был кабинет с видом на внутренний двор; Эльза жила этажом выше. В помещении пахло капустой и дезинфицирующими средствами. Старшие армейские офицеры снимали комнаты в Шенбрунне, а в садах были беженцы. Именно там Эльза познакомилась с Белой Баджоми.
  В те дни мы вели много дел с группами эмигрантов. Нацисты и их пособники, сутенеры и мошенники, мы вскоре обнаружили, что многие из них работали с русскими. Все, что мы получали на пути разведки, рассматривалось как подозрительное и засекреченное. Но Бела Баджоми был одним из хороших парней, и когда мы уходим от старых казарм, я уверен, что Эльза думает о нем.
  Бела был венгерским бизнесменом, бывшим морским офицером и убежденным антикоммунистом, которому удалось сбежать в Вену под поезд. Эльза была знакомым лицом в эмигрантских кругах; Беле не потребовалось много времени, чтобы найти ее. 1947 год. Страны за новым Железным занавесом становились коммунистическими государствами-сателлитами. Венский вокзал готовился к войне. Мы работали с нашими контактами, закапывая тайники с оружием для движения сопротивления, чтобы бороться с дядей Джо Сталиным, если он решит захватить страну. В то время в ходу было несколько безумных идей.
  Русские контролировали все дороги, ведущие в Вену, и они крутили гайки. КГБ похищал противников на улицах и гнал их на расстрел. Бела Баджоми хотел дать отпор. Американцы предложили ему больше денег, но Бела хотел работать с Эльзой. Они начали создавать сеть, которую мы назвали SUBALTERN. Люди вроде Пола Ловаса, которые работали в одном из новых коммунистических министерств в Будапеште и могли ездить за нас по официальному пропуску. Он записывал численность и дислокацию советских войск, которые видел, на белой химической копирке, писал что-нибудь своей воображаемой девушке обычными чернилами сверху и отправлял это в один из наших почтовых ящиков в Вене. МЛАДШИЙ офицер все рос и рос. Бела и Эльза каждый день отправляли курьеров в Венгрию и обратно. Лондон был впечатлен и подталкивал нас к большему.
  ‘ Хватит гулять? - Спрашиваю я, когда мы подходим к воротам кладбища Мейдлинг. Уже больше одиннадцати, и мы далеко от отеля. - Мы могли бы успеть на последний трамвай?
  ‘Мне сорок шесть, ’ говорит она.
  ‘ И такой красивой, какой ты никогда не была. Я крепко сжимаю ее в объятиях.
  - Но что я могу показать за эти годы, Гарри?
  ‘ Карьера. Муж – плохой, я согласен. Любовь двух девушек – Бетан предана тебе. Я. Мы все такие.
  Она пытается улыбнуться. - Этот город наводит на меня грусть.
  Мы садимся на трамвай до отеля и занимаемся любовью, а когда все заканчивается и ее голова ложится мне на руку, мы говорим о будущем. ‘Уходи со службы", - снова говорит она. ‘Этого достаточно. Соглашайся на работу в " Экономисте.
  ‘ Если Дик мне не перезвонит, это сделаю я, - говорю я.
  - Нет, Гарри, сейчас. Ты нужен девочкам дома, - говорит она. - Ты нужен мне.
  Я просыпаюсь рано, чувствуя, что она шевелится, приподнимаюсь на локте и убираю прядь волос с ее щеки. Она плачет? ‘Конечно, нет", - говорит она. Она поворачивает голову, и я целую ее. ‘Я в порядке", - шепчет она. "Иди обратно спать".
  На следующий день мы посетим еще несколько дворцов и церквей, понаблюдаем за гарцующими лошадьми в школе верховой езды, а на обед отправимся на пикник в лес к юго-западу от города. Я говорю девочкам, что зарыл там клад, только забыл, где именно. ‘ Ты мне не веришь? Спроси Эльзу, она никогда не лжет.
  ‘ Разве ты не откопал это? Она помнит, что мы прятали рацию и оружие для борьбы с русскими.
  - Не думаю, что мы это делали.
  По дороге в город мы проезжаем мимо отеля "Империал", свежевыкрашенного в желто-белый цвет и такого же великолепного, каким он, должно быть, выглядел в последние дни империи Габсбургов, когда Гитлера нанимали разгребать снег с тротуара перед его входом. После войны здесь была штаб-квартира КГБ. Я бросаю взгляд на Эльзу на пассажирском сиденье рядом со мной и знаю, что она тоже думает о Поле Ловасе.
  Все предполагают, что нас предал двойник. Мы сказали, что кто-то из местных. Эльзе позвонил Бела Баджоми: одного из его людей заманили на рандеву и запихнули в машину с российскими номерами. Эльза предупредила всех: никаких свиданий вслепую, на каждую встречу приглашаются по два человека, новые конспиративные квартиры и то, что мы теперь называем московскими правилами. На следующий день пропали еще два младших агента, и не было никаких признаков курьера из Будапешта. Мы встретились с Белой в Casa Nova. Эльза держала его за руку и умоляла не делать глупостей. Но позже тем же вечером он получил наводку, что русские удерживают его людей в американской зоне. Анонимный звонивший предложил встретиться, чтобы организовать спасение. Béla left us a note: Es muß sein. Так и должно быть. К тому времени, когда мы получили записку, он был в руках КГБ.
  Много месяцев спустя мы получили весточку от человека, который разговаривал с ним в тюрьме. Бела прибыл на место встречи незадолго до одиннадцати часов. Улица была сильно разрушена в ходе боев перед падением города и находилась всего в квартале от российской зоны. Первое правило московских правил: выберите время и место. Второе правило: не игнорируй свой инстинкт, потому что, если он кажется неправильным, это неправильно. Все на встрече кричало: ‘Ловушка’. Бела услышал русские голоса в квартире, но было слишком поздно. Они ворвались в дверь и из той, что была за ним, тоже. Головорез из КГБ ударил его по лицу, другой попытался заткнуть ему рот тряпкой, и он услышал, как кто-то сказал: ‘Теперь у нас есть и ты. Ты - настоящий приз.
  Они собрали всю сеть - а также братьев, сестер, друзей и подруг ее членов – по меньшей мере, сотню человек. Эльза сделала все возможное, чтобы обучить наших агентов, но этого никогда не было достаточно. Они были почтальонами, пекарями, врачами, государственными служащими, и мы эксплуатировали их, потому что это то, чем мы занимаемся. Их пытали, и они страдали до тех пор, пока не перестали страдать. Затем они запели.
  ‘Скажи им, что нас предал кто-то из британской разведки", - сказал Бела Баджоми своему товарищу перед смертью. Потребовались годы, чтобы это сообщение дошло до меня. Эльза работала в Военном министерстве, и наши отношения, которые казались такими необходимыми, больше не были нужны. Она не могла простить себя или Службу, а я принадлежал к Службе. Мы прекрасно пользовались людьми.
  ‘ Ваш отец говорит, что скоро вернется домой, девочки, ’ объявляет она за ужином.
  - Как только смогу.
  - Это будет очень скоро, не так ли? - спрашивает она.
  Девчонкам, похоже, все равно, так или иначе. Мэри хочет сигарету. Я говорю ей, что она слишком молода, и Эльза лезет в сумочку за пачкой. Бетан настаивает на увеличении ее содержания; Эльза настаивает, чтобы я платил больше. Обеденный стол - это поле битвы. Девочки - ветераны распада браков и проявляют большое чутье, натравливая нас друг на друга.
  ‘ Мы можем поговорить об этом? - Спрашиваю я.
  ‘ Почему? ’ спрашивает она. - Мне больше нечего сказать.
  В воскресенье, в шесть утра, я просыпаюсь и вижу, что она зашнуровывает пару прогулочных туфель на плоской подошве. - Я заказал такси.
  Меня внезапно пробирает озноб. - В аэропорт?
  ‘ В аэропорт? Она смеется и наклоняется через кровать, чтобы поцеловать меня. "Нет, Гарри, пока нет, - говорит она, - но если ты не уйдешь со Службы..."
  Я прошу ее подождать меня, но она выскальзывает из комнаты, пока я отхожу пописать. Молодой человек на стойке регистрации говорит, что такси отвезет ее в Центральный Фридхоф на другом конце города. Это самое большое кладбище в Австрии, место паломничества любителей музыки, которые с цветами отдают дань уважения Бетховену, Брамсу, Шуберту и по меньшей мере дюжине других композиторов. Двоюродный дедушка Эльзы похоронен под стеной, увитой плющом, недалеко от Иоганнеса Брамса. В этот воскресный час это займет у меня двадцать пять минут. Могилы тех, кого государство желает почтить, находятся справа от главных ворот, евреев и евангелистов - слева. Я поверну налево, через хор мраморных ангелов и обелисков, следуя указателям на группу захоронений 64, где дешевые камни теряются в море высокой травы.
  КГБ выбросил тело Пола Ловаса в руины старого Вестбанхофа, потому что вокзал находился прямо у нас на пороге. Оно было покрыто рубцами и ушибами от многих часов мучительной боли. Я думаю, что он рассказал им все, что знал, в первые несколько минут, но палачи никогда не слышат правду, если она дается легко. Они хотели, чтобы он страдал, и они хотели, чтобы мы знали, что он страдал. Полу было всего восемнадцать. Представитель местной коммунистической партии сообщил новость его матери в Будапешт. Ей было отказано в разрешении присутствовать на похоронах сына. Наказать "предателя", наказать его семью: таков русский путь. Sippenhaftung по-немецки: семья должна платить. Его товарищи по сети были мертвы или сидели в тюрьме, так что нам оставалось только избавиться от его тела.
  Я паркуюсь перед дворцом монументальных каменщиков, где много лет назад заказал камень для Пола. В этот час поблизости никого нет, но смотрители открыли ворота кладбища. Низкое солнце ловит капли поздней летней росы, и они блестят в траве, как драконьи сокровища. Белокаменные влюбленные льнут друг к другу в вечных объятиях, маленький ребенок плачет над трупом голубя, и я удивляюсь, что австрийцы более изобретательны в смерти, чем, на мой взгляд, при жизни. На пересечении групп могил 25 и 26 я поворачиваю направо у гробницы греческого храма, изрытой в последние дни боев, и иду вдоль стены кладбища евангелистов.
  Эльза склонилась над камнем. Где она нашла темно-синий платок? Розовые гвоздики из вазы на стойке регистрации отеля. Слишком поздно поворачивать назад сейчас или когда-либо еще, и где лучше поразмыслить об этом, чем в некрополе, среди запятнанных каменных изображений спасителя, который бесстрастно наблюдал, как евреев Вены отправляли в газовые камеры, а город сжигали во время блицкрига, и где добрый мальчик-католик молил о пощаде, но не находил ее.
  Она занята очисткой от плюща маленького креста, который мы установили на его могиле, и не слышит, как я приближаюсь.
  - Я бы отвез тебя.
  Она не вздрагивает и не оборачивается, просто рвет заросли плюща, и когда они отрываются, на белом мраморе остаются рубцы. Она принесла лилии на похороны Пола и священника, чтобы тот прочитал молитвы. Я помню, как крупицы мерзлой земли подпрыгивали и сотрясали крышку его гроба.
  ‘ Чувство вины, стыд за это … Оно никогда не покинет меня. Она кладет руку на крест и встает.
  - Я знаю.
  Наконец она поворачивается ко мне. - А ты?
  - Они знали, чем рискуют, даже Пол.
  - Они и представить себе не могли, что их предаст кто-то из британской секретной службы.
  ‘ Если это правда. Сеть росла так быстро, что некоторые из них были неосторожны...
  - Все было не так.
  Она кажется очень уверенной. Не знаю почему, и не хочу спрашивать. Вместо этого я говорю первое, что приходит мне в голову: "Это была трагедия".
  Она раздраженно вздыхает. ‘ Гарри Воэн, ты не веришь ни в кого и ни во что. Вот что Служба сделала с тобой".
  - Я верю в нас.
  - Тогда оставь это, оставь это для меня.
  - Посмотри на себя, кариад, здесь, с мертвецами, перед завтраком. Ты никогда не уходишь.
  У Эльзы есть привычка смотреть на меня сверху вниз с высоты пяти футов четырех дюймов, когда она сердится, как будто она занимает кафедру в нашей старой часовне. Когда она уверена, что я понимаю, что она чувствует, она кладет гвоздики на могилу и уходит. Я хватаю ее за руку, но она вырывается и толкает меня в грудь. Недостаточно сильно, потому что я достаточно близко, чтобы обнять ее. Следующее, что я помню, это то, что я согнулся пополам от боли и задыхаюсь. Сука: она ударила меня коленом в пах. Этого достаточно, потому что она внезапно становится жалкой и заботливой, но пытается не рассмеяться. Когда я перевожу дыхание, я целую ее. - Послушай, я скажу Дику Уайту, что ухожу, что все кончено, - говорю я, хотя знаю, что это не так, что этого не может быть, что я останусь, чтобы защитить нас обоих, и я говорю ей еще одну ложь.
  26
  16 Сентября 1964 года
  НаСЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ ПОСЛЕ того, как назначены всеобщие выборы, меня вызывают на аудиенцию к К., Естественно, в коридорах сенчури-хауса полно народу. ‘Слишком близко, чтобы звонить", - говорит Табби Пауэлл из отдела P (Восточная Европа).
  ‘Лейбористская партия ни на волос’: Маккей в бухгалтерии, мрачный от такой перспективы.
  Кажется, никто этому не рад, кроме меня.
  ‘Итак, мистер Уилсон, возможно, направляется в номер 10", - говорю я, чтобы Хер знал, что я не забыл, почему я в изгнании.
  "О, надежда еще есть" - его краткий ответ.
  Только, кажется, не так уж много, иначе Дик не был бы готов рассмотреть возможность моего возвращения в лоно общества так быстро.
  - Еще несколько недель, - говорит он, протягивая мне папку через стол.
  Я полагаю, что его несколько недель продлятся до конца избирательной кампании. - Эльза хочет, чтобы я ушел со службы, - говорю я.
  ‘ О, правда? он растягивает слова, затем постукивает пальцем по папке, которую только что дал мне. - Сделай это сначала, ладно?
  ‘Я сказал Дику: “Я готов отказаться от своего призвания”, ’ говорю я Эльзе позже за ужином. - Видишь, как сильно я тебя люблю.
  Она смеется и наклоняется через стол, чтобы поцеловать меня. ‘ Твое призвание - лгать. Но не обращай внимания на обещания, когда, дорогая, когда?
  -Скоро.
  На следующее утро я лечу рейсом в Вену.
  Начальник венского отделения - молодой круглоголовый парень из красного кирпича, приученный не рисковать, что может поставить под угрозу его карьеру на Службе. Его очень возмущает мое присутствие в посольстве. ‘Я не знаю, почему Лондон хочет, чтобы этим занимались вы, - говорит он, - только не после того бардака, который устроило ваше поколение’. Наше великое дело для него теперь стало историей, мы должны были исчезнуть, и все же я здесь с досье, которое дал мне Си, и ответственностью за самую многообещающую перспективу станции за последние годы.
  Его зовут Хоффманн, и он работает клерком в отделе безопасности чешского посольства в городе. Две недели назад он обратился к британскому бизнесмену с обычным предложением поделиться секретами в обмен на убежище, и теперь лондонские аналитики внимательно изучили его первое предложение, они жаждут большего. ‘Держи его в игре", - было наставлением Дика. "Тогда ты сможешь вернуться домой с триумфом".
  Наш почтовый ящик находится в протестантской церкви в старом городе. Снаружи проходит субботний рынок, и его двери открыты для посетителей, которые могут отдохнуть и поблагодарить своего создателя. Некоторое время я наблюдаю за приходящими и уходящими в отражении витрины обувного магазина, затем поворачиваюсь с самым благочестивым видом, чтобы последовать за пожилой леди внутрь. Интерьер напоминает побеленный сарай, в нем нет ничего от роскоши знаменитых городских церквей в стиле барокко. Хоффман оставляет свои послания на страницах Библии Лютера, в пяти скамьях от главного алтаря. Он хочет встретиться лицом к лицу и предлагает встретиться в пятницу, 9 октября, среди фонтанов и партеров дворцов Бельведер.
  В среду перед тем, как я поведу свою старую пассию, Нину, на ужин в крутой джаз-клуб в городе. Нина - честный друг и очень хорошая пианистка, и я люблю ее за серьезность, потому что это напоминает мне о том, какими мы были в тридцатые. Иногда, когда она серьезна, вечер может затянуться. Я не удивляюсь, когда после нескольких рюмок она достает статью о распространении ядерного оружия, вырезанную из Süddeutsche Zeitung, и сообщает мне, что после долгих душевных страданий она решила, что было бы аморально зачинать детей, когда мир может быть уничтожен в результате апокалипсиса.
  ‘ О, - говорю я. - Ты собираешься сказать мне почему?
  Да, Нине не терпится убедить меня – и пока она говорит, я наблюдаю за бандитом в баре, который наблюдает за мной. Я думаю, ему за тридцать, он очень хорошо сложен и одет в коричневый костюм, потому что коричневый, а не красный, - истинный цвет коммунизма.
  ‘Вот видишь", - говорит она. "Как я могу?"
  Бедная Нина должна нести вину за войну перед нацией на своих хрупких плечах.
  На следующее утро перед моей квартирой стоит художник по тротуару. Он может быть русским, чехом или немцем. Прошло много времени с тех пор, как такого рода внимание было обычным делом, и выбор времени вызывает беспокойство, как раз в тот момент, когда мы готовимся привлечь актив. Возле посольства еще двое громил в синем "Ситроене", и в четыре часа происходит неуклюжая пересменка, из чего я делаю вывод, что они либо очень плохие актеры, либо хотят, чтобы я знал об их присутствии. Я подумываю обсудить их с молодым начальником участка, но только на мгновение. Как сказал Маркс (Граучо): "Он может выглядеть как идиот и говорить как идиот, но не позволяйте этому одурачить вас: он действительно идиот’. Вместо этого я беру домой пистолет и проверяю свои засовы и замки, а когда приходит время отправляться на встречу с Хоффманом, пользуюсь пожарной лестницей в задней части дома.
  Воздух насыщен густым запахом осеннего увядания. Октябрьское пятничное утро, и в садах очень мало посетителей, только бригада рабочих убирает листья с гравия. Я брожу между изгородями и цветниками высотой по колено со своим путеводителем, притворяясь, что читаю о дворце, выкрашенном в кремово-белый цвет, о нимфах, херувимах и сфинксах, восстановленных на своих постаментах после разрушений войны. Из первого официального сада я сворачиваю на тропинку между высокими живыми изгородями и иду в лес на окраине парка. Хоффманн решил встретиться со мной у декоративного пруда, на краю которого прихорашиваются жирные московские утки. Это неподходящее место для свиданий, и я впервые задаюсь вопросом, не используется ли клерк в качестве приманки, чтобы заманить кого–то из Службы в ловушку - меня. Это не старая Австрия с похищениями и убийствами, которую я помню по сороковым, но время от времени такое случается.
  Пожилой мужчина – лет шестидесяти-семидесяти – идет к кромке воды с видом человека, хорошо знакомого с этим местом. У него худощавое лицо и седая ленинская бородка, а его одежда - коричневый костюм и бежевый кардиган - знавала гораздо лучшие времена. Он достает из авоськи несколько корок и пытается артритными пальцами раскрошить их на кусочки. Я подхожу ближе, и он поднимает подбородок и смотрит на меня сквозь слизь. Вздрогнув, я понимаю, что он здесь не из-за уток, а из-за меня.
  ‘Хоффманн не может прийти, герр Вон. ’ Его голос звучит по-военному откуда-то с востока. - Но я пришел.
  Мои пальцы сжимаются на пистолете в кармане пальто. - А ты кто такой?
  Он складывает ладони вместе, чтобы стряхнуть панировочные крошки: "Теперь я сяду’ – и, повернувшись ко мне спиной, подходит к скамейке. ‘ Присоединяйся ко мне, пожалуйста. У меня есть кое-что для тебя, - и он лезет в карман куртки.
  -Спокойно!
  ‘ Вы в полной безопасности. Письмо. Можно? ’ И он достает из кармана конверт. - От Отто.
  ‘ Да, конечно. Как поживает Отто?
  - Он беспокоится о тебе.
  -Старый добрый Отто.
  Мой новый друг наклоняется вперед, чтобы протянуть конверт. - Пожалуйста.
  Но я написала десятки подписей к фотографиям мужчин, обменивающихся пакетами в парках, и я совершенно уверена, что его фотограф ждет с объективом длиной с мою руку, чтобы сделать еще один снимок. - Ты мне это прочти.
  Он приподнимает тонкую седую бровь. - Если ты настаиваешь.
  - О, я понимаю.
  Я смотрю, как он разрезает конверт ногтем в табачных пятнах, затем поправляет очки в золотой оправе. "Отто пишет: Я отправляю это со старым товарищем, Эрихом – меня зовут Эрих. Герр Вон, ваш друг Гай часто говорил о вас. Он верил, что вы социалист и человек мира и что вы поймете сделанный им выбор. Прошло так много лет, но борьба не закончена, как и твоя роль в ней, товарищ.
  Эрих отрывает взгляд от письма, чтобы изучить мое лицо.
  - И это все? - спросил я
  - Нет, герр Вон. Отто хочет встретиться с вами здесь, в Вене. Он пробегает глазами письмо. Затем засовывает его обратно в карман пиджака. - Расследование в Лондоне ... Он беспокоится о вашей безопасности.
  Это заставляет меня улыбнуться. ‘ Отто, который завербовал Гая и других наших товарищей по Кембриджу, да? Он был хорош, не так ли?
  Эрих хмурится. - Герр Вон...
  ‘ Но Отто мертв. Я поднимаюсь на ноги. ‘ Очищен. Поглощен своей революцией. В конце концов, он стал врагом народа.
  ‘Отто не имеет значения", - говорит он.
  ‘ Вы совершенно правы. Буржуазный индивидуалист. Кстати, Гай был таким же.
  - Пожалуйста, присаживайтесь, герр Воган, нам нужно поговорить.
  ‘ И, товарищ, ваши исследования. … Я никогда не встречался и не разговаривал с Отто. Обязательно скажите об этом тому, кто вас прислал.
  – Пожалуйста, – он тоже поднимается на ноги, - пожалуйста, запишите этот номер телефона.
  Но я ухожу, сбегаю, московские утки с кваканьем убегают с моего пути. Эрих не из КГБ. Эрих мошенник - это действительно пугает меня.
  Тем не менее, это история КГБ, о которой я сообщаю в Лондон: ХОФФМАН СОЖЖЕН. СОБЛАЗНЕНИЕ КГБ. АВАНСЫ ОТВЕРГНУТЫ.
  И Лондон признает. В более предприимчивые времена это превратило бы меня в фальшивого перебежчика и ‘повесило’ бы на КГБ – только это был не КГБ. Возможно, Дик, ты знал.
  К вечеру уличные художники ушли с моей улицы, из Каса Нова тоже. Тем не менее, я сохраняю пистолет.
  Гарольд Вильсон обещает ‘свежее и мужественное руководство", больше домов, лучшее здравоохранение, лучшее образование, что все будет лучше в ‘новой Британии’. ‘Но это слишком близко, чтобы звонить", - говорит Эльза, когда я звоню ей накануне голосования. ‘И не обращай внимания на Уилсона – как насчет тебя? Как насчет нас? Когда ты возвращаешься домой?"
  Посол устраивает вечеринку для сотрудников посольства в ночь выборов, и срочные репортажи из избирательных округов транслируются из комнаты связи в бальный зал. Должно быть волнение, но это совершенно унылое занятие. Хрустальные люстры слишком великолепны, дипломаты слишком осторожны. Вечер - обычный тягостный вальс от группы к группе: ‘У вас есть дочь в "Челтенхэм Леди"? Как мило!"
  В полночь посол объявляет, что отправляется в постель, чтобы быть достаточно свежим, чтобы обдумать дипломатические последствия результата, и овцы посольства устремляются за ним. Мне удается закрыть дверь перед парой более жизнерадостных третьих секретарей. "Ты не можешь уйти, пока мы не узнаем об этом", - говорю я, занимая место в "бальном зале гранд", - "и вечеринка не закончится, пока я не спою".
  ‘ Ты что-нибудь знаешь по Перегибам? ’ спрашивает кто-то.
  - Напевай мелодию, а я буду импровизировать.
  Но дежурный по станции закрывает крышку на моих пальцах прежде, чем у меня появляется шанс. ‘Тебе лучше взглянуть на это, Гарри", - говорит он и протягивает мне телеграмму из Москвы. Лидер Советского Союза ‘попросил освободить его от своих обязанностей’. Никита Хрущев ушел. Его подтолкнули. Потому что первые секретари Коммунистической партии не уходят от власти.
  "Станет ли мир безопаснее?"
  - Я не знаю, - говорю я.
  - Где ты был, Гарри, когда воздушный шар чуть не взорвался на Кубе?
  Я посылаю дежурного офицера к послу и главе резидентуры и заказываю еще бутылку вина, потому что человек, который поставил нас на грань ядерного уничтожения во время ракетного кризиса 62-го года, покидает мировую арену.
  Посол появляется, когда я развлекаю последних участников вечеринки своей неряшливой версией советского государственного гимна. Он заявляет, что это ‘очень безвкусно’. Мы все еще обсуждаем последствия кремлевского переворота, когда узнаем о белом дыме в Лондоне: это Уилсон! Гарольд пробрался на 10-е место с большинством в четыре места.
  Посол спрашивает меня, почему я смеюсь, и я бы с удовольствием ответил ему просто ради выражения его лица: Ваше превосходительство, контрразведка ЦРУ считает, что страной сейчас управляет советский шпион.
  Ближе к вечеру, в пятницу движение на улице перед посольством плотное. Я пишу записку для посла о ситуации в Кремле, когда молодой начальник резидентуры просунул голову в дверь. - Что нам известно об этом новом парне, Брежневе?
  ‘Украинец. Политический комиссар Красной Армии во время войны и протеже Хрущева: это удар в спину".
  ‘А-а, ’ говорит он.
  - Все это есть в моей ноте послу.
  -Верно.
  Наполовину войдя, наполовину выйдя из моего крошечного кабинета, он смотрит на меня сквозь очки в черепаховой оправе, явно не находя слов. Друг мой, я хочу сказать тебе вот что: еще не поздно поискать честную работу на государственной службе или в бизнесе, или в качестве посла в маленькой африканской республике – только если я скажу это, ты наверняка обидишься. - Ну, а еще что-нибудь есть?
  ‘О да, тут кое-что из Лондона’, - и он передает мне зашифрованную телеграмму.
  - Мне нужно достать книгу или ты сама мне расскажешь?
  ‘ Не думаю, что ты понимаешь, ’ говорит он с ухмылкой шестиклассника. - Они хотят, чтобы ты вернулся домой в номер.
  27
  24 Октября 1964 г.
  A КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА в изумрудно-зеленом платье и туфлях в тон ждет меня в отделе прибытия. Она сделала прическу густой, до плеч, как у Элизабет Тейлор, и когда она снимает темные очки, я вижу, что она тоже что-то сделала с бровями.
  - Ты выглядишь восхитительно.
  Она озорно улыбается и тянется к лацкану моего пиджака. - В аэропорту никаких изысков.
  ‘ Но я могу поцеловать тебя. ’ Я слишком обезумела от счастья, чтобы обращать внимание на то, что мы устраиваем сцену. - Я люблю тебя.
  Мы въезжаем в Лондон на ее "Спрайте", и Эльза кричит, перекрывая шум двигателя: "Ну и как тебе это удалось?"
  - Передумал, кариад. Можешь поблагодарить мистера Уилсона.
  Я вижу, что она не склонна никого благодарить. - Ты обещал устроиться на работу в " Экономист.
  ‘ Обязательно. Скоро.
  - А что плохого в "сейчас"?
  ‘ Незаконченные дела. Кое-что, что им нужно, чтобы я сделал.
  Она бросает на меня взгляд. ‘ Это правда? Я думаю, ты боишься уезжать.
  Я наклоняюсь вбок и пытаюсь поцеловать ее в щеку, но она отталкивает меня. ‘ Гарри! Мы разобьемся.
  На следующий день – в воскресенье – Морис Олдфилд звонит мне домой и предлагает встретиться в его клубе.
  ‘ Это твой первый день после возвращения, - говорит Эльза. ‘ А как же твои девочки? Они здесь всего на несколько часов.
  - Я ненадолго.
  ‘ Что такого важного, что не может подождать до утра понедельника? Ее голос звучит встревоженно.
  - Не волнуйся, просто Морису нравится так поступать.
  Беседа с виски в дружеской обстановке - вот с чего началась моя жизнь на Службе, и я полагаю, что она закончится так же. Я рад, что это с Формовщиками, потому что он цивилизованный человек, у которого есть свои секреты. Дик позвонил ему из Вашингтона, чтобы назначить своим заместителем, и это едва ли не единственная разумная вещь, которую Дик сделал с тех пор, как Филби заставил нас гоняться за нашими хвостами.
  Клуб "Атенеум" - это сверкающий белый храм в неоклассическом стиле, посвященный образованным джентльменам и тем, у кого хорошие связи, кто претендует на это. Чтобы никто не усомнился в серьезности намерений его основателей, над портиком установлена золотая статуя богини мудрости, а под карнизом - бело-голубой фриз из мрамора, украденный из Парфенона членом менее достойного лондонского клуба с сомнительной репутацией. Молдерс - ученый с фермы, ему вполне комфортно с умными людьми, но серебряная ложка Ким тоже был членом Атенеума, и даже его друзья говорят, что он филистер.
  Морис ждет на лестнице под мраморной статуей обнаженного Аполлона. Я уверен, что никто в клубе так высоко не ценит его божественное телосложение. Он приветствует меня тепло, но неловко, как подросток на первом свидании, затем ведет в Утреннюю Гостиную, где мы сидим у камина, горящего по-воскресному осенью. Стюард приносит нам виски, и только когда мы заканчиваем с первым и обмениваемся обычными любезностями, Морис наклоняется к своим широким бедрам и говорит: ‘Дик хочет, чтобы вы знали, что дело закрыто. Об ОВСЯНЫХ ХЛОПЬЯХ не должно быть никаких упоминаний.
  -Это понятно.
  Чтобы убедиться в обратном, он смотрит на меня сквозь свои большие очки в черной оправе, как один из знаменитых ученых клуба, изучающий образец. ‘Итак, ’ говорит он, когда удовлетворен, ‘ добро пожаловать обратно в семью. Сколько времени прошло? Три месяца?"
  ‘ Дольше. Я не считаю скрепки, Морис. Мне нужна нормальная работа, моя старая работа.
  -ПИТЕРС?
  - Ему нужен кто-то вроде меня.
  ‘ О, ты так думаешь? Морис поглаживает жировую складку под подбородком, там, где раньше была шея. ‘ Тогда тебе следует знать, что произошли изменения. У нас новая рабочая группа, FLUENCY, и руководит ею Питер Райт. Не думаю, что вы считаете это переменой к лучшему.
  - Что случилось с Артуром Мартином? - спросил я.
  ‘ Уволен за неподчинение. Он чуть ли не обвинил генерального директора в работе на русских. Он делает паузу. ‘ Полагаю, ты тоже считаешь, что обыскивать стол Роджера - это акт неподчинения. … Советую тебе забыть об этом.
  - А Роджер знает?
  -Нет.
  - Дик хочет, чтобы я многое забыла.
  Таковы его условия. Мартин ушел, он не хочет терять их обоих – Джим Энглтон не наденет это. Ты вернулся, потому что я убедил Дика, что тебе следует вернуться – кстати, не только меня, Роджер тоже хочет, чтобы ты участвовал в расследовании.’ Он ухмыляется и наклоняется вперед, чтобы ткнуть меня в колено указательным пальцем. - Тебя это удивляет?
  Я признаю, что это так.
  -Роджер знает, что дело против Митчелла не произвело на вас впечатления.
  - А ты? - спросил я.
  Он игнорирует меня. "Нам нужно ясно мыслить, потому что Дик хочет вывернуть Службу наизнанку – расследовать каждое несоответствие, каким бы незначительным оно ни было, каждую зацепку, каждое непродуманное предположение, каждый подозрительный инцидент в истории советской разведки в этой стране".
  -Звучит как чистка?
  ‘ Я бы так это не назвал ... пока. Но это тревожное время.
  - С параноиком во главе и здесь, и по другую сторону Атлантики.
  ‘ Таков приказ Си. Это то, чего он хочет. Морис снимает очки и пощипывает уголки глаз. - Как Эльза? - спрашиваю я
  ‘ Прекрасно, Морис. Прекрасно. Спасибо.
  -Все еще в Уайтхолле?
  Он знает, что это так. ‘ Да. Что ты пытаешься...?
  Си не хочет, чтобы это происходило в Уайтхолле.
  ‘ Конечно, конечно, ’ говорю я, изо всех сил стараясь казаться обиженной таким предложением. "Или политики – премьер-министр должен знать..."
  Надевая очки обратно, он перегибается через колени и пристально смотрит на меня. - Ну, Гарри, это не твоя забота.
  Впервые за двадцать лет я чувствую потребность украсить свой офис вещами, которые унесут меня из углов и коридоров Службы. Я приезжаю на Керзон-стрит с коробкой фотографий Эльзы и девочек, камешками, которые я годами собирала в горах и на пляжах, и шахтерской лампой из нашей спальни.
  -Н-н-строишьгнездо?
  ‘ Что-то в этом роде, Питер. Я сижу за своим столом уже пять минут, когда он появляется в дверях.
  ‘ Т-чтобы прояснить ситуацию перед собранием по беглости, - говорит он. ‘ Ну, после этой гадости … Мы должны уметь доверять друг другу, Гарри.
  -Это понятно.
  - Мы докопаемся до сути, Гарри, даже если нам придется проверять целое поколение.
  -Верно, Питер.
  Он смотрит на меня краешком глаза. ‘ Знаешь, БЕГЛОСТЬ речи будет болезненной для некоторых из нас. Людям, которых мы знаем много лет, приходится отвечать на трудные вопросы. Но мы не можем уклоняться от этого, Гарри.
  Я философски киваю. Райт теперь новый человек Дика: что может сделать его старый?
  За столом комитета по БЕГЛОСТИ речи нас семеро. Эвелин сидит слева от Райт, выпутывая нитку из своей шали; справа от нее юная Элис Шепард и Патрик Стюарт, новый глава отдела расследований МИ-5 - он в инвалидном кресле. С моей стороны стола Теренс Леки из отдела контрразведки МИ-6 и его заместитель Хинтон. Райт только что сказал нам, что это торжественный момент, и мы все надели наши лица в воскресной часовне, те, которые мы предложим тебе, Господь, в Судный день. И он начинает с проповеди: "ФЛЕНСИ" будет расследовать любого, кто хотя бы уделил время кембриджским шпионам. "ФЛЕНСИ" изучит досье старых коммунистов, которые могут вывести нас на все еще действующих агентов. "ФЛУЭНСИ" еще раз изучит показания перебежчиков в поисках улик, которые могли бы помочь нам выявить "крота" на вершине контрразведки под кодовым именем ЭЛЛИ. Леки перебивает его: "Митчелл по-прежнему главный подозреваемый?"
  ‘ Один из них... - говорит Райт.
  -А кто остальные? - спросил я.
  - Что ж, мы к-к-придем к этому, Теренс.
  Райт не готов назвать генерального директора на нашей первой встрече. Я уверен, что ему нравится белый кролик так же сильно, как и всем нам, но он также осторожен. Он не торопится, поднимает вопрос о возможности как о невозможности, которую необходимо исследовать, а затем воздействует на нас в серии туманных очных ставок.
  Мы знаем, что в центре всего было Кольцо из Пяти человек, и что оно привлекало другие кольца. Я хотел бы сделать небольшое предсказание, ’ самодовольно говорит Райт. ‘Половина шпионов, которых мы ловим, скрывается в наших файлах, нам просто н- нужно взглянуть на них повнимательнее’. Он подносит ручку к губам. - У нас есть зацепка: женщина по имени Пул в тридцатые годы была курьером Бланта не только для его приятелей в Кембридже, но и для членов партии в Оксфорде.
  Я смотрю через стол на Эвелин, которая старается не встречаться со мной взглядом, но поднимает руку к фиолетовому родимому пятну у себя на лице. И только этот жест говорит мне, что она знает, что бильярд - это связь с моей женой.
  ‘ Мне не нужно п-п-напоминать вам, - говорит Райт, - что мы действуем осторожно. Строгие протоколы. Мы не хотим давать правительству повод для вмешательства. L-давайте не будем передавать это в руки политиков ... социалистов.
  ‘ Слушайте, слушайте, - говорит Стюарт, и остальные кивают, как ярмарочные утки, которых тычут палкой.
  При первой же возможности я выхожу подышать свежим воздухом. Меня охватывает дурное предчувствие. БЕГЛОСТЬ будет именно такой, какой я ее ожидал. Защищать и выживать - вот к чему призывают нас представители гражданской обороны, если они сбросят бомбу – это кажется уместным. Я хочу заползти под кухонный стол, пока все не закончится, и потащить за собой свою жену.
  Мы с Леки разбираемся с файлами МИ-6. Департаменты ведут свои собственные архивы, но там есть небольшая регистратура, и у нас есть офис в том же коридоре. Это единственный по-настоящему темный уголок в нашей новой двадцатидвухэтажной штаб-квартире из стекла и бетона. Темный угол - худшее место для сохранения тайны в здании, полном шпионов, и через несколько часов мы встречаем шпионов с верхних этажей. Они притворяются, что верят нашей легенде – это вежливо с их стороны, – но не с Эллиотом. ‘Гарри, старина, - говорит он, - вы с Леки ведете слежку, и все это знают. Кажется, в наши дни все только этим и занимаются. Я уверен, что это работа жизненно важного национального значения, только когда мы в последний раз совершали что-то смелое?"
  За первые два дня я прочитал сорок папок и выкурил сотню сигарет, и вскоре наш офис стал похож на офис Энглтона: папки стопками лежат на столах. Интересно, не является ли пыль, скопившаяся на них за много лет, каким-то галлюциногеном, и если вы вдыхаете его слишком много, вы начинаете страдать от крайней степени паранойи. Застряв здесь, в недрах Dick's folly, все, что я узнаю о более масштабном исследовании FLUENCY, - это то, чем Райт решит поделиться со мной. С нашей первой встречи стало ясно, что он использует охоту на крота как предлог для открытия всех файлов, и он, ничего не понимая, будет листать страницы назад, к тому времени, когда молодые мужчины и женщины, которые хотели победить фашизм, бедность и эксплуатацию слабых, решили стать коммунистами. Некоторые отдавали себя Партии душой и телом, но для большинства это был студенческий роман, который закончился с началом войны, а затем падением Железного занавеса. Теперь они верные слуги истеблишмента, который они хотели смести, и единственное преступление, которое они совершили все эти годы назад, заключалось в том, что они больше заботились о бедности и политике, чем было разумно. Я не знаю, но я боюсь за Эльзу. Поскольку в эти времена мы хорошо относимся к евреям, мы, кажется, готовы отправить на костер любого, у кого есть партийный билет.
  На третий день я говорю Леки, что возвращаюсь на Пятый, и файлы должны быть переданы мне с курьером. ‘ Я сейчас сообщу на десятый этаж, ’ говорю я и, пятясь, выхожу за дверь прямо на секретаршу, несущую две чашки чая. Я все еще вытираю мокрые пятна на брюках, когда мужчина в серых брюках и с ониксовыми запонками в рукавах рубашки входит в лифт рядом со мной.
  - Привет, Артур.
  -Гарри.
  Как всегда, у Мартина настоящий и корректный вид колониального полицейского и натянутая, вежливая улыбка терпения, которую он приберегает для людей, которые ему не очень нравятся, вроде меня.
  ‘ Несчастный случай? Он кивает на мои брюки.
  - Я слышал, ты тоже.
  Он хмыкает. - Ты имеешь в виду Холлиса?
  Щелчок. Двери лифта открываются на десятом этаже, и мы выходим вместе. ‘ Ну вот, теперь я здесь, - говорит он. ‘ Си попросил меня выступить консультантом FLUENCY. Надеюсь, это не окажется для тебя слишком сложным. До свидания, Гарри, всегда рад.
  Я смотрю, как он идет к офису Си, и удивляюсь глупости назначения консультантом новой рабочей группы человека, затаившего злобу на своего старого босса размером с Кремль. Дик принял еще одно ужасное решение. Роджер был его заместителем и выбран преемником в пять лет, и, спасая Артура, он с таким же успехом мог намалевать табличку ‘ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ В ПРЕДАТЕЛЬСТВЕ’ и повесить ее Роджеру на шею.
  Это то, что я говорю Морису, когда вижу его в кабинете несколько минут спустя, и, судя по тишине, он соглашается.
  28
  5 Ноября 1964 года
  - Я СОБИРАЮСЬ сделать обзор "ВЕНОНЫ’, - говорю я.
  -Почему?
  ‘Все это есть в файлах”, ’ сказали вы. Я думаю, мы что-то упустили".
  Райт хмурится и касается кончика носа. - Это не по твоей части.
  "Нет, но у меня есть идея ..." Мне действительно нужно его разрешение?
  Сигналы "ВЕНОНЫ" хранятся в охраняемой комнате на пятом этаже МИ-5. Я не могу просмотреть их все, и, к счастью, мне это и не нужно, потому что такие люди, как Артур Мартин, изучают их уже десять лет. Я разбираюсь в кодах только как полевой агент, но я знаю Советы. Я знаю, как думают агенты и их контролеры, и, Гай, я помню твою ложь, твои увертки, твой юмор висельника. Итак, я читаю, расхаживаю по комнате с сигаретой и ДУМАЮ. Я погружаюсь в туман воспоминаний, возвращаюсь на Нью-Колледж-лейн, затем на Бентинк-стрит, прохожу мимо секс-шопов в Сохо, поднимаюсь по ступенькам Реформ-клуба, где Гай перегибается через балкон с озорной мальчишеской улыбкой: "Ты ищешь меня, Гарри?"
  Только в течение одной недели в сентябре 1945 года нам удалось перехватить радиопереговоры между Центром Москвы и Лондоном. Сигналы выявили внутренний круг из пяти агентов КГБ, работающих в британской разведке. Мы знаем кодовые имена троих из пяти: Гая Берджесса звали ХИКС, Дональда Маклина звали ГОМЕР, а Кима Филби звали агент КГБ СТЭНЛИ. И есть кое-что еще: любимый перебежчик из ЦРУ – Голицын - говорит, что "великолепная пятерка’ КГБ вместе училась в университете. Берджесс, Маклин и Филби были студентами Кембриджа, как и их друг Энтони Блант. Мартин и Райт не признают, что Блант является четвертым бойцом, потому что Москва позволила ему покинуть ринг после войны, но в глуши зеркал иногда невозможно разглядеть, что смотрит тебе в лицо. Я помню Бланта с Бентинк-стрит. Я так и вижу его сидящим на диване, защищающим, трезвым, настороженным, особенно когда Гай говорил о политике или сексе. Нет, единственная загадка для меня - это личность пятого члена кольца.
  Двух кандидатов от Райта я сразу исключаю. Я познакомился с Джеймсом Клагманном на политическом вечере в Оксфорде и запомнил его как пухлого, близорукого идеолога с мягким голосом, который не скрывал своих симпатий. А Лонг ... Что ж, в бедном Лео Лонге нет ничего великолепного. Единственный, кто подходит, - Кэрнкросс. Умный, целеустремленный и образованный, он признает, что передавал русским наши самые важные секреты шифрования.
  ‘ Я кое-что написал для тебя, ’ говорю я Морису.
  Его квартира находится по дороге домой, в двух шагах от нашей старой штаб-квартиры на Бродвее. Гости, приглашенные им на ужин, ушли, и я застаю его за репетицией гимнов на пианино для завтрашней службы в соборе Святого Матфея. "Колокола и запахи", - говорит он. Он играет там на органе, потому что любит ‘немного театра’ и потому что жена викария - "одна из нас", под этим он подразумевает, что она шпионка. ‘ Садись. Садись. Ты выглядишь разбитой. Бокал вина?
  ‘Морис, мы можем прекратить это расследование прямо сейчас. Мы знаем "Кольцо пяти". … Блант - четвертый человек, и я убежден, что Джон Кэрнкросс - пятый.
  Морис опускает подбородок на грудь, поправляет очки и проводит пальцами по своим каштановым волосам, осыпая перхоть на воротник своего темно-серого кардигана. На полке у него за головой - книга о молочном животноводстве и еще одна - о средневековых витражах. Морис утончен, как фуга Баха, но от его ботинок пахнет дербиширским экипажным двором, и в этом его исключительное очарование.
  ‘Ваш анализ улик убедителен", - говорит он, выслушав мои объяснения. ‘Да, возможно, вы правы’. Затем он хватается за подлокотники своего кресла и наклоняется вперед, чтобы посмотреть на меня сквозь очки с толстыми стеклами. - Это что-то личное, Гарри?
  -Личное?
  ‘ Что я имею в виду? … Тебе есть что скрывать, Гарри?
  ‘ У всех нас что-то есть, Морис. И мы чертовски хорошо это скрываем. Но дело не в этом.
  -Разве нет?
  - Послушайте, мы знаем имена этих пятерых.
  ‘ Может быть, ’ говорит он, откидываясь на спинку стула, ‘ но еще слишком рано. БЕГЛОСТЬ должна пройти свой путь. Почему? Потому что было допущено слишком много ошибок – на карту поставлена репутация. И, благодаря Филби, некоторые из наших друзей – вы знаете их имена – убеждены, что у русских повсюду агенты. Похоже, они думают, что враг обладает особыми способностями. Так что, как в старых процессах над ведьмами, беглость будет продолжаться до тех пор, пока не истратятся энергия и страсть. Но ... - он на мгновение поджимает губы.… Post tenebras spero lucem. Будем надеяться, что после темноты наступит свет".
  Прекрасно. Но кого заберет тьма, Морис?
  На следующее утро я на кухне готовлю чай и тосты для Эльзы, когда в соборе Святого Матфея звонит колокол, созывая верующих. Я представляю Мориса, сгорбившегося за своим органом, толстыми пальцами наигрывающего прелюдию, когда прихожане собираются на мессу, а священнослужители облачаются в ризницу. На прощание он сказал мне: "Если вы сможете заполучить в свои руки дело Гузенко". … Перебежчики - единственный другой надежный источник, который у нас есть для агента ЭЛЛИ".
  Но следующие пару дней я слишком занят стопкой пыльных папок из Six, которые при ближайшем рассмотрении оказываются бесполезными. Это жизнь библиотекаря, но даже без трепета случайной тихой встречи с женщиной, когда взгляды встречаются на полках в пасмурный день и можно представить, что она жаждет секса вообще без знакомства.
  Я ожидаю, что мне придется ползти на четвереньках к Райту за файлами Гузенко, но, как назло, у Леки есть все, что мне нужно, в нашем маленьком офисе в подвале в шесть.
  ‘Что ты ищешь? ’ спрашивает он.
  ‘ Филби, ’ говорю я, и в данный момент это приемлемый ответ почти на любой вопрос. ‘Перепроверяю его передвижения в сентябре сорок пятого. Потому что сентябрь 1945 года является ключевым. В первую неделю сентября Игорь Гузенко вышел из советского посольства в Оттаве с портфелем, полным секретов, и историей о двойном агенте на вершине британской разведки. По удивительному совпадению другой перебежчик на другом конце земного шара – Волков - готовился сделать то же самое. По словам Гузенко, личность агента ЭЛЛИ была известна лишь немногим, но он работал в ‘Пятерке МИ’. Волков прожил недостаточно долго, чтобы рассказать свою историю – Филби выдал его своему куратору, – но он смог предупредить нас о двойном агенте, ‘исполняющем обязанности главы департамента британского контрразведки". Директорат’. Волков был сотрудником КГБ, Гузенко - одним из созданий советских военных. Но сложите показания двух перебежчиков вместе, и вы получите высокопоставленного советского агента под кодовым именем ЭЛЛИ, работавшего на "Пятерку МИ", который был "исполняющим обязанности главы" отдела контрразведки в Лондоне.
  Десятью этажами выше меня, в Сенчури Хаус, директор отдела требований сидит за столом, достаточно прочным, чтобы выдержать тонну справочных материалов, которые он еженедельно рассылает в Уайтхолл, и достаточно широким, чтобы убедить его, что это по-прежнему благородная и достойная задача для барона-разбойника.
  Я звоню Эллиоту и спрашиваю: "У тебя есть минутка?"
  ‘Слишком много", - отвечает он.
  Через несколько минут его секретарша Марджори проводит меня в его кабинет, и из своего огромного письменного стола он достает виски и два толстых хрустальных бокала. Он освободил место в комнате для нескольких предметов изысканной мебели – комода орехового дерева со змеевидной отделкой, голландских стульев с цветочным маркетри, клубного дивана бордового цвета. Он говорит, что это акт неповиновения, неприятие нашего жестокого дома из бетона и стекла и "современной" Секретной службы, которую Дик хотел бы, чтобы она олицетворяла. ‘Современный’ означает конец пиратскому духу прошлого, ‘современный’ - это "четкие линии отчетности", "соотношение цены и качества" и "внутренние обзоры", поскольку последнего из баронов увольняют, заменяя молокососами, которые скорее ничего не будут делать, чем рискнут совершить ошибку. ‘Современность’ - это тратить время и энергию на самоисследование. Благодаря Дику Уайту мы становимся тем самым коммунистическим институтом, который стремились разрушить. Стоит ли удивляться, что такой человек, как Райт, является королем нашей навозной кучи?
  Эллиотт пододвигает ко мне стакан. - Это просто вечеринка?
  ‘ Нет. Мне нужны твои энциклопедические знания о российской секретной службе.
  -Спрашивай прямо сейчас.
  ‘ Гузенко - помнишь его? Насколько вероятно, что военная разведка в Москве знает личности агентов и нелегалов КГБ в Лондоне?"
  Он рассматривает свои руки, разложенные на столе перед ним, затем рассматривает меня. ‘ Не Филби, если ты его имеешь в виду. КГБ и ГРУ - плохие соседи. Нефть и вода.
  Я медленно киваю.
  - Не хочешь рассказать мне, в чем дело, старина?
  ‘Нет, старина, не знаю, но есть еще кое-что. Филби – что он делал в сентябре сорок пятого?
  ‘ Разве у вас нет доступа к его досье? Отдел V – контрразведка - здесь, в SIS, в Лондоне.
  -Утвержден руководитель?
  ‘ Актерская игра, насколько я помню, … И это все?
  ‘ Пока, ’ говорю я, поднося виски к губам, чтобы скрыть улыбку.
  Всего за несколько недель мои коллеги из рабочей группы FLUENCY составили список из двухсот обвинений, относящихся ко времени Первой мировой войны. Двадцать восемь относятся к категории С, что означает, что они заслуживают доверия. На языке контрразведки они считаются ‘настоящими купюрами". Поистине удивительно, что люди могут найти, когда они отчаянно пытаются что-то найти. Мне снова вспоминается часовня в Маэрди, где служитель обычно проповедовал от Марка 5: 36: Не бойтесь, только верьте. Что ж, мои коллеги верят. Мы встречаемся в офисе Райта, чтобы обсудить их ‘истинные счета’ взад-вперед через стол. Их лица напряжены от возбуждения и, возможно, небольшой вины, потому что втайне они наслаждаются перспективой вызвать старших офицеров на судилище. Я слышу, как Патрик Стюарт высказывает мнение, что "Пятерка МИ" Гузенко, должно быть, означает MI5, и я прикусываю язык. Затем Эвелин указывает на то, что Холлис был главой отдела F МИ–5 - контрразведки – в 1945 году, и сидящие за столом обмениваются взглядами. Никто не упоминает Отдел V в МИ-6 и очевидного кандидата - Филби, – и я следую совету Мориса и ничего не говорю: этому расследованию предстоит пройти долгий путь.
  Райт поднимает тему окольным путем. - Ты п-п-смотрел "ВЕНОНУ", Гарри?
  ‘ Да, ’ говорю я, ‘ и у меня есть кое-какие мысли. Возможно, я смогу поделиться ими на нашей следующей встрече.
  ‘ Г-г-хорошо, хорошо, ’ говорит он с ноткой в голосе, которая предполагает обратное. - Эвелин тоже работала над "ВЕНОНОЙ".
  ‘В частности, два криптонима", - говорит она. ‘Если мы на минутку оставим вопрос о пропавших членах "Кольца пяти" ..." Открыв папку, лежащую перед ней, она достает сигнальный листок и кладет его на середину стола. - Из Московского центра резиденту КГБ в Лондоне.
  СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
  Откуда: МОСКВА
  Кому: ЛОНДОН
  20 Сентября 1945 года
  Бобу.
  Ваш номер. 1436. ДЖЕК и РОЗА не должны, повторяю, не должны встречаться на публике.
  № 6869 ВИКТОР
  ‘ Это наш старый друг генерал Павел Михайлович Фитин. Кодовое имя ВИКТОР. Глава внешней разведки КГБ в нежном возрасте тридцати одного года. Умный мальчик. Он был на грани казни во время одной из чисток дяди Джо, когда в последнюю минуту был распознан его талант наживаться на ближних. ВИКТОР был ответственен за кражу всех этих драгоценных атомных секретов у американцев. Если ДЖЕК и РОЗА работали непосредственно на ВИКТОРА, их разведданные, должно быть, ценились.’
  ‘Они м-могут все еще быть активны", - говорит Райт.
  Плечи Эвелин поворачиваются вперед-назад, как у курицы, взъерошивающей перья перед тем, как взяться за яйцо. "Все, что мы можем сказать с уверенностью, это то, что они были активны в Лондоне в сентябре сорок пятого, и их имена всегда появляются в сигналах VENONA вместе.
  В ее глазах безумный огонек. Старина Хэм: она бросает нам вызов разобраться с этим. ‘Они пара, дорогие", - говорит она с притворным раздражением. ‘Пара! Мы ищем команду из мужа и жены.
  Хилтон присвистывает сквозь зубы. - Как Розенберги в Америке.
  ‘ Это наши проблемы или ваши? ’ спрашивает Леки.
  ‘ Наши. Они смогли получить доступ к файлам Службы безопасности, ’ говорит Эвелин, ‘ но, возможно, они покинули Пятый некоторое время назад. Они могли бы быть у вас в шесть или в Уайтхолле.
  Райт светится от возбуждения. ‘ Ты помнишь S-SNIPER? Человек ЦРУ в польской секретной службе? Вернулся с мороза в шестьдесят первом. Он утверждает, что у русских средний чин в британской разведке.
  Леки смеется– ‘Да ладно тебе, Питер’ – и хлопает по краю стола. "СНАЙПЕР безумен, как шляпник. Убежден, что он последний царь России или царевич..."
  ‘ Но для разведки у него хорошая память. Джим Энглтон уверен, что утверждение СНАЙПЕРА - чистая правда.
  Эвелин пожимает плечами. Питер пытается сказать, что мы не можем упускать из виду тех, кто не попал на верхний этаж, сотрудников среднего звена, субагентов, агентов влияния.
  "Валеты и розы".
  -Совершенноверно.
  Эвелин достает из своей папки две фотографии и поворачивает их к нам. На одной изображена молодая женщина лет двадцати с небольшим, с прекрасными темными волосами, коротко зачесанными за уши, слегка запавшими глазами, тонкими чертами лица и прямоугольной улыбкой. На втором снимке та же женщина, но ближе ко мне по возрасту. Затем Эвелин показывает третью фотографию, и на этот раз женщина под руку с Гербертом Хартом. Умный Герберт, как называл его Рис. Он учился в Нью-колледже до нас. Юрист, философ и лучший друг профессоров Исайи Берлина и Стюарта Хэмпшира. Умный Герберт работал в этом месте – в МИ-5 - во время войны.
  Райт тычет указательным пальцем в фотографию. ‘Герберт Харт, п-бывший житель этого прихода. Ты, должно быть, знаешь его, Гарри?
  ‘ Немного. Сэр Дик Уайт знает его лучше. Во время войны они вместе служили в дивизии "Б".
  Райт умеет ухмыляться, как никто другой, кого я встречал. ‘Харт тоже служил с Би-Би-Блантом. Сейчас он профессор юриспруденции в Оксфорде. И женщина на фотографиях - его жена, Дженифер, с одним n. Плохая жена, потому что она спит с его друзьями.’ Он делает паузу. - П-п-простите, кто-нибудь здесь ее знает?
  Я борюсь с желанием вытереть ладони о брюки. ‘ Она подруга моей жены, - говорю я, и он, конечно, это знает.
  ‘ Правда? ’ спрашивает Райт. ‘ Ну, миссис Харт - преподаватель Оксфорда, как сейчас Герберт. На самом деле они познакомились в Оксфорде и поженились в...?
  Эвелин соглашается: ‘Сорок один. Дженифер работала в Министерстве внутренних дел".
  - Где, конечно, у нее был бы доступ к разведданным.
  ‘ Герберт, агент ДЖЕК? Патрик Стюарт отодвигает инвалидное кресло от стола. ‘ О, нет. Право, Питер, я был бы поражен.
  ‘ Мы знаем, что его жена К-коммунистка. Они оба были посвящены в разведывательные службы первого уровня.
  ‘ Откуда ты знаешь, что она коммунистка? Я спрашиваю.
  ‘ Помощник Бланта, Гарри. Фиби Пул была курьером у Бланта и нашего старого друга Отто. Я думаю, мы можем предположить, что Отто завербовал Джениф-фер и, вероятно, Герберта тоже.
  У меня возникает злобное желание напомнить ему, что в "Дженифер" есть только одна буква "ф".
  ‘Есть и другие кандидаты, ’ замечает Райт, ‘ но на данный момент Харты должны быть нашими подозреваемыми номер один. Джей-Джек и РОЗА могут оказаться в центре нового кольца – оксфордского кольца".
  Эльза в нашей гостиной – она так это называет – закинула ноги на диван, в руке стакан джина, но она все еще в черном пальто и светло-голубом шарфе, которые надевала на работу. Она разожгла камин, чтобы разрядить обстановку в комнате, но заикается так же сильно, как Питер Райт. Это то, что она должна оставить кому-то, знакомому с жизнью под лестницей (мне).
  - Если у меня все получится, ты займешься со мной любовью?
  Ее улыбка - это особое время года. ‘ Если ты пообещаешь согревать меня. Налить тебе выпить?
  -Нет, оставайся там, где стоишь.
  Я снимаю куртку, присаживаюсь на корточки перед решеткой и снова начинаю строить, и пока я работаю, она рассказывает мне о своем дне и о своем новом священнике, мистере Хили, который забавный и цивилизованный человек. ‘Он читает", - говорит она. ‘Его любимые поэты - Йейтс и Оден. Я сказала ему, что мой муж был другом Дилана Томаса, и он начал стихотворение. Я могу вспомнить только фразу – милосердие его означает?"
  ‘Из Ферн-Хилл. О, когда я был молод и беспечен по милости его средств, / Время держало меня зеленым и умирающим, / Хотя я пел в своих цепях, как море.’ Я подползаю к ней на коленях и прикладываю перепачканный сажей палец к ее носу. - Любовь моя.
  29
  TДЕВОЧКИ со своей матерью и игроком в гольф на Рождество. Мы делаем то, что должны, с семьей Эльзы в Оксфордшире, где красное дерево отполировано до зеркальной поверхности, как и серебро, рождественская елка в поместье украшена настоящими свечами, приходской хор поет в холле, а поколения семьи Спирс смотрят на меня со стен.
  ‘Мой зять кое-что значит в Министерстве иностранных дел’ - так старик Спирс представляет меня своим гостям. Двадцать человек за рождественским столом: два лорда прыгают, член парламента от консерваторов разглагольствует о социалистах на Би-би-си, подвыпившие дамы танцуют и падают (‘Немного рома’, - говорит кто-то), а горничные подают гуся и куропатку. Эльза говорит: "Веди себя хорошо", поэтому, даже когда все соглашаются, что страна катится ко всем чертям из-за лейбористов, я потягиваю прекрасное папино вино и не говорю ничего провокационного, только представляю, как угощаю их щедрой порцией Берджесса в его озорном проявлении.
  Когда мы одни, я ворчу, а Эльза говорит, что я представитель племени, что ее отец и его друзья в чем-то правы. Лейбористы ввели 15-процентную пошлину на все импортируемые товары, за исключением продуктов питания; они не могут решить, присоединяться ли к Общему рынку или как справиться с вызовами цветного телевидения, Concorde, разработки ракет и обороны. Он говорит, что хочет сохранить страну в высшей экономической лиге, но, похоже, не имеет ни малейшего представления, как это сделать. ‘Ты говоришь как государственный служащий", - говорю я.
  ‘Потому что я уважаю людей, которые доводят дело до конца", - воинственно отвечает она.
  На Новый год мы едем в Черные горы и останавливаемся в гостевом доме приората Ллантони. Одна из подруг Эльзы рекомендовала его как место паломничества поэтов и любителей пеших прогулок, но в нашу комнату в западной башне со свистом врывается шторм, матрас продырявлен, зеркало на туалетном столике треснуло, и, черт возьми, остается только представить себе вид на холм. ‘Когда туман рассеется, мы пойдем пешком", - говорит она в первый день, потом еще раз на следующий. Но дождь продолжает лить над долиной Эвиас, и к Новому году она кашляет, как лошадь, и чувствует себя слишком паршиво, чтобы переехать куда-нибудь повеселее. Переворачивая простыню у нее под подбородком, я спрашиваю: "Кого из твоих друзей мы должны поблагодарить за эту рекомендацию, кариад?" Я пошлю им открытку.
  -Дженифер приехала сюда перед войной.
  -Дженифер с одним номером?
  ‘ Гарри? Эльза уловила нотку беспокойства в моем голосе. - В чем дело?
  ‘ Вот. Выпей это. - и я тянусь за горячим пуншем, который заказала в баре.
  - Итак, в чем дело? - спросил я.
  Я положил руку ей на лоб, чтобы проверить температуру. - Тебе нужно отдохнуть.
  - Не обманывай меня! ’ Она измучена и вот-вот расплачется. - Давай!
  Мне следовало бы сказать: "Я не могу тебе сказать", но она знает, что я нарушаю правила, когда хочу. Ятоже устал, и мое единственное решение на новый год - сохранить лучшее в своей жизни, лежащее здесь, рядом со мной; и вот свет погас, дождь барабанит в окно, и я заперт в этой камере, и на ужин у меня только пирог с мясом и пиво, которые мне придется есть в одиночестве. Я переворачиваюсь на бок, смотрю в ее темные глаза и говорю: "Питер Райт, кажется, думает, что Дженифер и Герберт - шпионы".
  ‘Нет! ’ приподнимаясь на локте, она снова начинает кашлять.
  ‘ Успокойся, ’ говорю я, поглаживая ее по спине. Но она не слушает. Она не успокоится, пока не узнает больше, и когда я говорю ей, что сведения поступили от Фиби Пул, она снова начинает кашлять с удвоенной силой. Я укладываю ее на гору подушек и настаиваю, чтобы она выпила еще немного пунша. Когда она в состоянии, она говорит, что в Фиби нет политической жилки, и что Блант, должно быть, подтолкнул ее к этому. ‘Искусство и книги - вот все, что ее волнует, Гарри. Она не коммунистка.
  - А Дженифер-один-n?
  Эльза хмурится. - Политический с маленькой п. Мы все были. Она поехала в летний лагерь для безработных и там завела роман с молочником. Я помню, как смеялась, потому что он был поваром в лагере, у него была отдельная палатка, так что исчезнуть ради секса было легко.’ Она улыбается и протягивает руку, чтобы погладить меня по лицу. - Возможно, она была коммунисткой, но не шпионкой.
  Я убираю ее руку со своей щеки и целую ладонь. Мы должны быть откровенны друг с другом о прошлом. Сейчас самое время. Но за те семнадцать лет, что мы были любовниками, это случалось много раз, и даже сейчас, когда это грозит настигнуть нас обоих, я не могу заставить себя спросить ее об этом. И, возможно, правильно упустить еще одну возможность, но уже слишком поздно для подобных разговоров. Вместо этого я говорю: "Ты видишь проблему?"
  Она смеется, но невесело. - Двух моих лучших университетских друзей подозревают в предательстве?
  - Итак, ты ничего не говоришь, ты ничего не знаешь, - и я прикладываю палец к ее губам.
  ‘ Я знаю, ’ говорит она, отмахиваясь, ‘ но я в это не верю. В чем смысл этого расследования? Я думал, вы пытаетесь выяснить, не донес ли кто-нибудь Филби. Харты - ученые, и были ими много лет.
  - Боюсь, мы зашли слишком далеко, кариад.
  Новый год: я оставляю ее спящей и еду в Долины. Я не знаю, что я надеюсь там найти. Я чувствую себя экскурсантом по городу в игрушечной машинке Эльзы, человеком, который мог бы описать ряды закопченных двухэтажек, часовни, ямы и кучи шлака как ‘ром’. Однажды летом я приехал в Мертир-Тидфил студентом, чтобы помочь организовать курсы обучения рабочих. Металлургический завод закрылся десять лет назад, в печах, из которых возник город, было холодно, мужчинам нечего было делать, кроме как пить и драться, и если трущобы, которые они привыкли называть ‘Маленьким адом’, остались в прошлом, то вам не нужно было усердно искать нищету в угольных шахтах. У меня было достаточно сочувствия, чтобы разозлиться, и достаточно надежды, чтобы поверить, что я буду одним из тех, кто изменит ситуацию к лучшему. Я унес этот гнев и надежду обратно в Оксфорд, где несколько недель спустя встретился с Рисом и его друзьями, выслушал их видение заботливого общества и откликнулся на призыв выйти на баррикады для борьбы с капитализмом и фашизмом.
  По дороге в Мэрди я паркую машину напротив дома 72 по Оксфорд-стрит, где сорок лет назад кормильцем, плательщиком арендной платы, был мой отец Джек Воэн, 30, шахтер-рубщик. Где Оксфорд, Тэд? Я спросил его однажды.
  Он рассмеялся. ‘ Далеко отсюда, парень. Глядя на наш дом из серого камня посреди ряда домов из серого камня, я задаюсь вопросом, пошутили ли владельцы шахты на наш счет, или они решили назвать нашу улицу в честь города мечтающих шпилей, потому что мы с трудом могли представить такое место - как город Бога - Сейон на валлийском – такое название старейшины выбрали для пустой часовни, похожей на амбар, в которую мама водила меня по воскресеньям. Да, Оксфорд-стрит, напоминание всем нам о том, что на земле тоже был – есть – порядок, сияющий город в Англии для избранных, где немногие наделенные правами учатся управлять многими. Я был маленьким чудом, потому что сыну шахтера было легче пройти сквозь игольное ушко, чем поступить в Оксфорд.
  Ходят слухи, что дети собираются вместе, чтобы провести пальцами по кузову машины и задать мне вопросы о двигателе, на которые я не могу ответить. Я сажаю самого маленького за руль , и пока он играет ... "Дуило! Отпусти рычаг переключения передач, будь добр!" – Я смотрю на долину, на выемки в подъездных путях, на шахтное оборудование и гору шлака, которая выросла на пятьдесят футов за годы, прошедшие с тех пор, как я покинул свой первый дом. Тэд лежит в долине рядом с мамой на кладбище Ферндейл, недалеко от могил мужчин, погибших при взрыве шахты в 1885 году. Тэд часто рассказывал мне, как его отец, мой дедушка, помогал выкапывать тела и что одним из них был его родной брат. Именно мой дедушка повел меня на мой первый политический митинг в зал для рабочих, расположенный сразу за углом от нашего дома. Мне было около десяти, и главным оратором был Артур Хорнер, лидер шахтеров и один из основателей Коммунистической партии Великобритании.
  Тетя Бренда все еще живет на Норт-Террас, так близко к шахте Мэрди, насколько это возможно, не получая зарплаты. Я университетский племянник, которым она хвастается, но не хочет видеть. Я все равно стучу в ее дверь, и она приветствует меня поцелуем в щеку и провожает в гостиную, потому что я слишком наряден в своих туфлях от Jermyn Street, рубашке и коричневом замшевом пальто для кухни – это для настоящей семьи. Мы пьем чай, и я слушаю ее истории. Кузен Иво все еще в шахте, кузен Фрэнк переехал в другую. - Как Фрэнк? - спросил я. - Что? - спрашиваю я, изо всех сил пытаясь придать этому имени лицо и факты. Есть еще кузины дальше по долине и в Кардиффе, и одна по имени Джин работает в филиале Woolworths в Лондоне. Бренда знает, что для меня это не более чем имена, и поскольку это Мэрди, а не "вежливая" Челси, она так и говорит. ‘ Ты оставил нас в дураках, Арри, ’ говорит она, и ее голос звучит как певучая песня Долин. ‘ Я полагаю, твоя Анти–Элен сделала все, что могла, хотя это было не то, чего хотела бы твоя мать. Она делает паузу. - Ты ведь не был на приеме у Элен, не так ли?
  Бренду не интересуют мои дети, моя жена или моя работа, поэтому, когда она сказала все, что хотела, я ухожу. Только перед тем, как я уйду, она показывает мне свою заднюю комнату, заставленную дешевой мебелью и фотографиями младенцев, а у одной из стен стоит старое мамино пианино. Латунная фурнитура для свечей исчезла, углы и края побелели, крышка треснула, и на лаке остались тепловые кольца, потому что двадцать лет она служила сервантом. Я сижу и играю "Cwm Rhondda’, но там так много незакрепленных струн, что мелодия неузнаваема. Мама научила меня играть по нотам и аккомпанировала моему отцу, у которого был неплохой баритон, и теперь эта развалина, которая когда-то была их гордостью и радостью, - все, что осталось от того времени. Бренда хочет избавиться от него и говорит, что если я хочу, чтобы он был моим, то ради сентиментальности, он мой. Я благодарю ее, но это уже не спасти.
  Я возвращаюсь в серых сумерках и поднимаюсь по винтовой лестнице в нашу комнату в монастырской башне, где сестра Эльза все еще в постели, но чувствует себя лучше, и я рассказываю ей о своем визите в деревню, о Бренде и мамином старом пианино, а она гладит меня по щеке тыльной стороной ладони и нежно целует. ‘Это расстраивает тебя. Не позволяй этому случиться", - говорит она. ‘Ты изменился. Мы все изменились".
  1965
  30
  6 Марта 1965 года
  МАУРИС ЗВОНИТ, ЧТОБЫ предупредить меня, что Энглтон в городе, чтобы предложить совет и помощь. "И он заказал столик у Уилера, чтобы отпраздновать твой день рождения", - говорит он.
  Интересно, узнал ли Энглтон дату от Мориса или из досье, которое он ведет на меня? В любом случае, я вынужден позвонить Эльзе и отложить наш вечер с шампанским.
  ‘ Но не секс, - говорю я. - К этому времени я буду дома.
  - Никакого шампанского, никакой музыки, никакого секса, ’ говорит она, прищелкивая языком. - Но всегда есть завтрашний день.
  "Уилерс" - богемное заведение. Мы вынуждены сидеть плотно, как сардины, вокруг двух квадратных столов, сдвинутых вместе. У меня день рождения, но вечеринка у Энглтона, так что Мартин там, потягивает виски, и Райт. Я наблюдаю, как он приглаживает растрепанную бахрому седых волос вокруг своей лысины, затем указательным пальцем вытирает капельку пота с верхней губы. Морис напрягается на животе, чтобы наклониться достаточно близко, чтобы услышать тихий голос нашего хозяина. А Энглтон сидит в кресле-ванне справа от меня, его лицо осунулось и покраснело от выпивки и сигарет, бессонницы и паранойи, но в то же время он красив своей напряженной усталостью. Как всегда, он безукоризненно одет в черную шерстяную тройку, белую рубашку и студенческий галстук.
  Мы начинаем с любезностей, даже поднимаем тост за меня. Я допиваю третий бокал вина, и только что принесли наше основное блюдо, когда он заводит разговор на тему "проблемы с вашим обслуживанием’, что и является настоящей целью нашего ужина. Моральный дух низок, вы боретесь за направление, говорит он, и в этом виноваты те, кто наверху. "Прошло два года с тех пор, как Филби отправился в Москву, а "крот", который сообщил ему об этом, все еще на месте".
  - Мы этого не знаем, Джим, - говорит Морис.
  ‘ Морис, мы согласны. Завтра я встречаюсь с твоим боссом. Я собираюсь предупредить его, что неспособность справиться с проникновением обеих ваших служб ставит под угрозу безопасность и моей страны. Он потягивает свой напиток, и я внезапно осознаю, что люди искренне веселятся. ‘ Я собираюсь попросить Дика провести совместную операцию. У вас, ребята, нет ресурсов, необходимых для вашего беглого расследования. У нас в участке в Лондоне есть хороший человек, и я хочу, чтобы он работал с вами. Что скажете?
  Райт кивает, и Мартин бормочет: ‘Я согласен’, потому что они состряпали это с Энглтоном несколько дней назад – я в этом не сомневаюсь – и они здесь, чтобы убедить заместителя начальника Секретной разведывательной службы поддержать это тоже.
  Все смотрят на Мориса, у которого вилка с куском рыбы зависла в нескольких дюймах от рта. Я знаю, что он не будет счастлив, но он политик, и я не удивлен, когда он перекладывает ответственность на меня. - Гарри?
  Я думаю, что это чертовски ужасная идея. Человек Энглтона в Лондоне переступит порог первым, за ним последуют Бог знает сколько других, пока мы не окажемся в руках ЦРУ. Но я говорю: ‘Помощь всегда приветствуется. Вы обсуждали это с генеральным директором Службы безопасности, Джим?
  Он бесстрастно смотрит на меня, затем берет свои сигареты. "Мы должны приложить больше усилий, чтобы завербовать офицера КГБ, возможно, здесь, в Лондоне, но не имеет значения, где, главное, чтобы он смог выявить "крота" в британской разведке".
  - Тогда я могу считать, что никто не обсуждал эту возможность с сэром Роджером.
  Потому что из его уклончивости ясно, что Холлис понятия не имеет, а наш ужин и завтрашняя встреча Энглтона с Диком - это попытка закрепить новую роль ЦРУ в службе, прежде чем генеральный директор успеет сказать: ‘Фол’. Я пытаюсь поймать взгляд Мориса, но он по-прежнему сосредоточен на разделке рыбы. У него явно нет намерения брать на себя какие-либо обязательства в "Уилерз". ‘ Вы меня извините? - Говорю я, вставая из-за стола.
  Я стою у писсуара, когда дверь открывается и Энглтон подходит к кабинке слева от меня. Он ничего не говорит и не смотрит на меня, только делает то, что должен делать. Но я стараюсь пялиться. - Привет, Джим.
  ‘ Гарри, ’ отвечает он, его взгляд прикован к ярко-белым плиткам в нескольких дюймах от его лица.
  -Ты определенно имеешь зуб на Роджера.
  -Нет, Гарри.
  ‘ Пытаешься уладить это за его спиной? Полагаю, ты воспринимаешь наше замешательство как возможность взять ситуацию под контроль. Превратите нас в форпост Вашингтона".
  ‘ Вам не кажется, что у сэра Роджера есть вопросы, на которые он должен ответить? Почему он отказался санкционировать допрос Грэма Митчелла?
  ‘ Потому что он не видел ни малейших достоверных улик против себя. ’ Я поворачиваюсь, чтобы вымыть руки. - Скажи мне, Джим, ты тоже на меня зуб имеешь?
  Он не торопится. Я наблюдаю за ним в зеркале, как он заканчивает писать, затем подходит к раковине рядом со мной. ‘Правда, Гарри, это необходимо?’ - говорит он наконец. "Сегодня твой день рождения".
  ‘ Да. Ты организовал тот трюк в Вене. “ОТТО передает тебе привет”. ОТТО советский нелегал. Друг Берджесса. Контролер Филби".
  Я пытаюсь встретиться с ним взглядом в зеркале, но он очень сосредоточен на намыливании своих костлявых рук. - Это было твое послание, Джим.
  ‘ Я не понимаю, о чем ты говоришь. Они к тебе приставали?
  ‘ Нет. Ты это сделал. Товарищ Эрих работал на вас. Вы проверяли меня. Я хочу знать, почему вы?"
  ‘ Ты параноик, Гарри, ’ говорит он, бросая полотенце для рук в корзину для белья.
  Я смеюсь. - Это круто.
  - Тебе нужен отпуск. Возможно, с женой. Эльза, не так ли? Насколько я понимаю, она работает в вашем министерстве обороны. Он хочет уйти, но я стою у него на пути. ‘ Нам пора возвращаться к остальным, ’ говорит он, смотрит на часы и шаркающей походкой направляется ко мне.
  - Вы планировали свою игру в Вене с Питером?
  Дверь открывается, и мы больше не одни.
  ‘ Нечистая совесть? ’ шепчет он, и его плечо касается моего. - Увидимся там, наверху.
  На следующий день Морис звонит мне, чтобы договориться о встрече в своем клубе, и в углу комнаты для курящих предупреждает, что Энглтон уже за воротами. Протокол встречи не составлялся, потому что Дик не хочет, чтобы кто-либо видел ее в черно-белом варианте, но предоставление ЦРУ доступа к FLUENCY поставило нас на скользкий путь: он жертвует независимостью Службы.
  ‘ Шеф не знает Джима так, как я, ’ говорит Морис. - Говорю тебе, Гарри, мы еще долго будем сожалеть об этом деле.
  Энглтон встречается со своими учениками еще дважды, прежде чем возвращается в Вашингтон. Я знаю, потому что Райт говорит мне об этом с довольной улыбкой бывшего техника, который знает, что сейчас он ведет самую масштабную охоту на кротов в истории Службы. Коллеги проходят мимо него в коридоре, бросая настороженные взгляды: они знают, что что-то затевается. Предполагается, что свободное владение языком должно храниться в секрете, но скрыть новые столы и тела в D3 невозможно. И имена тех, кого мои коллеги считают ‘достойными дальнейшего расследования’, появляются каждый день. Вот небольшой список. Я даже называю пару своих имен: Морис говорит, что я должен, иначе Дик найдет предлог заменить меня.
  Дилан Томас говорил, что внутри у него зверь, ангел и безумец. Дилан был великой поэтической душой. Я держу сумасшедшего на расстоянии, потому что Морис доверяет мне, потому что я член следственной группы, потому что Эльза любит меня, и мои дети готовы дать мне второй шанс. Но Рис никогда не выходит у меня из головы. Рис, в котором больше от зверя и безумца, чем от ангела. Рис в списке ЛУЧШИХ. В списке есть Харты, а также несколько профессоров Оксфорда, Берлина и Хэмпшира, Занер и Боура. Члены группы историков Коммунистической партии – Хилл из Оксфорда, Хобсбаум и Томпсон из Кембриджа – включены в список. Государственные служащие – на данный момент их тридцать, – включая постоянного секретаря в "ТЭК энд Пауэр" ("Классический кембриджский коммунист", - говорит Райт). В списке пара солдат, моряк и богатые люди, такие как друг Берджесса Ротшильд. В списке ученые и искусствоведы – Фиби Пул. Профсоюзные лидеры, конечно, и, что наиболее чувствительно, политики. Никто не осмеливается говорить о Вильсоне, кроме его кабинета … Есть шесть министров, включая человека, ответственного за оборону королевства, Дениса Хили, и членов парламента, таких как Том Дриберг и Бернард Флуд, который учился в университете с моей женой.
  Есть два типа страха. Есть страх, который парализует, и страх, который мобилизует. Первый притупляет чувства; второй обостряет восприятие. В то время как первое может свести человека с ума, со вторым можно прожить всю жизнь. Так было во время войны, и я полагаю, что то же самое было в сталинской России тридцатых годов, когда неосторожное слово могло означать смертный приговор для семьи.
  Эльза все еще спрашивает меня: ‘Когда, Гарри? Ты обещал".
  И я говорю "Скоро", когда имею в виду "Уже слишком поздно".
  На данный момент первой заботой рабочей группы FLUENCY остается охота за мастером-шпионом, на которого можно будет повесить ошибки моего поколения. Иногда его называют Четвертым человеком, иногда Пятым, иногда ЭЛЛИ. Мы встречаемся в последнюю неделю мая, чтобы обсудить проект нашего отчета для руководителей Служб. Холлис должен быть на встрече – его кабинет прямо по коридору, – но он слишком занят планированием своей отставки, чтобы понять, что последние шесть месяцев были бумажной погоней за доказательствами его вины. И Райту и Энглтону не откажут. Я полагаю, что они написали выводы отчета о БЕГЛОСТИ до нашей первой встречи. Короче говоря, "мы" – комитет по беглости – считаем, что главный хранитель секретов нашей страны сэр Роджер Холлис должен быть расследован как двойной агент.
  Мартин, ‘наш консультант’, вернулся в здание, и Брайт, человек Энглтона, тоже приглашен выслушать наши выводы. Никого не волнует, что директору ЦРУ теперь все расскажут в присутствии человека за большим столом в коридоре. Генеральный директор узнает об этом завтра, когда его любовница Вэл принесет ему первый кофе и сдобное печенье к чаю, а также наш Самый секретный отчет. Он подавится этим печеньем.
  31
  7 Июня 1965 г.
  ELSA СООБЩАЕТ, что ДжейЭК Эллис в городе. Что ты такого сделала, что он расстроился?
  Мы стоим под белокаменным портиком на северной стороне Министерства обороны, дождь барабанит по ступенькам под нами. Через дорогу находится Уайтхолл-корт, многоквартирный дом во французском стиле ренессанса, который в период своего расцвета был домом для первого воплощения Секретной разведывательной службы. Я пришла со встречи по БЕГЛОСТИ речи, чтобы потащить своего лучшего друга и любовника в Йоркский собор, чтобы до чертиков напиться вина и воспоминаний.
  ‘ Раньше вы были так близки, ’ говорит она.
  Джек был моим контактом в ЦРУ в Вене, и я был шафером, когда он женился на Мишель, но в последний раз я видел его в джорджтаунском парке в сумерках, и он был мне так же желанен, как мокрый ботинок. Люди Энглтона были без ума от него, и в первые месяцы после Филби признание друга в британской секретной службе было не намного безопаснее, чем признание приятеля в КГБ. И теперь он в Лондоне. Эльза видела его на обеде в американском посольстве, крупный мужчина, пытающийся казаться маленьким. ‘ Боюсь, он вас не увидит. Полон оправданий. … Извини, Гарри. У воров нет чести. Она делает шаг вперед, протягивая руку, и дождь брызгает ей на ладонь. ‘ Подожди здесь, - говорит она. - Я зайду в дом и вызову по телефону такси.
  ‘ Подожди. ’ Я хватаю ее за руку. - Что он делал в посольстве?
  - У него все кончено с Гордоном Греем, бывшим советником президента по национальной безопасности. Выяснение фактов, говорит Джек. Я полагаю, что это больше связано с вами, ребята, чем с нами в Министерстве обороны.
  - Грей не просто бывший, он действующий советник по вопросам внешней разведки. Джек сказал тебе, где он остановился?
  Эльза отходит на шаг и пристально смотрит на меня. - Гарри. Нет.
  Мне хотелось бы сказать ей, что она ошибается, и поцелуем прогнать ее хмурый взгляд. "Есть причина, по которой он избегает меня".
  ‘ Я в этом не сомневаюсь. Возможно, он слышал, как вы обращаетесь со своей женой.
  -Извини.
  - Ты понимаешь, что принимаешь нас как должное, не так ли?
  Я смотрю, как она сбегает по ступенькам, чтобы поймать проезжающее такси, и, когда оно отъезжает, вспоминаю, как Джек заметил в своей народной техасской манере, что Эльза достаточно хорошенькая, чтобы заставить парня продираться сквозь пень. Он прав. Я хотела бы объяснить, что мне нужно увидеться с Джеком именно потому, что я не принимаю нас как должное. Может быть, я гоняюсь за своим хвостом, но я думаю, что он избегает меня, потому что у него неприятности, или у меня неприятности, или у всей чертовой Службы неприятности.
  Я звоню нашему офицеру связи в Специальное отделение из телефонной будки возле вокзала Чаринг-Кросс и прошу его проверить: Грей и его окружение находятся в отеле Connaught в Мейфэре. В половине восьмого такси высаживает меня перед иезуитской церковью, которую мы использовали для тайных сообщений во время войны, и я перебегаю Маунт-стрит в укрытие крыльца отеля. Отель Connaught построен из красного кирпича в поздневикторианском стиле, элегантно, но не броско. Отделанный темными панелями вестибюль напоминает мне фотографии первого класса, которые я видел на Титанике. Секретарша на стойке регистрации раскрыла карту Лондона и пытается показать пожилой американке, где она найдет статую Эроса на площади Пикадилли.
  - Мадам вызвать такси? - спросил я.
  Когда он поднимает телефонную трубку, мой взгляд прикован к театральному зеркалу позади него, как раз в тот момент, когда в кадре появляется мужчина Энглтона, Брайт. Он стоит достаточно близко, чтобы хлопнуть меня по спине. Er mwyn duw. Мне не нужен Шерлок Холмс, чтобы сказать мне, что он здесь, чтобы повидаться с Греем.
  Вечеринка ЦРУ проходит в ресторане отеля, за одним из самых дальних от двери столиков. Джек стоит спиной ко мне, лицом к лицу с широкоплечим мужчиной лет пятидесяти пяти, с глубокой морщиной между губой и носом и прямым ртом, какой маленький ребенок рисует на своей первой картинке. По его поведению я могу сказать, что он находится в центре внимания беседы, и что это, должно быть, Грей. Другие его соседи по столу – один из них будет Ярким – скрыты толстой колонной и папоротником. Старший официант спрашивает меня, буду ли я ужинать, и я отказываюсь, но спрашиваю у него название бара за стеклянными дверями в дальнем конце ресторана. - "Кобург", сэр, - говорит он.
  И каким красивым оказывается ресторанчик в стиле ар-деко. Я заказываю виски и сажусь напротив зеркала, в котором косо отражается серый цвет. Я могла бы проторчать в баре весь вечер и уйти так ничего и не узнав, и я раздумываю, дождаться ли возможности застать Джека одного или нацарапать записку и вернуться позже. Дорогой Джек, если гора не придет к Магомету...
  Затем Грей отодвигает свой стул от стола, и я, вздрогнув, узнаю широкий пиджак в коричневую клетку, который Мартин сделал своей летней формой. Несколько секунд спустя он тянется за чашкой кофе, и в поле зрения появляется его голова. Кровавый Артур Мартин инструктирует Грея о том, как обстоят дела на Службе. Это означает БЕГЛОСТЬ и Холлис, и теперь нет никаких сомнений: я должна увидеть Джека сегодня вечером.
  Я смотрю, как секретарша набирает номер Джека, и мысленно записываю номер. Нет, я бы не хотела оставлять сообщение, спасибо. Но несколько минут спустя, когда стойка регистрации занята другим пожилым американцем, я проскальзываю в один из лифтов – это гораздо проще, чем должно быть. Джек тоже неряха. Ничто не указывает на то, что он принял меры предосторожности со своей дверью. Проволочная вешалка для одежды сделает свое дело, и я нахожу ее прямо в коридоре: в номере 520 на двери оставили розовую блузку для стирки.
  Я уверена, что комната Джека достаточно шикарная. Как и большинство дорогих лондонских отелей, он обставлен поддельным антиквариатом и спортивными принтами, чтобы посетитель мог представить себя гостем в английском загородном доме. На столе маленькая бутылка виски и три грязных стакана. У кровати фотография его жены Мишель и их дочери Элеонор. Я предполагаю, что в сейфе есть что-то секретное, но на всякий случай обыскиваю его вещи. Затем выключаю свет и устраиваюсь в кресле с его виски.
  К тому времени, когда я слышу, как он приближается по коридору, от него мало что остается. У него хриплый голос, и я давно знаю, что он с женщиной, которую хочет, и что он пьян даже больше, чем я. Ему требуется некоторое время, чтобы найти ключи, и когда он это делает, то говорит: ‘После тебя, дорогая", что звучит так неряшливо, что заставляет меня улыбнуться. Его спутница одета в серый костюм и очки; ставлю пенни за фунт, что она секретарь в посольстве.
  ‘ Привет, ’ говорю я, и она взвизгивает.
  Джек слишком быстро разворачивается и ударяется локтем о стену. ‘ Что за черт! Убирайся в свою задницу...
  - Не кричи. Ты пугаешь леди.
  Которая достаточно умна, чтобы понять, что пришло время уходить. Кажется, она ни капельки не сожалеет об этом.
  ‘Как ты смеешь? ’ спрашивает он, когда она уходит.
  - Как ты смеешь, Джек?
  Он достает носовой платок и вытирает лоб, затем нетвердыми шагами направляется к шкафу. ‘ Сукин сын! Ты рылся в моих вещах.
  - Должно быть, это была горничная.
  - И она тоже пила мой скотч? Он берет себе то немногое, что осталось, затем опускает свое грузное тело в другое кресло. "Не пойми меня неправильно". … Мерл хорошая девочка, - говорит он. - Она работает в посольстве.
  ‘ Мерл? Так ее зовут? Как Мишель?
  - Гарри, клянусь, ты ниже змеиного брюха.
  - И ты всегда это знал.
  В комнате тепло и тесно, но не так, как летом в Техасе, и все же Джек потеет, как свинья. Я смотрю, как он ставит бокал на подлокотник кресла, чешет щеку, нос, колено и старается смотреть куда угодно, только не на меня. Он боится. И я чувствую прилив печали, потому что в следующие несколько минут мы навсегда потеряем смех и сочувствие, которыми раньше делились.
  - Что здесь делает Гордон Грей, Джек? - спросил я.
  ‘ Это все? Он ставит бокал и перегибается через свои широкие колени, чтобы подняться. ‘Потому что ты знаешь, что мне нечего сказать".
  ‘ Эта история с Греем … Это как-то связано с Энглтоном, с нами, британцами?
  Он встает на ноги и, покачиваясь, направляется ко мне.
  ‘ Что ты делаешь, Джек? Планируешь вышвырнуть меня? Давай! Почему бы тебе не присесть? Я видел тебя с Артуром Мартином сегодня вечером. Райт тоже был там? Я вижу ответ на его лице. ‘ Нет, Райт. ОК. Но скажите мне, почему советник президента по безопасности замешан во всем этом?"
  Джек говорит ‘ничего’. Что ж, прекрасно! Тогда ответ is очевиден. ‘Это отправлено президенту. Гордон Грей здесь, потому что президент попросил его быть".
  ‘ Господи. Он отступает назад, прижимая руку к губам. - Убирайся отсюда!
  - Позвонить, чтобы принесли еще бутылку скотча?
  -Давай, мерзавец!
  -Ты звонишь. Лучше, чтобы никто не знал, что я здесь, пережевываю жир вместе с тобой, особенно Брайт, потому что он расскажет Энглтону.
  Джек открывает рот, но смысл моих слов проникает сквозь туман виски в его мозгу, прежде чем он успевает снова сказать мне ‘убирайся’. Он закрывает глаза и обхватывает голову. - Ты прыгаешь на меня всеми четырьмя лапами, да?
  - Джек, мы ведь друзья, верно?
  - Ты ублюдок! - вырвалосьу
  - Ты можешь мне доверять.
  Он фыркает с отвращением, как и следовало ожидать в данных обстоятельствах. Нет необходимости объяснять это. Он берет бутылку, понимает, что опустошил ее, и откидывается в кресле с вытянутым лицом. Что случилось с драчливым колючим ковбоем, которого я знал? Возраст утомил его; он осуждает всех нас.
  ‘ Я хочу облегчить тебе задачу, ’ говорю я. "Я буду говорить, а ты будешь смотреть мне в глаза, и если я сбьюсь с пути, дотронься до своего уха, своего лица, погладь свои усы, что-нибудь в этом роде, хорошо?"
  Энглтон или кто-то другой, возможно, заместитель директора Хелмс, выразил обеспокоенность Агентства по поводу проникновения британской разведки в Белый дом. Верно. Гордон Грей работает на президента. Верно. Энглтон надеется снять скальп с Роджера Холлиса. Все верно. Пальцы Джека сжимаются у него на коленях, но на этом они и остаются.
  - И все это - часть грандиозного плана ЦРУ по наведению здесь порядка, - говорю я.
  ‘ Господи. Ты можешь винить нас? - выпаливает он. - В какой беспорядок вы, ребята, все заварили.
  ‘ Это забавно, потому что это ты сказал мне, что Энглтон сумасшедший, как бульбат, Джек. Полагаю, он закончил расследовать твое дело.
  "Этот парень никогда не закончит".
  ‘ Видишь? Ты действительно понимаешь.
  Джек наклоняется ближе и пристально смотрит на меня. - Ты кричишь о МИ-6 или это о тебе?
  -Ито,идругое.
  - Вот почему я тебе не доверяю.
  – Ну, ты должен, потому что мы друзья - или были ими.
  Он натянуто улыбается, но улыбка мгновенно исчезает. ‘ Ты знаешь, что Джим Энглтон - чикано, верно? Индейская кровь. Говорю тебе по старой памяти, Гарри: скальп Роджера Холлиса - не единственный, который он собирается снять.
  Эльза сидит в постели, разложив свою работу на покрывале. ‘ Хорошо, рассказывай, - говорит она, и это приказ, а не просьба. Я повинуюсь. Я не должен, это еще один момент слабости, но я потерял старого друга и рискую потерять еще больше. Я отодвигаю ее бумаги в сторону, падаю на кровать в костюме и галстуке, сбрасываю туфли и рассказываю о Джеке, Энглтоне, Грее, Холлис и себе, а когда я заканчиваю, она говорит: "Тебе следовало уволиться несколько месяцев назад".
  ‘ Может быть, - говорю я, чего не имею в виду, и ‘Поцелуй меня", что я и делаю. Она игнорирует меня, потому что ее мысли заняты остальной частью моей жизни.
  - "Обсервер". Вы знаете иностранного редактора.
  - После того, как они взялись за Филби?
  "Таймс".
  - Ради этого он тоже работал.
  - Тогда это должен быть Экономист.
  ‘ Двадцать пять лет на службе. Я кое–чем обязан ей - и стране. Она вздыхает. "Что значит знать о любви эрзален", – говорит она - скажи это своей бабушке, – и она наклоняется ко мне, и мы целуемся под завесой ее волос.
  Джек говорит, что Морис не игрок в покер, и, возможно, это так, но, тем не менее, он прекрасный актер, один из лучших в Фирме. Я думаю, что мог бы прийти в "Атенеум" с известием о ядерном ударе, и он нахмурился бы или поднял бровь, возможно, предложил бы мне последнюю сигарету, и это почти все. На одной из наших встреч он сказал мне, что не очень высокого мнения о тестировании на детекторе лжи, потому что он проходил тесты ЦРУ и прошел их с честью. Но мы встречаемся вечером после моего разговора с Джеком, и на этот раз он совершенно открыто говорит о своих чувствах. ‘Дик потерял самообладание", - говорит он. ‘Он готов принять отчет о беглости без вопросов и призывает Роджера расширить рамки расследования. Более того, он добьется своего. Ты понимаешь, что это значит для Роджера?
  Конечно, хочу: впервые в истории глава секретной службы безопасности уполномочивает своих сотрудников проводить расследование в отношении него на предмет государственной измены.
  ‘ Невероятно, не правда ли? Морис глубоко затягивается сигаретой. - Невероятно.
  Он делает паузу, пока стюард в курительной подает нам еще по бокалу. Это место стало нашим уголком по вторникам и четвергам, и в любой другой день мне есть о чем сообщить. Стюард наливает виски на четыре пальца, прежде чем наши спины касаются кожаных кресел. Морис перегибается через колени. - Энглтон обсудил отчет о БЕГЛОСТИ с “нашим другом”, который теперь уверен, что Холлис - предатель.
  - “Наш друг”?
  ‘ Так Джим называет Голицына. Смешное. Я где-то читал, что царь называл своего безумного монаха Распутина “нашим другом”, и посмотрите, что с ним случилось. Наш друг Голицын убежден, что его старые друзья в КГБ тоже хотят убрать его, и я говорю тебе, Гарри, я испытываю сильное искушение помочь им.
  Я смеюсь, и мы берем наши напитки. Потягивая свой, я думаю, не пора ли поговорить с Морисом о Грее и расследовании ЦРУ. Но вместо этого я спрашиваю его, знает ли кто-нибудь в нашем правительстве, что глава его Службы безопасности обвиняется в предательстве своей страны. Он смотрит на меня поверх края своего бокала и ничего не говорит, то есть говорит все, потому что человеку, прошедшему проверку на детекторе лжи ЦРУ, не составило бы труда убедить меня во лжи. Поэтому он хочет, чтобы я знал, что мы скрываем СВОБОДНОЕ ВЛАДЕНИЕ языком от премьер-министра. Его глаза почти закрыты, одна рука лежит на подлокотнике кресла, другой он сжимает сигарету в виде дербиширского Будды. Интересно, дает ли он мне время представить, что совершает что-то опрометчивое? Возможно, пару слов на ухо члену парламента от лейбористской партии. Но я не верю в его молчание. Я должен сказать ему, что Белый дом знает обо всех наших проблемах, что совместное расследование ЦРУ и ФБР нацелено на британскую секретную службу, и что Джим Энглтон собирается раздавить нас и выплюнуть. Я должен сказать ему, но не делаю этого, потому что он тоже виноват. Он и так позволил всему зайти слишком далеко. Он порядочный и искренний, но он политик Службы, и он сделает все возможное, чтобы сохранить это внутри компании.
  - Ты останешься на ужин?
  - Извини, Морис, я не могу.
  ‘ Тогда до вторника, - говорит он и тепло пожимает мне руку, без сомнения, уверенный, что может доверять мне и не нарушит наш маленький контракт.
  Тепло, запах и грохот вечернего большого города - это освобождение после вечной осени в клубе. Когда я иду по Хорсгардз-роуд, мой взгляд прикован к огням, горящим в парадной гостиной в конце Даунинг-стрит. Уилсон, возможно, работает над своими планами проведения мирной конференции по прекращению войны во Вьетнаме. Я уверен, это доказательство того, что наш премьер-министр - советская марионетка. Мы живем в безумные времена. Вопрос в том, Гарри Воэн, что ты намерен с этим делать?
  Рядом с коттеджем смотрителя в Сент-Джеймс-парке есть скамейка, где секретари Министерства иностранных дел кормят пеликанов в обеденный перерыв. Джек Эллис спросил: ‘Это для вас или для Службы?" и я ответил: "И то, и другое", что было скорее откровенно, чем мудро. Да, я забочусь о себе, но я принадлежу Службе. Я лгал, обманывал и убил кого-то ради Службы. Я докуриваю сигарету и щелчком выбрасываю окурок в воду. Молодой человек в блейзере лодочного клуба неторопливо проходит мимо меня, но только до низких перил вокруг озера. Я жду, когда он повернется и посмотрит мне в глаза, что он делает очень нагло. Что бы ты подумал об этом, Гай Берджесс? Я достаточно взрослый, чтобы быть ему отцом, и даже больше. Когда я качаю головой, он улыбается и уходит, не сказав ни слова.
  Я закуриваю еще одну сигарету и встаю. Что, черт возьми, мы делаем? Дик, друг мой, это твоя вина, что ты доверил деликатное расследование созданиям Энглтона. От Вьетнама до Биллерикея, красные повсюду. Если они свергнут Холлиса, никто из нас не будет в безопасности. Моя мама была доброй христианкой, и она любила повторять: что ни делается, то все возвращается на круги своя; в порядке вещей есть баланс. Большинство людей верят во что-то подобное с тех пор, как мы бегали в шкурах. Они верят в великую систему космической справедливости. Я не разделяю эту веру. Слишком многим людям сходит с рук убийство. На службе ты должен научиться примиряться со своей совестью, но я могу невозмутимо рассматривать морщины на своем лице только в том случае, если смогу сказать зеркалу, что это заботы того, кто борется за свободу, порядочность и демократию. И я буду бороться с этим переворотом, с этой охотой на ведьм, внутри круга и, да, за его пределами тоже, если потребуется.
  Ставни открыты, и в доме нет света, поэтому я предполагаю, что Эльза все еще ужинает со своими старшими коллегами на государственной службе. Но ее черное шерстяное пальто и серебристо-серый шарф висят на стуле в холле. Я зову ее, но она не отвечает, поэтому я сажусь за пианино в нашей маленькой гостиной и играю, и я слишком поглощен музыкой и воспоминаниями, которые она пробуждает, чтобы услышать, как она входит. "Больше ностальгии", - говорит она, потому что знает, что "Давай споем снова" напоминает мне о моей матери.
  - Я думал о ней.
  Она целует меня в шею, и я протягиваю руку, чтобы погладить ее по волосам. - Приятный вечер?
  ‘ Не совсем, ’ говорит она. - Ты?
  - Нет, но все стало яснее.
  Она откидывается назад, чтобы внимательно посмотреть на меня. ‘ Хм. Звучит, ну, зловеще. Это что-то из того, что сказал Морис?
  - Кое-что, чего он не сказал.
  - Ты собираешься объяснить?
  ‘ Я так не думаю. ’ Я ободряюще улыбаюсь ей. ‘ Не волнуйся. Hawdd yw hi, I fod yn ddewr o tu nôl i mur.’
  Она смеется, затем целует меня в лоб. - Хорошо, Мерлин, и что это значит?
  ‘ Что легко быть храбрым за стеной. Но иногда приходится выходить за нее.
  32
  21 Июня 1965 г.
  TПОСЛЕДНИЕ ИЗ Кавалеров на выслугу лет находятся в Lord's на тесте против Новой Зеландии, семьянины - на днях вручения призов в школе-интернате и регате в Хенли, а нарядные юные леди, которые занимаются сбором и переноской вещей в регистратуре, планируют свой отпуск за городом или на Ривьере, и если они встретят подходящего парня на теннисном корте или у бассейна, они могут никогда не вернуться. Конец летнего семестра, впереди только отчет директора о беглости речи, и пока Дик обдумывает, как далеко он собирается вонзить нож в спину Роджера, Райт и его жена отплывают от побережья недалеко от своего дома в Эссексе. Эвелин, конечно, все еще сидит за своим столом и будет сидеть там все лето, накинув на плечи потрепанную шаль, даже когда температура в офисе достигает девяноста градусов. Она играет с его уголком, как маленький ребенок с уютным одеялом.
  - Изменила свое мнение о нем? - спрашивает она.
  - Нет, кариад. А ты?
  Ее рука скользит от шали к родинке на лице. "Я думаю, что Холлис больше похожа на ЭЛЛИ".
  - Год назад вы были уверены, что это Митчелл.
  ‘Контрразведка - это не наука", - огрызается она. "Кроме того, Митчелл может работать на Холлиса".
  -На поле для гольфа?
  Никто из тех, кого я встречал, не умеет хмуриться так, как Эвелин. Меня так и подмывает пригнуться к ней, чтобы посмотреть, плавает ли она. Ее глаза впиваются в меня, когда я открываю сейф и выбираю самую свежую из дюжины папок, представляющих собой сборник "Дни Грэма Митчелла" под кодовым именем ПИТЕРС. Это запись его бормотания в "зеркале" и копии его корреспонденции, перехваченные в ходе нашей операции "лоскуты и печати" в почтовом отделении, стенограммы его телефонных разговоров, журнал его перемещений и разведданные, которые Мартин предложил ему в надежде, что он передаст их российскому контролеру. Грэм Митчелл, бывший заместитель генерального директора МИ-5: это твоя жизнь. И в этих сотнях фрагментов нет ни малейшей улики, доказывающей, что он работает на врага. И все же мы упорствуем. В его доме установлены специальные устройства с "жучками" в телефоне, гостиной и главной спальне, а по вторникам, средам и пятницам в доме дежурят наблюдатели. У A4 недостаточно людей, чтобы обеспечить круглосуточное наблюдение. То, что кто-то счел бы стоящими три дня в неделю, лишь демонстрирует, насколько склеротичной и боязливой стала МИ-5 по мере того, как она оборачивается против самой себя – и то же самое происходит по ту сторону реки.
  Митчелл живет с биржевым маклером в Суррее в доме в стиле тюдоров на частной улице, застроенной домами, построенными на рубеже веков. Его дом удобный, но ничем не примечательный, что, я уверен, и было его намерением, когда он покупал это место. Там есть большой сад с кирпичными террасами и теннисным кортом, ручей и несколько акров открытого леса и пастбищ. Коммон, где мы провели лето 63-го, ожидая его встречи с КГБ, находится в паре миль отсюда.
  Чтобы быть уверенным, что я его поймаю, я позвоню ему из Виктории, но повешу трубку, когда он ответит. На трассе А316 ужасное движение, и мне удается добраться до Чобхэма только в половине восьмого. Я паркую маленькую спортивную машину Эльзы на приличном расстоянии от его дома и подхожу к ней через лес, чтобы убедиться, что понедельник по-прежнему выходной для мальчиков из A4 и никто не следит за домом. Митчелл стоит на четвереньках и что-то копает лопаткой в грядке.
  -Привет, Грэм.
  ‘ Ради бога, чувак! Он чуть не выпрыгивает из собственной кожи. Он выглядит загорелым или обветренным после плавания, и он прибавил в весе, что является хорошим знаком, потому что, когда я видел его в последний раз, он выглядел как труп. Но его лицо изборождено глубокими морщинами, которых я не помню два года назад, и мне интересно, сказалось ли облако подозрительности, нависшее над ним.
  ‘Почему ты здесь? - спросил я. Он пытается подняться, но я не подаю ему руку, потому что он болезненно относится к своей инвалидности и не хотел бы, чтобы я это заметила.
  "Неофициально".
  ‘ Конечно. В противном случае ты позвонил бы в колокольчик, как порядочный человек.
  ‘ Ты не возражаешь’ если мы присядем вон там? Я указываю на скамейку с видом на его пруд.
  ‘ Значит, из дома тебя никто не увидит? Слушай, быстро скажи то, что хочешь сказать, и уходи.
  ‘ Боюсь, это займет некоторое время. Я подхожу к скамейке, Митчелл следует за мной, и когда мы садимся рядом, он снимает свои садовые перчатки и бросает их на траву у моих ног, как будто бросает вызов.
  -Ну? -спросиля
  -Как Пэт?-спросил я.
  - Чего ты хочешь, Воэн?
  - В твоем доме все еще есть фантастика.
  - Вы пришли сюда не для того, чтобы сказать мне это?
  ‘ Нет. Нет, не пробовал. Я предлагаю ему сигарету, но он отказывается. Я думаю, он бы с радостью придушил меня пакетом – когда мы разговаривали в последний раз, он попросил о помощи, и, как Левит, я прошел мимо с другой стороны. - Есть валлийская поговорка: "Мей хорейн втроем против хорейн хефо тан". Все становится плохо, когда играешь с огнем. Что ж, огонь Си выходит из-под контроля.
  ‘ Ха! - рявкает он на меня. ‘ Ты беспокоишься о собственной шкуре? Есть идеи, через что мы здесь проходим?
  - Мне очень жаль.
  ‘ Знаешь, ты не первый незваный гость в моем саду. Им больше не хочется прятаться.
  Я пытаюсь выглядеть сочувствующим, но помню, с каким удовольствием он посылал таких же головорезов из Филиала грабить членов Британской коммунистической партии. Он часто говорил, что это был его звездный час.
  - Я знаю, ты поможешь мне, Грэм, потому что мы сражались вместе и победили, а это кое-что значит, и мы знали, за что сражаемся, но сейчас на Службе есть люди, которые не знают.
  Митчелл наклоняется вперед, упершись локтями в колени, и смотрит на мерцающую поверхность пруда, где рыбы поднимаются концентрическими кругами.
  "Я ничего не должен Службе", - говорит он, но с ноткой смирения в голосе. - "и что я вообще могу сейчас сделать?"
  ‘ Я еще не уверен. Возможно, просто послушай.
  И он так и делает, благочестиво сжав руки в кулаки и приложив большие пальцы к губам, как делал в тех редких случаях, когда его ставил в тупик кроссворд в " Слушателе". Я говорю ему, что его старый коллега Блант - предатель, а ЦРУ готовит государственный переворот; президент Соединенных Штатов знает все, а наш премьер-министр - ничего. Дик, кажется, готов бросить Роджера под автобус, а БЕГЛОСТЬ собирает имена для великой британской чистки.
  -А теперь можно мне взять сигарету? ’ спрашивает он. ‘ Роджер Холлис такой же предатель, как и я, но, полагаю, ты это знаешь, иначе тебя бы здесь не было. Он берет у меня сигарету и прикуриватель и глубоко затягивается. ‘ Да, так-то лучше. Я обещал не делать этого, но … Дело в том, что Роджер был первым, кто заподозрил Бланта. “Он крот”, - сказал он мне. “Блант - это ЭЛЛИ”. Это было много лет назад, сразу после войны. Он столкнулся с Блантом, обвинил его в лицо: “Ты - ЭЛЛИ”. Блант, конечно, отрицал это. Как ты думаешь, Энглтон и Райт знают об этом?
  ‘ Не уверен, что им это понравилось бы. Райт презирает Роджера.
  -А я? - спросил я.
  ‘ Думаю, да. И вы знаете, как обстоят дела между генеральным директором и Артуром Мартином. Это не имело бы значения, если бы Дик не из кожи вон лез, чтобы угодить ЦРУ.
  Митчелл разглядывает свою сигарету, затем тушит ее о скамейку, хотя выкурил совсем немного. "Это расследование ЦРУ, расследование Грея ..."
  ‘ Мой источник утверждает, что выводы были написаны до того, как Грей переступил порог страны. Американский посол или заместитель директора Хелмс отведут их к премьер-министру и потребуют голову Холлиса в качестве платы за будущее сотрудничество. Это только начало. Они хотят сократить Обслуживание до уровня спутника ЦРУ.
  -Гарольд Уилсон этого не потерпит.
  -А если они схватят его?
  Митчелл корчит гримасу. - Послушай, Воан, успокойся.
  -Просто мысль.
  - Это то, чем американцы занимаются в банановых республиках, а не здесь.
  ‘ Конечно, ты прав. У нас особые отношения, не так ли?
  Кто-то звонит из дома. ‘ Привет. Это Пэт, - говорит он.
  - Я бы предпочел, чтобы она меня не видела, Грэм.
  ‘ Хорошо. Держась рукой за скамейку, он поднимается и хромает к дому. Я закуриваю еще одну сигарету и пытаюсь на мгновение сосредоточиться на тепле, пении малиновки и вечернем золоте на воде. Однажды мы с Эльзой, возможно, переедем в коттедж и станем настоящими англичанами, как Пэт и Грэм. У Эльзы будет сад для черенков, а у меня - огород. … Я напишу триллер.
  ‘ Вы так и не сказали, чего от меня хотите? Митчелл вернулся с двумя бутылками светлого эля.
  ‘ Вы все еще состоите в "Королевской Темзе"? Мистер Дафф оставит вам сообщение. Я достаю из кармана листок бумаги. ‘ Когда он позвонит, позвоните по этому номеру ровно в семь часов. Воспользуйтесь телефонной будкой на станции Чобхэм.
  Митчелл проводит рукой по лбу. - Я не знаю, что ты планируешь. … Это все исправит? Они оставят нас в покое?"
  У меня не хватает духу сказать "Нет".
  На нашей регулярной встрече по беглости речи в четверг мы согласовываем приоритеты. Теперь это официально, Леки и я должны сосредоточиться на работе Холлис в Китае в тридцатые годы. Райт и другие расскажут о его студенческих днях в Оксфорде и карьере на службе. Как только встреча закончится, Райт вылетит рейсом в Вашингтон. Я пересекаю реку, чтобы поговорить с Морисом, и впервые за несколько месяцев он приглашает меня лично проинформировать С. Его совет - быть кратким и основанным на фактах, и я следую ему до конца. О наших различиях не упоминается. Он полон мальчишеского дружелюбия, которое так хорошо ему служило. Я полагаю, что то же самое происходит и с Холлисом, и что он приводит такое же бессмысленное оправдание БЕГЛОСТИ РЕЧИ: ‘досадная необходимость’. Я говорю ему, что "Питер" уже на пути в Лэнгли, и он просто кивает. Я мог бы рассказать ему многое, чего он не знает о наших заокеанских родственниках и отчете, который они пишут для своего президента, но я не хочу портить сюрприз.
  Дома Эльза вручает мне открытку, на которой изображена прелестная девушка в розовом купальнике на балконе отеля Holiday Inn. Она знает, что это "озорство", и что "люблю Кэти" - это никто и ничего не значит, но сообщение ‘с нетерпением ждем вечеринки 12 июля’ что-то значит, как и штемпель Washington post. - Ты не собираешься ничего объяснять?
  -Нет.
  -Джек?-спросиля.
  -Нет.
  ‘ Неосторожно. На, лови! Она бросает мне спички. - Джеку следовало послать тебе телеграмму.
  На следующее утро мистер Дафф оставляет сообщение в клубе Митчелла.
  33
  10 Июля 1965 года
  Мы ЕДЕМ В Оксфорд на ланч с Бетан и подругой, которая, возможно, больше, чем подруга, которая училась в Итоне. ‘ Это ее выбор, не твой, - говорит Эльза по дороге домой. - и все эти разговоры о долинах Южного Уэльса. … Почему бы тебе не перестать притворяться? Ты тоже учился в школе-интернате.
  - Это должна была быть окружная грамматика.
  - Бедный Гарри. Она смеется и убирает руку с руля, чтобы подтолкнуть меня. - Какой же ты отчаянный парень.
  В воскресенье вечером я заворачиваю за угол к телефонной будке возле штаб-квартиры лейбористской партии на Смит-сквер, чтобы ответить на звонок Митчелла, и мы договариваемся встретиться на следующий день.
  - Ты уверен насчет этого, Воан?
  ‘Совершенно уверен", - говорю я (что является бессмыслицей).
  Перегородка из матового стекла в нише раздвигается, и я показываю свой пропуск Робертсу, дежурному полицейскому. По другую сторону Пруда молодые люди в строгих костюмах, с озабоченным выражением лица, в любое время суток суетятся по вестибюлю ЦРУ. Здесь, в МИ-5, просто Боб-Бобби, листающий воскресную газету. Я поднимаюсь на лифте на третий этаж, показываюсь в D3, затем открываю свой собственный офис. Есть кое-что, что я должен сделать до завтра, и мне нужно взять пишущую машинку, чтобы сделать это, но прежде у меня есть шанс сделать это, поэтому Эвелин врывается в мою комнату. Я ожидал ее присутствия, но не скорости, с которой она набрасывается, или ее возбужденного состояния. Она дрожит, как подросток на первом свидании.
  - Сиариада, ты ждала меня? Как мило.
  Она поднимает руку, защищая лицо. - Что ты здесь делаешь?
  - В моем офисе? Дела сестры. Что ты здесь делаешь?
  ‘ Перебежчик, Волков, - говорит она. - Мы кое-что упустили.
  Это ложь. Поэтому я спрашиваю: "Что?"
  ‘ Ну, я пока не знаю, ’ огрызается она.
  - Что-нибудь слышно от Питера?
  - Просто сказать, что он разговаривал с Джимом и остался доволен отчетом о БЕГЛОМ разговоре.
  ‘ Конечно. Питер сказал что-нибудь еще?
  ‘Только то, что он введет нас в курс дела на следующей встрече.
  Она поцарапала родинку на лице, что она делает, когда встревожена.
  - Не работай допоздна, - говорит она.
  -Я не буду.
  Когда она уходит, я достаю скотч из ящика стола и устраиваюсь поудобнее, чтобы немного подождать. Спасибо, дорогая Эвелин, твое лицо, возможно, и не запустило тысячу кораблей, но, тем не менее, оно рассказывает хорошую историю. Держу пари, она только что узнала о заговоре ЦРУ с целью устранения Холлис. Райт проинформировал ее по телефону и предупредил ‘никому не говорить’. Затем появляется последний человек, которого она ожидает увидеть воскресным вечером, последний, кого она хочет видеть: я. Она в таком состоянии, потому что знает, что ее долг - немедленно сообщить Холлис, но Райт убедил ее позволить событиям идти своим чередом. Она совершает ошибку: Энглтон надежен, как ковбой в три прыжка, позаимствованный у моего старого друга Джека. Я поднимаю бокал, приветствуя Джека и его открытку с девушкой в розовом купальном костюме.
  *
  В четыре часа следующего дня я паркую "Ровер" у бассейна на противоположной стороне Пэлл-Мэлл от клуба путешественников. Митчелл сидит на пассажирском сиденье рядом со мной, зажав сигарету в пальцах. ‘Только на сегодня’, - говорит он. "Тревеллерс" - это дворец джентльменов между клубом Мориса и моим. Пользующиеся многолетней популярностью у членов королевской семьи, политиков и исследователей, его члены, как правило, менее эрудированы, чем члены Атенеума, и менее либеральны, чем те из нас, кто принадлежит к Реформам. Сэр Роджер Холлис - член "Тревеллерс", и если у него хватит здравого смысла понять, что "ЛИЧНАЯ" напечатанная на машинке записка, которую я оставил ему вчера, от человека, искренне заботящегося о его интересах, он прибудет туда через несколько минут.
  Митчелл спрашивает: "Что будет после этого?"
  - Он не сможет остановить расследование "БЕГЛОСТИ", пока его поддерживает Дик.
  -Помнишь шумиху после дезертирства Берджесса и Маклина?
  - Я был в Вене.
  Тогда Уайт, конечно, был заместителем генерального директора из Пяти человек - “Не сдаваться самим себе, - сказал он, - потому что этого хотят чертовы русские”. Митчелл бросает окурок сигареты в пепельницу на приборной панели. ‘ Такие вещи нужно расследовать. Все зависит от того, кому ты доверяешь это делать. Никогда не любил Артура Мартина. Немного неуравновешенный, тебе не кажется? По крайней мере, у него есть некоторый опыт. Этот парень, Райт … совершенно компетентный техник, но о чем думал Роджер, назначая его председателем такой чувствительной рабочей группы, как эта?
  - Это твой шанс спросить его.
  Инспектор дорожного движения стучит в стекло со стороны водителя, я показываю ему свое полицейское удостоверение и очень вежливо говорю ему отвалить.
  ‘Я полагаю, Райт был выбором Уайта", - говорит Митчелл.
  ‘ Или у Энглтона. Я касаюсь его руки. ‘ Смотри. Черный "Бентли" генерального директора поворачивает прямо через поток машин на Пэлл-Мэлл и останавливается у Трэвеллерс. Я опускаюсь на сиденье и протягиваю руку, чтобы удержать Митчелла, когда он тянется к дверце. ‘ Пока нет. Только не со мной в машине.
  Холлис совершает небольшой пируэт на тротуаре, затем поднимается по ступенькам "Тревеллерс", где его ждет носильщик, чтобы приподнять шляпу.
  "Дай ему минуту, - говорю я, - и помни, ничего о нашем источнике".
  - Я не идиот, Воэн.
  Может, и нет, но он слишком на государственной службе, чтобы быть приличным оперативником. И все же, после изоляции и позора последних двух лет, это задание, похоже, доставляет ему удовольствие. Я чувствую, что к нему вернулась часть его былой уверенности в себе из Винчестерского колледжа. Больше никаких контактов между нами не будет, поэтому я желаю ему удачи и наблюдаю за ним в зеркало заднего вида, когда он идет в клуб пружинистой походкой.
  34
  13 Июля 1965 года
  AИНСТРУКТОР В Форте научил меня, что после того, как вы выдернули чеку из стандартной британской гранаты, у вас есть четыре секунды отсрочки.
  Чтобы быть уверенным, что я не пострадал от взрыва, я провожу вторник с Леки в подвале Сенчури Хаус. Я замечаю, как он бросается на мебель, как собака, ищущая кость.
  "Холлис был в хороших отношениях с китайским хакером по фамилии Смедли, - говорит он, - представительницей своего вида и американкой".
  -Откуда это вдруг взялось?
  "Блестящий сотрудник лондонского отделения ЦРУ".
  -А-а.
  - Похоже, Смедли нашла время в своем плотном газетном графике немного подрабатывать для Коммунистического интернационала.
  ‘ Значит, Роджер был дружен с коммунистом в тридцатые? Говорю я, вскидывая руки в воздух. ‘ Ну, вот и все. Ты позвонишь в Особый отдел, Теренс, или это сделать мне?
  ‘ Хорошо. Мы все знаем твою точку зрения, Воан.
  "Я стою перед вами с открытым сердцем".
  - Питер так не думает.
  ‘Не поддавайся на эту чушь о том, что “контрразведка питается объедками”, Лекки. Ты знаешь, что у Райта и Холлис есть история, не так ли?
  Он протестует, что способен сам оценить ситуацию, но оставляет при себе свое суждение. Я не уверен. Он глубоко вдохнул и теперь видит вещи так же, как Питер Райт, то есть задом наперед. Просто допускайте возможность достаточно долго, и ничто не станет чем-то. Как заметил великий Том Пейн, "Время обращает больше людей, чем разум’. Питер учит Теренса знать и не знать, искать хорошие факты и игнорировать неудобные. В пустыне зеркал ты видишь только то, что хочешь видеть. Забавно, потому что так происходит и на Вечеринке, так Гай и Ким занимались своими делами.
  Ближе к вечеру Молдерс звонит мне из своего офиса этажом выше. "На другом берегу реки всякие неприятности".
  -Воткак?
  ‘ Встретимся в восемь вечера. В обычном месте.
  -Не сегодня.
  В трубке раздается треск. - Это как-то связано с тобой? - спрашивает он наконец.
  - Понятия не имею, о чем ты говоришь, Морис.
  ‘ Неважно. Завтра. В одиннадцать. В моем офисе.
  Но на следующий день – в среду – я возвращаюсь в Леконфилд-Хаус и звоню секретарше Мориса, объясняя причину. Она говорит что-то едкое, чего я не улавливаю, потому что моя комната полна уличного шума. Окна открыты в надежде на легкий ветерок в душный летний день в центре Лондона, где небо грязно-белое, а в горле першит от выхлопных газов. На мгновение я позволяю своему воображению перенести меня на поляну у ручья, где привлекательная маленькая еврейка, которая, оказывается, моя жена, лежит на коврике, и солнце, пробивающееся сквозь деревья, играет пятнами на коже ее ног.
  Я смотрю, как она переворачивается на бок и тянется за шабли, когда меня катапультирует обратно к моему столу автомобильный гудок на улице внизу, рубашка прилипает к спине, передо мной раскрыто досье Смедли. Агнес Смедли. Военный репортер. Борец за независимость Индии в двадцатые годы, за Коммунистическую партию Китая в тридцатые. Тот же суд признал ее "слишком независимой от взглядов", но, тем не менее, преданной сторонницей и агентом Коммунистического Интернационала. В досье есть ее фотография в боевой форме и шляпе Мао. Умер в 1950 году. Прах похоронен на кладбище героев революции в Пекине. Леки отследил в Паспортном столе даты прибытия и отъезда Холлиса из Лондона, и там есть адрес банка в Пекине, который он использовал для своей почты. Есть также записка от Райта. Он поговорил со старым солдатом, который помнит Холлиса. Холлис был ‘близок’ с другим коммунистом по имени Артур Эверт, специалистом по поиску талантов в Москве. Райт нацарапал на титульном листе записку: "Каждого человека определяют его друзья".
  Я жду час, затем неторопливо иду по коридору в секретариат D3, где члены команды потеют над своими файлами. Райт сидит за своим столом с сигаретой в пальцах, Эвелин маячит у его края.
  ‘ Дело п-п-приняло неловкий оборот, - говорит он. - Я полагаю, вы п-слышали об этом?
  - Конечно, он это сделал, дорогой, - говорит Эвелин, глядя на меня краешком глаза.
  “Я действительно слышал, что лошадь Роя Роджерса, Триггер, ”скончалась", - говорю я, - и что русские отправляют пару тысяч военных советников на помощь коммунистам во Вьетнаме".
  Эвелин фыркает; в высшей степени непривлекательно.
  ‘Я п-имел в виду более локальные трудности", - говорит Райт. ‘Американцы провели секретную проверку нашей разведки и обнаружили, что она недостаточна во всех отношениях. Джима Энглтона б-распирало от желания рассказать мне. Он загнал меня в угол во время одной из своих ночных пьянок. Он - они п- хотят избавиться от Роджера и своих людей в МИ-5. Они планировали встретиться с премьер-министром, чтобы сказать ему об этом.
  Я присвистываю. - Высаживают свои корабли на наших пляжах?
  Взгляд Райта перемещается с меня на его рабочий стол, а затем на Эвелин. ‘ Джим проинформировал меня по секрету– – он наклоняется вперед, чтобы затушить сигарету, - н-н- но я был обязан предупредить Роджера. Прошлой ночью я улетел домой. Он, конечно, в шоке.
  - Дик тоже обрадуется, я уверен.
  Эвелин прикладывает руку к своему родимому пятну. Они оба знали и предпочли ничего не говорить, пока кот не вылезет из мешка, и теперь они разыгрывают прекрасную демонстрацию сочувствия и тихого негодования, совсем как вы могли бы поступить с другом, который признается вам, что его жена спит с кем-то другим, а он понятия не имеет, что этот кто-то - вы. Райт оставил ровно столько места, чтобы можно было отступить. Я мог бы разоблачить его как второсортного заговорщика, каким он и является, но не без риска установить личность моего источника, и я не думаю, что это хоть немного изменило бы ход расследования, если бы я это сделал.
  ‘ Роджер п-был унижен, ’ говорит Райт. ‘ Он наотрез отказывается встречаться с американским послом. Он попросил Министерство иностранных дел объявить сотрудникам лондонского отделения ЦРУ, что они персоны нон грата, и вышвырнуть их вон. Конечно, это н-действительно не в наших интересах, и я уверен, что Дик скажет ему об этом. ’ Он вздыхает, как человек, обремененный неестественными заботами. ‘ Джим хочет нам помочь. Он просто пошел по неверному пути".
  Я говорю "Я вижу", когда имею в виду "Ты дерьмо".
  Телефон на столе Райта звонит, и он берет трубку. ‘ Да, сэр, - и поднимает брови, предупреждая нас, что на линии Холлис. - Я с-сейчас поднимусь, сэр.
  Но Райт еще не закончил со мной на сегодня. Вики, одна из секретарей отделения D, нашла для меня маленький вентилятор, но ветерка едва хватает, чтобы поднять бумаги на столе передо мной. В отчаянии я воспользовался шелковым галстуком, который мама Эльзы купила мне на Рождество, чтобы держать окно широко открытым. В половине пятого Райт врывается в мой кабинет. Когда мы одни, никакого притворства, никакой вежливости. Должно быть, он хладнокровное создание, потому что на нем все еще галстук и пиджак, темно-синий блейзер, который у меня ассоциируется со скучными посетителями клубов.
  ‘ Я п-хотел поговорить с тобой наедине, ’ говорит он, закрывая мою дверь своей задницей.
  -У тебя есть секреты от Эвелин?
  Он улыбается своей кривой улыбкой. - Конечно, нет.
  - Она знает, что ты вломился в офис генерального прокурора?
  ‘ Это насчет Джима, - говорит он. - Он думает, что ты м-можешь работать на другую сторону.
  Дрожь беспокойства пробегает по мне, и, чтобы скрыть это, я ворчу и отодвигаю стул. - И что ты об этом думаешь?
  ‘ Джим считает, что вы препятствуете расследованию. И, конечно, ваша дружба с Берджессом.
  ‘ О, правда? Я громко смеюсь. ‘ Чайник вызывает чайник. Все эти жидкие обеды, которыми Энглтон наслаждался с Филби в ресторане Harvey's, – он был одним из лучших источников информации Ким. Ты это знаешь.
  -И младший офицер операции.
  - Что, черт возьми, это значит?
  - А теперь это б-дело с генеральным директором.
  -По какому делу?
  - Джим думает, ты предупредил Р. Роджера, что ЦРУ действует против него.
  -Ты сказал роджеру. Ты сказал, что был обязан это сделать.
  - Ну, это не совсем так.
  -Воткак?
  Как бы хладнокровно он ни отодвигал бумаги с моего шкафа в сторону, чтобы опереться на него рукой. ‘ Естественно, я п-собирался поговорить с Роджером, но кто-то п-опередил меня. Кстати, это были вы?
  - Ну, если бы я знал, я был бы обязан сказать, не так ли?
  - Неужели?
  ‘ Нет, Питер. Я чувствую, как моя рубашка отрывается от спинки стула, когда я наклоняюсь вперед, чтобы посмотреть ему в глаза. ‘ Кто сказал Роджеру, что и когда, не имеет значения. Обвинять меня в шпионаже ... Что ж, это безумие. Безумие. Дикое утверждение.
  Райт облизывает нижнюю губу, словно пробуя свой ответ на вкус. - Ты haveстарался изо всех сил быть трудным, Воан.
  -Неправда.
  – Вы сказали Джиму, что не считаете меня подходящим для ведения расследования — техником...
  ‘ Офицер по науке. Он пригласил меня, и я сказал ему, что вы не были бы моим первым выбором.
  - Что ж... - он выпрямляется и тянется к дверной ручке за спиной. - ... Посмотрим, не так ли?
  ‘ Вот, ’ говорю я, поднимаясь на ноги. ‘ Вот тебе кое-что. ’ Я беру папку Смедли и протягиваю ему. ‘ Друг Холлиса в Китае– агент Коммунистического интернационала. Стоит проверить.
  Он улыбается, но не очень приятно.
  ‘ Да. Леки рассказал мне о Смедли. Ты назвал это “Чушью собачьей”, не так ли?
  ‘ Чушь собачья думать, что узнаешь человека только по тому, в какой компании он находится. Обвини Дика, обвини Энглтона, тогда сможешь обвинить меня.
  ‘ Ты не можешь обвинять меня, ’ говорит он, открывая дверь. ‘ Я всегда был п-очень осторожен в отношении своей компании. Спасибо тебе за это. ’ Он протягивает мне папку Смедли. ‘ Я передам Теренсу, что получила это от тебя. ’ Затем он очень тихо закрывает за собой дверь, и я закрываю глаза. "Кашиад..." Я повторяю это очень быстро три, четыре, шесть и семь раз, затем открываю нижний ящик картотечного шкафа.
  Час пик на Пикадилли, люди спешат к метро в Грин-Парке, всем не терпится поскорее оказаться дома, кроме меня. Я останавливаюсь и разглядываю витрины художественных магазинов, захожу в Hatchards, чтобы прочесть книги "обязательно к покупке", затем в Fortnum's за модными шоколадными конфетами. Я несу свой маленький сверток через ‘Мед и варенье’ к выходу на Джермин-стрит, а на Пэлл-Мэлл забираю почту из "Реформы", останавливаясь у подножия Йоркской лестницы, чтобы завязать шнурок. В конногвардейском зале толпа слушает ‘Отбой’, и даже когда мое сердце бьется под звуки труб и цимбал, я улыбаюсь при воспоминании о другой шутке Маркса о том, что военное правосудие для правосудия - то же самое, что военная музыка для музыки. Пора успокоиться, Гарри. Сегодня никто не провожает тебя до дома. Только помни, теперь это Венские правила.
  Миссис Ховард полирует латунную дверную фурнитуру в доме номер 21, а напротив дома номер 11, прямо через дорогу от дома, возводятся строительные леса. Должен ли я наложить шину на входную дверь? Могут прийти эти прекрасные честные парни из филиала или кто-нибудь из ЦРУ. Эльза захочет знать почему.
  Дом пуст, почта все еще лежит на коврике. На меня смотрит изображение Иисуса. ‘Репетиция гимнов в 19.30", - пишет Морис. Снова переворачивая его карточку, я замечаю, что это фреска позднесредневекового художника Джотто, изображающая предательство Иудой Христа. Полагаю, он купил ее прошлым летом во время отпуска. Что ж, Морис, я полагаю, мы все еще нужны друг другу. Но первое, что нужно сделать, это распахнуть окна гостиной, чтобы подышать свежим воздухом. Затем я меняю рубашку и беру чашку чая и пепельницу на диван. В нашем маленьком темном холле напольные часы бьют половину седьмого.
  Я обнаружил, что Морис перестает играть на органе. (‘Бах - лучший", - любил говорить Дилан Томас.) Воздух наполнен насыщенным ароматом сандалового дерева, и когда грохочут басовые трубы, пылинки танцуют в радужном свете, льющемся сквозь витражи на стулья и терракотовые плитки нефа: скромная неоготическая церковь из серого кентийского ракушечника снаружи, красочная и идолопоклонническая внутри. По нитям Прелюдии Мориса (кажется, до мажор) я почти могу представить, что существует такая вещь, как божественный порядок. Проблема с "Воскресеньями в церкви детства" заключалась в том, что мы слишком полагались на устное слово священника для вдохновения, а он был компетентным актером, но мы слишком хорошо знали его реплики. По дороге из Маэрди не было ни единого мгновения, только растущее убеждение, подобное раскачиванию могучего органа, что мы идем по тени долины одни. Маркс (Карл) был моим компаньоном на протяжении мили или около того, пока я не понял, что он ужасный зануда и что у него была плохая компания.
  Последний аккорд Прелюдии расцветает и замирает в углах церкви, и в течение нескольких драгоценных секунд тишины мои нервы покалывает от чувства, как после секса, или когда кто-то проходит по моей могиле. Морис кашляет и переворачивает страницу своего нотного альбома, и чары рассеиваются. Я начинаю хлопать, и он поворачивается, прижимая правую руку к своим большим очкам. - Ты сегодня рано.
  - Я рад, потому что пришел вовремя к твоему выступлению.
  ‘ Тренируюсь к следующему воскресенью. Перекидывая ноги через педали, он шаркает вдоль скамейки и присаживается на ее край. "Убежище от грешного мира".
  - Музыка или это место?
  ‘ Неразлучны, ’ слышу я, как он говорит, уткнув голову в колени. ‘ Извините, пожалуйста. Он играл на педалях органа в одних носках и со всей уверенностью и ловкостью танцора-горца ходил на цыпочках вокруг меча, но наклониться к животу, чтобы зашнуровать ботинки, оказалось гораздо более сложной задачей. Наконец поднимаясь, раскрасневшийся от натуги, он спрашивает: "Ты ведь неверующий, Гарри, не так ли?"
  -Я не религиозен.
  - Во что ты веришь? - спросил я.
  Я надуваю щеки. ‘ Дела, - говорю я, ‘ дела. Но если бы у меня был свой собственный мир, все было бы бессмыслицей. Возможно, это уже так. Итак, почему я здесь, Морис?
  - Ты во что-то веришь?
  ‘ Мы должны сделать это сейчас? Я думал, это срочно.
  ‘ Ты выглядишь смущенной, ’ говорит он, указывая на ближайшее к скамейке место. Орган стоит на возвышении над полом нефа, поэтому, когда я делаю то, что он хочет, я ловлю себя на том, что смотрю на него снизу вверх, как слуга, стоящий на коленях перед своим хозяином. ‘Так-то лучше", - говорит он. "А теперь скажи мне, почему ты скрывал от меня расследование ЦРУ в отношении Службы?"
  - Я этого не делал.
  – Энглтон считает, что вы рассказали Роджеру, потому что знали, что он поднимет шум, что вы создаете дымовую завесу.
  - Да, я слышал это от Райта.
  Морис наклоняется ближе, положив руки на широкие колени. - Ну?
  - А если бы я знал, разве не было моим долгом уведомить Роджера?
  ‘Сначала сообщить мне - или шефу", - не забывает сказать он.
  ‘ Энглтон считает меня предателем. Он и это тебе сказал?
  Морис пристально смотрит на меня. Соломон на своей скамье, и никто, кто говорит неправедные вещи, не ускользнет от его внимания. Я встречаю его пристальный взгляд, неподвижный, немигающий, пока он наконец не говорит: "Ну, так ты шпион, Гарри?"
  ‘ Ладно, Морис. Я ЭЛЛИ. ’ Я свирепо смотрю на него. - Признаюсь.
  Его левая рука ложится на клавиатуру, и орган гремит, как корабельный сирена. ‘Хорошая попытка. Вы недостаточно важны, и вы это знаете, но, если верить вашим коллегам по БЕГЛОСТИ, ЭЛЛИ может быть одним из многих шпионов на Службе.’ Уголок его рта подергивается в намеке на улыбку. - Позволь мне спросить тебя еще раз...
  ‘ Да ладно тебе. ’ Я закатываю глаза туда, где должны быть Небеса. - Хорошо. … Мы в твоей церкви, я тебе кое-что скажу. Подчинение приказам ... это не безусловный пакт. Неважно, сколько обещаний ты даешь, сколько клятв приносишь, если ты настоящий человек. Война научила нас этому, не так ли? Помнишь лагеря?"
  ‘ Я помню. И я помню, что ты был на одном из них – "Освобождении Бельзена", не так ли?
  -Да.
  Он на мгновение задумывается над этим. ‘Мы выбираем сторону для защиты наших ценностей, а затем идем на компромисс с ними. Иногда у нас нет выбора. Вот почему я прихожу сюда, – он раскрывает объятия церкви, – помнить, кто я такой. Но не скрывай ничего от меня, Гарри. Холлис уходит в отставку в декабре, и его заменит его заместитель Фернивал Джонс, и я понимаю, что Ф.Дж. очень высокого мнения о Райте и Мартине".
  - Это правда.
  ‘ Он продолжит расследование. Не давай ему повода усомниться в тебе. И, Гарри, - он складывает пухлые руки, словно в молитве, - соври мне, и я тебя отпущу.
  Я протестую – ‘Морис!’ - хотя это полная чушь. Когда придет время, он в любом случае бросит меня на произвол судьбы. Ему придется. Вопрос только в том, когда.
  35
  29 Июля 1965 г.
  ЛЮДИERVICE PEOPLE ARE знакомы со многими оттенками тайны. Они понимают разницу между официальной тайной и секретом для сохранения репутации чиновника. Всех усилий руководства по устранению разногласий с ЦРУ недостаточно, чтобы предотвратить их распространение по зданию. Некто по имени Питер, возможно, с кем-то разговаривал, и этот некто занят тем, что в пять часов сообщает коллегам, что американцы пытаются выставить генерального директора за дверь. Холлис, прихрамывая, доживет до пенсии, но его репутация никогда не восстановится.
  Наша рабочая группа собирается для оценки ситуации в последний четверг июля. Впервые за долгое время к нам присоединяется Артур Мартин, хотя его манеры настолько изменились, что его легко было бы принять за самозванца. Клянусь, это дело причинило ему боль больше, чем просто оскорбление. Гнев, высокомерие, огонь погасли. Что ж, сейчас шоу Райта, и он спокоен и рассудителен, как будто охота на крота - простой технический вопрос, вроде подключения подслушивающего устройства. Идеальный голос и манеры белого халата. Когда я слушаю, как он напоминает нам о необходимости полной секретности, на ум приходит образ продавца змеиного жира, продающего свои хитроумные зелья с заднего сиденья фургона. ‘Крайне важно, чтобы знания о нашей работе были ограничены самым узким кругом", - говорит он, и Стюарт похлопывает по ручке своего инвалидного кресла в знак согласия. Сейчас расследование делится на три части, и Эвелин подготовила краткое изложение нашего прогресса.
  Раздел 1: ЭЛЛИ. Раздел 2: ‘Агент среднего звена’ внутри Службы. Раздел 3: список политиков, профессоров, старых парней и девушек, которых я стащил из сейфа D3, чтобы показать Морису. И ее рекомендация заключается в том, чтобы мы вернулись к свидетельствам "перебежчиков" в новом сезоне.
  ‘ Какое отношение имеет эта глубокая история к реальной цели свободного ВЛАДЕНИЯ языком? - Спрашиваю я, поднимая список раздела 3.
  Мартин сердито смотрит на меня; Леки вертит в руках сигареты; Стюарт смахивает пыль с рукава. Как я смею?
  ‘ Что ж, П-Гарри, - говорит Райт, - мы найдем "крота", только если вернемся в тридцатые годы, когда враг создавал свои сети, и эти люди ... ’ он легонько кладет руку на список раздела 3. - ... эти п-люди могут быть связаны с ЭЛЛИ. Они остаются угрозой безопасности".
  - У нас есть ресурсы, чтобы расследовать такое количество дел?
  "У нас будет, - отвечает Райт с явным удовлетворением, - когда новый генеральный директор возьмет на себя руководство".
  Открывается входная дверь, и я выхожу из гостиной в холл, чтобы поприветствовать Эльзу. ‘ В сентябре мы уезжаем на две недели, - говорит она. - Я поговорил с Фионой, и мы можем снять дом во Франции.
  Я помогаю ей надеть пальто, затем обнимаю и целую ее. ‘ Добрый вечер? Уже больше одиннадцати.
  ‘ Пока все идет своим чередом. ’ Ее лицо раскраснелось от выпитого. - Я познакомилась с Томом Дрибергом.
  - В министерстве обороны?
  ‘Денис Хили пытается быть милым с левыми лейбористами – пиво, сэндвичи и эти дурацкие грейпфруты с сырными палочками и ананасами. Стандарты падают".
  - Ты такой буржуазный.
  "Что ж, это правда, но я могу вам сказать, что я чувствовал себя как дома с левым крылом Лейбористской партии".
  - Скажи это чуть громче, чтобы было слышно в микрофон, ладно?
  Она смеется. - Лучше бы это была шутка, Гарри.
  - Скажи мне, что сказал Дриберг?
  ‘ Сначала чай, ’ говорит она, вырываясь из моих объятий.
  Я достаю свой виски с крышки пианино и следую за ней на кухню, где она ложкой насыпает "Эрл Грей" в кастрюлю.
  ‘ Уверен? Она машет ложкой. ‘ Тебе следовало бы. Ты пьешь слишком много скотча.
  ‘ Лицемер. Ты тоже выпил.
  - Сегодня вечером, не каждую ночь.
  ‘ Не обращай внимания, - говорю я, отодвигая стул от стола. - Откуда ты знаешь Тома Дриберга?
  - Я не знаю, но он знал, что я была замужем за тобой.
  -Воткак?
  - Он говорит, что хочет поговорить с вами о Берджессе.
  - Что еще можно сказать?
  ‘ Ну, я не знаю, не так ли? – Она берет свою чашку и обходит стол, чтобы встать рядом со мной. – Тогда пошли. - и я отодвигаю свой стул еще немного назад, чтобы она могла сесть мне на колени.
  ‘ Он собирается пригласить нас к себе домой в Эссекс, ’ говорит она, убирая волосы с моего лба. ‘ Он забавный. Очень грубо отозвался о своих коллегах по парламенту и о вас, но в более приятной форме. Гомосексуалист?"
  Я закатываю глаза.
  - Ну, откуда мне было знать?
  Поднимая подбородок, я приглашаю ее поцеловать меня, и я чувствую вкус вина, а не пива.
  ‘ Вино для дам, ’ говорит она, - то есть для меня, потому что я была там единственной женщиной. Почетный член клуба "Ливерпуль Уолтон" попросил меня принести ему бутылку пива. “Я здесь не для того, чтобы разносить напитки, товарищ”, - сказал я. “Спроси меня о смете защиты”.
  - Маркс сказал, социальный прогресс можно измерить социальным положением женского пола.
  Она снова целует меня. - Этот, похоже, Карл.
  Я целую ее – ‘Это Карл’, – затем целую ее снова. Я целую ее в лицо, в затылок. Я целую ее волосы и маленькую выемку над грудиной. Я целую ее до тех пор, пока она не отстраняет меня и не встает. ‘ Тогда пошли. И она берет меня за руку, чтобы поднять со стула. Я останавливаю ее. "Кариада, хочу предупредить. Этот милый мистер Дриберг, не рассказывай ему ничего такого, чего не хотел бы, чтобы узнал весь мир.
  Я лежу с открытыми глазами, размышляя, смогу ли я высвободить руку из-под подушки Эльзы и закрыть щель в занавесках. В последние дни я плохо сплю. Сегодня вечером это Дриберг, и первое, о чем я всегда думаю, это то, как он протянул руку, чтобы коснуться моего члена. "У тебя красивый член", - сказал он. Я поблагодарил его за комплимент и сразу же спрятал его. Это было в туалете "Горгульи" в Сохо. Берджесс был членом клуба, Дриберг, кажется, тоже. Художник Матисс был членом клуба, и некоторые из его работ раньше висели в клубе. Я помню, что декор был мавританским и зеркальным, какими часто бывают места, оживающие в мягком дымчато-желтом свете вечера. Это было то место, где такой Уважаемый Член Клуба, как Том, мог прикоснуться к моему члену, уверенный, что никто не вызовет полицию и его не арестуют за грубую непристойность. В тот вечер Дриберг был в компании члена парламента Майкла Фута, художников Бэкона и Фрейда, писателя и коммуниста Тойнби, малыша Берджесса и Дональда Маклина, а Дилан Томас читал нам стихи до шести утра.
  Эльза шевелится, и я выскальзываю, а когда она успокаивается, откидываю простыню и подхожу к занавескам. Никто не сидит в машине, занавеска не дергается, в дверях не горит сигарета. Улица пуста, как и должно быть в час ночи в пятницу. То, что там может быть кто-то, наводит на меня скуку и пугает. Дриберг считает, что шпионаж - отличная игра. Он пришел ко мне, когда писал свою книгу о Гае. “Вы знаете, они обвиняют Берджесса и Маклина в том, что они ”раздвоенные люди" и ведут двойную жизнь, – сказал он, – но в мире, разделенном на Восток-Запад, коммунизм-капитализм, любой, кто заботится о своих ближних, должен испытывать сомнения и противоречивые побуждения".
  ‘Разделенные люди’ задели Тома за живое, потому что он боролся с компромиссами и противоречиями своей собственной жизни. Какое-то время бесцеремонный коммунист, учился в государственной школе и Оксбридже, как и другие, а теперь он член парламента от лейбористской партии, живущий в роскошном доме в Эссексе, где прячет свою жену. Эна знала, что он гомосексуалист, но все равно вышла за него замуж. Это было в 51-м, когда Берджесс и Маклин утопили своих друзей в дерьме, сбежав в Москву. Я слышал, что Эна пыталась устроить собственный флит, но Лейбористская партия отговорила ее, потому что у Почетного члена должна быть жена. Дриберг принадлежит к классу социалистов, которые заботятся о рабочем классе в целом, но не о его представителях в частности, тем не менее, он является членом правящей исполнительной власти лейбористов и говорит от всего сердца (где бы оно ни было похоронено) обо всем, от современной поэзии и the Rolling Stones до мира в наше время.
  Эльза что-то бормочет во сне, и ее голос возвращает меня в комнату, подальше от окна. Я снова ложусь рядом с ней, но ко сну не приближаюсь. Дело в том, что Дриберг уже некоторое время не выходил у меня из головы. Его имя находится в верхней части списка D3 ‘дальнейшее расследование’, который я скопировал для Мориса. Это все еще там и обсуждалось на вчерашнем собрании FLUENCY. Я с подозрением отношусь к совпадениям, но они случаются небольшими кругами. Я отказываюсь от сна и прохожу на кухню за сигаретой и чаем. Три ложки обычного, которые я считаю Томом, Гаем и Гарри, как туннели для побега, вырытые заключенными во время войны. У Дриберга злое чувство юмора Берджесса и такое же стремление быть непослушным. Я знаю, что он ухватился бы за возможность поднять шумиху вокруг государственной тайны, нанести удар по истеблишменту, к которому принадлежит. Он лжец (он журналист и политик, конечно же) и все же, по-своему, искренний защитник народа. Дилан Томас узнал об этом от владельца "Горгульи", которому писательница Эвелин Во, услышавшая это от самого Дриберга, рассказала, что предсмертными словами его матери были: ‘Том, ты лжец. Ты лжец, а все мужчины лжецы.
  Что ж, если все мужчины лжецы, миссис Дриберг, то ваш сын не хуже всех нас, не хуже меня. Я поговорю с Томом.
  36
  16 Августа 1965 г.
  TПОЧТАЛЬОН ПРИНОСИТ приглашение от мистера и миссис Дриберг на обед в их величественный дом в Эссексе. Я не показываюсь Эльзе и отказываюсь одной фразой. Почтовое отделение Сент-Пола будет перехватывать корреспонденцию Тома, и я не хочу, чтобы наши имена появлялись в его еженедельном бюллетене. Я полагаю, что телефонная связь с его домом и офисом в парламенте также прослушивается.
  Я решаю изложить свой подход через десять дней, на заседании руководящего исполнительного комитета лейбористов на Смит-сквер. Пресса здесь в полном составе, потому что ее представители обсуждают американскую бомбардировочную кампанию во Вьетнаме. Приезжает Майкл Фут, приезжает Барбара Касл, все приезжают раньше Тома. К тому времени, как появляется Том, репортеры уже отправились в местное кафе выпить чаю и съесть рулет с беконом. Там только представитель Daily Express.
  - Это ты, Воэн? - спросил я.
  -Тот самый.
  Прошло шесть лет с тех пор, как мы виделись в последний раз, и эти годы были жестоки к Тому.
  "Что вы собираетесь сказать премьер-министру?" - кричит хакер из Express.
  ‘Прекратите поддерживать американцев", - отстреливается он.
  Репортер готов добавить что-нибудь еще, но я уговариваю Тома вернуться на его место в такси и захлопываю дверцу, прежде чем он успевает ответить.
  ‘ Пытаешься подцепить меня? Это лестно. Должен сказать, ты очень хорошо одет, Воан. Брак, должно быть, тебе идет. Я познакомился с твоей очаровательной женой. Прости...?
  "Эльза".
  ‘ Да, Эльза. Что ж, мое приглашение все еще в силе. Приходи на ланч или мы можем встретиться в Сохо, как в старые добрые времена. Но... ’ он смотрит на часы, - ... тебе придется меня отпустить, - и он тянется через мои ноги к двери. - Позвони мне.
  Я хватаюсь за ручку: "Это не светская встреча, Том" – и, наклоняясь ближе, шепчу: "Знаешь, чем я зарабатываю на жизнь?"
  Он улыбается. - Конечно.
  ‘ Это о тебе. ’ Наши глаза встречаются, и его глаза налиты кровью. – Это о Лейбористской партии - лейбористском правительстве.
  — Тогда позвони моей секретарше, и мы сможем...
  ‘ Нет. ’ Я достаю из кармана пиджака клочок бумаги и протягиваю ему. ‘ Сегодня вечером. В восемь часов. Поменяй такси по дороге.
  В его налитых кровью глазах сейчас искрится озорство, и я знаю, что он будет там, даже если ему придется оправдываться перед премьер-министром или, что более вероятно, перед следующим молодым человеком, которого он собирается испортить.
  ‘ Эй, ты куда-то едешь? Если нет... Таксист наблюдает за нами в зеркальце.
  Дриберг рявкает на него: ‘Просто подожди’. Но наше дело сделано, и я отступаю, чтобы дать ему пройти. Положив руку мне на колено, он поднимается и искоса смотрит на меня. - Ты помнишь, как я коснулся...?
  - Как я могу забыть?
  Он хихикает. - Такая милая.
  Я смотрю, как он с важным видом проходит сквозь протестующих у Дома транспорта, и задаюсь вопросом, не совершаю ли я ужасную ошибку. Но он проявил себя бесстрашным поборником гражданских прав, и я знаю, что в тот момент, когда он займет свое место за столом лейбористов, он красочно и страстно осудит бомбардировки во Вьетнаме. Том как раз из тех шикарных Круглоголовых социалистов, которых Райт ненавидит больше всего.
  - Пикадилли, - говорю я таксисту.
  ‘Вы правы", - отвечает он. "Это был Том Дриберг, не так ли?"
  Короткая поездка на такси от квартиры Дриберга в Кенсингтоне до паба Wheatsheaf перенесет его из внутреннего круга общества во внешний, от белых вилл и скверов к террасам из желтого кирпича и поместьям рабочего класса, которые он отстаивает в парламенте. Возможно, он знает этот паб, потому что хозяин приветствует гомосексуалистов, а полиция в этой части западного Лондона слишком занята преследованием настоящих преступников, чтобы беспокоиться о том, чем взрослые по обоюдному согласию занимаются в баре за спиной местного выпивохи. Но Дрибергу больше знаком Ист-Энд, где он дружит с парой гангстеров, которые заправляют клубами и крышуют рэкетиров. Один из них - гомосексуалист, который подает парней гостям как канапе.
  Дриберг, естественно, опаздывает. Я смотрю, как он расплачивается с таксистом и входит в паб, и когда я уверен, что за ним никто не следит, я следую за ним. Я нахожу его в баре с джином с тоником, и во второй раз за сегодняшний день поражаюсь тому, как он осунулся. Я помню, в годы Горгульи он был загорелым и подтянутым, с естественной волнистостью волос и в высшей степени уверенным в себе – его можно было принять за магараджу средних лет. Сейчас ему за шестьдесят, его лицо покрыто морщинами, как у старого боксера, а то, что осталось от его волос, поседело. Время и снисходительность настигли его, как и всех нас.
  ‘Хозяин узнал меня’, - говорит он, с гордостью поднимая свой бокал. В пабе около дюжины человек, пара ирландских рабочих в рабочих комбинезонах стоят у стойки, группа молодежи за столиком у стены. ‘ Джордж, солодовый виски, пожалуйста. Дриберг подзывает своего нового друга. - Джордж из Глазго.
  ‘ Когда будешь готов, Том. - Я киваю на столик в нише из темного дерева, откуда видны дверь и бар.
  ‘Я собирался на вечеринку Мика Джаггера и, возможно, еще пойду, если ты поторопишься", - говорит он, плюхаясь на бордовую плюшевую скамейку рядом со мной. Гинзберг познакомил нас несколько недель назад – Аллен Гинзберг, поэт, вы его знаете? Ну, мы говорили о стихах, и Джаггер сидел на диване в этих обтягивающих брюках. Этого нельзя было не заметить. “О, Мик, - сказал я, -какая у тебя корзинка”.
  Я фыркаю от смеха.
  ‘Мик пригласил меня на свою вечеринку, так что, должно быть, он простил меня", - говорит он с лукавой улыбкой.
  Я лезу в карман куртки и достаю газетную вырезку десятилетней давности. Я хранил ее между страниц книги Дриберга о Берджессе. - Узнаешь это?
  - Мной? - спросил я. Он лезет в нагрудный карман пиджака за очками: "Для новостей Рейнольдса.
  Я беру свои слова обратно. "Охота на ведьм Берджесса-Маклина теперь трансформируется в государственную охоту на ведьм."
  ‘Совершенно верно", - говорит он. ‘Когда они всплыли в Москве, на Флит-стрит случился один из обычных приступов морального возмущения. Есть ли что-нибудь более нелепое, я вас спрашиваю? Каждые несколько дней появлялась новая история о коммунистических заговорах на государственной службе, в парламенте, университетах, и Daily Express была самой ужасной. Это становилось очень глупо, на самом деле, опасно, и я думаю, что могу так сказать.’ Он указывает на вырезку.
  ‘ Ты знаешь. “Лучше, чтобы было несколько дел Берджесса-Маклина, чем чтобы наша нация была похожа на маккартистское полицейское государство со сложными проверками передвижений людей и ассоциаций и полномочиями сотрудников службы безопасности задерживать и допрашивать подозреваемых”.
  Он берет свой стакан. - Думаю, к делу.
  - Да, и это заставило меня подумать о тебе.
  ‘А моя рука на твоем члене? - спрашивает он, похлопывая меня по колену.
  Я игнорирую его. - Мы в самом разгаре настоящей охоты на ведьм, Том, а не той, которую затеяли несколько сальных газетчиков.
  - Продолжай.
  ‘Клика офицеров контрразведки использовала Филби как предлог, чтобы перевернуть нас с ног на голову в поисках "крота" на вершине МИ-5. В самойпервой пятерке.
  -Насколько близко к вершине?
  Я беру свой стакан; он почти пуст. ‘ Еще один? Это моя история, и я должен быть осторожен, рассказывая ее. ‘ Опять то же самое? Я поднимаю бокал и жестом приглашаю Джорджа в бар. Дриберг нетерпеливо смотрит на часы. - Вы сказали, что это касается меня и правительства?
  "За всем этим стоит ЦРУ". Я знаю, что буквы "ЦРУ" будут как красная тряпка для быка. ‘Это захват власти, Том. Агентство пыталось убрать Роджера Холлиса и внедрить своих людей в MI5. И это только начало. Есть список социалистов и бывших коммунистов: депутаты парламента, государственные служащие, ученые. А Номер 10 ничего не знает.
  - Я есть в списке?
  -Конечно.
  ‘ О, отлично. Кто еще?
  ‘ Кое-кто из твоих друзей и кое-кто из моих, ’ говорю я, поднимаясь, чтобы забрать у Джорджа наши напитки.
  ‘ Улики, Гарри, ’ говорит он, когда я возвращаюсь. ‘ Имена. Даты. Листки бумаги.
  ‘ Всему свое время. Небольшое парламентское давление. … Не помешало бы задать один-два вопроса министру внутренних дел.
  -Как далеко я могу зайти с этим?
  ‘ Ну, это вопрос доверия, Том. Разговора, который мы сейчас ведем, достаточно, чтобы посадить меня в тюрьму.
  "Ты меня знаешь, я привык хранить секреты", - говорит он ("И раскрывать их’ вертится у меня на кончике языка).
  Мы говорим о том, чтобы поддерживать связь, и согласовываем несколько простых правил. Я свяжусь с вами, когда придет время, но в экстренной ситуации он может позвонить мне из телефонной будки или написать, но адрес напишите от руки, чтобы конверт нельзя было заменить, и заклейте уголки липкой лентой, чтобы почтовое отделение МИ-5 не просунуло вязальную спицу под клапан, чтобы свернуть и извлечь письмо. И не фиксируйте на бумаге ничего важного.
  К тому времени, как мы поднимаемся, чтобы уйти, в баре собирается толпа. ‘Много педиков", - замечает он.
  ‘ Там есть комната. Я киваю в сторону двери.
  - Ну, что же ты сразу не сказал, старина?
  Интересно, Том - единственный член Лейбористской партии, который использует это выражение?
  Пока мы ждем такси, он рассказывает о Гае в Москве, о его квартире в сталинском квартале, окруженной солдатами и партийными аппаратчиками. Изолированный, одинокий, он напивался так часто, как только мог, слезы катились по его щекам, когда он подбирал мелодии гимнов, которые выучил в Итоне, на старом пианино.
  - Он часто говорил о тебе, Гарри.
  ‘ Это он? Я выхожу на дорогу, чтобы поймать такси. - Возьми это, Том.
  - Мы можем поделиться.
  -Лучше не надо.
  Дриберг кивает. ‘ Ты же знаешь, они используют против нас прессу. Этот ужасный Пинчер из Express пишет все, что ему говорит МИ-5. Обвинил меня в том, что я марионетка КГБ. А Горонуи Рис – ты все еще поддерживаешь с ним связь?
  -Нет.
  ‘ Гай был удивлен и задет его газетными заметками - всеми этими сплетнями об оргиях на Бентинк-стрит. Он делает паузу. - Он был удивлен, что ни в одном из них не упоминается о тебе, старина.
  ‘ Правда? Что ж, это урок. Я открываю перед ним дверцу такси. - Нам придется быть осторожными, не так ли, старина?
  37
  30 Августа 1965 г.
  TОН БЕГЛОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ проваливается в тартарары. Списки интересующих нас лиц появляются и исчезают из Реестра, Эвелин по-прежнему бродит по коридорам с наступлением темноты, и мы встречаемся по четвергам, чтобы ходить по одной и той же местности все уменьшающимися кругами, как выжившие в катастрофе в пустыне, обезумевшие от жажды и солнца. Большая часть разведданных хранится в МИ-5, и Райт продвигает что-либо вроде зацепки к своим собственным людям. Поэтому я оставляю Леки и его заместителя Хинтона на произвол судьбы в Сенчури-Хаусе и каждое утро иду через парк к своему столу в Леконфилд-Хаусе. Файлы из Реестра в шесть доставляются мне курьером, и я разговариваю со своими коллегами по скремблерному телефону ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться, что у них нет ничего важного, чем можно было бы поделиться. Никто не ожидает, что FLUENCY снова отчитается перед Роджером Холлисом до ухода на пенсию. Поскольку погода отличная, а нормальные люди в отпуске, я пару раз в неделю возвращаюсь в Сент-Джеймс-парк, чтобы пообедать с Эльзой, и когда она возвращается к своим сокращениям по защите и министерским брифингам, я сажусь в одиночестве с закрытыми глазами и обдумываю, что нужно сделать.
  Тревога, которую я ощущаю внизу живота, напоминает мне о лете 39-го, когда мы знали, что грядет война с Гитлером. Тогда я был достаточно молод, чтобы поспать всего несколько часов. Пиво и солнце с друзьями днем, ночная смена в Daily Mirror, где один из старых приятелей газеты похлопал меня по плечу и спросил, не заинтересует ли меня специальная работа. За день до объявления войны меня пригласили немного поболтать с Марджори в отель "Сент-Эрмин" на Бродвее, и после обычной проверки я стал шпионом. Позже я узнал, что этот Парень замолвил за меня словечко.
  В годовщину того дня двадцать шесть лет назад я иду на станцию метро "Сент-Джеймс" и покупаю билет на поезд кольцевой линии до Темпла. Я одет для встреч с людьми, которым небезразличны эти вещи, в легкую летнюю куртку и рубашку с открытым воротом, а в руках у меня потрепанный кожаный портфель, который раньше принадлежал моему дяде, управляющему банком. Бедный старина Родри хотел, чтобы я был ‘уравновешенным парнем’. Я помню, как он сказал это в тот день, когда мой отец оставил меня на попечение своей сестры.
  Мистер Джеймс Симпсон по репутации радикал, или то, что считается таковым среди адвокатов Иннер Темпл. Я думаю, ему чуть за тридцать, но он излучает железную уверенность человека, прошедшего прямой путь от монастыря-интерната до Оксбриджа и Бара.
  ‘ Дом? - Спрашиваю я, кивая на его фотографию колледжа Крайст-Черч в Оксфорде.
  ‘ Да. Ты?
  "Новый колледж".
  - Полагаю, еще до меня, - замечает он с жестокой улыбкой.
  ‘Итак, мистер Симпсон, ’ говорю я, - у меня есть друг, который работает в Министерстве иностранных дел, и мой друг собирается нарушить закон’. Он садится немного прямее. - Может быть, нам стоит выпить кофе?
  Я рассказываю мистеру Симпсону историю моего друга, и умного мистера Симпсона ни на минуту не одурачишь. Джордж Блейк, по его словам, олицетворяет худший сценарий, потому что его приговорили к сорока двум годам заключения за шпионаж. Политики и газеты превращают подобные дела в цирк, и в таких обстоятельствах правосудие не так слепо к общественному мнению, как это предполагается. На вечеринке с хересом прошел слух, что судья по делу Блейка позвонил в дом номер 10 по Даунинг-стрит за советом перед вынесением приговора.
  "Блейк был советским шпионом, - говорю я, - и мой друг действовал бы в национальных интересах".
  "Может быть, и так, – говорит он, - но Блейк был признан виновным в нарушении Закона о государственной тайне - и ваш друг тоже был бы осужден".
  Из Темпла я иду в Город и в банковском зале на Птицеводческой улице покупаю сейф. Помощник управляющего проводит меня в хранилище, и из дядиного портфеля я достаю две пленки и несколько рукописных заметок. Когда менеджер отодвигает мою коробку, я задаюсь вопросом о богатстве, скрытом в этих стенах из нержавеющей стали, и о том, сколько других владельцев ключей нарушают закон. Помощник управляющего ведет меня обратно в главный банковский зал, где зеленые мраморные колонны и серый мраморный пол, эхо шагов и приглушенные голоса наводят меня на мысль о большой церкви. Дядя Родри никогда бы не поверил в существование такого места. Дядя Родри был священником.
  Роджер Холлис работал в банке в Китае, а затем в табачной компании. В бумагах, лежащих передо мной, есть заметка от Мартина: Завербован в Службу безопасности в 1938 году. Оценку проводили Дик Уайт и Джейн Арчер. Джейн Арчер удалилась в коттедж с соломенной крышей в Дорсете много лет назад, и ей почти семьдесят, но ее имя с благоговением произносят те, кто сталкивался с ней на Службе. Она была первой женщиной-офицером Пятой группы, некоторые говорят, что самой способной, и за годы, проведенные с нами в МИ-6, нашим ведущим экспертом по коммунистической контрразведке.
  "Я знаю, зачем вы звонили, - говорит она, - и я уже говорила с Артуром Мартином".
  - И все же, могу я приехать повидаться с тобой?
  - В этом нет необходимости. Мы с Джоном в Лондоне. Завтра в семь часов?
  ‘ Прекрасно. И, Джейн, держи это при себе.
  Телефон потрескивает и шипит, и я представляю, как она держит его подальше от лица. ‘ Хорошо, Гарри, ’ говорит она наконец. - На данный момент.
  Райт снова переносит встречу в четверг на два этажа выше, чтобы мы могли обсудить генерального директора в коридоре из его кабинета. Сегодняшняя Times сообщает мне, что пакистанские самолеты предприняли попытку налета на Нью-Дели, а индийская армия продвигается к Карачи. Тысячи людей вовлечены в это дело: тысячи могут погибнуть за те часы, которые члены нашего комитета проведут в конклаве, обдумывая ошибки прошлого. Теренс Леки может предложить нам кое-что новое: Холлис вернулся домой из Китая по Транссибирской магистрали в 1936 году и, возможно, прервал свое путешествие в Советском Союзе. Я спрашиваю, как долго он там пробыл и что нам известно о его пребывании, но Леки не может ответить. Итак, на данный момент этот новый фрагмент плавает в углу нашей большой головоломки: мы не знаем, куда он девается и даже принадлежит ли ему место, но мои коллеги, похоже, уверены, что он подойдет к портрету Роджера, мастера-шпиона ЭЛЛИ. Только мы больше не должны называть его Роджером. Маленький офис в отделении "Б", отвечающий за распределение псевдонимов МИ-5, дал нам ЧЕРТ знает что. Филби - наш ПЕРСИК, Митчелл - ПИТЕРС, а теперь генеральный директор Службы безопасности - придурок, что делает его почти виновным.
  Я еще раз подчеркиваю, что Роджер окончил Оксфорд, и профиль, который мы имеем от любимого перебежчика Джима - Голицына, предполагает, что "Кольцо пяти" было в Кембридже.
  ‘Ну, Х-Х-Гарри, Оксфорд не вне подозрений", - говорит Райт. – ЭЛЛИ, возможно, принадлежала к другому кругу - оксфордскому.
  -Извините за занудство, но могу я попросить кое-какие доказательства?
  - Ну, ты знаешь, Х-Х-Гарри, из "Бланта и пула".
  Я хочу надавить на него, но он отодвигает стул и встает из-за стола. Встреча заканчивается пораньше, чтобы он мог успеть на рейс в Вашингтон. ‘Джим договорился, чтобы я перекинулся парой слов со СНАЙПЕРОМ", - говорит он. "Я надеюсь, СНАЙПЕР предложит нам больше информации об агенте среднего звена на Службе ... если он не слишком болен".
  ‘ Правда? Я тоже отодвигаю свой стул. - Чертовски чудесно, я уверен.
  ‘ П- Гарри, конечно, против. Райт разглядывает свои ногти. - Кто-нибудь еще?
  Леки поворачивается ко мне. ‘ Попробовать стоит, Гарри. Почему бы и нет?
  ‘ Ты сменил тему, Теренс. Почему бы и нет? Потому что СНАЙПЕР убежден, что он последний царь России. Он сумасшедший. Ты сам так сказал.
  Мои коллеги выглядят смущенными, но они не будут выступать против Райта. Клянусь, мы заблудились в темном лесу, где нашими проводниками являются безумцы, святые, мошенники и цари.
  Я наблюдаю из окна своего офиса, как Райт садится в такси, и через десять минут я делаю то же самое. Я отправляюсь на поиски спокойной причины.
  Джейн Арчер встречает меня на пороге дома своей подруги в Челси и проводит в темную гостиную. - У нас есть полчаса наедине, - говорит она. ‘ Этого достаточно? На ней удобные туфли и юбка из плотного твида, как будто она только что вернулась с возложения цветов в деревенской церкви. Она напоминает мне Маргарет Резерфорд из рассказа мисс Марпл "Убийство", сказала она, только моложе и с более тонкими чертами лица, и если по лицу можно судить о высоком интеллекте, то это то, что я вижу.
  - Это официально? - спрашивает она.
  "Неофициально".
  - Ты хочешь спросить меня о Холлисе.
  - Совершенно верно.
  - Что ж, я могу сказать вам только то, что сказал Артуру.
  - Вы помогли его завербовать.
  ‘ В тридцать восьмом. Генеральный директор – им по-прежнему был Вернон Келл – был впечатлен Роджером, но хотел услышать другое мнение. “ Познакомься с ним, Джейн. Он за нас? - спросил он. Итак, я организовал теннисный матч в миксте. Моим партнером был Дик Уайт. Я помню, что поначалу Холлис не выделялся – застенчивый, неуклюжий, у него был безнадежный удар слева, – но по ходу игры он упорно боролся, демонстрировал выдержку и хладнокровие под давлением. Он проиграл нам матч, но произвел впечатление, вот и все. Он был так же хорош, как и в игре.
  Джейн смотрит на свои руки, аккуратно сложенные в гнездышко из твида. - В те дни все делалось именно так.
  - Я помню.
  Она медленно поднимает голову. - Ну что, ты собираешься спросить меня?
  - Я не уверен...
  - Ты хочешь знать, думаю ли я, что он шпион.
  - Артур тебя спрашивал?
  -Нет, любитель науки.
  - С тобой говорил Питер Райт?
  ‘ Очевидно. Он спросил меня: Митчелл или Холлис, или оба? Я ответил: “Ни то, ни другое”. Я не думаю, что кто-то из них достаточно способный, но если кто-то и есть, то Холлис более вероятен.
  Я медленно киваю. – Сложный вопрос - трудные времена.
  ‘ Конечно, я могу ошибаться, ’ говорит она, проворно вставая. - Бывало и раньше.
  Должно быть, она думает о Филби, с которым работала после войны.
  ‘ Не часто, Джейн, ’ с чувством замечаю я.
  -Гарри?-спросиля.
  ‘ Сюда, ’ кричу я Эльзе. ‘Иди и займись со мной любовью’. Я слышу стук ее сумки по кафелю в холле и цоканье каблуков. Должно быть, на ней черные босоножки, которые она купила в прошлые выходные.
  ‘ Выпьешь? Я спускаю ноги с дивана, прежде чем она успевает пожаловаться, что на мне туфли. - Я только что видел Джейн Арчер ...
  Ответа нет.
  -...и она передает тебе привет.
  По-прежнему никакого ответа.
  - Эльза? Где ты?
  - Я здесь. Она стоит в тени под дверным косяком, совершенная, как картина Вермеера, в своем сером атласном платье и коротком черном кардигане, но я вижу, что она напряжена, и что-то не так.
  ‘ Что? Это что-то на работе?
  -Нет.
  ‘ Ты сердишься. На меня?
  ‘ Это не всегда должен быть ты, Гарри, ’ говорит она, входя в комнату.
  ‘ Хорошо. Я пытаюсь встать, но она толкает меня обратно на диван.
  ‘ Ааааа! Вы все такие глупые, ’ кричит она в отчаянии. ‘ Играете в свои глупые игры. Прядь волос падает ей на лицо, и она убирает ее за ухо. Боже, я люблю ее, хотя сейчас не время говорить об этом. Она разворачивается к бару с напитками и наливает на четыре пальца джина. Тоник теплый и жидкий; ей все равно. ‘ Это Райт, ’ говорит она, по-прежнему повернувшись ко мне спиной.
  - Питер Райт?
  ‘ Ради бога, Гарри, скольких еще ты знаешь? Она поворачивается ко мне лицом. - Извини.
  ‘ Подойди сюда, ладно? Я беру ее за руку с золотым ободком, который я подарил ей, когда обещал любить и защищать ее. - Расскажи мне.
  ‘ Ко мне приходила Дженифер Харт. Только что появилась в министерстве. Этот чертов человек превращает их жизни в ад. Он обвинил ее в том, что она выдавала секреты русским, когда была государственной служащей, и допрашивал беднягу Герберта тоже: “Вы знали, что ваша жена была коммунисткой? Ты рассказывал ей о своей работе в МИ-5? Она ушла с Вечеринки перед войной, Гарри, но Райт этого так просто не оставит. ’ Она делает глоток джина. ‘ Ее уволили с должности в Комиссии по отбору на государственную службу, и в университете сейчас проблемы – ходят слухи. В ее колледже появился журналист по фамилии Пинчер. Она сильная, она справится, но она беспокоится о Фиби, потому что Райт и его приятель..."
  -Кто?-спросиля
  - Кто-то из Особого отдела.
  - Продолжай.
  ‘ Фиби в ужасном состоянии. Ты же знаешь, какая она хрупкая, и это давление...
  -Где? -спросиля
  - Она в психиатрическом отделении в Мидлсексе. - Эльза сжимает мою руку и поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Я хочу утешить ее, поцеловать, но она отстраняется, как только наши губы соприкасаются. ‘ Есть кое-что еще. Райт показал Дженифер список подозреваемых – старых знакомых. Я не знаю, о чем она думала. Она выбрала сэра Энди Коэна из Министерства иностранных дел, Артура Винна из технологического отдела, Денниса Проктора, постоянного секретаря Министерства энергетики, и члена парламента Флуда - Бернарда Флуда. И, Гарри ... меня. Она выбрала меня.
  - Она выбрала тебя. Как чертовски глупо. Почему, аннуил?"
  ‘ Я не знаю, ’ говорит она немного чересчур горячо. ‘ Гарри, мне нечего скрывать, ты же знаешь, не так ли? Но это Фиби. Дженифер говорит, что это может довести ее до крайности. Она сильно сжимает мою руку, ее кольцо касается костяшки моего мизинца. ‘ Гарри, это может убить ее. Ты не можешь это остановить?
  -Дженифер следовало держать рот на замке.
  ‘ Я знаю. Она знает.
  Я снова целую ее и глажу по волосам. ‘ Послушай, не волнуйся. Я должен подождать, оставить это до утра. Я должен оставить это совсем. ‘ Мне нужно выйти. Не жди меня. Прими горячую ванну, потом ложись спать. Мы снова поговорим утром.
  - Что ты собираешься делать? - спросил я.
  - Мне нужно кое с кем повидаться.
  *
  Ассистент Энтони Бланта говорит мне, что он на ужине и вернется домой не раньше одиннадцати, поэтому я открываю ворота в Портман-сквер-гарден с помощью куска проволоки и ручки, выбираю скамейку и кутаюсь в пальто. Мой разум гудит, как пчелиный рой, и я промокаю насквозь, прежде чем осознаю, что идет дождь, и у меня хватает ума укрыться.
  Наконец перед институтом останавливается такси, и я смотрю, как Энтони исчезает под крыльцом. Я представляю, как он поднимается по изящной классической лестнице – говорят, лучшей в Лондоне, – затем сбрасывает итальянские туфли и растягивается, как паук, на своем шезлонге из орехового дерева и атласа. Швейцар открывает дверь и говорит, что уже слишком поздно беспокоить директора. Я показываю свое полицейское удостоверение и говорю: "Нет, я не буду ждать на крыльце".
  Энтони ступает в своих тапочках. Он выглядит измученным, изможденным. Морщины, дугой идущие от носа к челюсти, стали глубже, как будто год, прошедший с нашей последней встречи, приблизился к десяти. ‘ Это не может подождать, Гарри? Он смотрит на часы.
  - Боюсь, что это невозможно, Энтони.
  – Но Питер был здесь только вчера, – он проводит рукой по лбу, - в течение трех часов!
  - Да, хорошо, я хочу поговорить с тобой об этом.
  ‘ Ладно. Он вздыхает. - Тогда тебе лучше подняться ко мне на квартиру.
  ‘ Подожди. ’ Я хватаю его за руку. - Здесь есть еще что-нибудь?
  Он колеблется. ‘ С какой стати?.. ’ Затем улыбается своей изнеженной улыбкой. - О, но они же твои коллеги, Гарри.
  "Это верно, - говорю я, - но это касается только нас с тобой".
  Итак, он ведет меня в подвал, через вращающиеся двери на кухню, и я жду в темноте, пока он нащупывает выключатель. Наконец он находит его, и я на мгновение ослеплена блестящими поверхностями из нержавеющей стали. "Я действительно считаю, что это первый раз, когда я здесь", - говорит он.
  - Сказано как истинный социалист.
  ‘ Именно такие ехидные замечания любит отпускать Питер. Он прислоняется к столешнице, а я забираюсь на противоположную. Кухня небольшая, но дорого оборудованная, с полками для французских ножей и первоклассными кухонными принадлежностями. Ярко и клинически, как в операционной, когда смыта кровь последнего пациента.
  ‘ Питер говорил с тобой обо мне? Он подносит дрожащую руку к виску. ‘ Я рассказал ему все, что знаю, но он настаивает на возвращении. Я думаю, ему это нравится, что для него это своего рода терапия".
  ‘ Возможно, ты прав, Энтони. Полагаю, ты знаешь его лучше, чем я.
  ‘ Он не может понять, почему мы сделали тот выбор, который сделали много лет назад. Он говорит, что мы ничего не знали о рабочем классе, и он продолжает возвращаться к своей собственной жизни – ко времени, когда он был фермерским мальчиком в Шотландии. Он хочет сочувствия, а все, чего я хочу, это чтобы он оставил меня в покое. Знаешь, он может быть очень злым.
  ‘ Я тебе верю. Но я хочу поговорить о Фиби Пул, а не о тебе.
  Затуманенные зеленые глаза Бланта отводятся от меня. - Бедняжка Фиби.
  - Райт говорит, что вы использовали ее в качестве курьера. Это правда?
  - О боже.
  - Это правда? - спросил я
  ‘ Не совсем. Она никогда не проявляла никакого интереса к политике. Я узнал ее как следует только в сорок седьмом или сорок восьмом, а к тому времени я уже ушел из МИ-5.
  - Райт говорит совсем не это.
  – Возможно, я подразумевал, что она время от времени помогала - странное послание.
  -Почему?
  - Потому что Питер продолжал давить на меня.
  ‘ Ты присматривал за номером один, да? Ты эгоистичный ублюдок.
  Он вздрагивает. - Как только у Питера появляется идея насчет чего-нибудь...
  ‘ А Проктор? Деннис Проктор, постоянный секретарь при власти?
  -Нет.
  ‘ Проктор был твоим другом, другом Гая. Райт говорит, ты сказал ему, что Проктор шпион.
  - Я сказал, что так не думаю, но я не знал.
  - Фиби Пул назвала Райту имя Дженифер Харт.
  - Я знаю.
  -Кто же еще?
  - Сэр Эндрю Коэн.
  -Кто же еще?
  ‘ Братья Флуд - член парламента, Бернард и Питер. Питер был куратором в Музее Виктории и Альберта, но он мертв.
  Я соскальзываю с рабочей поверхности. ‘ Это все? Я подхожу к нему. - Больше никого из семьи Курто, например, или из студенческих лет Пула в Оксфорде?
  ‘ Гарри, пожалуйста. Он умоляюще смотрит на меня. - Я сказал ему, что Фиби нездоровится, и что он должен оставить ее в покое.
  - Больше никто?
  — Ничего о тебе, если это...
  – Заткнись, меня это не касается. Друзья важнее страны, ты сказал. Что ж, я не хочу, чтобы в это были втянуты невинные люди, и, Господи, Блант, тебе тоже не следует этого делать.
  ‘ Ваша жена? Я сделаю все, что смогу...
  ‘ Ты и так уже много сделал, - говорю я. - Слишком много.
  Он закрывает лицо костлявыми руками. ‘ Потому что это невыносимо, - слышу я, как он бормочет. - Райт не оставит меня в покое.
  Я хватаю его за запястье и оттягиваю руки. ‘ Прекрати, Энтони. Прекрати играть. Прекрати! Скажи мне, кого еще ты уронил в дерьмо?"
  38
  1 Ноября 1965 года
  WСПРАВА ПРОСОВЫВАЕТ голову в дверь. - Роджер хочет видеть нас обоих.
  -Когда? - спросиля
  -Сейчас.
  Я тушу сигарету и тянусь за курткой. - Есть идеи?
  -Нет.
  С момента попытки государственного переворота ЦРУ летом я провел наедине с Райтом не более нескольких морозных минут. Мы стали экспертами в танцах друг вокруг друга. Я полагаю, он слышал отчет о кухонном совещании с Блантом, у которого нет причин держать это в секрете. Умный сэр Энтони, вероятно, посеял столько раздора, сколько смог, возможно, надеясь, что мы будем слишком заняты ссорой друг с другом, чтобы заботиться о нем. Но он причинил столько вреда, сколько мог причинить, и теперь меня беспокоят зверь и безумец в Рисе. Я знаю, что Райт посетил его и проверил еще раз, потому что Исайя Берлин написал мне об этом. И не только Рис, Гарри, твой мистер Райт пытается запугать всех нас. В частности, он держит на прицеле оксфордских старожилов Службы, таких хороших людей, как профессора Хэмпшир, Харт и Занер, и, Гарри Вон, он тоже спрашивал о тебе.
  Холлис приветствует нас вялым рукопожатием и широкой улыбкой. ‘Рад этой возможности", - говорит он. Райт ловит мой взгляд и приподнимает бровь, и, признаюсь, я тоже удивлен. Должно быть, это новый Роджер, клубный Роджер, который уходит на пенсию через несколько недель, потому что тот Роджер, которого мы знали раньше, был крутым и сдержанным почти со всеми.
  ‘ Кофе? Ты не могла бы приготовить его, Вэл? - спрашивает он секретаршу.
  Он показывает нам на свой диван и садится напротив в маленькое пурпурное мягкое кресло, которого здесь не было во время моего последнего визита. Мой взгляд устремлен поверх его плеча на письменный стол, и не в первый раз я испытываю укол сожаления о том, что меня убедили не говорить ему, что я застала Райта роющимся в его ящиках.
  ‘В этом вопросе о независимости Родезии, - говорит он, - премьер-министр крутится как волчок. Я видел его на открытии Башни Почтового отделения. - Родезия - это другая сторона Службы, премьер-министр, - сказал я. - Мы мало что можем сделать.
  Я чувствую, как Райт ощетинивается рядом со мной, и, как ни стыдно это признавать, я испытываю облегчение оттого, что, сколько бы ни длилось это интервью, Холлис будет центром его недоброжелательства.
  ‘ Что вы и миссис Холлис собираетесь делать, сэр? Я спрашиваю немного жестоко.
  ‘О, обычные вещи, которые люди делают в деревне", - отвечает он. ‘Да. Трудно уловить, но теперь уже недолго осталось до того, как я буду висеть в галерее негодяев.
  Мы поворачиваемся, чтобы посмотреть на фотографии его предшественников на стене справа от его нового кресла, и мой взгляд прикован к портрету Дика, чья неспособность сказать ‘нет’ американцам привела нас к этому беспорядку.
  ‘ Ну, - Холлис хлопает себя по коленям, - ты, наверное, удивляешься, почему я пригласил тебя. Просто у меня есть вопрос – к тебе, Питер. Почему ты думаешь, что я шпион?"
  Должно быть, мы выглядим смущенными, и он пытается не улыбаться. Райт наконец обретает дар речи. ‘ Разочарования последних лет, сэр. Так много п-п-неудач. Он проводит кончиком языка по нижней губе. ‘ Старые страхи. Я думаю, важно исключить все возможности.
  ‘ Да? Но вы, должно быть, рассматривали новые возможности?
  Теперь никаких претензий на дружелюбие. Роджеру нужны ответы; Роджеру нужны факты. Сын епископа месяцами подставлял другую щеку. Не сегодня. Это его последний шанс сразиться до того, как Круглоголовые возьмут верх. Райт искоса смотрит на меня, возможно, в поисках поддержки: О, нет, парень, ты сам по себе.
  "Ну, мы просмотрели файлы, сэр, - говорит он, - и там есть показания Анатолия Г-Голицына".
  ‘Расскажи мне, - просит Холлис, ‘ расскажи мне все’, и Райт так и делает: все эти безумные кодовые названия, полуправду, предположения и откровенную ложь. А Роджер? У него терпение Иова, а это слишком много терпения. Я наблюдаю, как его тихий гнев рассеивается и возвращается широкая улыбка, и я знаю, что он думает, что это слишком комично, слишком нелепо, и поскольку осталось всего несколько недель, не стоит беспокоиться о таком слабом случае.
  "Ну, Питер, - говорит он со смехом, - я вижу, ты готов повесить, вытащить меня и четвертовать".
  - Если ты можешь чем—нибудь п-помочь...
  ‘ Пожалуйста, не перебивай, Питер. Холлис поднимает обе руки, как полицейский перед приближающимся грузовиком. - Благодарю вас за откровенность, но, боюсь, вы напрасно тратите время: я не шпион.
  ‘ Н- но в- можете ли вы представить какие-либо доказательства, сэр? Райт покраснел. - Вы можете помочь нашему расследованию?
  ‘ Еще какие-нибудь листки бумаги? Наверное, я смогу найти какие-нибудь заметки. Он вздыхает. ‘ Честно говоря, я не помню. И я задаюсь вопросом: этот бизнес с беглостью - нечто большее, чем пустая трата времени? Он адресует вопрос мне, но Райт тут же отвечает. - Мы п-должны были пройти через этот процесс много лет назад, сэр.
  - Я спрашивал мнение Гарри, Питер.
  - Ну, после Филби какое-то расследование было неизбежно, не так ли, сэр?
  — Что-то вроде, да, но не зашло ли это слишком далеко и...
  Райт снова перебивает. ‘ Это с-сложное дело, сэр. Вы п-получаете наши п-сводки, вы знаете, как...
  ‘ Захватывающе, я уверен. Захватывающе. Вся эта история, все эти файлы.’ Он улыбается, как будто репетирует. ‘ Да. Что ж, спасибо, что уделили мне время, джентльмены, - он встает. - не позволяйте мне отрывать вас от ваших... исследований.
  Я полагаю, Холлис хотел, чтобы я стал свидетелем их перепалки, потому что он хочет, чтобы я включил это в отчет для C.
  ‘ Что случилось с кофе? - Что случилось? - бормочу я, когда мы уходим.
  ‘Типично для R-Roger’, - отвечает Райт.
  Вэл склонилась над своим столом в приемной генерального директора, но она поднимает взгляд, когда мы проходим мимо, и по искорке в ее глазах я вижу, что она знает наше дело и презирает нас. У этой женщины стальная душа. Я думаю, что из нее вышел бы более твердый генеральный директор, чем из ее любовника.
  ‘ В этом нет никаких сомнений, ’ говорит Райт в ту же секунду, как с лязгом закрываются ворота лифта. ‘ То, как он с-с-щелкнул зубами карандашом, когда я упомянул ЭЛЛИ, и забарабанил по краю своего стула. Холлис - тот самый. Он наш "крот".
  ‘ Не сейчас, Питер. Не здесь.
  Он игнорирует меня. - Я думаю, он хотел, чтобы ты был там, потому что ты на его стороне.
  - Вы тоже обвиняете меня в том, что я шпион?
  Он улыбается. - Пока нет.
  Я смотрю, как стрелка лифта опускается с пяти до четырех, и ничего не говорю, но Райт слишком взволнован, чтобы пропустить это мимо ушей. - Если Холлис думает, что мы откажемся от этого ...
  - Я уверен, что он знает тебя лучше, Питер.
  ‘ Хорошо, ’ решительно говорит он. ‘ Я разговаривал с Джейн Арчер. Она говорит, что это мог быть Митчелл, или Холлис, или оба сразу – она думает, что Холлис.
  ‘ Либо то’ либо другое? Я поворачиваюсь к нему лицом на расстояние вытянутой руки. - Она не сказала ни мне, Питер, ни им обоим, и она казалась вполне уверенной.
  Уголок левого глаза Райта подергивается. - Ты навещал ее?
  Звенит звонок лифта, сигнализируя, что мы вернулись на третий этаж, и я тянусь к латунной ручке, чтобы открыть ворота, но он оказывается ближе и хватает их раньше меня, удерживая закрытыми.
  ‘ Ты д-д-полна решимости защищать его. ’ Его голос слегка дрожит.
  Я закатываю глаза. ‘ Повсюду красные. Пытаешься спасти страну от генерального директора, его заместителя и премьер-министра?
  ‘ Не только я. Мы б-расследуем дело Гарольда У-У-Уилсона годами – по крайней мере, десять лет.
  -И нашим старым оксфордским солдатам, некоторым из наших лучших умов, после службы, которую они оказали этой стране во время войны.
  Лифт протестует, когда кто-то пытается вызвать его на следующий этаж. Он кажется очень маленьким и теплым. Я хочу спросить Райта, почему Эльза в его списке, и предупредить, чтобы он держался подальше, но он обвинит Пула, или Харта, или обоих, и лучше ему не знать, что я за ним слежу.
  ‘Наш враг п-побеждает", - говорит он. - В тридцатые годы он был п-умнее нас, и с тех пор мы п-играли в догонялки.
  ‘ Это говорит Джим Энглтон. В тридцатые годы люди делали неправильный выбор по веским причинам. Вот и все. Продолжая в том же духе, мы станем такими же, как наш враг".
  - Если ты так считаешь, тебе следует уйти из п-рабочей партии.
  - И оставить это вам с Энглтоном?
  - Я мог бы попросить Дика п-п-заменить тебя.
  Я вздыхаю. ‘ Ты мог бы попытаться. Теперь ты собираешься выпустить меня отсюда?
  Он несколько секунд воинственно смотрит на меня, затем поворачивается, чтобы отодвинуть калитку. Я проскальзываю мимо, не говоря ни слова, но когда я подхожу к вращающимся дверям в коридор, он окликает меня - "В-Вон’, - и мне приходится подавить желание продолжить путь. Мы балансируем на краю пропасти, и пришло время немного отступить.
  ‘ Питер? Я поворачиваюсь. - Что теперь?
  По лестничной площадке проходит секретарша, и нам приходится вместе переминаться с ноги на ногу, как будто мы исполняем танец аборигенов, пока она не исчезает за дверями позади меня. Затем Райт переводит взгляд со своих ботинок на мое лицо. - Дж-Дж-Джим Энглтон проводит собственное расследование проникновения русских в Агентство, я уверен, вы слышали.
  "Всегда бдительный".
  - Ты что, издеваешься?
  ‘ Не в данном случае. Это его работа. Я бы предпочел, чтобы он охотился на кротов на своем участке, а не разгуливал по нашему.
  Райт улыбается, но не очень приятно. ‘ Тогда вам будет приятно услышать, что он произвел еще больше арестов. Джек Эллис - ваш старый друг, не так ли?
  ‘ Хороший человек, ’ холодно отвечаю я. - Великодушный патриот Техаса.
  - Об этом будет судить Джей-Джим.
  Все эти годы юный Питер разгребал дерьмо на шотландской ферме: взгляните на этого человека. Я смотрю, как он входит в двери, и удивляюсь, насколько это касается меня. У Джека Эллиса не хватает воображения быть кем угодно, только не чистокровным американским патриотом, так что, я думаю, его наказывают за то, что он заговорил со мной, и хуже всего то, что я всегда знал, что есть шанс, что он им станет. Мне стыдно и страшно за моего друга: друга больше нет. В этом прокуренном кабинете в Лэнгли, с закрытыми до утра жалюзи, Энглтон сидит с сигаретой в желтых пальцах, его голова гудит от диких фантазий, он совершенно неспособен сейчас осознать разницу между лояльностью к нему и к своей стране. Говорят, что Сталин был таким же. И Ким Филби, эти семена, которые вам удалось посеять, этот страх и замешательство - ваше наследие: вы все еще побеждаете.
  *
  Коммутатор Лэнгли переводит меня в режим ожидания, пока меня соединяют с Советским подразделением. Затем оператор Агентства возвращается ко мне: ‘Извините, сэр, специального агента Эллиса нет в офисе’. Оператор может соединить меня с заместителем начальника отдела мистером Бэгли.
  - Нет, в этом нет необходимости, - говорю я.
  Я знаю, что не должна делиться этим с Эльзой, но секреты вины хранить труднее всего, а Джек и Мишель тоже ее друзья. У нее есть билеты на новую пьесу в Королевском придворном театре на Слоун-сквер. Либеральная пресса называет ее вдумчивой и несентиментальной, консервативная пресса - дегенеративной грязью. Для развлечения и просвещения буржуазного Лондона - пьеса об их молодых соседях из рабочего класса, у которых нет ни денег, ни надежды, которым нечего делать в своем поместье, кроме как забрасывать брошенного ребенка камнями. Я не в настроении для такого урока и говорю об этом Эльзе. Она протестует: "Эти билеты трудно достать".
  ‘ Извините. Я объясню, но не здесь, на улице, а там, – и я указываю на Белого оленя на углу площади.
  В лаундж-баре стайка канареек, молодые люди в ярких одеждах шумно обсуждают спектакль, который я решил пропустить. - Хочешь билет? - спрашиваю я. - Спрашиваю я девушку в мини от Мэри Куант и остроконечной матросской шапочке, похожей на ту, что носил Ленин во время революции.
  ‘ О нет, ’ огрызается она. ‘ У меня есть друзья. Я пойду с ними.
  Эльза смеется, когда я рассказываю ей. "Да ладно, тебе уже за пятьдесят".
  ‘ Ты знаешь, что это было совершенно невинно. Я гораздо невиннее, чем ты думаешь.
  ‘ Хорошо. Я тебе верю. ’ Она улыбается и прикасается к моему лицу. - А теперь скажи, что такого важного, что не может подождать до окончания представления?
  ‘ Джек в беде, ’ говорю я и объясняю ей почему и свои оправдания. Мой голос звучит так же невинно, как у Энтони Бланта.
  "Уволись, Гарри, - говорит она, - ради Бога".
  ‘ И позволить ему победить? А как насчет тебя?
  Она вздыхает и убирает мою руку со своего колена. ‘ Что ты хочешь сказать? Не оправдывай меня. Ты не делаешь ничего стоящего – ты сам так сказал.
  Я пожимаю плечами. - Все еще пытаюсь вести честный бой.
  ‘Это чушь", - яростно шепчет она мне. ‘Ты любишь интриги и ложь. Ты любишь это и ненавидишь тоже, и ты презираешь Райта, но ты видишь его тень, когда смотришься в зеркало".
  ‘ Это несправедливо. Совершенно неправильно.
  ‘ Ты так думаешь? Она отодвигает джин, к которому едва притронулась, и встает. ‘ С меня хватит. Я позвоню Джеку и Мишель.
  Я вспоминаю Джека с секретаршей из посольства и задаюсь вопросом, позволил бы он мне выпытать у него правду, если бы я не застала его в момент слабости. Он любит свою жену, Мишель; я уверен, мы все любим своих жен. ‘ Они будут прослушивать звонки Джека, - говорю я. - Лучше оставь его в покое.
  Мы пробираемся сквозь толпу молодых людей вокруг бара, с их образованным лондонским акцентом и разговорами о переменах, и я слышу эхо моих собственных студенческих дней. По вечерам в пабе после публичных собраний глаза Горонви Риса по-прежнему сияют рвением совершить настоящую революцию: теперь это просто модный аксессуар от Sloane Square. Эльза дергает меня за рукав. ‘ Ты уже бывал здесь раньше. Загляните за стойку бара. ’ Под бутылками с виски, установленными на стене, есть фотография актера Дирка Богарда. - Должно быть, они засняли здесь что-нибудь из Прислуги.
  ‘ Ты прав, ’ говорю я. - Боже мой, каким ублюдком я был в том фильме.
  1966
  39
  3 Января 1966 года
  TВОТ ЗЕЛЕНЫЙ фургон Bedford стоит на улице в первый рабочий день после Нового года, и он все еще там в половине седьмого вечера. Рабочих видно не было, но дверь в блок под номером 12 была приоткрыта ящиком с инструментами. Они припаркованы на двойной желтой линии, колеса со стороны пассажира на тротуаре. Я протискиваюсь мимо со своей сумкой с продуктами и мысленно отмечаю название: "Электрики Харди Джонса", написанное золотыми буквами "доверься мне". Шина все еще на месте в раме нашей входной двери, нет никаких признаков проникновения, и когда я просматриваю справочник, то нахожу компанию с таким же названием в Кеннингтоне. Я звоню, но уже поздно, и никто не отвечает. Сегодня понедельник. В четверг пара декораторов приезжает на желтом фургоне и заносит свои стремянки, ведра и щетки в дом нашего соседа. Это компания "Ли и сыновья" , и они обещают высококачественную работу и вежливое обслуживание, что ничего не значит, потому что они преподают покраску и штукатурку головорезам класса А2 с пяти лет, и я уверен, что их поощряют гордиться своей работой.
  The Beatles выросли из подражателей в звезд международной популярной музыки, премьер-министры и президенты приходили и уходили, но охота за агентом глубокого проникновения и его помощниками на Службе продолжается третий год. Во многих мелочах это загрязняет мою жизнь. Эльза права: я слишком много пью и еще больше ношу на бедрах. Мы смеемся меньше, чем раньше, и она говорит, что любит меня чуть меньше каждый раз, когда я говорю ей, что сейчас неподходящее время уходить со Службы. Но она продолжает спрашивать: ‘Через что ты должен видеть, Гарри? В твоих словах нет смысла!"
  Она ушла из дома, не сказав ни слова, час назад, и я рад этому, потому что не хочу, чтобы она видела, как я дергаюсь за занавеской.
  Я все еще снимаю пальто, когда Эвелин входит в мой кабинет. ‘ С Новым годом! - Говорю я.
  ‘ Это твой экземпляр, ’ отвечает она, кладя мне на стол последний отчет по беглости речи. - Мы встречаемся с новым генеральным директором сегодня вечером в тысяча девятьсот.
  - Ты совершенно прав.
  Никому не грустно видеть спину Холлиса, но никто из тех, кого я уважаю, не прыгает от радости при виде его преемника: Мартин Фернивал Джонс, Ф.Дж. Для всех, Хайгейтская школа и Кембриджский университет, где он изучал языки и юриспруденцию. На два года старше меня – ему пятьдесят три, - но он поступил на службу годом позже, в 41–м. Он еще более застенчивый, чем его предшественник. Я слышал, орнитолог. Насколько я могу судить, единственная по-настоящему замечательная вещь в Ф.Дж. - это размер его ушей, которые размером с обеденную тарелку. Что касается его суждений, что ж, Артур Мартин годами загибал эти уши.
  ‘Чудовищно", - говорит Эф-Джей, когда мы собираемся в его офисе позже тем же вечером. "Ты хочешь, чтобы я принял это?"
  Райт говорит: "Мы согласны", - и пускается в длинную тенденциозную защиту выводов рабочей группы по БЕГЛОСТИ речи. Я смотрю, как Эф-Джей расхаживает по комнате в рубашке с короткими рукавами и подтяжках, зажав трубку в зубах, и я знаю, что он думает: "О Господи". Райт продолжает бубнить, слишком взволнованный, чтобы говорить просто. То, что он пытается описать, - это три круга проникновения. Внешний круг: коммунистические ‘агенты влияния’ в правительстве, в парламенте, на государственной службе, в университетах, в профсоюзах, в группах давления и благотворительных организациях. На данный момент четыреста имен, имена людей, которых Ф.Дж. мог бы встретить в своем клубе, имена, которые мог бы узнать образованный человек на улице. Средний круг, "настоящие счета", обнаруженные в архивах службы, которые указывают на ‘агента среднего звена’ в МИ-5. В отчете названы восемь возможных кандидатов, прежде чем остановиться на "идеальной паре": Майкле Хэнли, директоре отдела С в МИ-5. Наконец, стержень, сердцевина, сердцевина заговора, мастер-шпион ЭЛЛИ, лишившийся теперь всего своего влияния, - сэр Роджер Холлис.
  ‘ Чудовищно, ’ снова говорит Фернивал Джонс. - Вы понимаете, что это значит? Уголок рта Райта чуть приподнимается – намек на улыбку, – но, думаю, Эф-Джей слишком расстроен, чтобы заметить. ‘ Холлис и Хэнли! Правда, Питер? Он шлепает своей копией отчета по столу перед нами. ‘ Вы обвиняете в шпионаже не только моего предшественника, но и человека, который, скорее всего, станет моим преемником! ’ Ф.Дж. свирепо смотрит на всех нас. ‘ Это нелепо. Повернувшись к своему столу, он хватает кисет с табаком и начинает набивать новую трубку. Райт бросает взгляд на Майкла Стюарта, который понимает, что должен выступить в нашу защиту. Эф-Джей слушает? Он работает с трубкой, набивает, посасывает, язычок пламени перед его лицом, которое более выразительно, чем я когда-либо мог припомнить, его брови приподнимаются и складываются в паутину хмурых морщин.
  ‘ Хватит! У него не хватает терпения слушать дальше. - Вы все согласны с этими выводами?
  Райт смотрит на меня. - Почти все мы, сэр.
  -Кто? - спросиля
  Я поднимаю руку. ‘ Я, сэр. Болван с другого берега.
  Он сердито смотрит на меня и изо всех сил затягивается трубкой. - Хорошо, объясни, почему нет.
  С чего начать? Сначала с "ВЕНОНЫ" и идентификации агента под кодовым именем ДЖОНСОН. Мой анализ указывает на Бланта, а не на Холлиса. И доказательства в пользу ЭЛЛИ указывают на Кима. Филби был одним из ‘Великолепной пятерки’ КГБ и учился в Кембридже вместе с другими членами банды. Теперь мы знаем их имена, но мои коллеги слишком полны решимости уничтожить Холлиса, чтобы признать это. Филби - агент ЭЛЛИ, и он покинул нас в 63-м, чтобы никогда не вернуться. Тогда я говорю от имени Холлиса, который был первым, кто заподозрил Бланта, и первым, кто настаивал на хранении досье на каждого коммуниста в Британии. Как насчет успешных операций, которые проводились против Партии в его бытность на вершине? И я продолжаю, пока температура в комнате повышается. Потому что невозможно не переходить на личности, когда грязные слухи распространяются повсюду – Я потрясаю отчетом в FJ – зараженные умы, и если у меня и есть критика в адрес сэра Роджера, так это в том, что он позволил яду распространиться.
  Естественно, Райт протестует. Они все протестуют. Но своим коллегам по FLUENCY я говорю: "Этот заговор имеет смысл только для вас, потому что вы подпитываете друг друга. Выйдите из бункера и дышите полной грудью". А Ф.Дж. я говорю: ‘Это дело рук Джима Энглтона, и если это больше, чем безумие, то это средство контролировать как его Службу, так и нашу’. И в заключение, что ж, я хочу поговорить о другом списке, неофициальном списке, в котором имя премьер-министра стоит вверху, но я колеблюсь. Это настолько ‘чудовищно’, что легко отрицать. Я обсуждаю это в глубине души, и прежде чем я приму решение, мой шанс упущен. Эф-Джей наслушался обо мне достаточно: удивительно, что он еще не перегрыз мундштук своей трубки.
  ‘Господи. Это чудовищный беспорядок’, - говорит он. "Как много знают американцы?"
  ‘Мы держали Джей-Джей-Джима Энглтона в курсе событий, - говорит Райт, - конечно, держали. Х-Гарри из тех либералов старой закалки, которые любят забывать, сколь многим мы обязаны американцам".
  ‘ Нет, Гарри! Эф-Джей поднимает руку, чтобы я заткнулся. ‘Это мое решение. Я хочу, чтобы FLUENCY сосредоточился на агенте среднего уровня. Высший приоритет, потому что он все еще в здании – если он существует. Понятно? Я хочу, чтобы сначала проверили Хэнли и других кандидатов, а затем ваш внешний круг – людей в правительстве. Тем временем я подумаю, что делать с Роджером. Он возвращается к столу для совещаний и кладет кончики пальцев на отчет о беглости речи. – А это, – он приподнимает уголок, - под замком, каждый экземпляр.
  - Кодовый сейф в моем кабинете, - говорит Райт.
  ‘ Каждый экземпляр. Леди и джентльмены, мы разошлем это по всем уголкам земли – по всем концам земли, вы слышите? И он снова уходит.
  Мы молча собираем свои бумаги. Никто не смотрит на меня. Возможно, они задаются вопросом, сможем ли мы закрыть трещину, которая так публично образовалась между нами. Черт бы их побрал. Давайте покончим с притворством. Райт задерживается у стола, в то время как остальные из нас направляются к двери, инвалидное кресло Стюарта во главе с нами. Я беру с собой копию отчета и изо всех сил концентрируюсь на том, чтобы найти способ сохранить его, когда мне звонит Эф-Джей: "На пару слов, Гарри".
  Проходя мимо, Райт задевает меня плечом.
  ‘ Садись, ’ говорит Эф-Джей, указывая мне на стул. - Скотч?
  -Благодарю вас, сэр.
  На столе для совещаний стоит бутылка. Это агрессивный виски с нижних полок, из тех, от которых по утрам у вас неприятно пахнет во рту, и более умеренный человек отказался бы.
  ‘ Что за бардак! И это становится личным, не так ли? Он наливает мне щедрую порцию, затем переносит свою на другую сторону старого стола Холлиса. - Ты говорил с Си?
  - Пока нет, сэр.
  - Ну, у меня есть. Сэр Дик поддерживает рекомендации по БЕГЛОСТИ РЕЧИ. Продолжай, говорит он, и я соглашаюсь. Но ты... Он воинственно вздергивает подбородок. - Питер хочет, чтобы я попросил Си исключить тебя из комитета, так скажи мне, почему я не должен этого делать.
  - Если ты решила, что он прав, то должна.
  - Нет, - огрызается он, - но ты здесь лишняя, и я хочу знать почему.
  ‘ Почему? Вы учились на юриста, сэр. Покажите мне доказательства.
  ‘ Это неясно. В таких случаях так не бывает.
  Я скептически присвистываю сквозь зубы. ‘Люди мыслят как священники, а не юристы. Мы боимся, потому что Джим Энглтон и его друзья на Службе продолжают говорить нам, что мы должны бояться, что русские намного лучше нас, что там сотни таких, как Ким Филби. Мы пляшем под дудку ЦРУ. Это кровавый захват власти – вот чем оборачивается любая охота на ведьм".
  Эф-Джей поднимает свой бокал, но снова опускает его. ‘ А как насчет тебя, Гарри? Ты выше всего этого, не так ли? Питер думает, что ты что-то скрываешь от нас.
  Я смеюсь. - Конечно, любит.
  Он пристально смотрит на меня. ‘ Посмотрим. Затем его взгляд опускается к отчету о беглости речи, лежащему перед ним на столе. ‘ Дай мне записку. Запиши свои оговорки на бумаге, и я их рассмотрю.
  По пути к двери я замечаю, что в фотогалерее предшественников Ф.Дж. не хватает портрета. Там есть крючок, но картина исчезла задолго до того, как на стене остался след от табака. Бедный старина Роджер. Он не был тщеславным человеком, но я слышал, что он был так же доволен, как и Пунш, когда он подорожал, и взял за правило показывать его всем тем, кто навещал его в последние дни. Но теперь, что ж, секретарша Эф-Джея будет хранить его в нижнем ящике своего стола. Я мило улыбаюсь, проходя мимо нее в приемной генерального директора, и почти с тоской думаю о Вэл и ее непоколебимой вере в своего возлюбленного.
  Если я вернусь на третий этаж за своим пальто и портфелем, есть шанс, что Райт попросит у меня копию отчета о беглом владении языком. Поэтому я спускаюсь на лифте в Регистратуру, где одна из королев протягивает мне картонную папку. Сырой зимний вечер в городе, время выхода, и я должен соревноваться с театралами на Пиккадилли за такси, которое отвезет меня домой.
  Эльза лежит в постели с романом о Мэри Стюарт и не поднимает взгляда от страницы. - Там что-то в духовке.
  ‘ Прости, дорогая, мне правда жаль. ’ Я бросаю папку в изножье кровати и снимаю куртку. - Новый генеральный директор задержал нас допоздна.
  Я не голоден, но не хочу этого говорить. Я сильно обжигаю руку, вынимая запеканку из духовки, и мне приходится держать ее под краном на кухне. Когда боль проходит, я скидываю туфли, вешаю мокрую куртку на стул и возвращаюсь в нашу спальню. Эльза откинула одеяло и стоит на четвереньках, читая отчет о беглости речи. ‘ Ты не должен! Я хлопаю по нему ладонью. - Это опасно.
  - А разве я не должна? Одной рукой она хватает меня за запястье, а другой хватает отчет. ‘ Дело для обвинения? Дженифер Харт, я полагаю, здесь?
  ‘ И другие плохие люди. Отдай это мне, пожалуйста.
  - Ты очень небрежно относишься к секретам, Гарри.
  ‘ Иногда со своей женой. Жену, которую я пытаюсь защитить от этого беспорядка, потому что я так сильно ее люблю.
  Она переводит взгляд с газеты на меня. - Это первый раз, когда ты сказал, что любишь меня за долгое время.
  Я протягиваю руку, чтобы заправить прядь выбившихся волос ей за ухо. ‘ Ты же знаешь, что это правда, не так ли? Я действительно очень сильно тебя люблю.
  Наконец-то ласковая улыбка. - Черт возьми, ты в отчаянии. Вот, ’ и она протягивает мне отчет.
  - Ну вот, девочка, обесцениваешь мои чувства.
  - Позволь мне судить о твоих чувствах, - говорит она, забираясь обратно под одеяло, -когда ты ляжешь спать.
  Я смеюсь и начинаю застегивать пуговицы. -Лесной пожар в полночь? Ее роман "Мэри Стюарт" лежит лицевой стороной вниз на покрывале. "Давай посмотрим!"
  Я храню свою миниатюрную камеру под половицей в кладовке наверху. Шикарный черный Minox B, не намного больше длины моего указательного пальца с цепочкой для измерения фокусного расстояния, необходимого для копирования бумаги: полных двадцать четыре дюйма для хорошего изображения формата А4. Это подарок Джека Эллиса. Кладовка находится в задней части дома, так что я могу закрыть ставни и осветить отчет настольной лампой, не вызывая подозрений. К половине девятого утра Эльза сидит за своим столом в министерстве, к девяти я заканчиваю. Только список имен, анализ и дело против ПРОКЛЯТОГО. Половина десятого: время открытия банка на птицеводческой. Тот же молодой помощник менеджера ведет меня в хранилище, где я кладу один рулон пленки и еще несколько страниц заметок.
  Десять пятнадцать: через реку, в Сенчури-Хаус, чтобы показать свое лицо Леки в подвале. Затем я заглядываю в дверь Мориса на двенадцатом этаже и договариваюсь встретиться с ним вечером в его квартире. Одиннадцать часов, и я направляюсь в МИ-5 на Керзон-стрит.
  Кто-то в D3, должно быть, видел, как я расплачиваюсь с таксистом, потому что приемная встречает меня, как только я переступаю порог своего офиса. Чтобы обсудить ‘мою роль связного с МИ-6", как они говорят. Никаких обид по поводу вчерашнего, только в течение следующих нескольких недель рабочая группа по беглости будет расследовать дело о "кроте" среднего уровня в МИ-5 и не будет нуждаться в моей помощи. Или, выражаясь более кратко, чем когда-либо способен Питер Райт: отвали, Гарри Вон.
  ‘ Где отчет? ’ спрашивает Эвелин. - Ты отнес его домой?
  - В реестр, - говорю я, размахивая новым файлом.
  - Предполагалось, что ты передашь это Питеру.
  - Мы об этом договорились?
  ‘ Да, мы это сделали, ’ говорит она.
  ‘ Отлично. Что касается моей роли связного с Шестью, новый генеральный директор хочет, чтобы я написал документ с изложением моих проблем. Думаю, я на борту до тех пор, пока он так говорит.
  Райт пытается улыбнуться, Эвелин - нет. ‘ Тогда мы должны держать вас в курсе, - говорит он. - Мы все хотим одного и того же, не так ли?
  Немедленно начинается допрос тех, кто соответствует профилю агента ‘среднего уровня’.
  Майкл Хэнли - первый. Он главный подозреваемый, ‘идеально подходит’, по словам Райта. Глава отделения С, будущий генеральный директор, как они говорят – или так было раньше. Он огромный румяный парень, и уголки его рта опущены вниз, как будто он всегда в гневе. В понедельник утром, в девять часов, секретарша приносит ему утренний кофе, но не мог бы он, пожалуйста, оставить его у себя на столе и явиться в кабинет генерального директора.
  ‘Против вас выдвинуто обвинение’, - говорит Фернивал Джонс. ‘Ты должен подвергнуться допросу, Майкл". Хэнли протестует, что это ложь, но у него нет выбора. Он должен сдаться дикому и унизительному допросу со стороны своего босса. Двумя этажами ниже его обвинители слушают в наушниках в операционной D1, как Эф-Джей пытается достучаться до Хэнли. Проблемный ученик государственной школы (тик); оксфордский левша (тик); изучал русский язык в языковом колледже, который посещал специалист КГБ по выявлению талантов (тик); и человек Энглтона Голицын говорит, что он соответствует профилю (тик). Лучше всего то, что Райт поговорил с психиатром, который какое-то время лечил Хэнли. Эф-Джей спрашивает его: "Майкл, тебе пришлось поделиться с кем-то чувством вины?"
  "Нет, - говорит Хэнли, - бремя хранить секреты и лгать даже тем, с кем я близок. Вы, должно быть, тоже почувствовали тяжесть этого бремени, сэр?
  На этот раз обойдется без грубостей, но от него требуется рассказать о своей жене и своей жизни дома, ошибках и интимных секретах, прекрасно зная, что двумя этажами ниже его слушают коллеги. Это больно; будут шрамы. К пяти часам в среду все заканчивается, и рабочая группа по беглости собирается в операционном зале D1, чтобы обсудить доказательства.
  ‘ Ну? Эф-Джей в шоке. -Ты бы видел выражение лица Майкла.
  ‘Он не наш человек", - говорит Райт, и все мы соглашаемся.
  "Тогда тебе лучше начать искать кого–нибудь другого", - говорит он, и так оно и происходит.
  40
  17 Января 1966 года
  A ПОСТУЧИТЕ В дверь кабинета, и, пожалуйста, немедленно сообщите по номеру 523 на пятом этаже. Райт сидит там со следователем отдела D, в то время как Эвелин и Стюарт прослушивают Оперативную сводку и замечают все подозрительное. Я не знаю подозреваемых, мне потребовались бы дни, чтобы разобраться с их файлами, поэтому я отступаю от этого, чтобы написать статью для FJ. В конце каждого дня я возвращаю свой экземпляр отчета о беглом владении языком в сейф в кабинете Райта и пытаюсь оценить, приблизились ли мои товарищи к ‘успеху’. Если Эвелин не вяжет над корзинкой с головой внутри, то я знаю, что "расследование продолжается’.
  Предполагается, что допросы будут секретными, но к концу первой недели в здании не останется ни души, которая не знала бы, что Райт и его дружки допрашивают учеников средних классов. В пятницу я редко захожу в столовую в обеденный перерыв, чтобы перекусить бутербродом с сыром и помидорами, и в тот момент, когда я становлюсь в очередь, болтовня и смех прекращаются. Что касается младших офицеров, сидящих передо мной, я член банды Райта. Они слышали о девятичасовом стуке в дверь и последующем допросе. Пока что пятеро подозреваемых? Шесть? Коллеги выше определенного ранга спрашивают: ‘Буду ли я следующим?’ Полагаю, они уже называют это охотой на ведьм. Проблема в том, что Хэнли был "идеальной парой", пока не перестал ею быть, и в поисках другой FLUENCY широко раскидывает свои сети. Это необходимо? Я не знаю. Есть ли какие-то свидетельства недавней утечки? Никто об этом не говорил. Возможно, это тоже часть нашей истории, и те из нас, кому посчастливилось изучать это как предмет в университете, знают, как просто этим манипулировать.
  Я сдаю свою работу по отчету о БЕГЛОСТИ речи в FJ в последний понедельник января. Вечером я встречаюсь с Дрибергом в продуваемом на сквозняках баре "Пшеничного листа". Я опаздываю, и Том недоволен. ‘Вы обещали мне доказательства, ’ ревет он через барную стойку, ‘ и прошло уже несколько недель!’ Головы поворачиваются в поисках человека с сочным голосом высшего класса.
  ‘ Потише, - говорю я, придвигая стул к столу. – Такие вещи требуют времени, а я был далеко.
  ‘Вы читали о моей речи в Палате представителей? Первая страница в "Таймс ".
  - Извини, нет, я этого не делал.
  Том хмурится. - Я пытаюсь включить парламентский контроль за разведывательными службами в политическую повестку дня.
  -Хорошо.
  ‘ Имена? Документы? Где они?
  ‘ Уже в пути, ’ говорю я. - Терпение, Том, пожалуйста.
  ‘ У меня их нет – никогда не было. Когда?
  -Я не могу тебе сказать.
  - Тогда зачем ты вытащил меня сюда?
  ‘ Чтобы успокоить вас и организовать безопасный канал, ’ говорю я. "Если услышите что–нибудь от мистера Грина, позвоните по этому номеру" – я записал его для него на листке бумаги - "ровно в семь вечера".
  От этого ему становится лучше. Как и Берджесс, он питает страсть к секретам, присущую школьному общежитию, но не очень хорошо умеет их хранить. Я хочу, чтобы он был нескромным, но не обо мне. Вот почему он все еще ждет, когда что-нибудь появится на первых полосах.
  Мы разговариваем недолго, потому что его внимание привлек молодой человек в баре. ‘ Маленькая упругая задница, ’ говорит он, беря свой бокал. - Пора включить обаяние.
  *
  Большое волнение на следующее утро. Я возвращаюсь в свой офис с чашкой чая, балансирующей на двух папках, когда слышу хлопки в операционной в конце коридора. Это может означать только одно. "Он у нас в руках’, - говорит Стюарт. "У нас, черт возьми, в руках!’ Он сидит со звукозаписывающей системой с пятого этажа, рядом с ним Эвелин и следователь отдела D по имени Джеймс.
  -Кто у нас есть? - спросил я.
  ‘ Грегори Стивенс, - говорит он, - исполняющий обязанности главы польского отдела. Питер сказал, что он подходит лучше всех после Хэнли, и он был прав. Он просто признался. Признался. “Я, “ сказал он, ” все правда. Я признаюсь”.
  - Где он сейчас? - спросил я.
  ‘ Все еще наверху. Сотрудник службы безопасности Генерального директора звонит в Специальный отдел. Они захотят допросить его с соблюдением осторожности.
  ‘ Хорошо. Я откладываю папки и беру блюдце с чашки. ‘ Неплохой повод для книг. Стюарт улыбается, что, я полагаю, вполне разумно в данных обстоятельствах.
  - Есть ли что-нибудь еще в его прошлом?
  ‘ Наполовину поляк. Его психиатр говорит, что он немного фантаст. Он пододвигает ко мне папку. ‘ У вас есть психиатр? Я что, единственный человек в этом здании, который этого не знает? Психиатр говорит, что мы не можем полагаться на то, что Стивенс скажет правду.
  ‘ Да? Он знает, что его пациент работает на МИ-5?
  ‘ Тихо! Эвелин яростно жестикулирует на нас, прижав к уху половинку наушника.
  ‘ Посмотри на шестую страницу, ’ шепчет Стюарт. "Он регулярно посещает Польшу – с разрешения, конечно, – но, как вы видите, - он тычет пальцем в середину страницы стенограммы, - его дядя активен в Польской коммунистической партии".
  -И он открыто говорил об этом?
  Стюарт не отвечает, потому что мы оба смотрим на Эвелин, чье лицо искажено, как будто ей больно. ‘ Он смеется, ’ говорит она, прижимая пальцы к родинке на щеке.
  Я урвать другие наушники со стола, прежде чем Стюарт имеет шанс и, да, он будет смеяться. Должно быть, он падает со стула.
  Я слышу, как Райт спрашивает: "С тобой все в порядке, Стивенс?"
  И я слышу, как Стивенс говорит: ‘Все в порядке’, - и смеется еще немного.
  Затем снова голос Райта: ‘Я н-н-не уверен, что понимаю вас? В чем дело?"
  Мы с Эвелин обмениваемся взглядами. ‘ Насколько сильно Питер надавил на него? Я спрашиваю. Стивенс заговаривает раньше, чем она успевает ответить.
  ‘ Ну, Райт, ты был полон решимости найти шпиона, не так ли? ’ говорит он дрожащим голосом. - Я даю тебе то, что ты хочешь. Я знал, что ты придешь в восторг от моей польской семьи.
  Я слышу шорох собираемых бумаг, затем Райт говорит: ‘На этом закончим, Стивенс", - и его стул скрипит, когда он поднимается на ноги. - Генеральный директор захочет поговорить с вами.
  Я бросаю наушники на стол, и Стюарт хватает их. - О чем это было? - спрашиваю я.
  - Ты скажи ему, кариад, ’ говорю я Эвелин. У нее на шее отвратительный красный рубец. "Он неуравновешенный, - говорит она, - и после этого ... ему придется уйти!"
  Стюарт понятия не имеет, о чем мы говорим.
  ‘Это была всего лишь шутка - он пошутил", - объясняю я. "Стивенс невиновен".
  -Что? -спросиля
  - Ну, это был скорее протест, чем шутка.
  - Черт, - говорит он.
  ‘ Да, ’ говорю я. - Извините и все такое.
  Ох, выражение лица Эвелин. Вон или Стивенс? Будь у нее возможность, она бы предпочла гильотинировать меня первой. Однажды у нее может появиться шанс.
  Эвелин права в одном: Стивенс ушел из здания в течение часа, чтобы никогда не вернуться. ‘Ужасное расточительство. Он был очень способным", - признается мне Стюарт некоторое время спустя. Ряд коллег Стивенса по отделению D считают то же самое. В течение следующих нескольких дней температура на третьем этаже и в Регистратуре падает до нуля. Один из допрашивающих сказал мне, что в здании "специального подразделения" в отделении D ходят слухи о применении тактики в стиле гестапо.
  Я не видел Артура Мартина последние несколько недель, но мы случайно встретились на тротуаре возле штаб-квартиры Six. Я должен поговорить с новобранцами о полевой работе в Берлине и Вене, а Мартин только что ушел со встречи, посвященной кризису в Родезии. Но все, что он хочет обсудить, - это беглость речи и ‘ту неприятную интрижку’ со Стивенсом. И, к моему удивлению, он заявляет: "Все это отравляет нас всех".
  Я киваю и ничего не говорю в слабой надежде стать свидетелем того, как жители Дамаска примут мою точку зрения.
  ‘Возможно, мы смотрели на это неправильно’, - говорит он. ‘У русских, возможно, нет агента среднего уровня на Службе. Вполне возможно, что СНАЙПЕРУ была предоставлена преднамеренная дезинформация – нечто, что, как знали в КГБ, посеет неразбериху в Службе. Возможно, русские маскируют своих агентов под перебежчиков, и мы не можем доверять никому из них.
  Всего неделю назад он был совершенно уверен, что видит четкое изображение родинки среднего размера, а теперь мы снова оказались в пустыне зеркал.
  ‘ А как же Голицын? - Спрашиваю я.
  Мартин ощетинивается. ‘ О, Анатолий на уровне, - говорит он, отодвигаясь от меня. - Анатолию можно полностью доверять.
  1 Февраля 1966 года
  Райт убедил Ф.Дж. забросить сеть дальше и шире. Я приезжаю в Леконфилд-Хаус в начале десятого и обнаруживаю, что коридор перед моим офисом забит мебелью. Полдюжины офицеров из A и D присоединяются к четырем следователям, прикомандированным к расследованию прошлым летом. Секретарша FJ говорит, что он все еще рассматривает мой отчет, что очень мило с ее стороны. Очевидно, он уже подсыпал в него корицу.
  Мы встречаемся в конференц-зале на пятом этаже в четверг, и Райт представляет нам пересмотренный список людей на Службе и за ее пределами, в чьей лояльности мы обязаны сомневаться. Есть имена, которые компетентный репортер с Флит-стрит узнал бы – члены кабинета министров, судья Высокого суда, профессора Оксбриджа, высокопоставленные государственные служащие, – и есть старые друзья и друзья Эльзы, которых он не узнал бы, такие как Рис, Харт и Пул. Обсуждение переходит к тому, кто, чем и когда займется, и вскоре становится очевидно, что они не хотят вовлекать меня, что меня следует вывести из круга. Затем Леки спрашивает Райта о Дженифер Харт.
  ‘С-снисходительная, - говорит он, - нераскаявшаяся коммунистка, а д-одевается как шлюха. Из тех оксфордских академиков, которые считают себя слишком умными, чтобы жить по тем же правилам, что и все мы, и что расследовать чужую политику ничуть не лучше, чем заглядывать даме под юбку. Но я показал ей несколько имен, и она выбрала несколько.
  ‘ Кто? - Спрашиваю я. - Мы можем посмотреть и этот список?
  ‘ П- просто люди, о которых мы говорили, ’ говорит он, лениво листая папку на столе перед собой. - П-извини, у меня его с собой нет.
  Он лжет, и я знаю, почему он лжет, и он знает, что я знаю, потому что он начинает проповедь о "конфликтах интересов", которые "проверяют нашу лояльность", и пока он говорит, Эвелин бросает на меня злобный взгляд. Я слушаю, склонив голову набок, затягиваясь сигаретой, как Ноэль Кауард, воплощая самообладание, хотя и знаю, к чему это приводит. На самом деле это простое цепное уравнение, где x - Блант, а y - Пул, h - Харт, а z - я, и ответом может быть только Эльза. Райт – комитет – начал расследование в отношении Эльзы. Измените факторы, сделайте Эльзу z, и ответом окажусь я. Энглтон уже охотится за мной, и его влияние велико. Вот почему необходимы меры.
  В половине шестого я выхожу из здания со своим портфелем, как любой другой государственный служащий. Но как только я сворачиваю с Керзон-стрит, мой шаг ускоряется. Я глупый? Возможно. Это не Москва: они не заберут ее с улицы. На станции "Грин Парк" есть телефонные будки – я могу ей позвонить. Но одна из коробок не работает, и за другой стоит очередь. Поэтому я присоединяюсь к веренице людей, спешащих домой через Сент-Джеймс-парк в низко надвинутых шляпах и поднятых воротниках, защищающих от дождя. В темном узком проходе между Бердкейдж-Уок и воротами королевы Анны я думаю о Клайве, который разбил мне голову о свой ботинок и обоссал меня. Молодец, Клайв. Я всегда буду помнить тебя в этом месте. Наша история закончилась? Я знаю, прошло много времени, но я повсюду ищу тебя и твоих приятелей. Я как старик, который боится страха и безумия.
  Мой сосед, член парламента от Тори, работает за своим обеденным столом, а через дорогу, у двери дома номер 11, миссис Холланд роется в сумочке в поисках ключей. ‘ Привет, ’ говорит она и приветственно поднимает руку. - Отвратительный вечер.
  "Да, - говорю я, - отвратительный день".
  Ее входная дверь закрывается, и я опускаюсь на колени перед своей, как будто молюсь домашнему богу. Шина, которую я вставил в петлю, на месте, но не совсем в том месте. Я осторожно открываю дверь и оставляю свой портфель на консольном столике. Дверь в гостиную открыта слишком широко, а газета на столе Эльзы была чуть сдвинута. Я проверяю телефон, я проверяю абажуры, я проверяю наши фотографии, щетки для волос перед ее туалетным столиком, музыку на пианино. Дом не кажется прежним.
  Затем я слышу, как Эльза поворачивает ключ в замке, и спешу по коридору поприветствовать ее.
  -Кариад! И мы возвращаемся на улицу, прежде чем она успевает спросить меня почему.
  ‘ Ради бога, Гарри, ’ говорит она, потирая запястье. - Что с тобой такое?
  - Извини, дорогая, но я должен тебе кое-что сказать.
  41
  3 Февраля 1966 года
  Я СМОТРЮМАРГАРЕТ Рис борется со своими покупками, и частичка моего сердца сочувствует ей, хотя я ей никогда не был небезразличен. Я слышал, что она лечится от рака, и нелегко поддерживать тело и душу вместе на те крохи, которые Рис зарабатывает своей журналистикой. Но каким-то образом они нашли деньги, чтобы сойти на берег, и снимают квартиру на верхнем этаже на этой зеленой улице в Холланд-парке. По крайней мере, там почтальон доставляет счета. Соседи говорят, что она живет одна, что Риса не было поблизости уже несколько недель.
  - Где он, Марджи? - спросил я.
  Она вздрагивает от моего голоса, и ее походка замедляется, но только на мгновение. Между нами всего лишь ширина припаркованной машины, но она даже не смотрит в мою сторону. Опустив голову, она бредет дальше со своими тяжелыми сумками, без сомнения, надеясь, что сможет преодолеть пятьдесят ярдов до своей входной двери вовремя, чтобы захлопнуть ее у меня перед носом. Ранний вечер на тихой жилой улице, и люди спешат домой с работы под зонтиками, поэтому я не хочу рисковать сценой: она вполне способна ее организовать. Теперь мы почти идем в ногу, так что ее сумка прижимается к моей голени.
  ‘ Ему придется поговорить со мной, - говорю я. ‘ Он в опасности, Марджи. Я касаюсь ее локтя, и она отдергивает его от меня. - Марджи, он там, наверху? - спросила я
  Она ускоряет шаг и, расправив сумки, как крылья, встает передо мной, загораживая последние несколько ярдов до садовой калитки. Но они слишком тяжелые, чтобы нести их так дольше нескольких секунд, и сумка в ее правой руке раскрывается, бутылка молока разбивается вдребезги о тротуар. Усилием воли она могла бы оттолкнуть меня в сторону и проскочить последние несколько ярдов до двери, но ее сопротивление тоже сломлено. Она пассивно стоит, прижав руки и сумки к бокам, как дрозд со сломанными крыльями.
  ‘ Позволь мне утереть это, ’ говорю я, наклоняясь, чтобы поднять стакан. Молоко забрызгало ее чулки и подол серой шерстяной юбки. Потом я слышу, как она хнычет, и поднимаюсь с разбитым стаканом лицом к ней. - Я напугал тебя, Марджи, прости.
  На ее щеках блестят слезы разочарования. - Оставь его в покое.
  - Где он? - спросил я.
  ‘ Вы отвратительны. Она вытирает лицо тыльной стороной ладони. ‘ Презренные хулиганы. Все вы".
  -Здесь был Питер Райт.
  Она прижимает пальцы ко лбу. ‘Отвратительный человек. Он не оставит нас в покое. Врывается в нашу жизнь, когда ему заблагорассудится. Хуже гестапо. Он обращается с Гони как с преступником. Ааа! Это меня так злит. Он - причина, по которой Гони такой, какой он есть.
  ‘ Я единственный человек, который может это остановить, но мне нужна твоя помощь, Марджи. Где он?
  ‘ Ты? Ты сделаешь только хуже. Она с вызовом смотрит на меня. ‘ Я не знаю, чего ты хочешь, но оставь нас в покое. Оставь его в покое. Оставь прошлое в покое. А теперь уйди с моей дороги.
  Я смотрю, как она открывает железную калитку и с трудом поднимается по выложенной плитняком дорожке к дому со своими покупками.
  ‘ Прости, Марджи, ’ кричу я ей вслед. ‘ Прости. Я ничего этого не хотел. Затем я отворачиваюсь в поисках мусорного ведра, мои руки липкие от крема из разбитого флакона.
  На следующий день я звоню другу Риса Фредди Айеру. ‘Горонуи не сказал мне, что ты снова разговариваешь", - говорит он. ‘Нездоровится? ДА. Боюсь, у него случился еще один нервный срыв.
  ‘Сумасшедший дом’ Олд Колни Хэтч когда-то был самым большим в Европе. Я часто проезжал мимо него по пути через северный Лондон в центр допросов военных времен. Говорят, шесть миль коридоров. Но Горонви проходит лечение на своей территории, в новой автономной больнице для пациентов с неврозами того или иного рода. Айер назвал это госпиталем "таких же пациентов, как мы" для домохозяек Хэмпстеда, художников, музыкантов, поэтов и людей из Би-би-си.
  - Говорят, депрессия.
  ‘ Ты видел его, Фредди? Я спрашиваю.
  ‘ На данном этапе только семья, ’ ответил он.
  Но я извиняюсь перед секретарем D3, которая должна вести мой дневник, и уезжаю в тот же день.
  Такси высаживает меня перед коваными воротами старой больницы, и я иду по дорожке, огибая тихий фонтан, к приемному залу перед часовней. В очередной раз я поражен не только уверенностью и амбициозностью зданий, но и их брутальными масштабами. Это викторианский гражданский дворец в итальянском стиле с куполом, башнями и лоджией, а также крыльями из желтого кирпича, которые простираются почти до самого горизонта. Построенный для того, чтобы производить впечатление, рассчитанный на количество, он служил бы не хуже тюрьмы, и для многих, кто заключен сюда, именно таким он и становится. Кирпич начинает крошиться, как будто наш упадок имперской власти в результате двух мировых войн можно проследить по его разлагающейся ткани. Почему я здесь? Это еще один образец безумия? Рис может быть не в том состоянии, чтобы разговаривать со мной, но говорить он должен, потому что я знаю, что Райт без колебаний надавит на него в таком хрупком состоянии.
  Я протискиваюсь через двери в вестибюль, и меня чуть не сбивает с ног медсестра, рвущаяся на свободу.
  ‘ Простите, холливик? Вы не могли бы мне сказать...?
  ‘Просто продолжай идти", - кричит она через плечо, и именно это я и делаю. От коридора к коридору, к сбивающему с толку эху множества шагов и далеких голосов, как будто призраки этого места ходят со мной. Пока, наконец, белый халат не направляет меня к двери, которая ведет обратно к солнцу, и по дорожке через хорошо подстриженную лужайку к новому зданию из красного кирпича и стекла, более похожему на человеческое.
  ‘Вас нет в списке посетителей", - говорит медсестра в регистратуре.
  ‘ Потому что никто в семье не ожидал моего визита, ’ отвечаю я. - Я брат Горонви, Герейнт, из Уэльса.
  ‘ Хорошо, я спрошу, ’ свирепо говорит она.
  Она вернулась всего через несколько минут. - В конце коридора, через двери налево.
  Палат сестра ждет меня и ведет по коридору, устланному ковром, в зону отдыха, где около дюжины пациентов принимают участие в занятиях по искусству, большинство из них женщины за сорок.
  ‘ Как мой брат? - Спрашиваю я.
  ‘ Боюсь, я все еще очень подавлена. ’ Она указывает на дальний конец комнаты, где Рис сидит спиной к нам, уставившись на траву и голые земляные грядки. На нем белая рубашка и брюки цвета хаки, как будто он в отпуске в Италии – в отделении сейчас разгар лета, – но еще на нем коричневые кожаные шлепанцы из тех, что вы носите дома. Тапочки производят впечатление, потому что принадлежат кому-то более уязвимому, чем я помню. Я кладу руку ему на плечо.
  - Герейнт?
  ‘ Нет, это Гарри. Я отхожу в сторону, чтобы он мог заметить мое присутствие, что он делает без тени эмоций. - Как у тебя дела? - спросил я
  Он не отвечает, только отворачивается и смотрит в сад. Я сажусь справа от него. Другие пациенты заняты своими картинами, чтением или сном: мы никого не интересуем.
  ‘Мне жаль видеть вас здесь, ’ говорю я (это звучит банально), - и я бы не пришел, но вы должны знать, что Питер Райт тоже навестит вас’. Я наклоняюсь вперед, пытаясь привлечь его внимание. - Ты слушаешь, Горонви?
  Его плечи сжимаются, как будто он ожидает удара.
  ‘ Все в порядке. Посмотри на меня, - говорю я. ‘ Горонви, посмотри на меня. ’ Но он еще больше съеживается, закрыв лицо руками, как будто готовится свернуться в клубок.
  Горонви. Он снова спросит тебя об Эльзе. Он спросит тебя, присоединилась ли она к Вечеринке. И он спросит тебя обо мне. Ты понимаешь?
  Он понимает. Его это волнует? Его что-нибудь волнует? Я снова прикасаюсь к нему и чувствую, как напрягается его тело. Я не вижу его лица, но крупная слеза падает на пол между этими тапочками. Они просачиваются сквозь его пальцы. Это инстинкт или то, что мы когда-то значили друг для друга? Я встаю и обнимаю его за плечи. - Привет, Мэйн зевок, ’ говорю я, чтобы что-нибудь сказать.
  Кто-то приближается. Отодвигают стул, и медсестра с добродушным румяным лицом встает перед ним. - В чем дело? - спрашиваю я. Рис ничего не говорит и смотрит на меня в поисках объяснения. Я мог бы сказать ‘Разочарование", и "Сожаление", и "Страх’, я мог бы упомянуть Гая – его психиатр знает? – но вместо этого я выгляжу безнадежной.
  ‘ Я думаю, тебе лучше уйти, - говорит она. - Ты можешь прийти завтра снова?
  Я не отвечаю, но наклоняюсь и целую его седой затылок. Затем ухожу.
  Сестра ловит меня в коридоре возле сестринского поста. Она деловая молодая женщина с большими руками и толстыми икрами. ‘Какой позор, ’ говорит она, ‘ вы зашли так далеко", и она хочет знать, упоминал ли мой "брат’ при мне полицейского, потому что он изменился с момента своего визита. Он сказал, что его зовут инспектор Джеймисон. Серая тонзура. Очки. Крупный нос. Желто-коричневая куртка. И заикание. "Мистер Рис был очень расстроен, - говорит она, - а теперь еще и это сегодня".
  ‘ Да, мне очень жаль, ’ говорю я.
  ‘ Ты его брат, - говорит она. - Это не твоя вина.
  Я печально улыбаюсь. - Мне не следовало приходить.
  Возвращаясь по гулким коридорам старого сумасшедшего дома, я чувствую только жалость к Рису и отвращение к тому, что перетягивание каната из-за прошлого привело его в это место. Райт вырвал это у него? Меня это почти не волнует.
  Впервые за несколько недель я ем и пью в одиночестве в the Reform, и когда я добираюсь домой, уже поздний вечер. Эльза оставила записку на серебряном подносе, который ее отец подарил нам для визитных карточек и писем. Тогда я пошутил, что это была тайная насмешка над его дочерью за то, что она вышла замуж за лакея, а она рассмеялась и пригрозила уволить меня, если моя служба не улучшится. Одному богу известно, что она думает об этом сейчас, когда все так напряжено. Ваша дочь Бетан звонила, чтобы поговорить с вами – помните ее? она пишет. Она позвонит снова завтра. Не жди меня, Эльза. Она не говорит, куда ушла и как долго пробудет. На этой неделе она работала допоздна каждый вечер, кроме одного, когда легла спать с мигренью. На следующей неделе она улетает в Западную Германию с мистером Хили.
  Я привык находить общение и утешение в музыке, но я не играл на пианино уже две недели, и сейчас у меня нет к этому аппетита. Снимая покрывало с нашей кровати, я заворачиваюсь в него, как в кокон, и растягиваюсь на диване в гостиной, сигареты и пепельница стоят на полированном паркетном полу рядом со мной. Мне с трудом удается удержаться от желания налить себе еще выпить, потому что это наверняка ухудшило бы мое настроение.
  Телефонный звонок вырывает меня из сна в пять минут одиннадцатого, и, скатившись с одеяла из гагачьего пуха, я, спотыкаясь, выхожу в коридор.
  ‘ Это я, ’ говорит она, и я знаю, что она расстроена. - Гарри?
  - Держи, дорогая.
  ‘Гарри, случилось что-то ужасное... ’ Ей приходится сделать паузу.
  ‘ Эльза, что случилось? Где ты?
  - Я у Дженифер Харт.
  -Я приду.
  - Гарри ... это Фиби. Фиби Пул. Она прерывисто вздыхает. - Она мертва.
  42
  ELSA ПЛАЧЕТ, И единственное утешение, которое я могу ей предложить, - это ворковать: "Дорогая’. Она отказывается отпускать меня к ней. ‘Я остаюсь с Дженифер на ночь. Я думаю, так будет лучше". Как это может быть лучше? Я хочу, чтобы она была со мной.
  "Гарри, она боится". Она медленно повторяет: "Боится.’ Больше она по телефону ничего не скажет.
  "Скажи ей, чтобы она не волновалась, - говорю я, - и, Эльза, пожалуйста, возвращайся домой как можно скорее".
  Она вешает трубку, но я остаюсь на линии до щелчка, и хотя я его не слышу, я шепчу: ‘Вы ублюдки’, - в трубку.
  Поздно утром в воскресенье я слышу, как поворачивается ключ в замке, и выхожу в холл, чтобы поприветствовать ее. Она выглядит измученной и злой. Положив руку мне на грудь, она высвобождается из моих объятий и отступает к открытой двери. - Пойдем прогуляемся.
  В это унылое время года мы бродим по улицам, чувствуя себя такими же серыми, как погода.
  "Полиция сказала нам что Фиби бросилась под поезд", - говорит она.
  - Ты им не веришь?
  - Дженифер говорит, что ее толкнули.
  - Она была там? - спросил я.
  -Нет.
  - Тогда откуда, черт возьми, она знает?
  - Она не знает, но боится.
  Я успокаиваю ее, что у Дженифер нет причин для беспокойства, и если полиция утверждает, что это самоубийство, так оно и есть, но я все время думаю: Райт, ты ублюдок, ты сделал это. Конечно, коронер запишет, что она покончила с собой. Никто не засвидетельствует, что ее преследовал сотрудник МИ-5; также как и ее друг Энтони Блант не признается, что она была одной из полезных идиоток, которых он предложил Службе заключить сделку, чтобы спасти свою шкуру.
  ‘ Это безумие, Гарри, ’ говорит Эльза. ‘ Оно отравляет нам жизнь. Возможно, я съеду на некоторое время, пока ты не сможешь оставить все это позади.
  ‘Пожалуйста, подождите до окончания вашей поездки в Германию. Возможно, вы почувствуете себя по-другому".
  -Почему, Гарри? Почему они это делают?
  Я совершаю ошибку, пожимая плечами, как будто она спрашивает меня, сможет ли Англия выиграть чемпионат мира в этом году. Господи! На кону наша совместная жизнь, ее работа, наше счастье. Она высвобождает руку и поворачивается ко мне с упреком. - Кто будет следующим?
  Первым делом в понедельник утром я подстерегаю Фернивала Джонса у дверей его офиса. ‘Речь идет о репутации Службы", - говорю я, потому что страх скандала имеет больший вес для руководства, чем призыв к естественной справедливости. ‘И Фиби Пул знала нескольких важных людей … Если об этом узнает пресса, она обвинит нас в том, что мы довели ее до смерти.
  Этого достаточно, чтобы вывести из себя Эф-Джея, и он вызывает Райта к себе в кабинет. - Питер, это что, взорвется нам в лицо?
  ‘ Я н-н-не думаю так, сэр, ’ говорит он. - Вообще-то, я склонен рассматривать ее самоубийство как признание вины.
  Я протестую: ‘О, перестаньте! Фиби Пул не была шпионкой, она была пациенткой психиатрической больницы в тяжелом состоянии – я слышал, она едва могла говорить. Она понятия не имела, что делает, но вы уговорили ее назвать своих друзей коммунистами.
  -Н-н-неправда.
  ‘ Блант сказал тебе, что Пул был его курьером? Блант солгал. Он бросил тебе кость. Ты бы понял это, если бы поступил правильно. Пула не интересовала политика. Она была грустным, встревоженным созданием. Блант назвал вам ее имя, потому что думал, что никто здравомыслящий не поверит, что она способна быть агентом.
  -Ну что, Питер? - спрашивает Ф.Дж.
  ‘ О-О-О-оксфордский круг, возможно, не менее важен, чем Кембридж, сэр, а Пул был одним из наших источников. Если я п-позволю себе так выразиться, Воан нечестен с вами. Райт поворачивается и смотрит на меня. ‘ Вы в п-хороших отношениях с некоторыми из наших подозреваемых. А его жена училась в Оксфорде с Пулом и Хартом, сэр. Они старые друзья.
  Эф-Джей сердито смотрит на меня. - Это правда?
  Я в отчаянии качаю головой. - Это дымовая завеса.
  - Вы отрицаете это?
  -Нет.
  - Тогда вам следует отойти от расследования. Эф-Джей берет ручку и начинает писать. - Я предложу сэру Дику назначить кого-нибудь еще из SIS.
  ‘ Что ж, сэр, я должен предупредить вас, шеф полиции знает столько же подозреваемых в БЕГЛОСТИ, сколько и я, – даже больше. Профессор сэр Стюарт Хэмпшир.
  Эф-Джей откладывает ручку. - Хэмпшир?
  "Горонуи Р-Р-Рис дал нам его имя", - говорит Райт.
  ‘ Шеф полиции и сэр Стюарт очень близки, ’ говорю я. - Именно шеф рекомендовал сэра Стюарта правительству как подходящего человека для проверки нашей радиотехнической разведки.
  Эф-Джей закрывает глаза и стонет. - Ты знал об этом?
  Райт говорит: "Мы п-п-ждем, пока он закончит проверку, прежде чем говорить с ним, сэр".
  -Когда? -спросиля
  - Через год.
  ‘ Черт возьми, Питер! Эф-Джей откидывается на спинку стула. - К тому времени будет слишком поздно.
  ‘Я не сомневаюсь, что Стюарт Хэмпшир - честный человек", - говорю я. ‘ Дело в том, что я не единственный, кто знает некоторых из многих подозреваемых в списках Питера. На самом деле, вы их тоже знаете, сэр. БЕГЛОСТЬ должна быть заинтересована только в доказательствах.’
  Эф-Джей кивает. ‘ Хорошо, Воан, ты высказал свою точку зрения. И давай больше не будем смертей. Господи, ты читал речь этого чертова дурака Дриберга в Палате общин? Он хочет, чтобы комитет из политиков контролировал нашу работу. Так что давайте не будем давать социалистам палку, которой они могли бы нас побить’. Он кладет ладони на стол. ‘А теперь, джентльмены, извините меня, я должен подготовиться к встрече в доме номер 10. Так что, если больше ничего нет?"
  Я хотел бы сказать: "Остановите его прослушивание моего дома’, но я не могу рисковать той небольшой суммой, которая у меня есть в FJ. О, с каким удовольствием Райт обвинил бы меня в паранойе после всего, что я наговорил об Энглтоне. Справедливости для Фиби Пул не будет. Фернивал Джонс должен был бы видеть все, что видел я во время этого расследования, чтобы распознать маленькую грязную накладку. Райт и Блант, паразит и хозяин, поддразнивающие друг друга, немного влюбленные друг в друга, вмешивающиеся в жизни других людей, не заботящиеся о последствиях.
  ‘ Ты лжец, Питер, ’ говорю я, когда мы идем к лифтам.
  ‘ Просто п-выполняю свою работу, Гарри, ’ мягко говорит он. - А как насчет тебя?
  ‘ Здесь больше никто не выполняет нормальную работу. Я открываю дверь лифта. ‘ Возьми эту. Я подожду.
  Райт заходит внутрь и берется за ручку. - Вы знаете, нам п-придется поговорить с вашей женой.
  -Моя жена?
  Ворота с лязгом встают на место, лифт жужжит, и сквозь латунную решетку он говорит: ‘Ну, имя Эльзы все время всплывает". Затем лифт падает – к черту, насколько я понимаю.
  Морис Олдфилд призывает меня сохранять хладнокровие. Я пробираюсь в Сенчури-Хаус в час дня, когда могу быть уверен, что новый глава контрразведки МИ-6 обедает в своем клубе. Я провел с Кристофером Филпоттсом не более нескольких минут и молюсь и принесу жертву любому существующему Богу, чтобы так оно и осталось. Он выполнял старую работу Мориса в Вашингтоне и вернулся домой с багажом. Предполагается, что я выполняю "особые обязанности’ для Си, но, боюсь, наш новый глава контрразведки попытается заявить на меня права.
  Я стою у окна Мориса и смотрю на серо-голубую переливающуюся массу облаков, плывущих по Темзе. Сенчури-Хаус скоро будет в осаде.
  ‘Ради бога, ничего не делай", - слышу я его слова. "Я пытаюсь уберечь тебя от этого".
  Я смеюсь.
  ‘ Знаю, знаю. Он поднимает руку. ‘ Я имею в виду, что наш новый глава контрразведки изрядно попил из чаши Энглтона и вернулся домой, чтобы искоренить коммунистов из нашей части Службы. Мы все, конечно, под подозрением, но ты. … у тебя свои, особые отношения с Джимом Энглтоном.’ Правой рукой он поправляет свои большие очки. - Так, осторожнее!
  Николас Эллиотт говорит больше. ‘Это гребаная болезнь. Сумасшедшие, – он имеет в виду Филпоттса, - привезли ее домой из Вашингтона. Вернувшись сюда через пять минут, он переворачивает все вверх дном.
  К тому времени, как я нахожу новый угловой офис Ника на шестом этаже, дождь уже хлещет по его окнам.
  ‘ Очередная чистка, Гарри! Дику не делает чести, что это происходит в его смену. Ты слышал? Эндрю Кинга больше нет.
  Кинг был начальником резидентуры в Вене после меня в пятидесятые годы, и к тому же порядочным человеком.
  -Почему?
  ‘ Потому что он был коммунистом в Кембридже в тридцатые годы. Всего несколько месяцев, и он рассказал об этом своему руководству, когда поступил на службу двадцать лет назад. Но теперь он когда-то был грешником, и всегда будет грешником. Его судили сумасшедшие и сочли нуждающимся. Дональда Пратера отозвали из Стокгольма по той же причине. Уорнер уезжает из Женевы, потому что у него слишком много русских знакомых. Я продолжаю отвечать на звонки начальников наших участков, спрашивающих меня, как, черт возьми, они должны выполнять свою работу, если не могут установить контакты с потенциальными перебежчиками ".
  -Сколько их? - спросил я.
  ‘ Ушли? Пока восемь. Коллинз, Полсон, но будут еще. Вы знаете Дона Бейли? Он подал в отставку в знак протеста. Храбрый человек. Эллиот лезет в ящик стола и достает бутылку и два стакана. ‘ Видишь? Это заставляет меня пить.
  - За еще выпивку, Ник.
  ‘ Но ты ведь выпьешь, старина? Он пододвигает ко мне щедрую порцию виски. - Я подумываю о работе в Сити и приличных деньгах.
  Я смотрю на него поверх края бокала. Город? Возможно. Я никогда не видела Ника ни в чем, кроме костюма, всегда безукоризненного, всегда дорогого, настоящий любитель одежды, потому что он худой, как щепка. - Ты годами угрожал Городу.
  -А теперь они выталкивают меня вон!
  - Дик только что назначил тебя контролером Западной Европы.
  ‘ Какой Мудак? Серьезно. Твой старый друг Артур Мартин собирается “взять у меня интервью” – так он это называет - в третий раз! Он сделал делом своей жизни доказать, что я знал, что Филби был шпионом, что я виновен. Эллиот закатывает глаза. ‘Честно говоря, Морис Олдфилд должен выйти на сцену - он чертов заместитель шефа. Он должен поговорить с Диком. Поставил Службу выше собственных амбиций. А как насчет тебя? Ты - часть всего этого.
  Я беру свой пустой бокал и подношу его к глазам, и теперь в хрустале мерцает по меньшей мере полдюжины Эллиотов, и все они чем-то отличаются друг от друга.
  ‘ Что, черт возьми, ты делаешь? - спрашивает он.
  ‘ Вот как Джим видит вещи. Я ставлю стакан обратно на его стол и встаю. -Я аРозенкранц, Ник. Не сдавайся. Для Города еще слишком рано.
  Он только хмыкает.
  По глупости я остаюсь в Century House на специальный показ документального фильма о ядерном нападении на нашу страну под названием "Военная игра". Нас тридцать человек в комнате для брифингов, и в течение часа или около того мы сидим и наблюдаем за концом света, каким мы его знаем, в черно-белом варианте. Фильм снят как архивный, как будто небо уже обрушилось. В перерывах между роликами я закрываю глаза и думаю, каково это - выживать в такой комнате, как эта, с двадцатью восемью мужчинами средних лет в костюмах, одной женщиной и тремя тарелками сдобного чайного печенья. Би-би-си решила снять фильм, потому что публика не может выносить слишком много реальности, но у нового контролера Советского блока есть копия. Как только завывают сирены воздушной тревоги, я замечаю четвертого Филпотта справа от меня, черные ботинки на спинке стула впереди. Через несколько минут советская ракета взрывается, вызывая мгновенную слепоту от вспышки и огненный шторм. Затем наши бомбардировщики достигают границ России, и взаимно гарантированное уничтожение завершено. В этот момент я подумываю о побеге, но решаю, что это может послужить неверным сигналом, и пересиживаю ужасные последствия - нормирование, мародерство, сожжение трупов и объявление военного положения.
  Как только загорается свет, Филпоттс окликает меня. - Тебе понравилось?
  - О, было много смеха.
  Я наблюдаю, как он обходит колени других людей с очевидным намерением схватить меня за шиворот. Он - Лоуренс Оливье, играющий Хитклифа в "Грозовом перевале", высокий, с улыбкой кумира утренников, которую он может включать и выключать. Вспышка! Он включен, и он тепло пожимает мне руку.
  ‘Умно со стороны Шерголда устроить это’, - говорит он. "Приятно напоминать людям, почему мы делаем то, что делаем. Послушай, Воан... - он берет меня за руку и ведет к двери. - ... У тебя есть минутка?
  -Не совсем.
  Его хватка чуть крепче. ‘ Я связывался с Питером Райтом. Он рад, что я могу поговорить с вами.
  ‘ Это он? Я высвобождаю локоть. ‘ О, хорошо. Но Райт не мой охранник. Если захочешь поговорить со мной, позвони и договорись о времени.
  ‘ Хорошо, Воэн, ’ холодно говорит он. - Я так и сделаю. - И он поворачивается и уходит.
  У меня назначена встреча с сэром Джоном Николсоном в пять часов, но в метро неисправен сигнал, затем пробка на Норт-Энд-роуд, и к тому времени, когда такси высаживает меня у входа в его больницу, я опаздываю на пятнадцать минут. Усадебный дом представляет собой невдохновляющее здание из красного кирпича в стиле, обычно встречающемся в пригородах двадцатых годов на окраине города. Из газетных вырезок я знаю, что это связано с профсоюзами, и, возможно, именно поэтому Хью Гейтскелл решил приехать сюда, когда заболел в декабре 62-го.
  Портье звонит в офис Николсона, но там никто не отвечает, поэтому я уговариваю санитара показать мне дорогу. Мы встречаем директора в длинном коридоре между отделением грудной клетки и ортопедическим отделением, пальто перекинуто через руку, его день в больнице закончен. Мы можем поговорить где-нибудь наедине? Николсон неохотно соглашается. Его кабинет находится в Административном корпусе, в полумиле по коридорам отсюда, поэтому он ведет меня в палату и с видом собственника просит медсестру найти ему боковую палату. На двери все еще висит имя, но мистер Кен Джонс поселился в морге. Николсон стоит по другую сторону неубранной кровати, спиной к окну. На прикроватном тумбочке стояла ваза с увядшими красными гвоздиками и потрепанная книга в мягкой обложке. Может быть, это из-за цветов или запаха несвежей мочи, но приторно-сладкий запах разложения напоминает мне о концентрационном лагере Бельзен. Возможно, беднягу Джонса оставили в этой душной комнатушке дольше, чем следовало.
  Я спрашиваю сэра Джона о Гейтскелле, и он перебирает в уме доводы лидера лейбористов. Он был госпитализирован в больницу Мэнор-Хаус с симптомами, похожими на грипп, которые, по его словам, он подхватил во время визита в Париж. Его симптомы обострились, и его перевели в больницу Мидлсекса. Антитела в его крови атаковали его органы, и анализы, по-видимому, указывали на иммунологическое заболевание, красную волчанку. Николсон признает, что медицинская бригада должна была понять это раньше, но Гейтскелл было пятьдесят шесть, а это заболевание чаще всего встречается у женщин моложе сорока. Его конец был быстрым и неприятным. ‘Мы сделали все, что могли в данных обстоятельствах’. Николсон прочищает горло, чтобы скрыть свои чувства. - Ты же знаешь, Хью был моим большим другом.
  Я спрашиваю его, уверен ли он на сто процентов, что это была волчанка. Он говорит, что вскрытие было не таким убедительным, и если мне нужна дополнительная информация, я должен поговорить с доктором Сомервиллем в Миддлсексе. ‘ Хью просто ужасно, чудовищно не повезло, мистер Воэн, как и его соотечественникам. Один из ваших коллег пришел сюда с дикой историей. … Хью не был убит. Но если вы хотите услышать другое мнение, поговорите с Сомервиллем.
  Эльза возвращается домой рано, собирает вещи для поездки в Германию. Она улетает завтра. - Мэри хочет остаться здесь на среду и четверг.
  - Ты сказал ей, что тебя не будет?
  Она отрывает взгляд от блузки, которую складывает. - Она твоя дочь!
  ‘ Просто чтобы оправдать ее ожидания, - говорю я. - Тебя они хотят видеть больше всего.
  Я спрашиваю ее, видела ли она Военную игру, и она отвечает, что видела и собирается рекомендовать ее всем военным, которых встретит.
  - А когда ты вернешься?
  ‘ Ты имеешь в виду нас? Я спросил друга, могу ли я остаться ненадолго. Просто чтобы быть подальше от этого места.
  -Кто?-спросиля
  ‘ Это всего лишь возможность – пока ты здесь во всем разбираешься. Она склонилась над своим чемоданом, укладывая одну из темно-синих юбок, которые она надевает в министерство, затем белую шелковую блузку от Bazaar, которую я купил ей на Рождество. Прядь волос падает ей на лицо, и она машинально заправляет ее за ухо. Она делает это несколько раз в день и всегда грациозно, так же естественно, как пузыри и солнечные искры в быстром ручье, так же естественно, как пронзительный крик кроншнепа в диких местах.
  ‘ Я люблю тебя, ’ говорю я и обнимаю ее, застыв над кроватью, прижавшись грудью к ее спине.
  Наконец напряжение покидает ее, и она поворачивается ко мне лицом. ‘ Я не хочу уезжать из дома, Гарри, ’ шепчет она.
  ‘ Я работаю над этим, - говорю я. - Просто я боюсь, что мне придется чертовски дорого заплатить, когда я это сделаю.
  ‘ Хватит загадывать, - говорит она. - Скажи мне почему.
  Я не хочу - "Не сейчас, не здесь, дорогая’ - и я мягко отталкиваю ее. Затем закрываю чемодан и поднимаю его с нашей кровати. – Я могу вести себя тихо, а ты?
  43
  OВ ТВОЙ ПЕРВЫЙ день в форте тебя учат, что враг всегда подслушивает, а иногда и твои друзья тоже. Так было в Вене, Берлине и Вашингтоне. Мужчины, которых я никогда не встречу, слышали, как я стону от удовольствия и шепчу о любви женщинам, с которыми не должен был встречаться. Никогда не привыкнешь делить свою жизнь с незнакомцем. Эльза думала избежать этого, когда уволилась со Службы. Сейчас она мирно спит рядом со мной, но через несколько часов она улетит, и во время своего путешествия она будет размышлять о том, что с нами происходит, и в ее мыслях будут крутиться вопросы о прошлом, которые мы никогда не задавали друг другу.
  Была ли Эльза членом Партии?
  Казалось, она напрягала все фибры своего существа, чтобы добиться успеха в "СУБАЛТЕРНЕ". Я знаю, что именно так я думал в то время. Ее людьми были обычные мужчины и женщины из лагерей беженцев, патриоты вроде Белы Баджоми, которые отказались от денег ЦРУ, чтобы работать с ней. Когда МЛАДШИЙ офицер потерял репутацию, ее послужной список и связи были достаточно хорошими, чтобы обеспечить ей руководящую должность в Военном министерстве. И теперь она находится под следствием. Рано или поздно Питер Райт спросит ее: Состоите ли вы или когда-либо были членом Коммунистической партии? Если ответ будет ‘Да’, она будет вынуждена уйти в отставку, а в Москве Филби отметит еще одну.
  9 Февраля 1966 года
  За завтраком я прочитал в своей газете, что Западная Германия согласилась предоставить Восточной Германии товары народного потребления на двадцать четыре миллиона долларов – кофе, масло и фрукты - в обмен на освобождение почти трех тысяч политических заключенных. По моим подсчетам, это выкуп в размере восьми тысяч долларов за пленного, еще раз доказывающий, что коммунизм советского образца обанкротился во всех отношениях. Вам интересно, чего мы боимся, когда политическая система изо всех сил пытается прокормить свой народ. Ответом должны быть дикари с обеих сторон. Энглтон. Райт.
  Мы встречаемся в его новом офисе несколько часов спустя. Кто-то в отделении B решил, что его статус дает ему право на три окна и стеклянный стол для совещаний. Из научного кабинета в подвале без окон он за три года поднялся на третий этаж с тремя, и вид у него при этом самодовольный. В качестве еще одного доказательства своего господства он созвал нас, чтобы объявить, что убедил FJ вновь открыть PETERS and DRAT. На этот раз будет допрошен Грэм Митчелл, в то время как расследование прошлого Роджера Холлиса продолжается. Мои коллеги из рабочей группы FLUENCY, конечно, в восторге. И есть еще ‘хорошие новости’, потому что команда Райта D3 подготовила свежий список высокопоставленных государственных служащих, которые могут быть, а могут и не быть членами Партии. Его фаворит только что ушел с поста постоянного секретаря Министерства энергетики.
  ‘Знаешь, друг Берджесса, Проктор", - говорит он. "Классический материал для КГБ".
  Сэр Деннис Проктор живет в фермерском доме на юге Франции на свою солидную пенсию за государственную службу; Райт намерен ворваться в его жизнь, как мистраль. Он вылетает туда завтра. ‘И я разговаривал с Кристофером Филпоттсом", - говорит он мне в конце встречи. - Он хочет, чтобы ты вернулся в Six's fold.
  ‘ Тогда ему придется поговорить с моим пастухом, ’ отвечаю я.
  По дороге домой я останавливаюсь у телефонной будки и звоню Чобхэму. Звоню один раз, звоню два раза, вешаю трубку. И чтобы быть уверенным, что Митчелл понимает, я тоже посылаю открытку с изображением Лондонского Тауэра. Во время войны мы застрелили там немецкого шпиона. Двадцать пять лет назад, почти с точностью до дня. Бедняга приземлился на парашюте и сломал ногу, но поскольку мы цивилизованная нация, мы подождали, пока она заживет, прежде чем казнить его.
  10 Февраля 1966 года
  Утром в четверг известный кардиолог доктор Уолтер Сомервилл принимает частных пациентов в клинике на Харли-стрит. В его приемной пахнет лавандой, а стены увешаны грамотными картинами маслом, изображающими коровьи пастбища и спокойное море. Его секретарша безукоризненно одета в нежно-розовое платье Chanel – ‘Обычный чай или фарфор?’ – и она очень внимательна. Операция почти закончена, и доктор Сомервилл видит только толстяка лет сорока. Он потеет от одного только усилия дышать. Дверь кабинета врача открывается, когда я выпускаю пар с края чашки. Он пристально смотрит на меня, как будто пытается поставить диагноз моему состоянию или вписать меня в одно из своих досье. Затем падает пенни. ‘ Полицейский? Я подойду к вам через минуту, - говорит он.
  Сомервилл встречал десятки таких "полицейских’, как я. Из его досье в Реестре МИ-5 я знаю следующее: он ирландец, ему пятьдесят два года, он работал врачом в Дублине, но с началом войны пошел добровольцем на военную службу. Его откомандировали в отдел химического оружия в Портон-Дауне, а затем в Военное министерство США, на службе в котором он сильно обгорел, готовя оружие для вторжения в Японию. Это не испортило его привлекательной внешности, и к нему обратилась одна из крупных голливудских студий с просьбой провести кинопробу. Но с 1952 года он работал в больнице Мидлсекса и в ряде комитетов по борьбе с химическими веществами.
  Как и все старшие врачи, он ужасный хронометрист, и его фразе "с вами через минуту’ исполняется тридцать. Я много раз рассматривал пейзажи на стенах приемной, прежде чем он был готов принять меня. Наконец он указывает мне на удобное кожаное кресло и устало опускается в свое собственное. У него большое квадратное лицо и ярко выраженный прикус, из-за чего он кажется драчливым. Возможно, Голливуд надеялся, что он сыграет ковбоя.
  Он извиняется, что задержал меня, особенно когда уверен, что больше сказать нечего. - Я все рассказала вашему мистеру Райту.
  Я говорю ему, что провожу конфиденциальную проверку расследования, просто чтобы убедиться, что мой коллега рассмотрел все возможности.
  ‘ Понятно. Его глаза слегка прищуриваются. - Ты хочешь сказать, что не доверяешь ему?
  - Мой коллега говорит, что один из врачей мистера Гейтскелла связался с МИ-5. Это был не сэр Джон ...
  Сомервилл серьезно наклоняется вперед. - И это был не я.
  - Мой коллега, кажется, думает ...
  ‘ Я прекрасно знаю, что он думает. Вам известно о моей связи с Портон-Дауном?
  Я говорю, что я есть.
  - Ну, ваш мистер Райт принес мне статью из российского медицинского журнала о препарате под названием гидралазин, который вызывает симптомы, сходные с красной волчанкой. Доказательство, по словам вашего Райта, того, что мистер Гейтскелл был отравлен. “Не говорите глупостей”, - сказал я ему и рад сообщить вам сейчас. “Мы используем гидралазин для лечения гипертонии, и, между прочим, мы знали о его побочных эффектах в течение многих лет!”
  ‘ Понятно. Значит, вы исключаете возможность того, что кто-то подсыпал ему таблетку в кофе?
  ‘ Совершенно верно. Мистеру Гейтскеллу пришлось бы принимать много таблеток в течение многих недель, чтобы это подействовало. Я пытался сказать вашему коллеге.
  - Возможно ли, что ученые КГБ нашли способ производить одноразовую дозу гидралазина?
  ‘ Нам нужно было бы попробовать разработать свои собственные, чтобы быть уверенными. Он на мгновение касается уголков рта. – Я не решаюсь сказать ... Возможно, вы знаете ...
  - Продолжай.
  ‘Мистер Райт попросил Портона спуститься и попробовать. Но, как я понимаю, его главный врач отказался на том основании, что нет никаких доказательств того, что Гейтскелл был убит, поэтому время, потраченное на изучение эффективности гидралазина в качестве однозарядного оружия, было бы большой тратой денег. Я полностью согласен. Итак, есть что-нибудь еще?"
  Что-нибудь еще? О, да. Много чего.
  11 Февраля 1966 года
  Поток разведывательных материалов, который раньше попадал на мой стол в Леконфилд-Хаусе, замедлился до тонкой струйки. Пока Райт в отъезде, во Франции империей D3-FLUENCY управляют его сатрапы, Макбарнет и Стюарт, и они стали очень скрытными. Но поздно вечером в пятницу я сижу, закинув ноги на стол, курю и размышляю, как лучше использовать оставшееся мне короткое время, когда в мой кабинет входит Эвелин с двумя папками.
  - Проверь, пожалуйста, вот это, - говорит она, протягивая их мне, - особенно в связи с Москвой и Берлином.
  - Что мы ищем? - спросил я.
  "Ссылки на людей, представляющих интерес".
  - А зачем мы смотрим?
  Она хмурится, и ее рука подносится к лицу. - Это есть в файлах.
  ‘ В этих? Я держу их большим и указательным пальцами. - Это все, что здесь есть?
  - Вот почему мы просим сестренку помочь нам. А теперь будь хорошим мальчиком. Заходите в номер, пожалуйста.
  Может быть, она думает, что мне слишком скучно, чтобы обращать на это внимание, и я без вопросов отправлю бумаги в берлинское и московское отделения. Она ошибается. Я сразу узнаю эти имена: Каган и Штернберг - богатые промышленники, друзья премьер-министра. Эвелин очистит их файлы от конкретных разведданных, прежде чем передать их мне, но я занимаюсь этим уже достаточно долго, чтобы распознать часть работы ЦРУ. Она выуживает все, что может свидетельствовать о том, что Каган и Штернберг находятся на жалованье у Кремля. Почему? Оба мужчины зарабатывают на своих обычных деловых интересах больше, чем маленькая страна каждый год. Мне кажется, это как-то связано с Уилсоном.
  Я звоню Тому Дрибергу домой.
  ‘Я иду на вечеринку’, - говорит он. "У тебя есть пять минут, вот и все".
  Мы встречаемся возле Маркиза Грэнби на Ромни-стрит, потому что это всего в двух шагах от парламента и от дома. Дриберг в отвратительном настроении и громко проклинает меня, когда я отказываюсь разговаривать в присутствии его водителя.
  - Расскажите мне, что вы знаете о Кагане и Штернберге, - прошу я.
  - Почему ты хочешь это знать?
  - Я думал, ты торопишься.
  - Я рад, старина, но предполагается, что ты должен давать мне информацию.
  - Это поможет.
  Он закатывает свои темные глаза. ‘ Я мало что могу вам сказать. Еврейские беженцы от нацистов, которым здесь хорошо. Штернберг занимается пластикой, а Каган сколотил состояние на своих плащах Gannex – вы, должно быть, видели Гарольда в одном из них. Они его друзья-капиталисты, и я слышал, что они вносят значительный вклад в стоимость его личного офиса. Что еще? Каган сказал мне, что у него есть семья в Советском Союзе – кажется, в Литве. Ты поэтому хочешь знать? Они шпионы?"
  - Я на это и не рассчитываю.
  - Если ты не думаешь, что они шпионы, почему ты спрашиваешь?
  - Есть какие-нибудь идеи, сколько денег они дают Уилсону?
  ‘ Понятия не имею. Извините. Вот, ’ говорит он с экстравагантным размахом. - Боюсь, от этого мало толку.
  - Ты был там.
  ‘Неужели? Тогда когда ты сможешь быть мне?
  -Скоро.
  ‘ Хорошо! Он слишком спешит присоединиться к вечеринке, чтобы спорить. Выпивает в квартире своего друга-гангстера в Сохо, говорит он, и хотел бы пригласить меня, но не может гарантировать, что я получу теплый прием. Я провожаю его до машины с водителем и открываю дверцу, точно так же, как я бы открыла ее для королевы. ‘Кстати, Гарольд собирается в деревню", - говорит он, похлопывая меня по руке, лежащей на двери. ‘Скоро будут выборы. Никому не говори, что я тебе это сказал.
  В "Маркизе" всегда есть свободный столик. Я мог бы выпить дома, но сегодня пятница, и шум паба помогает мне думать. Виски и дым, и мое воображение возвращается к пустыне зеркал, где я рассматриваю все возможные стороны Эльзы, наше совместное времяпрепровождение и годы до того, как она встретила меня. И когда я понимаю, что заблудился, охваченный ужасными фантазиями, я останавливаюсь и вместо этого размышляю над тем, что Том рассказал мне о приятелях премьер-министра по бизнесу. Копаются ли они в собственных карманах, чтобы финансировать его кампании, или действуют как канал для получения денег КГБ? Энглтон и Райт придумали заговор с целью убийства Гейтскелла в Первом акте своей конспирологической драмы, избрание советского агента премьер-министром во Втором, а теперь они задумали Третий, в котором два ведущих промышленника страны рискуют своим состоянием и репутацией, чтобы удержать у власти кремлевскую марионетку. Слишком фантастично! Но я не могу придумать другого объяснения информации, которую Эвелин добивается от наших резидентур в Берлине и Москве. В одном я уверен: ОУТШИФ жив. Безумие не закончилось, да и с чего бы это? Они убеждены, что премьер-министр Великобритании - советский агент влияния.
  12 Февраля 1966 года
  Я дважды сворачиваю не туда в поисках парковки у рыбных прудов. Чобхэм-Коммон окутан густым туманом, и Грэм Митчелл тоже опаздывает. Он подъезжает ко мне на комфортабельном "Ровере" и приглашает присоединиться. Неподалеку припаркованы, но едва различимы в тумане, еще две машины. Их водителей нигде не видно, и можно с уверенностью предположить, что в этот ранний час их владельцы либо рыбачат, либо гуляют со своими собаками. Митчелл, тем не менее, недоволен и ворчит, что маленькая синяя спортивная машина Эльзы слишком бросается в глаза. ‘ Успокойся, Грэм, ’ говорю я. (Я не буду слушать лекции по безопасности от кадрового сотрудника.)
  Мы сидим плечом к плечу в наших пальто, пока то немногое, что мы можем разглядеть через ветровое стекло, не исчезает за пленкой конденсата.
  ‘ Сигарету? Он не побрился и из-за белой щетины и обвисших щек в утреннем свете кажется старше своих шестидесяти лет. - Как поживает Пэт? - спросил я
  - Мы договорились больше не контактировать, - устало говорит он.
  "Обстоятельства меняются".
  - Знаете, в этом году исполнится три года с тех пор, как я уволился со службы.
  ‘ Ты никогда не уходишь, тебе следует это знать. Что ты можешь рассказать мне об ОВСЯНКЕ?
  Он поворачивается боком, чтобы посмотреть мне в глаза. - Это рыболовная экспедиция?
  - В некотором смысле, да.
  ‘ Тогда я ничем не могу вам помочь. ОВСЯНКА для меня ничего не значит.
  - Это кодовое название ЦРУ для досье на премьер-министра.
  ‘ Неужели? Что ж, это не мое дело.
  -Да ладно тебе, Грэм.
  ‘ Или любой из твоих, Воан. Строго служба безопасности.
  ‘Я делаю это своим, и вы должны делать то же самое, если ваша трудовая жизнь имеет какой-то смысл. Мы лучше русских – вот что мы всегда говорили себе. Вот так мы научились жить с самими собой".
  Митчелл закрывает глаза и сжимает переносицу. Он бы с удовольствием улизнул, чтобы почитать Пэт и разгадать кроссворд в "Таймс", а может быть, сыграть ранним утром партию в гольф.
  ‘ Кстати, Грэм, - говорю я, ‘ у Райта есть разрешение вызвать вас на допрос.
  Его рука опускается, и он снова может смотреть на меня. Не думаю, что когда-либо видел, чтобы краска так быстро отлила от чьего-либо лица. Неужели он действительно верил, что все кончено?
  -Когда? -спросиля
  ‘ Не знаю. Скоро.
  ‘Господи. О чем только думает Дик Уайт?’ - Говорит он, возясь с дверной ручкой. ‘ Господи. Я хочу подышать свежим воздухом. Мы можем прогуляться?"
  Плотнее запахнув пальто, он хромает к краю автостоянки, как будто несет на спине груз подозрений. Я следую за ним, отставая на несколько шагов. Он знает, что я собираюсь подтолкнуть его к драке, убедить спасти свою репутацию. Хватит ли у него мужества? Мы идем по зимнему кустарнику, на наших пальто бисеринки росы. Туман, кажется, вымывает то немногое, что осталось в этом сезоне от вереска, хлопчатника и берез, и вокруг царит странная тишина, как будто мы прогуливаемся по сказочному пейзажу. Примерно через десять минут мы подходим к дощатому мосту через ручей.
  - Я не буду спрашивать тебя, что ты собираешься делать, - говорит Митчелл, наконец поворачиваясь, - и не хочу, чтобы ты мне говорил.
  - Райт говорит, что Служба безопасности годами вела расследование в отношении Уилсона.
  Митчелл качает головой. ‘ Я ничего не знаю об ОВСЯНКЕ. Загляните в Центральный указатель под УОРТИНГТОНОМ. Норман Джон Уортингтон.
  -ЭтоУилсон?-спросиля.
  - Псевдоним для защиты файла.
  - Вы можете сказать мне, что в нем?
  ‘ Нет, Воан, я не могу. Он делает шаг ко мне. - Не знаю, зачем я тебе все это рассказал.
  - Ты знаешь.
  Мы стоим на расстоянии вытянутой руки друг от друга, уставившись друг на друга. ‘ Господи, ’ наконец произносит он. - Можно мне сигарету? - спросил я.
  ‘ Успокойся. Вот. Я протягиваю ему свою пачку и тоже беру одну. - Смотри, мои губы на замке.
  ‘ Это они? - спрашивает он, хватая меня за руку, чтобы удержать пламя зажигалки. - Это они?
  ‘Er mwyn duw! Да, это так.
  Он кивает, затем глубоко затягивается сигаретой.
  Мы заканчиваем их в тишине, затем поворачиваем обратно по трассе. Туман немного рассеялся. Когда мы приближаемся к автостоянке, я касаюсь его руки, чтобы он замедлил наш темп до нескольких неуклюжих шагов. - Еще один вопрос: почему Пятый открыл файл?
  Он колеблется. ‘Давайте просто скажем, что лояльность Уилсона была предметом для спекуляций. Ты же знаешь, как это бывает – как только мы открываем файл, он навсегда остается на полке.
  "Помечен аппаратом".
  Раздается скрежет гравия, когда он резко останавливается, уперев руки в бедра. ‘Честно, Воан, какой бы ни была твоя схема, не выходи за пределы Службы. Оставь это внутри компании. Ты меня слышишь? Не начинай крестовый поход. И не впутывай меня.
  44
  14 Февраля 1966 года
  Я TELEPHONE вLSA , но узнаю, что она выехала из своего отеля в Билефельде на день раньше. Сообщений нет, и никто в близлежащем ВВС Гютерсло не знает, куда она отправилась. К тому времени, как я заканчиваю свои бесплодные поиски, я опаздываю, и Эвелин ждет у моей двери, чтобы поприветствовать меня с кислым выражением лица. Она протягивает мне список дополнительных вопросов. - Будь хорошим мальчиком и передай это в Берлин и Москву.
  ‘ Проходи, присаживайся, ’ говорю я, открывая дверь. - Я хочу знать, в чем дело.
  - Это не твоя забота.
  - Но тебе нужна моя помощь?
  Мы смотрим друг на друга, как стрелки в голливудском вестерне, пока здравый смысл не берет верх, и– все еще держа руку на револьвере, она входит в мой кабинет.
  ‘ Садись, ’ говорю я, отодвигая стул от своего стола.
  Она игнорирует меня. ‘ Все, что тебе нужно знать, это то, что у двух приятелей премьер-министра по бизнесу очень развязаны языки, особенно у миллионера в плащах. Каган производит впечатление на литовского собутыльника рассказами о приходах и уходах с Даунинг-стрит. Его приятель просто работает в Московском центре.
  - И вы подозреваете, что Каган тоже может быть сотрудником КГБ?
  ‘ Это возможно, ’ осторожно говорит она. ‘Премьер-министр немного Ромео - он спит с сотрудницей своего штаба, – и это делает его хорошей мишенью для шантажа. Слово от Кагана своему приятелю ... "
  - И в этом суть нашей поездки на рыбалку?
  - У нас есть необходимые полномочия.
  ‘ Хорошо, ’ говорю я. - Тогда предоставь это мне.
  Она подозрительно косится на меня. - Ты снимешь их сегодня?
  -Конечно.
  Я пинком захлопываю за ней дверь и закуриваю сигарету. Радиатор протекает, и я забыл опорожнить чашу под ним в пятницу, поэтому на полу большая грязная лужа. Это первый беспорядок, который нужно устранить. Как непослушный школьник, я выплескиваю воду, собранную в миске, из окна на улицу внизу, и она выплескивается на тротуар и пару элегантно одетых бизнесменов. Глядя на их разгневанные лица, мне приходит в голову, что Эвелин, возможно, пытается сделать что-то подобное. Друг премьер-министра - шпион КГБ это вызвало бы большой резонанс в газетах незадолго до всеобщих выборов. Возможно, Райт намеревается разместить его у "друга" на Флит-стрит, как Пинчера в " Экспрессе". Что ж, если вы убеждены, что премьер-министр - шпион, то имеет смысл сделать все возможное, чтобы помешать ему победить.
  Половина шестого, а секретари и младшие офицеры уже покидают Керзон-стрит в конце рабочего дня. Эвелин будет за своим столом тремя этажами выше, а пятого Эф-Джей приступит к вечерней работе, очистит свой стол, запрет папки в сейф, а затем отправится домой, в свой красивый дом в Хэмпстеде, на ужин с женой и дочерью. Смена в Реестре меняется: королевы надевают или снимают свои пальто. Теперь я узнаю большинство из них: кто, возможно, захочет помочь, кто будет мешать. Библиотечные правила действуют большую часть дня, и возможностей для общения очень мало, но во время передачи дел у королев есть немного времени, чтобы обсудить все еще невыполненные задачи и поделиться своими новостями.
  Бросив свой портфель у стола дежурного офицера, я проскальзываю сквозь их группу и направляюсь в Центральную справочную комнату. Никто и глазом не моргнет: я знакомое лицо, один из тех неуклюжих придурков из D3, которые превращают жизнь каждого в муку.
  Мисс Аллан - хранительница каталога. Я мило улыбаюсь ей и подхожу к деревянным ящикам, которые стоят вдоль трех стен комнаты.
  ‘ Чем могу быть полезна, мистер Воан? ’ спрашивает она, теребя желтые жемчужины на шее. У нее голос, как у королевы. В прошлом я преклонялся перед ее знанием индекса и позволял ей направлять меня, но не в этом случае. - Нет, мисс Аллан, спасибо.
  Она задета. Я смотрю, как она возвращается к своему столу и записывает мое имя в список посетителей.
  УОРТИНГТОН идет после УОЛЛИСА в индексе. Мистер Уоллис был старым фашистом, умершим в 1955 году, и, судя по записи в его визитной карточке, у него было много друзей, и немало у него было неприятностей с законом. На карточке мистера Уортингтона нет ничего, кроме добавочного номера телефона и инструкции "обратиться к генеральному директору". Ни номера файла, ни товарищей из того же созвездия, ни перекрестных ссылок, ни прошлого, ни будущего. Норман Уортингтон - ‘без следа’. Достав из кармана авторучку, я поднимаю манжету рубашки и записываю добавочный номер на запястье.
  - Нашли то, что искали, мистер Воэн?
  ‘ Спасибо, мисс Аллан. Я поворачиваюсь с улыбкой. ‘ Могу я сказать, что это прелестная блузка? Придферт, так мы говорим по-валлийски. Розовый тебе идет. Поднося правую руку к губам, я притворяюсь, что обдумываю какую-то мысль. - Интересно, у вас случайно нет внутреннего справочника?
  Конечно, она знает, и теперь, когда ее немного потрепали, она готова поделиться этим со мной. Конечно же, добавочный 505 - один из номеров генерального директора. Никто не может получить доступ к Уортингтону без его личного разрешения. Если я хочу прочитать это, я должен найти способ открыть кодовый сейф в его офисе.
  15 Февраля 1966 года
  На следующий день я получаю открытку из Берлина. Она говорит, что все в порядке, что меня ничуть не успокаивает. Почему она не позвонила? Она обещала. И почему ее карточка прошла через почтовое отделение МИ-5? Я звоню в военный штаб в Западном Берлине: никто не видел ее с тех пор, как госсекретарь улетела домой. Я звоню в главное здание министерства в Уайтхолле и обнаруживаю, что мистер Хили вернулся к своему рабочему столу уже три дня назад. Миссис Воэн? Говорят, все еще в Берлине. Я спрашиваю название отеля, и они признаются, что понятия не имеют, чем она занимается и где остановилась. Они говорят, что она в отпуске. Отпуск на несколько дней! Гай Берджесс был в отпуске. Вот что он сказал: ‘Я беру несколько дней’. Только его отпуск стал концом его жизни.
  Я сижу за своим столом с открыткой Эльзы – знакомым изображением разрушенной церкви, которую берлинцы называют "полый зуб", – и обдумываю возможности, одну остановку за другой – тему, контрсубъект, инверсию, как в одной из великих фуг Мориса, – пока в голове у меня не начинает гудеть. Остановись! Из нижнего ящика моего стола бутылка виски. Это грань разума, по которой Джим Энглтон все время ходит на цыпочках. Как легко было бы упасть. Как зимний альпинист, который отваживается взобраться на продуваемый ветрами карниз на гребне горы: шаг слишком далеко, один истерический порыв - и треск! Он летит над пропастью. Я знал дни и ночи замешательства и страха в полевых условиях, но никогда не подвергался такому испытанию. Она ушла?
  17 Февраля 1966 года
  Комитет по СВОБОДНОМУ владению языком собирается за столом переговоров Питера Райта, чтобы обсудить его визит во Францию.
  ‘П-П-Проктор п-виновен, - говорит он.
  - Он сам так сказал?
  - А ты бы стал?
  - Если улики не оставляют сомнений.
  Я немного знаком с сэром Деннисом Проктором, потому что он был другом Гая. Он достиг вершины государственной службы и сейчас наслаждается своей пенсией и прибыльным постом директора компании. Бьюсь об заклад, что последняя неделя в гостях у Райта во Франции показалась ему самой длинной в его жизни.
  "Он признает, что всю свою жизнь принадлежал к левому крылу, - говорит Райт, - но утверждает, что никогда не был коммунистом. Однажды вечером он изрядно напился и признался, что всегда восхищался Берджессом. Райт смотрит на меня краем глаза. ‘Это у меня здесь", - говорит он, переворачивая страницы своего блокнота. У меня не было секретов от Гая, даже когда я работал на премьер-министра. Ги стоило только спросить, и я бы ему рассказал … Пи-Проктор делился со своим другом всеми секретами, которые попадали к нему на стол, а Берджесс передавал их своему советскому куратору".
  ‘Молодец, Питер", - говорит Стюарт. ‘Насколько велик ущерб? Можем ли мы возбудить уголовное дело?"
  "Поощряйте государственную службу", - говорит кто-то еще.
  И в моей голове роятся дикие фантазии. Где она? Я поделился с ней столь многими своими работами. Er mwyn duw. Слишком много выпивки, слишком мало сна и слишком много встреч в прокуренных комнатах, подобных этой, с бумагами тридцатых годов, которые настолько хрупки, что их приходится разрезать ножом; слишком много подозрений, слишком мало цели и нет причин радоваться.
  ‘ П-первая жена Проктора покончила с собой, - слышу я голос Райта. ‘ Интересно, почему? Она разговаривала с Берджессом как раз перед тем, как он улетел в Москву, и вскоре после этого покончила с собой.
  ‘ Прости, Питер, - говорю я. - Ты меня извинишь?
  У меня нет времени на осторожность. Я звоню со своего рабочего места турагенту, с которым в прошлом вел дела: он говорит, что может заказать мне билет на завтрашний рейс в Берлин. Я прошу его купить для меня открытый билет на имя Моргана. Затем я звоню номеру два на берлинском вокзале и прошу об одолжении: не мог бы он, пожалуйста, уточнить у армии и местной полиции, находится ли Эльза Франкл Воган все еще в западной части города. В шесть часов я запираю дверь своего кабинета, возможно, в последний раз, и поднимаюсь на лифте в вестибюль, где дежурный полицейский желает мне приятного вечера, и я желаю ему того же.
  Температура близка к нулю, и все двигаются быстрее. Я присоединяюсь к процессии, идущей через парки, как делала последние три года, радуясь зимней темноте, покалыванию от холода на лице и в горле. Я знаю каждое дерево, каждую скамейку в парке и окна офиса, выходящие на Куинз-Уок, где, как мы говорили, халтура в Economist согревала для меня место. Слишком поздно. Сегодня ночью воздух слишком густой для гимнов. Мое более спокойное "я" говорит, что я ошибаюсь, предполагая худшее; мое циничное Служебное "я" может только вспомнить, что так было, когда Гай сбежал в 51-м.
  Я так полон этих безумных мыслей, что не проверяю, отсутствуют ли шины на входной двери. Как только он открывается, я замечаю полоску света в конце коридора. Либо кто-то ворвался без приглашения, либо ему не нужно приглашение. Я бросаю портфель на пол и прислоняюсь спиной к стене. Никакого приветствия. Ни слова. Я чувствую … Не знаю ... облегчение, конечно. Я чувствую себя глупо. Я чувствую, как всепоглощающее чувство печали оседает, как туман, на озере моего сердца, потому что все не так, как должно быть.
  ‘Добро пожаловать домой, ’ говорю я.
  Эльза сидит за столом в своем черном шерстяном пальто, у ее ног стоит чемодан. Она не встает, чтобы поцеловать меня, просто отмечает мое присутствие слабой улыбкой, которая длится не дольше взмаха воронова крыла.
  - Я не был уверен, что ты вернешься домой, - говорю я.
  -Почему?
  - Ты знаешь почему: я уже несколько дней ничего о тебе не слышал.
  Она ничего не говорит, и на ее лице ничего не отражается – ни теплоты, ни раскаяния, – и это причиняет такую боль, что я теряю самообладание. - Где, черт возьми, тебя носило?
  - Вы не получили мою визитку?
  ‘ Это было слишком, чтобы поднять трубку? Господи. Я не знал, где ты. Твой священник вернулся домой несколько дней назад, девочка! Вы уехали из Билефельда рано утром в субботу, пропустили отель в Гютерсло – никаких записей о вас ни там, ни в Берлине. И никто в министерстве обороны, похоже, не знал...
  -Вы связались с министерством? - спрашивает она, поднимаясь из-за стола.
  ‘ Я уже начал думать, что ты не вернешься. Я забеспокоился. Где ты, черт возьми, был?
  ‘ Я делал свою работу! Честно, Гарри, что с тобой не так?
  Мы пристально смотрим друг на друга. Я в ярости. Мне грустно. Я влюблен – когда она злится больше всего, потому что ее темные глаза сверкают, как горное озеро, между идеально изогнутыми бровями залегает напряженная морщинка, а на щеке всегда прядь волос. И мне нужен предлог, чтобы прикоснуться к ней. - Итак, ты дома? Говорю я, кивая на чемодан.
  - Пока что.
  Я делаю полшага и протягиваю к ней руку, но она отворачивается и наклоняется, чтобы поднять чемодан.
  - Позволь мне, - говорю я.
  - Нет, спасибо. - Схватив его обеими руками, она наполовину поднимает, наполовину тащит его к кухонной двери, где останавливается и, не оборачиваясь, чтобы посмотреть на меня, говорит: - Я собираюсь принять ванну.
  ‘ Принести тебе чего-нибудь? Вскипятить чайник? Бокал вина?
  Ответа нет. Я слышу, как она тащит чемодан вверх по лестнице, и с каждым стуком дом все меньше кажется домом. Сожги папину антикварную мебель. Оторвите кухонные шкафы от стен. Я чувствую себя более одинокой, чем когда-либо с тех пор, как мы расстались в последний раз и я вернулась в Вену.
  Расшатанная половица на лестничной площадке скрипит, трубы стонут, когда она открывает латунные краны на полную мощность, и вода каскадом льется в ванну. Я очищу вас от всей вашей скверны, от всех ваших идолов, священник, бывало, орал на нас в часовне. Только это не так просто, потому что грязь чертовски хорошо прилипает. Запах остается. Вопросы остаются. Ты вернулась, Эльза, но вопросы никуда не делись. Я слышу. Понятно. Я знаю, что ты говоришь неправду. И ты сказал: ‘Никакой лжи, Гарри, только не друг другу’, но, похоже, так оно и есть между нами сейчас.
  45
  MRS LINDA GILL-ТХОМПСОНУ хотелось приключений. Миссис Гилл-Томпсон изо всех сил старалась поймать мой взгляд. Она улыбнулась, отвела взгляд, затем снова посмотрела в ту же секунду, и ее вторая улыбка была улыбкой женщины за сорок, которая хочет быть желанной, устала от одиночества и слишком остро осознает, что время ускользает в могилу. Я тщеславен, это правда. Я был польщен, мне было любопытно, вот и все. Затем, день и две ночи спустя, я проснулся с отпечатком ее лица перед моим мысленным взором, и пока Эльза спала рядом со мной, семя идеи пустило корни. Потому что переполненная комната, где наши взгляды впервые встретились, была Секретариатом генерального директора, а стол миссис Гилл-Томпсон находится всего в нескольких футах от его двери.
  В пятницу после нашего знаменательного момента я нашел причину быть в вестибюле в половине шестого вечера, и когда она вышла из лифта с несколькими другими девушками, я снова поймал ее взгляд, один, два, три раза, прежде чем она последовала за своими подругами на улицу. В следующий понедельник не составило труда организовать какие-то дела в Секретариате. С тех пор мы разговаривали еще четыре раза, и я пригласил ее встретиться и выпить.
  ‘ Миссис Гилл-Томпсон, генеральный директор получил мою докладную записку о новых лицах в резидентуре КГБ здесь, в Лондоне? Я говорю, ради ее соседей по Секретариату.
  ‘ Я так не думаю, мистер Воэн, ’ говорит она, протягивая руку за бумагами на своем подносе. - Дай-ка я проверю. - Пока она листает их, я кладу перед ней записку: 18.30, Йоркский собор. Дин-стрит. Она нацарапывает ответ: Нормально. Как обычно!
  Миссис Джи-Ти допускает близость при коротком знакомстве, потому что знает, что я доверяю ей держать рот на замке. Ее волнует, что я женатый мужчина? Я так не думаю. Она польщена, и ей нравится секретность, потому что это часть полета. Она выше Эльзы, толще в талии, не непривлекательна, но и не так привлекательна. Ее голос, ее ценности, ее одежда - именно то, чего можно было бы ожидать от провинциальной леди, хотя поношенный твидовый костюм и туфли, которые она носит на работу, наводят на мысль, что деньги - это проблема. У нее есть дух и чувство юмора, и легко представить, как она наслаждается сексом. Но все, что мне от нее нужно, - это служебная информация, которая поможет мне заполучить в свои руки дело ОУТШИФА-УОРТИНГТОНА.
  6 Марта 1966 года
  Сегодня мне пятьдесят два. Эльза жалеет меня, и мы занимаемся любовью впервые с тех пор, как она вернулась домой из Германии. Занимаемся любовью? Мы боремся и кусаемся, а когда все заканчивается, она сразу же встает и идет в ванную.
  ‘ Ты свободен сегодня вечером? Кричу я.
  ‘ Нет, ’ говорит она. - Извини.
  - А как насчет "У Ронни Скотта"?
  -Я не могу.
  Не можешь? Она имеет в виду ‘не буду’. - Ну же, девочка, может быть, после твоей очень важной встречи...?
  Она возвращается в нашу спальню, завернувшись в полотенце, и берет расческу. Со своей подушки я наблюдаю за ее туалетом: фен, немного духов, трусики под полотенцем, затем к шкафу, чтобы выбрать одежду. Господи Иисусе. Мне хочется крикнуть: ‘Хватит!" - но у меня не хватает духу еще раз скандалить.
  ‘ Ты не собираешься принять душ? ’ спрашивает она.
  - Не спеши.
  Она садится на край кровати спиной ко мне, и я задаюсь вопросом, не ждет ли она, когда я уйду, чтобы она могла одеться. Одна только мысль об этом меня так печалит, потому что мы никогда раньше не стеснялись друг друга.
  ‘ Люблю тебя, ’ говорю я.
  Свой день рождения я провожу в шумной Служебной машине по дороге в лаборатории в Портон-Дауне. Ожидая у выхода службы безопасности окончательного разрешения, я испытываю то же самое предчувствие, которое всегда испытываю в больнице, только хуже, потому что люди в белых халатах заняты придумыванием хитроумных и невидимых способов убить вас, а не вылечить.
  ‘Я не знаю, зачем вы потрудились прийти", - говорит шеф полиции в белом халате, когда мы направляемся в его кабинет. - Я сказал Питеру Райту, что не имею ни малейшего представления о том, как можно заразить человека красной волчанкой.
  Я спрашиваю его о российской статье, в которой говорится, что препарат гидралазин может вызывать такое заболевание, как волчанка, если принимать его в больших дозах. ‘Вы спрашиваете меня, возможно ли превратить это в оружие с одним выстрелом?’ - говорит он. ‘Я в этом очень сомневаюсь. Кроме того, есть так много более простых способов устранить кого-либо, зачем тебе беспокоиться?"
  К тому времени, как я возвращаю машину в гараж Баттерси и ловлю такси домой, уже почти семь часов. Лубки снова исчезли с двери, но на этот раз дом пуст. Я бегу наверх, чтобы проверить нашу спальню, и вижу, что черные чулки и юбка, в которых она ходила на работу этим утром, лежат кучей перед камином, и она, должно быть, выбрала синее шелковое платье для приема, на который она собирается сегодня вечером, потому что бросила его на стул. Я храню свою одежду в комоде красного дерева слева от окна, и два ящика открыты. Она тоже рылась в моих вещах. Из верхнего ящика пропала фотография, на которой мы вдвоем в Вене в 1948 году, которую я храню как напоминание об идеальном дне. Моя первая мысль - порадоваться, что она хочет взять сувенир на память о том времени, но, когда я отворачиваюсь от "высокого мальчика", меня пробирает дрожь сомнения. Зачем она рылась в моих вещах? Я спешу через лестничную площадку в кладовку и поднимаю расшатанную половицу, где держу фотоаппарат: он все еще там, и стук тарелок в моей груди начинает замедляться. Сидя спиной к кровати в кладовке, я достаточно спокоен, чтобы сообразить, что это всего лишь фотография нас двоих, и, возможно, она рылась в других моих ящиках в поисках чего-то еще. Я подозреваю ее, она подозревает меня, и если мы не развеем наши общие подозрения, то все, что от нас останется, - это несколько выцветших фотографий.
  Но уже полночь, когда она ложится в постель рядом со мной, и когда я говорю: "Нам нужно поговорить", - она полна оправданий.
  10 Марта 1966 года
  Райт выбирает первый день предвыборной кампании, чтобы рассказать о коммунистах и ‘попутчиках’, которых он хотел бы выставить из парламента. Он говорит нам, что Служба безопасности прослушивает более сорока членов парламента от лейбористов, профсоюзных активистов и даже одного-двух либералов. Операция разрасталась в темноте, как грибы на подстилке из коровьего навоза. ОЗНАКОМИТЕЛЬНЫЕ совещания, как правило, являются напряженными мероприятиями, когда контингент МИ-5 настороженно относится к нам троим из МИ-6, особенно ко мне. Райт и его дружки обычно обсуждают дела дня до нашей встречи и предлагают нам только кости, если только у нас нет чего-то, что можно обменять на большее. Но Райт сегодня весь улыбается и так беспокоится о моих взглядах, что это придает мне мужества. Причина его напускного дружелюбия вскоре становится очевидной. Он собирается нацелиться на члена лейбористской партии Эктона и председателя ITV: Бернарда Флуда.
  Эвелин приводит данные из досье, и это все та же старая история оксбриджской активности тридцатых годов. Солидный представитель истеблишмента с совестью и отвращением к фашизму сбился с пути истинного. Шелковые рубашки и пижамы от дорогого портного, членство в эксклюзивном студенческом питейном клубе, ужины в белых галстуках и танцы всю ночь напролет, а утром хорошая доза политических наставлений от Коммунистической партии. Флуд служил в разведке во время войны, но не был посвящен ни в какие важные секреты. Сейчас он влиятельный человек, которого прочат на министерский пост, если лейбористы победят на выборах, как многие считают. Пул, Харт и Блант назвали только Бернарда Флуда и его покойного брата Питера. По-видимому, все части на месте. Флуд учился в школе с одним из кембриджских шпионов, и он остается в хороших отношениях с десятками "представляющих интерес лиц’.
  ‘ А как насчет тебя, Гарри? ’ наконец спрашивает Райт. - Ты учился в Оксфорде в то же время.
  - Я его немного знал.
  - Есть что-нибудь, что могло бы нам помочь? - мягко спрашивает он.
  В те дни студенческий трудовой клуб был полон тайных коммунистов. Вы уже слышали, как я это говорил: юношеский идеализм не превращает вас в Филби.
  ‘Флауд был твоим п-другом.
  ‘ Это вопрос? - Спрашиваю я, вытаскивая сигарету из пачки. ‘ Я встречался с ним, о, с полдюжины раз. Он показался мне неуверенным в себе. Он бы пошел в Церковь сто лет назад.
  ‘ Вы не знаете, когда он ушел с вечеринки? Райт контролирует свое заикание; плохой знак для меня.
  ‘ Питер, я же тебе говорила. Я не знала, что он замешан в этом!
  Он задумчиво кивает.
  - Что-нибудь еще? - Спрашиваю я и тут же жалею об этом. Потому что всегда ошибочно оправдываться, даже когда для этого есть веские причины.
  После войны Флуд был членом Группы коммунистов на государственной службе. Раньше они встречались в квартире историка по имени ... - Райт опускает взгляд в свои записи.
  ‘ Эрик Хобсбаум, ’ говорит Эвелин. - Еще один из апостолов Кембриджа.
  - Мы знаем, что Флауд в сороковые годы все еще был коммунистом: его занесли в черный список для продвижения по службе.
  ‘ А. Я не знал, а ты? Я машу сигаретой в сторону Эвелин и остальных.
  ‘ Как я могла, дорогой? ’ едко отвечает она. -Я не был членом Партии.
  ‘ Мы полагаем, что Ф-Флуд завербовал нескольких членов Оксфордского круга – Дженифер Харт, возможно, Пула и других, а их руководителем был наш старый друг ОТТО. ’ Он задумчиво касается уголков рта большим и указательным пальцами. ‘Мы полагаем, что Флауд провел некоторое время в Китае. Р-р-проверьте, пожалуйста. Все, что у вас есть в реестре – его жена, брат и невестка тоже были коммунистами. И его помощники в телекомпании. Эвелин даст вам список.
  ‘ Верно. Теренс? Я смотрю на Леки.
  ‘ Понял, ’ говорит он.
  Флуд занимал к-ключевую роль в оксфордском кругу, и если мы окажем на него некоторое давление … Мне не нужно напоминать вам, что Холлис и Митчелл учились в университете, Холлис проводил время в Китае, и мы знаем, что Митчелл был активен в политике левого толка в тридцатые годы".
  Мы ничего подобного не знаем, но сейчас не время говорить об этом. Меня беспокоит Флауд и список его сообщников. Леки забирает его у Эвелин после собрания и показывает мне, прежде чем вернуться в Сенчури Хаус. Я узнаю пятнадцать имен, таких как Харт, Пул и Рис, а также Артур Винн, государственный служащий, который занимался поиском талантов, и сэр Энди Коэн из Министерства иностранных дел, но одного имени, которое я ожидал увидеть, не хватает. Потому что я знаю, и они знают, что миссис Гарри Воган была дружна с Флаудом в университете, и что они до сих пор в хороших отношениях. Имя Эльзы было в списке, показанном Харту, и Райт не скрывал своего желания взять у нее интервью. Я не знаю, испытывать облегчение или страх. Я действительно знаю, что Эвелин не допускает ошибок со списками и файлами, и, должно быть, она опустила имя Эльзы по какой-то причине.
  Вернувшись к своему столу, я достаю "Джонни Уокер" из нижнего ящика и наливаю себе виски покрепче. Я почти готов. Но не слишком ли поздно? Впервые за двадцать пять лет я не знаю, что она чувствует ко мне. Звонит телефон, и это миссис Гилл-Томпсон из телефонной будки на Пикадилли. Ее сыновья выписались из школы-интерната, и она не сможет встретиться со мной раньше понедельника.
  - В понедельник все должно быть в порядке.
  - Тогда приходи ко мне на ужин, Гарри, - говорит она.
  ‘ Это мило. Могу я сообщить тебе?
  -Конечно.
  Я знаю, она разочарована, что я не воспользовался шансом – она имеет на это полное право. - Просто...
  ‘ Твоя жена, ’ говорит она.
  - Могу я сообщить вам об этом в понедельник утром?
  Деньги заканчиваются прежде, чем она успевает ответить.
  Моя жена. Что я делаю? Я убираю ноги со стола и встаю. Я должен лучше заботиться о ней. Она будет дома? Для проформы я запираю сейф – он небезопасен, – затем снимаю куртку со спинки стула. Группа младших портье и секретарей ждет, пока лифт с грохотом спустится с пятого этажа. Они замолкают, когда видят меня: я один из охотников за ведьмами. Мы все испытываем облегчение, когда прибывает лифт. Я отодвигаю ворота для дам и обнаруживаю внутри маленький неприятный сюрприз. Клайв ухмыляется мне. Клайв: старый солдат, которому нравится отрывать крылышки бабочкам и который потерял девственность в четырнадцать. Клайв, который выбил из меня все дерьмо.
  ‘ Привет, Гарри, ’ говорит этот дерзкий ублюдок.
  ‘ Для тебя мистер Воэн, Клайв. А ты на кого работаешь?
  ‘Филиал’, - говорит он. "Мистер Райт все уладил для меня".
  Лифт звонит, девушки позади меня нетерпеливы, и я отступаю в сторону, пропуская их внутрь. Мы протискиваемся внутрь, как сардины, Клайв в углу напротив. Он пытается поймать мой взгляд. Он хочет что-то сказать, возможно, ‘Без обид’. Ладно, к черту это, Клайв. Ты бандит и всегда им будешь - такова твоя природа. Когда лифт приземляется, я продолжаю идти.
  Через несколько секунд он проходит мимо меня по Керзон-стрит. ‘ Увидимся, Гарри, ’ говорит он, и это правда.
  46
  14 Марта 1966 года
  -ЧАРРИ? УT’S MУШНАЯ РАКОВИНА. Я хочу, чтобы ты приехал на квартиру К. – немедленно.
  Дверь кабинета открыта, я все еще в пальто и послал секретаршу принести мне чашку кофе. Я не видел Дика Уайта несколько недель, да и то мимолетно. Указание навестить его дома - это не то, чего я ожидаю в этот дождливый мартовский понедельник. - Это из-за меня, Морис?
  ‘Не все, что мы делаем, касается тебя, Гарри’, - говорит он. ‘Джим Энглтон появился без предупреждения. По какой-то причине он не хочет, чтобы его люди в посольстве знали, что он здесь.
  - Это Третья мировая война? - спросил я.
  – Ты знаешь его таинственные повадки: оставляет свои следы в море и мчится навстречу шторму, Не опаздывай, Гарри, и никому не говори.
  Си все еще находится в доме на куинз-Эннс-Гейт. Квартира на самом верху нашей новой бетонной парилки к югу от реки была бы ниже его достоинства, и если бы он продал старое жилье, призраки прошлого вождя преследовали бы его вечно. Несколько счастливчиков-младшекурсников все еще работают в подвале, а домработница до сих пор полирует латунную дверную фурнитуру до зеркального блеска. Я всегда поправляю галстук в почтовом ящике, потому что сделал нечто подобное, когда навестил его, чтобы узнать, что меня ждет три года назад. Невозможно представить, что тогда я все еще был бы на этой карусели.
  Олдфилд сегодня работает швейцаром, потому что сэр Дик наверху со своими гостями.
  -Гости?
  Морис игнорирует меня. - А вот и Эф-Джей.
  Генеральный директор Службы безопасности вышел из такси в конце улицы, и через несколько секунд в дверях появилась лысая голова Райта.
  ‘ Почему я здесь? - Шепчу я Морису.
  ‘Союзник", - отвечает он.
  Эф-Джей удивлен, увидев меня. ‘ В чем дело, Морис? - спрашивает он. - Мне пришлось отложить встречу с министром внутренних дел.
  - Джим Энглтон позвонил мне сегодня утром и попросил о срочной встрече представителей обеих наших служб для обсуждения советской дезинформации и проникновения.
  ‘ Да, конечно, он это сделал. В последнее время мы только об этом и говорим!
  Губы Райта подергиваются, как будто он сдерживает улыбку.
  Мы встречаемся в столовой Дика в задней части дома. Эф-Джей входит в дверь первым, и когда мы, шаркая, входим вслед за ним, я слышу голос Энглтона из подготовительной школы с легким намеком на родной город Айдахо, когда он встает, чтобы поприветствовать нас. Я не знаю, удивлен ли он, увидев меня, потому что он джентльмен, и когда он совершенно трезв, его лицо ничего не выдает. Он протягивает мне руку, и я испытываю то же странное ощущение, будто сжимаю мешок, полный костей, которое помню с нашей первой встречи. Клянусь, он стал еще более изможденным. "Bin gar keine Russin", - говорит он, что по-немецки означает ‘Я вообще не русский’. Приятная ирония судьбы.
  Мой ответ - строка из того же стихотворения: "Я покажу тебе страх в горсти пыли".
  ‘Ха!’ - говорит он. ‘Я полагаю, вы единственный знакомый мне офицер разведки, которому небезразлична поэзия Элиота. Как поживаешь, Гарри?"
  - Прекрасно, Джим, прекрасно.
  За нами внимательно наблюдает коренастый мужчина лет сорока с характерным славянским выражением глаз. Может ли это быть? Es muss sein. Это любимый перебежчик Энглтона, обвинитель премьер-министра, а также Холлиса, Митчелла и еще десятков других: Анатолий Голицын. В течение пяти лет ему капельно скармливали информацию за деньги, и он по-прежнему занимает место в верхней части таблицы. Олдфилд говорит, что перебежчики подобны винограду: первый отжим - лучший. Голицын продолжает давать. Либо он очень тщательно распределил свою информацию, либо выдумал ее. На мой взгляд, это давным-давно превратилось в уксус, но я не верю, что Джима Энглтона это так или иначе волнует, пока истории Голицына соответствуют его целям.
  Сэр Дик Уайт коротко кивает мне, занимая свое место во главе стола, Энглтон справа от него, Ф.Дж.Дж. слева; я нахожусь ниже, рядом с Райтом. Наша встреча начинается с извинений от Джима за то, что он срочно вызвал нас на "Уинд". Он говорит, что прибыл со всеми полномочиями директора ЦРУ, чтобы обсудить угрозу целостности наших секретных служб, Западу, нашим ценностям. В течение многих лет мы считали само собой разумеющимся, что в коммунистическом мире существует раскол: Советский Союз и Китай - враги. ‘Что ж, ’ говорит он, ‘ это обман, шарада, выдумка, призванная одурачить нас всех, и красная угроза, как никогда, едина в своем стремлении к мировому господству’.
  Он делает паузу, чтобы взвесить воздействие своих слов на нас. Дик Уайт хмурится, а Эф-Джей жует кончик своей трубки, и я знаю, что они думают: "Полная чушь", но, поскольку Джим из ЦРУ, они слишком вежливы, чтобы сказать это вслух.
  Голицын сидит на одном из изящных маркетри-кресел в комнате, под рубашкой проглядывает волосатый живот. Его глаза маленькие, бегающие и налитые кровью. Я предполагаю, что во время этой секретной миссии по спасению Запада был употреблен крепкий напиток.
  ‘Это реальность, с которой мы должны столкнуться, джентльмены", - говорит Энглтон. ‘Москва участвует в кампании дезинформации и проникновения в глобальном масштабе. Посмотрите, что здесь раскрывает Питер. Пока наши лидеры говорят о мире и разоружении, коммунизм распространяется по миру подобно чуме. Нам нужно навести порядок в отношениях с русскими, усилить работу по ведению хозяйства, делиться большим количеством информации, более критически относиться к нашим источникам. Некоторое время мы потели над фальшивым перебежчиком – агентом КГБ, подосланным, чтобы исказить разведданные, которые мы получили от Анатолия, и дискредитировать меня.
  Олдфилд поднимает руку, как застенчивый школьник. - Этот ложный перебежчик, ты можешь назвать нам его имя, Джим?
  ‘ Юрий Носенко, Морис. Он утверждает, что был из КГБ, Второго главного управления. Анатолий сразу понял, что он фальшивка.
  ‘ Носенко? Неужели?
  - Действительно, Морис, да.
  ‘ С твоего разрешения, Джим... Потому что не все будут знакомы с его историей. Возможно, вы помните, ’ говорит он, обращаясь к обоим начальникам разведки, ‘ Носенко приезжал в январе шестьдесят четвертого с разведданными первого уровня об агентах КГБ в Европе и Америке. Ты сам мне говорил, Джим. В ходе операции по прослушиванию вашего посольства в Москве он сообщил вам точное местонахождение пятидесяти...
  -Пятьдесятдва.
  ‘ Пятьдесят два микрофона, спрятанных в стенах посольства. Что изменилось, Джим?
  "Анатолий предсказал, что Москва попытается подорвать наш авторитет, и это именно то, что пытается сделать Носенко".
  Голицын выпаливает: ‘Ублюдки из КГБ!" Он ковырял пальцем в зубах, но теперь тычет им в сторону Мориса. ‘Вы не знаете КГБ так, как Анатолий. КГБ сделает все, чтобы уничтожить меня. Оно послало Носенко сказать, что в британской разведке нет кротов, нет ЭЛЛИ. Бычийшиит.
  ‘ Анатолий принимает это очень близко к сердцу. Джим похлопывает его по руке. ‘ Конечно, он прав. Они бы с удовольствием стерли его с лица земли.
  Дик Уайт качает головой. - Мы все ценим мужество Анатолия, но, Джим, как ты можешь быть уверен, что Носенко говорит неправду?
  ‘ Ты же знаешь, как это бывает – чем достовернее информация от перебежчика, тем больше ему следует не доверять. Мы работаем с Носенко. Я обещаю вам, мы добьемся признания. Да, он назвал нам имена некоторых агентов КГБ, но это были всего лишь предположения. Москва решила сжечь нескольких своих людей, чтобы продвинуть Носенко как фальшивый источник разведданных. Это умный способ защитить важных агентов, таких как ЭЛЛИ-крот в верхушке вашей Службы безопасности.
  Дик Уайт опускает глаза и перебирает свои бумаги; Фернивал Джонс возится со своей трубкой. Под столом Морис толкает меня ногой. Полегче, он пытается сказать, полегче. Давай, Морис! Энглтон пытается переписать правила. Перебежчик – первоклассный источник – бросил вызов его безумному видению западных правительств и их разведывательных служб, контролируемых КГБ, и что он делает? Он осуждает источник как фальшивый.
  ‘ Могу я вернуться к китайцам, Джим? Говорю я. - Почему ты думаешь, что разрыв с Москвой - это шарада? Мы ничего не слышали ни от наших агентов, ни от ваших.’
  ‘ Это восходит к пятьдесят восьмому году, Гарри, ’ говорит он, давя окурок сигареты в пепельнице. "КГБ провел конференцию, чтобы решить, как выиграть войну с Западом".
  - Не могли бы вы поделиться своим источником для этого?
  -Ну, Анатолий там был.
  ‘Я разговаривал с главой КГБ", - говорит Голицын с явной гордостью. ‘ Он говорит, что Советский Союз не может выиграть войну ракетами, но у нас много агентов на высоких постах на Западе. Мы используем наших шпионов. Обманываем американцев. Обманываем британцев.
  ‘И КГБ создал новый отдел по планированию обмана и дезинформации’, - говорит Энглтон. ‘Он выдвинул идею раскола в коммунистическом мире, чтобы убаюкать западных политиков ложным чувством безопасности и поощрить разговоры о разоружении’. Он сдвигает очки на нос и смотрит на меня поверх них. ‘Не буду утомлять вас историей, но коммунисты не в первый раз прибегают к такого рода уловкам’.
  ‘ Понятно, - это все, что я могу сказать, не оскорбляя его перед руководством. В очередной раз он просит нас, бедных Лайми, поверить в его Распутина, и теперь, когда я встретил его, я еще меньше склонен это делать. Я знаю, что Морис чувствует то же самое.
  ‘ Почему вы не рассказали нам об этом раньше? ’ спрашивает он, обращаясь непосредственно к Голицыну. ‘ Почему сейчас, спустя четыре года? Почему тебе потребовалось на это так много времени, Анатолий?
  Голицын краснеет и хватается за стол, словно собираясь встать. - Вы думаете, Анатолий лжет?
  Энглтон кладет руку ему на плечо. ‘ Это справедливый вопрос. Анатолий ничего не сказал, потому что боялся, что люди будут смеяться над ним.
  Эф-Джей вынимает трубку изо рта и внимательно рассматривает ее; Дик закрывает глаза.
  ‘ Ты понимаешь, как нелепо это звучит? Говорю я. - При всем уважении, Джим, тебе не кажется, что ты слишком доверяешь одному источнику?
  Голицын наклоняется вперед и угрожающе смотрит на меня.
  ‘Мне все равно, как это звучит", - говорит Энглтон, обращаясь к Дику и Ф.Дж., сидящим во главе стола. - Уверена, мне не нужно никому напоминать, скольким мы обязаны Анатолию.
  Нога Мориса снова касается моей: Заткнись, Гарри.
  "Джим, признаюсь, я не склонен идти до конца с тобой и Анатолием в этом вопросе", - говорит Ф.Дж.
  Дик рядом с ним кивает, как ярмарочная утка. ‘Мы должны согласиться с разногласиями по поводу китайско-советского раскола. Я уверен, что мы согласны во всем остальном. Возможно, нам следует подумать, что мы можем сделать, чтобы противостоять фальшивым разведданным противника. Джим, ты мог бы изложить свое предложение о создании комитета для расследования наших источников.
  Энглтон тянется за очередной сигаретой. - Конечно.
  За столом раздается что-то вроде коллективного вздоха: капитан нашего судна увел нас подальше от скал. Давайте забудем, что мы имеем дело с кризисом, который может существовать только в буйном воображении параноика и корыстолюбивого авантюриста. Джим рассказывает о своем комитете, а мы слушаем в почтительном молчании. И когда мы делаем перерыв на кофе, Дик просит меня уйти. ‘Так будет лучше всего", - холодно говорит он. "Ваши возражения были приняты к сведению".
  Он прав. Они были замечены: прежде чем я успеваю уйти, Голицын толкает меня под локоть. ‘ Ты мне не веришь? В толстых пальцах он держит изящную фарфоровую чашечку, а над волосатым запястьем - двойные манжеты, бриллиантовые запонки, синий костюм, сшитый по индивидуальному заказу. Деньги, которые мы платили ему на протяжении многих лет.
  ‘ Дело не в том, что я вам не верю, ’ дипломатично говорю я. - Я не согласен с вашей оценкой.
  ‘КГБ хочет убить меня", - отвечает он. - Я рискую своей жизнью, и ваша королева назначает меня командором ордена Британской империи.
  Я приношу ему свои поздравления и благодарность. Возможно, он считает меня неискренним, потому что его глаза сужаются, и он подходит на шаг ближе. ‘ Ты был в Вене. Я был в Вене: Управление по делам колоний КГБ. Я помню вас, помню вашу жену. Мы ловим пятьдесят, сто британских агентов.
  -Да.
  "Крот КГБ в МИ-6".
  - Это так и не было доказано.
  - Я знаю.
  - Ходили разговоры о Киме Филби.
  ‘Только не Филби", - рявкает он на меня. ‘Агент КГБ был в венском участке’.
  Я слышу звяканье чашки о блюдце и шарканье ног: в комнате воцаряется тишина. Все слушают Голицына, чего он и добивался. Я ставлю свою чашку на стол, затем поворачиваюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. ‘ Если у вас есть достоверные разведданные, Анатолий, я надеюсь, вы поделитесь ими с нами. Надеюсь, вы поделились этим с нами четыре года назад, или вы боялись, что кто-нибудь посмеется над вами?"
  Он стоит и смотрит на меня, открыв рот, как театральный манекен в состоянии покоя. Кто я такой, чтобы задавать вопросы? На этот раз Райт приходит ему на помощь.
  ‘Я н-н-думаю, что это было то, что мы п-могли упустить в то время", - говорит он. ‘Анатолий так много сделал. Он предоставил нам для расследования сто пятьдесят три серии.
  ‘ Я уверен, что мы все благодарны, Питер, - говорю я из вежливости, хотя я чертовски зол. Голицын - это оправдание всего, что Энглтон сделал и надеется сделать, а теперь он угрожает моей жене и мне, и он может, потому что он неприкосновенен. – Сериалы - сто пятьдесят три, вы говорите, – сколько из них вообще что-то дали?
  Дик отвечает: ‘О чем, черт возьми, ты говоришь, Гарри? Что с тобой такое? Извинись перед Анатолием".
  ‘Это простой вопрос", - говорю я. "Неужели никто не может ответить на него?"
  Райт готов попробовать, но Дик не дает ему шанса. - Я думаю, нам следует продолжить нашу встречу, - ледяным тоном говорит он, - и мы сможем попрощаться с Гарри.
  47
  "ДжиУДБАЙ" ОЗНАЧАЕТ "ПЕРЕСТАНЬТЕ раскачивать лодку с американцами и одним американцем в частности". Энглтон для нас больше, чем президент Соединенных Штатов. Что знает президент, чего ему не говорит ЦРУ? Джим - это интеллект и ресурсы; Джим заставляет нас чувствовать, что мы значимы, что у нас с ним особые отношения. Мы должны потакать Джиму, оправдывать Джима, даже встать на его сторону против наших избранных представителей. С этими мыслями я заворачиваю за угол в "Олд Стар" и быстренько проглатываю скотч, потом еще один, а после сырого сэндвича и двух сигарет я достаточно успокаиваюсь, чтобы поймать такси возле нашего старого офиса на Бродвее и вернуться к драке.
  Первое, что я делаю, это звоню миссис Гилл-Томпсон за ее стол в Секретариате. ‘ Извини, Линда, - говорю я, - срочное совещание. Я не смогу прийти сегодня вечером, как насчет вторника?"
  ‘ Все будет в порядке, ’ говорит она деловым тоном, который у нее есть для офисных подслушивающих.
  -В половине восьмого?
  В трубке раздается треск, как будто она подносит трубку к другому уху. - Иди ко мне, - шепчет она, и это не вопрос, это приказ, и я слышу свой ответ: "Да, я бы с удовольствием".
  Через несколько секунд после того, как она вешает трубку, и прежде чем я успеваю как следует нащупать каблук, звонит Морис, и он в своей тихой ярости. ‘Да, Джим немного сумасшедший, ’ говорит он, - поэтому мы обращаемся с ним осторожно. Разведка - это знание людей, и не только другой стороны, но и наших людей’. Чертов дурак Гарри забыл, что нужно делать работу: чертов дурак Гарри получил еще один шанс. Сегодня вечером ужинаю с Джимом и Анатолием, и в моем меню, должно быть, скромный пирог. Я протестую, что я последний человек, с которым они хотят напиваться, но Морис говорит, что я не прав, и, между прочим, это приказ!
  В пять часов я звоню Эльзе, чтобы сказать ей, что у меня рабочий ужин и что завтра меня тоже не будет. - Хорошо, - говорит она, как будто это не имеет никакого значения.
  ‘ Мы продолжаем скучать друг по другу. Корабли в ночи. Как насчет выходных?
  ‘ Возможно, ’ безразлично отвечает она. - Послушай, я иду на встречу, давай поговорим об этом позже.
  - Почему мы не можем решить сейчас?
  ‘ Ну, это ты сегодня куда-то идешь, - огрызается она, и следующее, что я слышу, - гудение пустой очереди.
  Ужин не за горами, у Мориса на Маршам-стрит. Нас пятеро за столом в форме гроба. ‘Здесь лучше, ’ объясняет наш хозяин, разливая вино, ‘ потому что мы можем поговорить свободно’. Поставщики провизии, которым можно доверять, не прослушивают помещение, подают нам стейк с беарнским соусом. Справа от меня Голицын широкоплечий и с широкими локтями, и я борюсь за место, чтобы воспользоваться ножом, в то время как напротив меня Энглтон ковыряется в еде, а Райт лучится лукавым удовольствием. Чтобы разрядить обстановку, я приношу извинения за свой тон на нашей конференции в Королевских воротах Анны, и поскольку они все еще трезвы, они милостиво принимают это – или делают вид, что принимают. Джим и Морис поддерживают дружескую беседу, пока мы не закрываем входную дверь за поставщиками провизии. Затем мы проходим в кабинет-гостиную нашего хозяина, чтобы выпить бренди и обсудить дела на ночь.
  ‘Дело было во времени, формовщики", - говорит Энглтон, сразу обращаясь к фальшивым перебежчикам. ‘Носенко просто плюхнулся к нам на колени через несколько месяцев после убийства президента Кеннеди. Его миссией было посеять путаницу, отрицать причастность КГБ к убийству Кеннеди, подорвать нашу работу. Анатолий сразу понял, что он фальшивка.
  Взгляд Голицына останавливается на мне, возможно, чтобы оценить искренность моего раскаяния. Он может быть спокоен. Энглтон принес превосходный бренди, и я собираюсь уделить ему все свое безраздельное внимание. В комнате жарко и накурено, и Энглтон единственный в пиджаке, его галстук туго затянут, как петля палача, длинные ноги скрещены, как у девушки с календаря. У него, должно быть, лед в жилах. Морис - полная противоположность. Они сидят бок о бок на потертом кожаном диване, остальные - на жестких стульях лицом к ним, а в комнате между нами возвышается кофейный столик, уставленный стаканами, бутылками и пепельницами.
  Энглтон лениво наклоняется вперед, чтобы стряхнуть пепел с сигареты. ‘ Вы не один. Мы в Лэнгли все еще занимаемся проблемой проникновения. Утечки из Советского подразделения Агентства".
  Я не могу видеть его темные глаза за очками, потому что в комнате так много дыма, что они кажутся почти непрозрачными, но я знаю, что он чувствует, что я наблюдаю за ним, и он тоже знает почему.
  ‘Вы, наверное, слышали", - говорит он. "Мы арестовали нескольких старших офицеров – Джека Эллиса".
  ‘ Нет! Морис подползает к краю дивана и недоверчиво смотрит на него.
  ‘ Боюсь, что так. У меня были подозрения, потом Анатолий просмотрел его досье. Его профиль подходит.
  ‘ КГБ, ’ решительно говорит Голицын.
  Морис бросает на меня взгляд. Я делаю вид, что ничего не чувствую. ‘ Джек не из КГБ. Он настолько лоялен и патриотичен’ насколько это возможно. Я наклоняюсь вперед и беру со стола бутылку бренди. ‘ Кто-нибудь? Все они хотят еще. Пока я отдаю честь, в зале воцаряется тишина, потому что они знают, что будет дальше, и хотят наполнить свои бокалы перед началом шоу - даже вы, Молдеры, потому что вольно или невольно вы помогли Энглтону расставить эту ловушку. Ему так хотелось составить мне компанию, потому что он собирается посвятить этот вечер мне.
  "Ну, Гарри, – говорит он, - вы с Джеком проделали долгий путь назад - в Вену".
  Я хочу поговорить кое о чем другом. ‘ Помнишь наш ужин в доме Мориса в Вашингтоне? Помнишь, о чем мы говорили, Джим? Гарольд Уилсон - шпион. КГБ убил Гейтскелла".
  Он хмурится. - Мы обсуждали такую возможность.
  - В то время вы высказались предельно ясно. “Гарольд Уилсон - советский агент”, - сказали вы. Вы все еще в это верите? Потому что, если это так, какого черта ты тратишь время на Джека Эллиса?
  Он поворачивается и смотрит на Райта. - Насколько я понимаю, у МИ-5 есть некоторые опасения по поводу компании, которую держит ваш премьер-министр.
  ‘ Да. Райт неловко ерзает на стуле. - Но это не м-вопрос БЕГЛОСТИ РЕЧИ.
  ‘Питер, ты, конечно, говорил с Даунинг-стрит", - говорю я. ‘Я имею в виду, что Белый дом знает. Это правда, не так ли, Джим?"
  Энглтон глубоко затягивается сигаретой.
  ‘ Видишь? - Спрашиваю я, обращаясь к Райту. ‘И я знаю, что это старомодно говорить так, но сотрудничество с иностранной державой с целью подрыва избранного британского правительства, что ж, с моей точки зрения, это государственная измена. А как насчет тебя, Морис?
  ‘ Браво. ’ Энглтон медленно хлопает в ладоши. - Какое представление!
  - Я серьезно, Джим.
  ‘ О, смертельно опасен, я уверен. Искренний слуга демократии. Ему следует поговорить с Диком Уайтом, не так ли, Морис?
  - Вы не отрицаете ...
  ‘ Конечно. Это дело МИ-5. Питер?
  ‘Мы расследовали смерть Джи-Джи Гейтскелла, потому что нас попросил об этом один из его врачей. Н-никто не обвиняет Уилсона.
  ‘ Не о делах сегодняшнего вечера. Энглтон тычет сигаретой в сторону Мориса. - Нам следует двигаться дальше, тебе не кажется?
  Олдфилд хмуро смотрит на меня. - Так было бы лучше всего.
  Лучше для кого? Интересно.
  Морис поднимается на ноги. ‘ Кофе? Никто не хочет кофе. ‘ Тогда я принесу воды, ‘ говорит он, - и сыра, - и шаркающей походкой уходит на кухню. В ту же секунду, как закрывается дверь, Энглтон поворачивается ко мне. ‘ Ты думал, тебе это всегда будет сходить с рук, Гарри? Он наклоняется вперед, хватаясь за подлокотник моего кресла. Его костлявые пальцы неловко переплетены, как лапы большого паука.
  - Что сошло тебе с рук, Джим?
  - Твоя дымовая завеса.
  ‘ Западные ценности, Джим, верховенство закона, свобода слова. Вы правы, они находятся под угрозой, но разве коммунизма или тех, кто хочет спасти нас от него, мы должны бояться больше всего?"
  Он улыбается. ‘Quis custodiet …? Эта собака не будет охотиться. Никто не боится стражи, когда враг у ворот.
  -Джек Эллис ненавидит коммунистов так же сильно, как и вы.
  - Не обращай внимания на Эллиса, мы говорим о тебе, Гарри.
  Морис вернулся и стоит с подносом, на котором стоят бокалы, сыр и тарелка с печеньем. Я ловлю его взгляд, и он отводит глаза.
  ‘ Вена, Гарри. Говорит Райт. - П-п–сначала младший офицер, потом операция по прослушиванию телефонных разговоров - вы подслушивали разговоры Советов ...
  "Правильно".
  ‘ ... пока его не б-предали. Сколько м-мужчин и женщин погибло в тех операциях? Восемьдесят? Девяносто?
  - Слишком много.
  ‘Анатолий помнит", - говорит Анатолий, тыча в меня пальцем. ‘Крот КГБ в венском отделении" работает на ВИКТОРА – только на ВИКТОРА. Анатолий обратился к ВИКТОРУ. ’Он пьяно покачивается в мою сторону, глаза сияют от гордости за то, что он когда-то встречался с этим кровожадным дерьмом, которое раньше руководило российской внешней разведкой.
  ‘Давайте назовем его настоящим именем. Генерал Фитин контролировал самые важные источники КГБ’, - говорит Энглтон.
  - Ты обвиняешь меня?
  Он бесстрастно смотрит на меня сквозь сведенные пальцы.
  - Я видел эту схему, - говорю я.
  ‘ Гарри ... ’ Морис замахивается на меня бутылкой. ‘ Джентльмены. Дружеская беседа. Шанс свести концы с концами, вот и все. Вот, ’ говорит он и пытается наполнить мой бокал.
  ‘Нет, Морис.
  ‘ Агенты В-ВИКТОРА Джек и РОЗА, - говорит Райт. - Мы думали, Харты. Дженифер была членом Партии и агентом, но она не может быть РОЗОЙ, потому что Герберт Харт чист. Джек и РОЗА были парой – возможно, они все еще ею являются. Мы знаем, что они п-действовали в Лондоне в 1945 году, но п-возможно, их отправили в Европу. Это может быть агент среднего звена или агенты, которых мы ищем на Службе.
  Мой смех звучит прерывисто.
  Улыбка Райта предполагает, что он думает о том же. ‘ И мы обнаружили кое-что еще о "кроте" Виктора в Вене. Анатолий, - говорит он, приглашая Голицына высказаться, - это твой секрет.
  ‘Я помню приказ Московского центра", - говорит он. ‘Никому не прикасаться к еврейке. Ближайший ПОДЧИНЕННЫЙ, забирайте остальных, но не ее’. Он поднимает свой бокал с самодовольной улыбкой. - Я помню, Виктор сказал “не еврейка”.
  Двадцать лет проносятся в моей голове, как картинки в зоотропе: мы вдвоем стоим у могилы мальчика, которого КГБ подбросило к нашему порогу, когда МЛАДШИЙ офицер погиб, слезы и ее долгое прощание со Службой, со мной – она сказала, что не может жить с чувством вины. Дом рухнул вокруг нас, и, да, мы были единственными, кто спасся, но не без шрамов. ‘Как я могу смотреть в глаза жене Белы Баджоми?’ - сказала она.
  Они уставились на меня, ожидая, что я заговорю. Тупые ублюдки. Посмотри мне в глаза и скажи это: Гарри и его дорогая леди жена.
  Морис прочищает горло. ‘ Домашнее хозяйство, Гарри, вот и все. Никто не показывает пальцем.
  Я сосредотачиваюсь на Энглтоне. - Ты целишься в него, не так ли?
  ‘ Я скажу только это. Он берет свой бренди и разливает его по бокалам. - Сдается мне, Джек и РОЗА никуда не делись.
  Я смотрю, как он делает глоток. - Это правда?
  ‘ Ага, ’ говорит он. - Совершенно верно.
  Райт наклоняется вперед, словно собираясь что-то сказать, но я останавливаю его жестом. ‘ Ты убил нас, Джим, ты это знаешь. Ты сделал это для них – русских, я имею в виду. Ты хуже Кима, потому что ты причинил боль своей собственной стороне. Все эти разговоры о фальшивках, что ж, ты и есть фальшивка. Ты креатура Московского Центра, только ты этого не видишь. Послушай меня... Держись подальше от моей жены, слышишь! Держись подальше. Я поднимаюсь на ноги, держа в правой руке горлышко бутылки. ‘ Ты тоже, ’ говорю я, указывая на Райта. ‘ А ты, Морис, малодушное дерьмо. – Я пинаю ножку его кофейного столика, и стаканы звякают. ‘ На, лови! И я бросаю ему бутылку.
  - Сядь, пока не упала! - тихо говорит он.
  "Твлл ди дин ди!’ Говорю я. - И тебе задницы.
  Я знаю, что делаю. Достаточно трезв, чтобы понять, что часы показывают без минуты полночь.
  48
  22 Марта 1966 года
  Я ЗАНИМАЮСЬ СЕКСОМ с Линдой, потому что другого выхода нет. Мне жаль, но это нормально. Я использую ее, она использует меня, но она надеется на большее. Ее голова ощущается приятной тяжестью на моей груди, ее рука на моем животе, волосы у меня в паху завиваются вокруг ее указательного пальца. Спальня наполнена ароматом духов и сладким ароматом наших занятий любовью. Я чувствую себя виноватой, но я научилась жить с чувством вины давным-давно. Поцелуи, ласки, облизывание, трах, этот посткоитальный ступор и добрые слова, которые звучат в ответ, создают доверие.
  ‘ Ты свободен в пятницу? ’ спрашивает она, и я отвечаю, что постараюсь. И пока я глажу ее по волосам и по-кошачьи поглаживаю ее пальцы, она рассказывает мне о своих мальчиках, о своем покойном муже, о рутине в офисе и о том, как сильно она не любит Эф-Джея.
  Затем мы делаем это снова. После этого все оказывается проще, чем я думал. Мокрая от пота, болтливая от счастья, она, кажется, не считает мои вопросы странными. ‘О, это было бы нетрудно днем, ’ говорит она, ‘ и даже ночью. В кабинете дежурного есть ключ. Вам, конечно, понадобятся номера сейфа.
  Мы лежим лицом к лицу на подушке, мое бедро зажато между ее. - Кто знает цифры, аннуил?
  ‘ Я верю, - говорит она. - По крайней мере, я думаю, что верю.
  Я дотронулся пальцем до ее носа. - Правда?
  ‘Я подменяю секретаря генерального директора", - говорит она. ‘Предполагается, что их меняют каждые несколько недель, но они этого не делают’. Она вытягивает шею, чтобы поцеловать меня. - Мы планируем ограбление?
  Я улыбаюсь. - Вот что делают двойные нули.
  На пороге своего дома она говорит: ‘Ты мне действительно нравишься, Гарри’, и я отвечаю: ‘Ты мне нравишься, Линда’, и я тоже это серьезно. Она просит меня сыграть для нее на пианино в следующий раз, и я обещаю, что сыграю, только следующего раза не будет. Она смотрит, как я ухожу – оглядываясь, я вижу ее силуэт в окне спальни, – и я представляю ее гнев, ее отчаяние, когда она услышит, что я сделал. Она вдова, у нее сыновья, которых нужно содержать, и когда все рухнет, она потеряет работу. Двадцать лет спустя после назначения младшим офицером, все еще вмешиваясь в жизни людей.
  Биг Бен пробил половину четвертого, пока я возился с ключами. Эльза спит. Я чищу зубы, раздеваюсь в ванной, затем несу свою одежду обратно в нашу спальню и вешаю ее на стул. Обычно я сплю обнаженной, но в комнате холодно – или это стыд? – и я роюсь в ящике в поисках пижамы. Когда я застегиваю топ, ее дыхание меняется, и я поворачиваюсь, чтобы обнаружить, что она пристально смотрит на меня, в ее глазах отражается нервирующий свет уличного фонаря.
  - Извини, что разбудил тебя, - говорю я.
  Она не отвечает, только пристально смотрит на меня.
  -Как прошел вечер?
  По-прежнему ничего. От меня пахнет мылом Линды? Я обхожу кровать и перебираюсь на свою сторону. - Что это? - спрашиваю я.
  Но она продолжает игнорировать меня, только собирает покрывало и сворачивается в клубок, повернувшись ко мне спиной. И я не думаю, что когда-либо чувствовал себя более одиноким, ни после смерти моей матери, ни в школе-интернате, ни даже когда Эльза порвала со мной в первый раз. Она единственная женщина, которую я любил, и она не осознает этого, но мы нуждаемся друг в друге больше, чем когда-либо.
  *
  Колеса движутся так медленно, что я мог бы убедить себя, что никто не подозревает меня в том, что я шпион КГБ, и все это мне приснилось. Я просто провалился в яму, а теперь снова выбрался наружу. Энглтон уехал, я не видел Райта с понедельника; Эвелин Макбарнет не более раздражительна, чем обычно; звонит телефон; папки доставляются на мои подносы. Только это не было иллюзией: колеса are но двигаются с осторожностью. Держи старину Гарри подальше от деликатных вещей, но не спугни его, иначе он сбежит, как его друг Гай. Я знаю, что они проверяют файлы, и все, что выглядит хорошо, - это куриный корм, который, как они надеются, я предложу контролеру КГБ. Стандартная процедура: мы попробовали тот же трюк три года назад с Грэмом Митчеллом.
  Собрание по беглости речи в четверг отменяется, потому что Ф.Дж.дж. допрашивает Митчелла. Райт и Эвелин прослушивают запись в отделении D. В конце дня я брожу по офису и по вытянутым лицам могу сказать, что у них нет своей ЭЛЛИ.
  ‘ ПИТЕРСУ конец? - Что? - спрашиваю я. - Грэм вне подозрений?
  Райт одаривает меня своим самым каменным взглядом. ‘ Отсутствие улик не является доказательством невиновности. Артур думает, что кто-то п-управляет Митчеллом как загнанной лошадью.
  Тот, кого он имеет в виду, - Холлис.
  - Когда вы его привезете? - спросил я.
  ‘Мы пиарим бриф’, - говорит он. – Завтра я беру интервью у одного из членов оксфордского кружка - вашего старого друга Флауда, почетного члена Эктона. Ты должен быть там.
  ‘ Если хочешь, ’ говорю я, прекрасно зная, что ему это не нравится, потому что он будет уговаривать Флауда обвинить Эльзу, а возможно, и меня тоже.
  Позже я получаю записку от Мориса с просьбой встретиться с ним в обычном месте. Надеется ли он на признание или извинится за то, что принес меня в жертву?
  - За вами следили?
  - Разве ты не знаешь, Морис?
  Собор Святого Матфея полон теней, только лужица желтого света у алтаря и полоска над органной музыкой Мориса, последние отблески тусклого дня цвета индиго в окнах. Морис играл гимн ‘Холмы Севера ликуют’, возможно, его мысли витали в Дербишире.
  ‘ Чего ты хочешь, Морис? - Спрашиваю я.
  ‘ Ты же знаешь, Гарри, что все зашло слишком далеко. Я не могу защитить тебя.
  Я смеюсь.
  ‘ В дерьме не только ты, - говорит он, серьезно наклоняясь ко мне. - Я доверял тебе.
  - Боишься, что в конце концов не получишь высшую должность?
  ‘ Заткнись, Гарри! Заткнись и слушай. Он вздыхает. "Слишком поздно сожалеть ... Если ты работаешь на русских".
  -Хочешь услышать, как я буду это отрицать?
  Он хмурится. ‘ Я совершенно уверен, что ты непревзойденная лгунья. Нет, я хочу сказать вам, что Голицын находится в пансионате недалеко от Борнмута с нашими документами – обещает указать нам на кротов КГБ, и не только на службе. Он начал с твоего приятеля Берлина – Исайи Берлина. Насколько я могу судить, его хваленая методология состоит в обвинении евреев и всех, кто когда–либо совершил ошибку, - именно так это работает при внутренних расследованиях в Москве. О, а ты ... он указал на тебя пальцем, но ты это знаешь.
  - Зачем ты мне это рассказываешь, Морис?
  "Я не думал, что может быть хуже, - уныло говорит он, - но они, похоже, одержимы тайной войной против всех, кого подозревают".
  -Уилсон?
  ‘ Они используют друзей премьер–министра - миллионера в плащах - чтобы поднять шумиху в прессе, ну, вы знаете, что это такое. И Джим передаст это в Белый дом".
  -Зачем ты мне это рассказываешь?
  Дик собирается пригласить тебя на встречу в Сенчури Хаус. Там будет Кристофер Филпоттс. Там будет Артур Мартин. Я буду там. Ожидайте допроса на гриле. Вы будете отстранены от работы на время продолжения расследования.
  - Но зачем ты мне это рассказываешь?
  ‘ Не важно почему. Он снимает очки и пощипывает уголки глаз. ‘ Три-четыре дня, максимум неделя – это все, что у тебя есть. Затем он надевает очки на место и пристально смотрит на меня.
  - Я не знаю, почему ...
  ‘ Ты понимаешь, Гарри? он говорит более решительно.
  Я улыбаюсь. Не буду заставлять его объяснять.
  ‘ Хорошо, ’ говорит он, возвращаясь к своей музыке.
  Я возвращаюсь к западной двери под аккомпанемент ‘Веди Меня, о Ты, Великий Искупитель" со всеми остановками. Хорошая шутка, от которой у меня к горлу подкатывает очень большой комок. Мянь, дайони, и пусть тебя убьют, говорим мы. В каждой доброте есть награда, даже для таких, как мы с тобой, Морис.
  Дом в двух минутах езды, но, как и Гай накануне своего перелета в Москву, я выбираю Реформу. Фрэнк, стюард из курительной, приносит мне большой стакан и немного бумаги, и я пишу Дрибергу, обещая доставить материал, о котором он донимал меня несколько дней. Затем я звоню вотдел новостей"" и разговариваю с другом Дилана Томаса, Уоткинсом.
  ‘Мы откладываем газету в долгий ящик", - ворчит он. "А как насчет завтра?"
  - Так тебе нужна эта история или нет?
  Уоткинс предлагает паб на Флит-стрит; я настаиваю на уединенном месте. Когда мы встречались в последний раз, я был на волосок от того, чтобы замахнуться на него. Он отвратителен, ему нельзя доверять, он завсегдатай баров. Но он сойдет.
  *
  К тому времени, как я завершаю свои деловые звонки и расплачиваюсь с пятым и последним такси, уже перевалило за одиннадцать. Я звоню Эльзе, но она не отвечает и не поднимает глаз, когда я захожу на кухню. На столе перед ней лежит раскрытая "Таймс " и тарелка с остатками тоста и огрызком яблока. Она все еще в своей гражданской черной юбке и белой блузке, а пальто, которое она, должно быть, надевала в офис, соскользнуло со стула на кафельный пол. Ее голова покоится на правой руке, и мне не нужно видеть ее лица, чтобы понять, что она плакала. И потому, что мне стыдно, и я чувствую себя виноватым, и я влюблен, и потому, что я не могу сказать ей правду, и потому, что я боюсь быть отвергнутым, я не подхожу к столу и не обнимаю ее. Я говорю первую банальную вещь, которая приходит мне в голову: я спрашиваю ее, хорошо ли у нее прошел день. Я сразу же сожалею об этом, но мой усталый разум все еще роится в деталях моего плана разоблачить безумие, которое привело меня в это место.
  Эльза просто поднимает взгляд на мое лицо.
  ‘ Прости, дорогая, ’ автоматически говорю я и рискну подойти ближе. Но в ней есть спокойствие, которое пугает меня, что-то близкое к отчаянию. Я почувствовал это в Вене и чувствую сейчас.
  ‘ С тобой все в порядке? Все было так, как было раньше. … Это скоро закончится, я обещаю.
  Она закрывает глаза и бормочет что-то, чего я не слышу, и я прошу ее повторить это снова. Она повторяет, и очень твердо. "Теперь все кончено!"
  —Что делать...
  - Я хочу развестись.
  - Ради Бога. Эльза... Ее глаза закрыты. - Посмотри на меня!
  - Хорошо! - сказал я.
  ‘ Нет, черт возьми, не все в порядке. Ты что, не слышал меня? Мне нужно время. Я делаю еще шаг, и она поднимает обе руки, ее пальцы раскрыты, как веер.
  "Держись от меня подальше!"
  ‘ Что? Господи. Разве мы не можем поговорить об этом?
  ‘ Нет. Ты лгунья, и я хочу развода. Больше мне нечего сказать.
  — Я хочу объяснить...
  ‘Это совершенно ясно", - говорит она. ‘Ты фальшивка. Все в тебе - ложь".
  ‘Er mwyn duw, Elsa.’
  - Подделка!
  -Ты же знаешь, что я не такой.
  ‘ Теперь знаю. ’ Ее стул скрипит, когда она поднимается. - Ты предал меня.
  - Черт возьми, я пытаюсь защитить тебя.
  ‘ Уйди с моей дороги, ’ говорит она.
  ‘ Нет, пока ты не поговоришь со мной. ’ Я протягиваю к ней руку, но она отводит мою.
  ‘ Ты ублюдок. И она дает мне пощечину так сильно, что я теряю равновесие. - Ублюдок, - повторяет она.
  - Скажи мне почему.
  На этот раз я хватаю ее за запястье и отворачиваю руку.
  ‘ Ты хочешь знать, ублюдок, ’ говорит она, ее голос звенит от тихой ярости. ‘ Вся твоя жизнь - ложь. Боль и ущерб, которые ты причинил ..."
  ‘ Нет. Что они тебе сказали? Это дерьмо.
  ‘ Нет? Что значит "нет"? Всего две ночи назад ты трахал секретаршу. Отрицай это! Ее прекрасные карие глаза влажны от слез. "Продолжай!"
  Как я могу? Я могу только смотреть на нее.
  -Ты не можешь!
  ‘ Я хочу объяснить. Ничего особенного, поверь мне, дорогая. Это была... работа.
  ‘ Не называй меня дорогой, ’ говорит она. - Тут нечего объяснять. А теперь ты меня отпустишь?
  Я стою немой и прикованный к месту, как статуя с острова Пасхи. Наши взгляды встречаются, и я вижу гнев, я вижу боль: что мне делать? Я открываю рот, чтобы заговорить, но прежде чем я успеваю придумать, что сказать, она уходит.
  Той ночью я лежу без сна в комнате для гостей, а на рассвете слышу, как она ходит по нашей спальне, вытаскивает большой чемодан из шкафа, вынимает содержимое из ящиков старого комода, который она использует для хранения нижнего белья и блузок. Я мог бы сказать ей остаться, что я ухожу, но у меня нет сил смотреть ей в глаза. Я знаю, что хочу сказать – что я совершал ошибки, я нехороший человек, но я люблю ее, что бы она ни сделала, но я не могу быть честным, не сделав ее соучастником. Так что я лежу в маленькой кладовке и слушаю, как она стучит сумками по лестнице. Слишком поздно, я подскакиваю к окну на лестничной площадке в передней части дома. Перед домом останавливается такси, и через минуту оно сворачивает с улицы. Я заглажу свою вину перед ней, и я должен верить, что она мне позволит. Если я буду думать о каком-то другом финале, я не справлюсь в ближайшие несколько дней. Я должен сосредоточить всю свою боль и гнев. Я знаю, кто виноват, и отхожу от окна с яростной решимостью устроить скандал.
  49
  30 Марта 1966 года
  ПАРНИ ИЗ CLIVE переехали в квартиру напротив: квартира 2, номер 11, над старой миссис Холланд. Откуда я знаю, что это Клайв? Я чувствую его присутствие, как зиму, пробирающую до костей. Это черный пес-призрак дороги, гвиллги. Там пара его головорезов формата А4 с чайником и фотоаппаратом, и рано утром их сменит еще пара. К тому времени я буду в постели в нашей комнате для гостей. Да, я рада, что Клайв здесь, потому что, если мне удастся это провернуть, вкус будет еще слаще. ‘Не держи зла, чтобы оно не затуманило твой разум", - учили нас, но иногда это помогает тебе видеть вещи более ясно. Моя очередь мочиться на тебя, Клайв.
  Сейчас я сижу на кухне с холодным чаем и тарелкой тостов, пальто, которое Эльза забыла положить на стул рядом со мной. Я поднимаю его и прижимаю ошейник к лицу, вдыхаю запах ее духов и на какое-то время чувствую себя вялым, как пожиратель лотосов, неспособный встряхнуться ради какой-либо цели. Она позвонила в субботу: она отправляла такси за новыми вещами, и это было все, что она была готова сказать. Отбрасывая пальто, я встаю и иду к раковине за стаканом воды. Завтра в стране проходят всеобщие выборы. Опросы общественного мнения предполагают, что Уилсон победит, и если ему это удастся, его правительство построит полмиллиона новых домов в течение следующих четырех лет. Я ожидаю, что Энглтон назовет это коммунизмом. Первые результаты ожидаются рано утром в пятницу. К тому времени я буду либо поджаривать Wilson с хорошим солодом, либо запрусь в специальной камере. Но все зависит от того, чтобы оставаться свободным отдать свой голос.
  Дик не торопился вызывать меня в Сенчури-хаус. Возможно, остаточное уважение ко мне или вполне естественное нежелание допустить возможность того, что офицер, которому он доверил ловить шпионов три года назад, может оказаться одним из них. Какой бы ни была причина, он позволил мне расставить все по своим местам. За четыре дня, прошедшие между моей встречей с Морисом и интервью с Диком, я смог снять комнату недалеко от Паддингтонского вокзала, забрать микрофильмы из банковской ячейки и оставить копии своему адвокату, проверить список дежурных МИ-5 в ночь выборов и наметить маршрут входа в здание и выхода из него. Я поеду на маленьком "Спрайте" Эльзы – она оставила ключи в доме – и перенесла копировальную камеру в комнату в гостевом доме "Паддингтон". Джек подарил мне в Вене еще одну игрушку ЦРУ: "Я не люблю оружие, но у High Standard HD22 есть глушитель, похожий на те, что вы видите в фильмах, и это должно напугать до смерти любого, кто встанет у меня на пути".
  Утром после встречи с Диком произошла странная вещь. Одна из секретарш D3 зашипела на меня в коридоре. Я остановил ее и потребовал объяснений. К моему великому удивлению, она сказала: ‘Вы портите наш Сервис’.
  -Мне лично?
  ‘ Ваша клика - распространяющая ваш яд. Она сказала, что не боялась высказывать свое мнение, даже если все остальные в МИ-5, казалось, боялись, и наше обращение с бедным мистером Стивенсом было позорным!
  В итоге моя встреча с Диком продлилась всего десять минут. Он не захотел говорить об уликах. ‘Этого достаточно", - сказал он, и хор старших офицеров, которых он пригласил на собеседование, согласился со мной. Я горячо запротестовал, потому что они ожидали этого от меня. Филпоттс грубо отозвался о моем послужном списке и процитировал ‘подозрения нашего друга Анатолия’, а Мартин обвинил меня в том, что я завел плохую компанию в Оксфорде и препятствовал расследованию FLUENCY.
  "Эта охота на ведьм разрушает Службу", - сказал я и повторил разговор с секретаршей, которая обратилась ко мне в коридоре.
  - Именно так сказал бы советский "крот", - усмехнулся Филпоттс.
  ‘В этой комнате слишком много людей, и я думаю, что это ты", - сказал я, процитировав Маркса (Граучо), а затем обозвал его ‘придурком’. После этого начался скандал, и все закончилось тем, что "Школьный учитель’ выгнал меня из своего кабинета. В тот же день наблюдатели переместились в оперативный пункт над миссис Холланд.
  Я облегчил им задачу, бродя из паба в клуб большую часть двух дней и возвращаясь домой, пошатываясь, только ко времени закрытия. Бедный Гарри, должно быть, плохо это воспринимает, потому что он пьет как рыба. Сначала жена (о, да, они узнают), потом Обслуживание. Все, что у него осталось, - это его свобода, и он потеряет и ее в свое время. Я надеюсь, что Райт и остальные из них слышат это от наблюдателей. Я ставлю спектакль, которым гордился бы Дирк Богард.
  Я плохо сплю и рано встаю. В девять часов я захожу за угол за "Таймс" и завтракаю своей любимой жирной ложкой.
  - С вами все в порядке, мистер Воэн? Спрашивает Тони, итальянская владелица ресторана. - Ты выглядишь немного потрепанно.
  За мной заходит один из парней Клайва, и когда он встречается со мной взглядом, я улыбаюсь. - Как Клайв?
  Он, должно быть, недолго играл в эту игру, потому что выглядит совершенно сбитым с толку.
  ‘Старые лаги - самая сложная мишень для преследования’, - говорю я. "Помните, соблюдайте дистанцию".
  ‘Хорошо, - говорит он, вставая из-за стола, - я запомню’, и к тому времени, как Тони возвращается с его заказом, он уже уходит.
  ‘ Ему не понравился мой вид, Тони, ’ говорю я. Тони считает меня ‘очень забавным человеком’.
  Я прочитал в The Times , что лидер консерваторов Тед Хит был в ‘вызывающем настроении’ на своей последней пресс-конференции, что, несомненно, означает ‘смирился с поражением’. Я плачу хозяйке пансиона Сноудон в Паддингтоне дополнительные два фунта за телевизор, по которому можно посмотреть программу "Результаты". Лейбористам нужна большая картонная стрелка Би-би-си, чтобы набрать три процента голосов и получить что-то вроде большинства в сто мест. Это был бы исторический результат.
  Остаток утра я посвящаю сжиганию личных бумаг и выяснению нового адреса и номера телефона Эльзы. В полдень я возобновляю свое тихое представление "разваливаюсь на части" в "Старой звезде" на Бродвее и заканчиваю его двумя часами позже в "Реформе". На этот раз зрители держатся на расстоянии, так что нет ничего особенного в том, чтобы заказать виски, которое я не пью. Я ношу пистолет с глушителем в пальто, и в клубе у меня возникает неприятный момент, когда портье – мой старый друг Мейсон – настаивает на том, чтобы повесить его для меня в гардеробе. У МИ-5 будет клубная марионетка, к которой она сможет обратиться, чтобы присматривать за мной. Я притворяюсь, что засыпаю в одном из кресел на галерее с видом на атриум, "Таймс" лежит у меня на коленях, как юбка. Кто знает, кто из седых голов, дремлющих в креслах под портретами либеральных государственных деятелей прошлого века, тот, кто наблюдает за мной, и есть ли вообще кто-нибудь? Я чувствую присутствие призрака Гая Берджесса, и когда я закрываю глаза, то снова слышу его голос, эхом отдающийся в галерее: ‘Ты не можешь винить во всем этом Энглтона и ЦРУ, старина", - говорит он. ‘Служба существует для защиты немногих – членов клубов, подобных этому. Это их инструмент, и его ярость обратится против любого, кто угрожает их интересам".
  Мне приходит на память кое-что из того, что живой, неистовый Парень когда-то читал мне в этом месте, и, поскольку еще есть свободное время, я бреду по галерее в библиотеку и ищу издание "размышлений из тюремной камеры" драматурга Оскара Уайльда. Великий человек отбывал наказание за грубую непристойность, и двадцать лет назад Гай произносил его слова со слезами на глазах. Поскольку я готовлюсь преподнести свой сюрприз на Службе, этот короткий отрывок послужит и моей апологией.
  Больше всего я виню себя за всю моральную деградацию, которую я позволил тебе навлечь на меня. Основа характера - сила воли, и моя воля полностью подчинилась твоей.
  На улицу, известную как Пэлл-Мэлл, падают крупные капли дождя. Молодой человек, с которым я разговаривала в кафе Тони, прячется в дверном проеме на углу Ватерлоо-Плейс, в то время как его подруга движется по противоположному тротуару так медленно, что последние пассажиры в час пик спотыкаются о его ноги. Не спешите, ребята. Я собираюсь отдать свой голос.
  Мой избирательный участок находится в приходском зале церкви Святого Матфея. Я взял за правило посещать его во время службы в прошлое воскресенье и слушал через открытую дверь, как Морис сопровождал английскую паству в бесстрастном исполнении нашего великого валлийского гимна "Веди меня, о Ты, великий Искупитель". Сегодня вечером у дверей стоит группа кассиров с красными, синими и желтыми розетками. Моя соседка, миссис Бойкот, поддерживает тори, и когда мы встречаемся взглядами, она приветственно улыбается, как каждый из нас, уверенная, что зятю Гарольда Спирса можно доверять в том, что он проголосует правильно. ‘Всего два часа до закрытия избирательных участков, мистер Воэн", - говорит она. "Вы любите все делать аккуратно".
  ‘ Да, миссис Бойкот, это правда, ’ говорю я, невнятно выговаривая слова для мальчиков Клайва, прячущихся в подъездах поблизости. Я надеюсь, что они выполнили свой демократический долг. Внутри зала сотрудники избирательного участка сидят за длинным столом на козлах, записывая имена и раздавая бюллетени для голосования. Я несу свой к кабинке. Действующий член парламента - парень по фамилии Смит: окончил Итон и Нью-колледж в Оксфорде (до меня); банкир с величественным домом в Беркшире. Консерватор, естественно. Я ничего не знаю о лейбористе, но отдаю ему свой голос. Под пристальным взглядом молодой женщины, которая охраняет урну для голосования, я складываю и вывешиваю бюллетень, затем отворачиваюсь и направляюсь к двери. Но вместо того, чтобы выйти на улицу, я открываю дверь в стене слева от нее, которая ведет в церковь.
  ‘Ты не можешь туда войти", - кричит кто-то.
  О да, я могу, и я делаю это, плотно закрывая за собой дверь. К тому времени, когда молодой парень с избирательного участка находит меня, я стою на коленях, притворяясь, что молюсь.
  - Извините, сэр, но вы не можете здесь оставаться.
  - Ты встаешь между мной и моим создателем?
  - Мне очень жаль, - снова говорит он.
  ‘Так и должно быть", - говорю я. "А теперь отвали, ладно?"
  Я иду на звук его шагов, когда он возвращается на избирательный участок за советом, и в тот момент, когда он уходит, я поднимаюсь с колен. Дверь с западной стороны церкви выходит на улицу Святой Анны. Я знаю, что она заперта изнутри, и только на засов, и что отец Тертл потерял ключ. Сейчас чуть больше восьми, и, быстро шагая по улице, я пытаюсь подсчитать, сколько времени у меня есть до того, как зазвонит будильник. Гарри сбежал, как его старый приятель Гай, спросят они себя, или он просто играет? От Сент-Энн я срезал путь через жилой комплекс Пибоди к Эбби Орчард-стрит. Затем двор Дина, территория аббатства и через сторожку в Санктуарий, где мне удается поймать такси. 8.45 вечера
  - Керзон-стрит, пожалуйста.
  Мои мысли и пульс учащаются, и на мгновение это ощущение напоминает мне Вену 48-го года, когда советский агент выстрелил в меня из пистолета. Водитель хочет поговорить о выборах, но вполне доволен звуком собственного голоса. Он высаживает меня в нескольких ярдах от себя, чтобы я мог сделать то, что делал последние три года, и войти в вестибюль, как будто ничего не произошло и генеральный директор ждет встречи со мной.
  Моя правая рука лежит на глушителе в кармане пальто, пистолет прижат к груди, но, подходя ко входу, я чувствую себя полным дураком из-за того, что взял его с собой. Я надеюсь увидеть "Бобби" Робертса на дежурстве за стеклом в нише безопасности, и я вижу.
  - Я думал, вы нас бросили, мистер Воэн, - говорит он.
  ‘ Возвращаюсь на тот берег, Бобби, нужно убрать со стола. О, вот... Я достаю из кармана куртки временный пропуск, который стащила в последние дни, и засовываю его под стекло. - Я отдала свой второй.
  Это мое первое серьезное испытание. Я не могу наставить на него пистолет, потому что он просто из тех парней из королевы и страны, которые ставят долг превыше своей жизни и стремления к будущему счастью. Я смотрю, как он поднимает пропуск перед своим носом.
  ‘ Брось, Бобби, ’ говорю я. - Я обещал жене, что буду дома смотреть Би-би-си. Я тебе говорил? Ее отец член парламента от консерваторов". (Я знаю, что Бобби тоже тори.)
  - Я, пожалуй, позвоню дежурному офицеру, сэр.
  Кто-то сказал ему, что мой допуск аннулирован, и вот я нахожусь вне обычного рабочего времени.
  ‘ Не утруждай себя, - говорю я, - я иду посмотреть, что делается. - И, выхватив пропуск из его пальцев, поворачиваюсь к лифтам. "Лейбористы на пятьдесят мест".
  50
  31 Марта 1966 года
  Я ОТОДВИГАЮ задвижку и нажимаю на латунный рычаг до пяти, и последнее, что я вижу, когда лифт начинает подниматься, - Бобби тянется к телефону. В любой обычный вечер дежурный офицер принимает звонки и отслеживает распечатку на телетайпах, и не более того. Уайли - офицер, занесенный в список. Если мне повезет, он доберется до лифта, чтобы встретить меня; если нет, он сразу позвонит Эф-Джею. Я беру пистолет с глушителем и засовываю его в карман пальто. Без насилия, пожалуйста.
  Юный Уайли, должно быть, побежал по коридору мне навстречу, потому что лифт резко останавливается, и он оказывается там, чтобы поднять решетку.
  Я не знаю Уайли, но он, кажется, знает меня. ‘ Нам сказали, что ты переехал, ’ говорит он с дрожью в голосе. Он серьезный на вид парень, окончил государственную школу, а не государственную, и откуда-то с севера Англии. Для юного Уайли это будет трудная ночь.
  ‘ Забрать свои вещи, ’ говорю я, - если можно? Уточните у DDG, если хотите.
  Он одаривает меня застенчивой улыбкой. - Лучше я.
  Это дни БЕГЛОСТИ, когда никто не осмеливается проявлять инициативу. Уайли всегда был готов к процедуре, чего я и хочу от него.
  Мы идем бок о бок по коридору, обшитому тиковыми панелями, в переднюю часть здания, мимо кабинетов заместителей директоров, банковских учреждений, персонала, пока ковер не заканчивается и его не заменяет заляпанный линолеум, а потолок не покрывается пятнами сырости и никотина. Здесь больше никого нет на дежурстве: Уайли - капитан, первый помощник и команда. Я смотрю, как он возится со своим ключом. ‘ Наконец-то, - говорит он, отступая в сторону, пропуская меня. Остатки его ужина на столе и на подлокотнике единственного мягкого кресла - шпионский триллер Лена Дейтона. ‘ Развлечение, ’ говорит он немного смущенно. ‘Хотел бы я, чтобы здесь было побольше таких книг". Он машет передо мной книжкой в мягкой обложке. "Все это такая чертова рутина".
  Вдоль одной стены обычные серые шкафы для документов государственной службы, вдоль другой - старая армейская походная кровать для спокойных ночей, каковыми являются большинство ночей. Дверь в стене напротив ведет в маленькую будку без окон, где телетайп набирает сообщение.
  "Это могло бы стать твоим приключением", - говорю я с расцветом.
  Он смеется. - Возможно.
  - Лучший чек.
  ‘ Хорошо, я так и сделаю. Он обходит стол и входит в комнату связи. Молодой Уайли, искатель приключений, только есть что-то в его манерах, скрытность, неуверенность в себе, что наводит на мысль как раз об обратном. Я не ожидаю, что он доставит мне какие-либо неприятности. Телетайп останавливается, и я слышу, как он отрывает сигнал от рулона. ‘ Ничего страшного, ’ кричит он мне в трубку и мгновение спустя шаркающей походкой возвращается в кабинет, не сводя глаз с бумажки в своих руках.
  ‘ Сядь, Уайли, ’ тихо говорю я, и он тут же поднимает на меня взгляд. У него отвисает челюсть (да, такое случается). ‘ Вот этот. И я указываю пистолетом на стул по другую сторону стола. ‘ Сядь сейчас же! Но он слишком потрясен, чтобы пошевелиться. ‘ Проснись! Я направляю пистолет справа от него и стреляю в стену, и звук не громче, чем от удара книги в твердом переплете о ковер, но, думаю, от этого становится только страшнее.
  Руки на стол. Делай, что я говорю, и у тебя будет своя захватывающая история, которую ты сможешь рассказать. Ключи от офиса генерального директора – где они?
  Он открывает рот, чтобы заговорить, но передумывает.
  ‘ Господи. Я делаю шаг вперед и прижимаю дуло пистолета к его виску, затем выдергиваю его стул из-за стола. ‘ Ты знаешь, как долго я занимаюсь такого рода работой? Я собираюсь начать с твоих коленных чашечек, ’ я направляю пистолет на его левую, - и это создаст адский беспорядок. Итак, еще раз, где ключи от кабинета генерального директора?"
  Он закрывает глаза, его лицо искажается сомнением и мукой. ‘ Нет. Нет, нет...
  Я бью его прикладом пистолета, прежде чем у него появляется шанс сказать это снова, и он соскальзывает со стула. Затем, поставив ногу ему на грудь, я упираюсь стволом в его коленную чашечку. ‘ Я считаю до трех. Раз. Ты никогда больше не сможешь нормально ходить. Два. Позвольте мне сказать вам, молодой человек, оно того не стоит. Три...
  ‘ Шкаф у двери! Он подтягивает колени к груди и перекатывается на бок, обхватив голову руками. - В буфете.
  - Ключ от буфета?
  - В верхнем правом ящике стола.
  ‘ Очень мудро, ’ говорю я. - Ты сделал правильный выбор.
  Пока я связываю ему руки, звонит телефон, и я игнорирую его, но минуту спустя он звонит снова. Кажется, кто-то хочет срочно поговорить с Дежурным. ‘ Есть идеи, кто это может быть? Уайли не отвечает. Ему стыдно; ему не должно быть.
  ‘Никогда не спорь с оружием", - говорю я. "Если бы я был настоящим ублюдком, я бы не дал тебе никаких шансов".
  Но телефон вызывает беспокойство. Рано или поздно звонивший отправит поисковую группу в дежурную часть.
  У меня есть ключ; знаю ли я комбинацию? Линда была так уверена. Я возвращаюсь к лифтам и захожу в Секретариат. По-прежнему никого. "Крутых шляпников" на пятом этаже никогда не бывает в это время; на третьем могут быть юниоры; на первом этаже есть королевы, и, возможно, в баре проходят выборы, но я знакомое лицо, и есть хороший шанс, что новости о моем грехопадении еще не дошли от пятого до остальных.
  Лампочка над дверью генерального директора горит красным, напоминая мне, что меня нет в его дневнике. Долгий путь между рядами столов с закрытыми пишущими машинками нужен для того, чтобы генеральный директор успел активировать новый электронный замок, который превращает его офис в крепость, ключ есть только у меня. Замок с удовлетворительным щелчком отодвигается. Я закрываю за собой дверь и включаю свет, и меня встречает суровый портрет первого генерального директора: Вернон Келл не был другом демократии. У стены справа от него - черный сейф генерального директора, такой же грубо утилитарный, как пушка в капитанской каюте военного корабля. Внутри сейфа хранятся секреты, которые генеральные директора никому не доверяют хранить, и когда их разорвут на куски и сожгут, их будет невозможно полностью отрицать.
  Легким движением большого и двух пальцев по циферблату с комбинацией я перевожу его вперед и назад на день рождения Линды в марте – 2, 0 и 3, – а затем на годы, когда она была замужем за своим мужем–солдатом - 1 и 5, – и дергаю ручку вниз, прежде чем у меня появляется время усомниться в ней. Замок с лязгом отодвигается, и за те секунды, которые мне требуются, чтобы распахнуть дверцу сейфа, я люблю ее.
  Медали и почетные звания Фернивала Джонса хранятся в плоских черных витринах на верхней полке. На трех других: аккуратные стопки личных дел светло-желтого цвета во влагостойких полиэтиленовых пакетах и три Y-образных ящика, которые МИ-5 использует для сбора материалов о людях, которых она подозревает в шпионаже, вроде меня. С этого я и начинаю, и на первой коробке, которую я достаю с полки, сверху приклеено мое имя! У меня нет времени рассматривать его, и это может испортить предстоящий сюрприз, поэтому я беру вторую коробку, на которой маленькими черными буквами написано: Норман Джон УОРТИНГТОН. С легкой дрожью удовольствия я ломаю печать, чтобы убедиться, что мой друг Норман - премьер-министр нашей славной страны. В коробке лежит толстое личное дело, и да, в этом нет никаких сомнений: там есть отчеты о Гарольде Уилсоне еще сороковых годов. Доказательства OUTSHEAF также здесь, а также расшифровки телефонных разговоров премьер-министра со своими друзьями по бизнесу, Каганом и Штернбергом. Я хочу всего этого, у меня все это есть, и я должен немедленно уйти с этим.
  Я ставлю пустую Коробку Y обратно на полку и, только закрывая сейф, вспоминаю, что есть еще одна. У меня есть то, за чем я пришел, и нельзя терять ни секунды, но я шпион, любимая, и мое чертово ненасытное любопытство всегда берет надо мной верх. О, и на этот раз я рад. На самом деле, я чувствую прилив радости лучше, чем секс, лучше, чем музыка Майлза Дэвиса, потому что имя на третьей коробке - сэр Ричард Голдсмит УАЙТ. Я просматриваю некоторые материалы, и к Дику тоже относятся как к подозреваемому – кандидату на роль "крота" на самом верху службы, главной шпионки ЭЛЛИ. Я беру ровно столько, чтобы смутить.
  В приемной есть пара пустых пакетов для конфиденциальных отходов, и я использую один из них для переноски папок. Телефон начинает звонить, когда я высыпаю их в пакет: кто, черт возьми, возьмет трубку в такой поздний час? Возможно, шарик уже поднялся, и Эф-Джей направляется в офис. Я возвращаюсь по своим следам к аварийной лестнице напротив Банка и легким галопом спускаюсь на пять пролетов к единственному другому выходу из здания. До сих пор все шло гладко, но мне не нужно дергать за двери, чтобы убедиться, что они заперты, и у меня нет другого выбора, кроме как выйти через вестибюль. Я могу только молиться, чтобы мистер Уайли все еще был привязан к стулу. Я выйду из коридора котельной с мешком через плечо, как угольщик, и, если Бобби Робертс в здравом уме, он спросит меня, почему я не воспользовался лифтом, как подобает джентльмену.
  Но Бобби слушает свое радио. Я почти пересекаю вестибюль, прежде чем он замечает меня. ‘ Мистер Воэн! Дверь ниши безопасности открывается. - Мистер Воэн.
  Я поворачиваюсь к нему: "Во плоти, Бобби’ - и поднимаю мешок. - У меня есть то, за чем я пришел.
  - Нехорошо, - говорит он, подходя ко мне, - совсем нехорошо.
  Я сжимаю пистолет в кармане пальто. - Что нехорошо, Бобби?
  ‘ Вы были правы, сэр. Социалисты получат большинство. Бедный Бобби смотрит на меня, как побитая собака.
  ‘В этом-то и беда демократии", - говорю я, и он соглашается.
  ‘ Могу я пожать ваше ’и", сэр? - спрашивает он. - Было приятно.
  И тебе удачи, Бобби. Я сожалею о неприятностях, которые вас ожидают, но простите меня, если дождь, падающий мне на лицо, никогда не был мягче, а лондонский воздух никогда не был слаще на вкус. Ублюдки, вы у меня в руках.
  51
  Я ПРИЕЗЖАЮ В Сноудонский пансионат и обнаруживаю, что другие постояльцы собрались в гостиной и смотрят телевизор. Миссис Моррис пытается уговорить меня присоединиться к ним и выпить шерри. ‘Мистер Пэрри такой же продавец, как и вы", - говорит она. Я благодарю ее, но отказываюсь, и спрашиваю, не будет ли она настолько любезна, чтобы предоставить мне ключ на ночь глядя? "О, я не буду спать всю ночь", - говорит она.
  Мой двухместный номер на втором этаже с видом на железнодорожные пути. Стены отсырели, бумага по углам облупилась, потолок канареечно-желтый от сигаретного дыма, а на покрывале остались пятна от медового месяца. Ночной поезд дребезжит по стеклам, и когда я включаю телевизор, чтобы посмотреть репортаж Би-би-си о выборах, ведущий теряется в снежной буре. Атмосфера напоминает мне о военных годах, когда я был молод и мог во всем разбираться.
  Под окном стоит дешевый стол из фанеры, и с помощью обеих прикроватных ламп я могу создать круг света для камеры. Затем я наливаю большую порцию виски и устраиваюсь на кровати с бумагами. Я начинаю с конца папки Уилсона, с того, что, как я понимаю, является свидетельством о рождении мистера Нормана Джона Уортингтона. Это было написано B1a всего через несколько недель после того, как Уилсон был избран в парламент в 1945 году.
  Заинтересованность в обеспечении безопасности Гарольда Уилсона и обоснование открытия досье вытекают из комментариев, сделанных о нем некоторыми членами государственной службы-коммунистами, которые предполагают, что у него схожие политические взгляды.
  Уилсон вел переговоры о торговой сделке с Советским Союзом, и по соображениям безопасности Служба отчаянно пыталась помешать ему добиться успеха. Наш союзник в военное время теперь был нашим врагом, но Лейбористы так стремились заключить торговое соглашение, что разрешили тайный экспорт нового истребительного двигателя и были на волосок от того, чтобы продать Москве весь самолет целиком.
  Было замечено, что Уилсон был близок к члену Политбюро и министру торговли Микояну, и устраивал с ним эпические ночные попойки. Еще минута - и впервые возникает вероятность заговора с целью шантажа. Считалось, что Уилсон сблизился как с женщиной из его штаба, так и с гражданкой России, и у КГБ могут быть фотографии компрометирующего характера. Никаких доказательств этому утверждению представлено не было, ни имен, ни дат.
  В 1951 году, когда Уилсон ушел из правительства, последовал еще один шквал протоколов и информационных материалов. Сообщалось, что ЦРУ было обеспокоено его поведением и подозревало его в том, что он был попутчиком. И, судя по множеству слухов и догадок, которые появлялись в его досье в пятидесятые годы, Служба серьезно отнеслась к этой возможности. Двенадцать визитов в Россию за десять лет и встречи с высшими советскими руководителями: Мистер Уилсон направляется в Москву. Записка, сделанная рукой Питера Райта, предлагает такую точку зрения: Никому и никогда не должно быть позволено стать премьер-министром после двенадцати поездок в Москву.
  Уилсон, кажется, выполнял какую-то работу в пятидесятых годах для компании, импортирующей древесину из Москвы. Берет ли он взятки за политические услуги? поинтересовался заместитель генерального директора. И Служба начала отслеживать деятельность деловых партнеров, таких как Каган и Штернберг, газетчик Роберт Максвелл и Бернштейн, председатель Granada Television. Московская радиостанция жаловалась, что Уилсон часто пропадает с радаров в России, и в совместном Пятом и Шестом отчете был сделан вывод, что он состоял в ‘неподобающих отношениях’ со своим политическим секретарем и, вероятно, также спал с депутатом от лейбористской партии Барбарой Касл. И есть еще одно примечание от Райта: Данные свидетельствуют о том, что Уилсон был скомпрометирован во время одного из своих визитов в Москву, между 1956 и 1959 годами, и что у КГБ есть фотографии и кассеты, на которых он запечатлен со своей секретаршей. Улики? В деле их нет.
  Это подводит меня к расследованию дела ОУТШИФА. В первые несколько недель 1963 года разведывательные службы по обе стороны Атлантики были сбиты с толку дезертирством Филби, а затем избранием нового лидера лейбористов. Было ли это еще одной большой победой Москвы? Райт и Энглтон верили в это, и Голицын подтвердил их подозрения. Райт написал меморандум под названием "Два года советских побед" в пользу Дика и Ф. Дж.
  1963
  Январь: "Крот" в верхушке МИ-5 информирует Филби, а Хью Гейтскелл отравлен.
  Февраль: Гарольд Уилсон становится лидером Лейбористской партии.
  Июнь: КГБ инспирирует позор военного министра Джона Профумо, пытаясь ускорить падение правительства консерваторов.
  1964
  Октябрь: Лейбористы побеждают на всеобщих выборах в Великобритании, и советский агент влияния занимает 10-е место: Гарольд Вильсон.
  Декабрь: неспособность Вильсона оказать материальную поддержку американским действиям во Вьетнаме является еще одним свидетельством коммунистического влияния на британскую политику.
  Райт был осмотрителен, пока Холлис был у руля, но Ф.Дж. едва успел спрятать ноги под стол генерального директора, как на него оказали давление, чтобы он санкционировал кампанию в прессе по дискредитации нового премьер-министра. У нас есть более высокий долг перед страной и нашими союзниками, утверждал Райт, и если мы не добьемся изменений, дело может выйти из наших рук.
  Только у одного из наших союзников хватило бы воли и средств вмешаться, но Райт в любом случае разъяснил это Дику и Ф.Дж.: Начальник контрразведки ЦРУ предложил свою полную поддержку любым действиям, которые мы сочтем необходимыми для обеспечения удовлетворительного решения этой проблемы, - написал он.
  Я добрался до начала файла. Там есть еще один меморандум, и это самая безумная и пугающая вещь, с которой я сталкивался за более чем двадцать лет работы шпионом. Датированное на следующий день после секретного визита Энглтона в Лондон две недели назад, оно было написано Райтом и отправлено руководителям МИ-5 и МИ-6:
  Я не могу не подчеркнуть важность немедленных действий, если мы хотим сохранить особые отношения с американцами. ЦРУ теряет терпение и готово подумать о немыслимом. В частной беседе после нашей встречи 14 марта Джим Энглтон указал, что ЦРУ стремилось ‘избавить нас от нашей проблемы’. Он сказал: "С этими вещами можно справиться!’ Я не счел разумным расспрашивать дальше на данном этапе, но все, что вы вообразите, будет близко к истине! Мне нет необходимости напоминать вам, что отказ нашего правительства предложить Соединенным Штатам свою полную поддержку в войне во Вьетнаме оставил у нас очень мало друзей в Вашингтоне.
  Его загадочная фраза ‘что бы ты ни вообразил’ подобна удару под дых. Вообразить? Мне это не нужно. Встав с кровати, я подхожу к окну и открываю его, чтобы подышать свежим воздухом. Сквозняк закручивает дым от большей части пачки сигарет в причудливые узоры, которые напоминают мне о той ночи, когда Энглтон сказал мне, что Уилсон - агент. Тогда я не сомневался, что он способен вообразить все, что угодно. Возможно, несчастный случай, террористический акт или необъяснимая болезнь: своего рода кровавые авантюры, которые ЦРУ любит проворачивать в банановых республиках. Кто может быть уверен в том, что творится во тьме разума этого человека?
  Я использую два фильма для подготовки первого пакета, еще два - для второго, и я приступаю к третьему, когда Би-би-си призывает лейбористов, у которых большинство - более пятидесяти мест. К этому времени начальство уже знает, что я натворил. У меня есть время только взглянуть на досье Дика, но я распознаю едкость его прозы. Его дружба с Энтони Блантом и его неудача с Филби в пятидесятых, его вообще плохой послужной список: Эвелин ничего не утаивает. Позволил ли он Филби сбежать, чтобы избежать смущения и критики его послужного списка?
  Я кладу папку в большой мягкий конверт с запиской: Дику с моими поздравлениями! Гарри, и я адресуем это сэру Дику Уайту и помечаем как личное.
  В гостиной Сноудона остались только закоренелые выпивохи, но они слишком поглощены друг другом и телевизором, чтобы заметить меня. Спортивная машина Эльзы припаркована за углом, и, заводя ее, я испытываю чувство тихого удовлетворения. Мчась по пустым улицам с опущенной крышей автомобиля, это тихое удовлетворение наполняет меня, как заключительная часть великой симфонии. Опьяненный собственной дерзостью, я нажимаю на газ и наполняю город ревом двигателя. Первая посылка фильмов в Daily Mirror в Holborn Circus для немедленной доставки Уоткинсу в отдел ночных новостей. Вторую посылку я опускаю в почтовый ящик возле собора Святого Павла; третью - в Вестминстерском дворце. В такой вечер, как этот, я думаю, можно с уверенностью предположить, что Том Дриберг был избран на следующий срок и вернется, чтобы забрать свою корреспонденцию.
  К настоящему времени Специальное подразделение уже установит марку и номера машины и обыщет наш дом в поисках улик относительно моего местонахождения и намерений. Но мне нужно доставить последнюю посылку, от Дика, и я отдаю ему пистолет. Поэтому я паркую "Спрайт" в нескольких улицах от ворот Королевы Анны и иду пешком. В доме номер 21 горят огни, водитель Дика припаркован снаружи, а у двери стоит полицейский. Они ничего не узнают ни о моих действиях, ни о панических разговорах, происходящих внутри.
  ‘ Посылка для шефа, ’ говорю я и протягиваю ее полицейскому.
  ‘ Вы можете доставить это сами, сэр, ’ говорит он, поворачиваясь, чтобы постучать в дверь.
  Я бросаю его на ступеньку, прежде чем он успевает это сделать, и ухожу. Он зовет меня вслед, и я ожидаю, что он бросится в погоню, но до угла всего несколько ярдов, и я бегу так быстро, как только скрываюсь из виду.
  Предвыборная вечеринка в Сноудоне закончилась, и миссис Моррис собирает грязные стаканы. Она говорит, что я выгляжу очень бодрой для столь раннего часа и что я, должно быть, лейбористка. По телевизору в моей спальне показывают Гарольда Уилсона, обещающего экономический рост. Я выключаю его и вызываю приемную для внешней линии.
  ‘ Эльза? Это ты?
  ‘ Они сказали, что ты можешь. Она расстроена.
  - И “они”, я полагаю, слушают.
  Она не отвечает.
  - Постарайся думать обо мне только лучшее, что бы “они” тебе ни говорили.
  - Что ты натворил, Гарри?
  ‘ Я пытаюсь разобраться в этом, - говорю я. – Не могу сказать вам, как... они знают … Послушай, я просто хочу, чтобы ты знала, что я люблю тебя и что я делаю это для нас обоих, и...
  - Где ты, Гарри? - спросил я.
  Фи-и-фи. Это больно.
  ‘ Я имею в виду... Ты ведь никуда не собираешься, правда? ’ быстро спрашивает она.
  -Я никуда не собираюсь уходить.
  - Вы близки?
  ‘ Да, я близко. Но сейчас я собираюсь поспать, кариад. Только помни, что я люблю тебя и помни, кто я такой – человек, которого ты знаешь. Я обещал тебе, что все устрою. У меня есть.
  ‘ Гарри. Подожди, Гарри. Где ты?
  Я медленно отодвигаю трубку от уха и вешаю. Ее настойчивость потрясла меня. Такое чувство, будто кто-то давит мне на грудь гирями, похожими на те, которые использовали, чтобы заставить ведьм признаться. Папки лежат открытыми на кровати, и я сбрасываю их на пол, чтобы можно было лечь на спину с закрытыми глазами. Гарри Вон дружил с Гаем Берджессом: они скажут ей, что я шпион, и попытаются повесить на меня крах SUBALTERN. Но это не пройдет, потому что в этих файлах слишком много. И я здесь, чтобы ответить за все. Ее спортивная машина припаркована на улице снаружи, пансион называется "Сноудон", а в номере 8 живет продавец-валлиец, который более чем мимолетно похож на кинозвезду. Я протягиваю руку к прикроватному столику и наливаю очень крепкий виски. Погоня окончена, и я совершенно измотан.
  Я просыпаюсь с пустым стаканом, все еще прижатым к груди, каждый мускул напряжен, каждый нерв. Свет серого утра проникает сквозь муслиновые занавески. Дверь закрыта, комната пуста, но что-то вернуло меня с бездонной глубины. Пружины кровати скрипят, когда я переворачиваюсь на бок и ставлю стакан на стол, поэтому жду грохота проезжающего поезда, чтобы размять ноги и встать. Они придут - я упростил это, – но я надеюсь, что мы сможем сделать все цивилизованно. Во рту у меня липко и сухо, как будто я пробежала марафон, поэтому я подхожу к умывальнику, наполняю руки и плещу немного воды на лицо, и как раз тянусь за полотенцем для рук, когда крах! Кто-то приложил ботинок к двери. Еще раз! И рама разлетается в щепки у замка. Нет смысла протестовать, нет необходимости в грубости, потому что я вижу, что именно так они и хотят, чтобы это было: их шестеро и Клайв, с его Браунингом, направленным мне в грудь. ‘ Успокойся, ’ говорю я, поднимая руки вверх, но на его лице застывает уродливое выражение. Он готов к драке, как и его товарищи.
  ‘ На пол, на пол! Когда я наклоняюсь вперед, он бьет меня прикладом в висок, и я падаю звездочками. Коленом в поясницу, руки заведены назад, чтобы надеть на меня наручники, и это чертовски больно. Но я смеюсь, и не могу перестать смеяться, пока он не перекатывает меня на спину. - Над чем, черт возьми, ты смеешься, Воан?
  -Ффл Эбрилл! - крикнул я.
  Он тупо смотрит на меня.
  ‘ Первое апреля, День дурака, - говорю я. ‘ Я только что вспомнил. Это сегодня!
  Клайву не смешно. Клайв бьет меня по лицу.
  52
  Мы Не ТАКИЕ, КАК обычные мужчины и женщины: у нас есть тайные знания, у нас есть силы из комиксов, закон - это то, что мы уважаем больше при нарушении, чем при соблюдении. Вы не можете придерживаться правил, когда ведете войну – вот что они вам говорят – и это лестно, это великолепно, этоприключение, свободное от того, чтобы, по словам Питера Райта, жучиться и грабить по приказу узкого круга людей, которые обладают властью от имени "государства". Только теперь я их враг, и эти полномочия направлены против меня, и древнее право хабеас корпус, которое предотвращает незаконное задержание каждого человека, на этого не распространяется.
  Они вынесли меня из пансионата. Я помню их ботинки военного образца, запах полироли и жуткую головную боль, и они не позволяли мне подняться с пола фургона, пока меня не завернули в одеяло и не перенесли в бетонное здание казармы, вроде тех, что мы понастроили повсюду во время войны. Там меня обыскали, затем потащили по коридору с пустыми камерами к этой, с высоким окном и крошечной палаткой синего цвета. Думаю, это было неделю назад, и они держат меня в старом лагере на Хэм-Коммон, где мы допрашивали шпионов во время войны. Мои охранники не разговаривают. Они приносят мне пайки и уносят мое ведро. У меня есть одеяла и раскладушка, стол, который выдвигается из стены, табурет и экземпляр Библии, который я почти закончил. Как и Гесс в Шпандау, я их единственный заключенный. Бетон ходит ходуном, в проволоке по периметру есть дыры, а мою еду привозят в консервной банке откуда-то снаружи тюрьмы, и она всегда холодная.
  Филпоттс был моим первым посетителем. ‘ Я тушу пожар, Воан. Я не обязан быть нежным! Он хотел получить копии, которые я сделал с файлов, и знал, что не собирается выпытывать у меня имена получателей. Люди, которые говорят, что пытки не помогают, несут чушь. Но если вы отдаете пленника головорезам, вы действительно не должны быть брезгливыми. Доверьтесь им, они сделают это по-своему. Я потерял зуб в свой первый день и, возможно, потерял бы еще несколько, если бы не Филпоттс, который отозвал их до того, как они смогли по-настоящему приступить к работе.
  Леки был моим следующим посетителем. "Послушай, старина, - сказал он, - ты сделал это или нет?"
  - Что я сделал? - спросил я.
  - Передать это чертово досье русским?
  ‘ Тот, который доказывает, что ЦРУ готовит переворот? Нет, Теренс, я этого не делал.
  ‘Я не понимаю, о чем вы говорите, - сказал он, ‘ но мы хотим получить их все обратно. Сколько копий вы сделали?"
  Это было пять дней назад, и с тех пор никто снаружи не приближался ко мне. Охранникам приказано не разговаривать со мной. Вчера мне разрешили прогуляться по площади между зданиями. В течение двадцати минут голубой шатер был чертовски великолепным павильоном. У меня слишком много свободного времени, и я начал мечтать. Иногда я не уверен, сплю я или бодрствую. Ты мне снишься, Эльза. Вот, ты прекрасна, любовь моя, говорится в Песни Песней Соломона; твои глаза - голубиные.
  ‘ Боюсь, ты не п-п-знаменит. ’ Райт достает из кармана куртки одну, две, три, четыре пленки и кладет их на сосновый стол передо мной. "Никто не агитирует за ваше освобождение".
  Мы наедине в комнате для "собеседований", где у меня выпал зуб, и после трех недель одиночества я искренне рад его видеть. Странно то, что он, кажется, чувствует то же самое. Он приветствовал меня кривой улыбкой и с сожалением прокомментировал мою. ‘Совершенно необязательно прибегать к насилию", - говорит он. ‘ Я н-не могу представить, о чем думал Филпоттс. Но теперь Шестая передала тебя нам.
  Эксклюзивная собственность MI5 и Питера Райта. Я полагаю, что комната прослушивается, и члены моей семьи FLUENCY находятся на месте, прислушиваясь к обрывкам в моем рассказе. Это уже кажется очень личным, потому что стол такой узкий, что наши ноги постоянно соприкасаются. Я вижу клочок серой щетины, который он пропустил сегодня утром бритвой, и он наверняка почувствует исходящий от меня неприятный запах после почти месяца отсутствия ванны. Я выгляжу устрашающе, но он хочет, чтобы я была такой. Важно каждое маленькое преимущество. Почему? Потому что допрос - это битва воль, и он знает, что такой человек, как я, предвидит удары.
  - Парень из Mirror, У-Уоткинс? Он качает головой. ‘ Налоговые дела вашего друга У-Уоткинса в ужасном беспорядке. Он может попасть в тюрьму. Что ж, в данных обстоятельствах он был рад нам помочь. ’ Он берет одну из пленок и перекатывает ее между большим и указательным пальцами. ‘ А другие пленки? Доктор Дриберг! Это удивило меня. Том Дриберг! Вы выбрали его, потому что он был в хороших отношениях с Берджессом? Не имеет значения. Лжец, педик и дерьмо. Но наше дерьмо. Наш лжец. Мы управляем Дрибергом.
  Я смеюсь. "Давай!"
  Но он серьезен. На самом деле, он выглядит таким же самодовольным, каким я его когда-либо видел. - Видите ли, Ти-Том продавал чехам разведданные, а в обмен на наше молчание согласился передавать нам информацию о Л-Л-Лейбористской партии.
  Я делаю храброе лицо – вот как ты играешь.
  ‘ Но вы ведь не полностью доверяли Дрибергу и Уоткинсу, не так ли? Сколько всего экземпляров?
  - Вы разрешите мне встретиться с адвокатом?
  ‘ Для вашего выступления в суде? Чтобы разрушить репутацию Службы? Нет.
  ‘Спасите службу!’ Я рявкаю на него. ‘Вы хотите сместить премьер-министра. Я не только сфотографировал эти чертовы бумаги, я еще и прочитал их. Мы слуги, а не хозяева государства".
  ‘Ты несешь чушь", - говорит Райт.
  - Дику понравилось читать его досье?
  Это, кажется, задевает за живое. ‘ У вас ... у вас было время отснять еще фильмы. Вы отнесли их своему контролеру?
  ‘ Мой контролер? Я усмехаюсь. - Я отправил информацию в Зеркало, помнишь?
  Б-б-потому что это ослабляет Службу и вбивает клин между нами и американцами. Ты п-пытаешься защитить сеть – защити ЭЛЛИ.
  - Вон, агент КГБ, работающий внутри организации?
  "Дано указание прекратить расследование по факту БЕГЛОСТИ".
  ‘ Понятно. Я протягиваю руку за его сигаретами. ‘ Ты не возражаешь? Охранники мне не разрешают. Райт кивает и толкает зажигалку через стол.
  - Где остальные пленки, Х-Гарри?
  Я говорю: ‘О Боже, это здорово’, - и глубоко затягиваюсь сигаретой. ‘Я выучил одно слово в Оксфорде – да, в том месте – старинное английское слово. Селфета. Это означает животное, которое охотится на себе подобных – самоед. Вот как я думаю о тебе, Питер.
  Райт оставляет меня томиться почти на неделю. В следующий раз, когда я вижу его, на нем светло-коричневые брюки и отвратительный клетчатый пиджак, который он, должно быть, купил в Америке. В комнате для допросов все так же, как и раньше, за исключением стола, который новый и на пару футов менее интимный. И никаких любезностей, никаких сигарет, просто: "Где другие экземпляры, Воан?’ Мое молчание причинит боль людям, говорит он, таким как секретарша, которая дала мне код от сейфа генерального директора, и полицейский, который был настолько глуп, что впустил меня в здание, и молодой Уайли, который отдал ключ. Затем он заговаривает о том, чтобы отправить меня в Америку. "Джим считает, что мы должны заставить тебя исчезнуть, - говорит он. - т-так что тебе следует подумать о своих детях".
  ‘ Верю, - говорю я. - Верю.
  Но мы просто танцуем друг вокруг друга. Настоящая драка начинается, когда он достает из сумки большую папку, которую я видел в сейфе генерального директора - мою папку. Ах, какую преданность проявила ко мне Эвелин: она похожа на старую и озлобленную любовницу. Без всякого стыда мы начинаем с Гарри Воана, мальчика в потрепанных ботинках, чья одежда каждый день, кроме воскресенья, была посыпана мелким слоем угля. Рожден в церкви, союзе шахтеров и в духе социалистической революции в деревне, которую популярные газеты называют "Маленькой Москвой".
  ‘ Ты ведь не мог уехать из деревни, правда? ’ спрашивает он. - Вы выбрали кодовое имя "ВЕНОНА" ДЖЕК, потому что так звали вашего отца?
  Я отрицаю это для протокола.
  ‘ Он был м-членом Партии. Когда вы вступили в нее? Это было в Оксфорде?
  Я делаю вид, что обдумываю это с минуту, затем говорю: "Я собираюсь подать это тебе на тарелочке, Питер".
  Он выглядит озадаченным.
  - Да, я вступил в Партию в Оксфорде.
  Он опускает взгляд на мое досье, но не раньше, чем я замечаю торжество в его глазах. - Кто вас р-р-нанял?
  - Я не собираюсь тебе этого говорить.
  - Это был Горонви Р-Рис?
  - Это был 1938 год. Я уехал на следующий год, когда Советский Союз заключил пакт с нацистами о порабощении народа Польши.
  - Что ты сделал для Вечеринки?
  -Ничего.
  Он улыбается. - Вы все так говорите.
  Я пожимаю плечами.
  -Р-Рис говорит, что вас завербовал Б-Берджесс, что он пытался предупредить вас.
  - А он знает?
  - Но он был тем самым, не так ли?
  На стене за его правым плечом пятно плесени цвета гангрены, и я сосредотачиваю на нем свой взгляд. Мысленным взором я вижу Риса в его кожаных тапочках, смотрящего через окно палаты на бесплодный сад. Да, Рис - трус, Дриберг - лжец, но они как мухи в сети FLUENCY: так отчаянно пытаются освободиться, что готовы опутать другого. Салем для Советского Союза - это одно и то же. Вот как работает эта охота на ведьм. Я мог бы навредить Рису, но с какой целью?
  ‘ Вы знали, что Б. Берджесс был советским агентом? - спрашивает Райт.
  - Я знал, что он коммунист.
  - Рис говорит, что вы знали, что он агент, что вы сказали ему.
  ‘ Это неправда. Мне не нужно было ему говорить.
  - И п- когда ты поступил на Службу, ты ничего не сказал, - презрительно говорит он.
  - Есть такая поговорка, Питер: "Желчный путь", "Злой путь", "Злой путь", "Злой путь", "Злой путь", "Злой путь". Большой грех может войти через маленькую дверь. Это была война, и Советский Союз был нашим союзником, помните? Были более важные дела, о которых стоило беспокоиться, и после войны меня отправили в Вену.
  ‘ А Филби? Вы знали, что он тоже шпион.
  ‘ Это вопрос? Я знал о нем столько же, сколько и вы, и намного меньше, чем сэр Дик Уайт.
  Он искоса смотрит на меня. - Я н-не верю, что ты ушла с вечеринки.
  - Конечно, не знаешь.
  -Вы сражались с нами всю дорогу.
  - Потому что ты такой же большой лжец, как Берджесс, только он знал, что он лжец.
  Три бесплодных года поисков, а им еще предстоит обнаружить активного агента. Райт уверен, что он нашел десятки, десятки, и я последний. Доказательство? Я обыскал его сейф, говорит он, и помешал ему обыскивать сейф Холлиса. Я защищал ‘Оксфордский круг’, который не является кругом, и приютил Митчелла, а теперь я пытаюсь слить информацию, которая разрушит Службу. ‘Мы совершили ужасную м-ошибку", - говорит он. - Мы заперли курятник с п-лисой внутри.
  ‘ А премьер-министр? Как далеко вы готовы зайти? Как далеко готов зайти Джим Энглтон?"
  Он не отвечает.
  ‘ Я пытаюсь спасти Сервис, ’ говорю я на пленку.
  ‘ Где они, Воан? Он имеет в виду оставшиеся копии файлов.
  -Они отсчитывают время.
  Он знает, что если они взорвутся, то разрушат все чертово здание ФЛЮЭНСИ и покончат с Энглтоном раз и навсегда. И что теперь, Питер?
  53
  TГОРИЛЛЫ вернулись со своими кастетами. Рано утром они вытаскивают меня из камеры и сажают на стул, а когда я падаю на пол, они приводят меня в чувство с ведром воды и снова сажают. Я не храбрый и способен переносить боль не больше, чем любой другой мужчина, но в жизни каждого человека бывают моменты, когда мы находим в себе что-то удивительное, и это один из таких случаев. Я не знаю их имен; не думаю, что забуду их глаза. У одного из них небольшой шрам над губой, у другого лев, вздыбившийся на очень волосатом предплечье. Они обрезаны и говорят шаблонно, как солдаты, и я думаю, они считают своим долгом хорошенько спрятать меня.
  ‘ Сколько пленок? У кого есть пленки? Снова, и снова, и снова. Как долго? Я не могу сказать. Мое тело кричит мне, чтобы я выплюнул это сквозь зубы; мое лицо болит так сильно, что мне стало легче ничего не говорить. Но это не московское "Лефортово", и эти двое не палачи из КГБ. Наверное, уже рассвело, когда они забирают меня обратно в камеру. Один из постоянных охранников приносит мне теплую воду и кружку сладкого чая. Немного погодя – по крайней мере, так кажется – он будит меня и предлагает еще чая и пачку сигарет.
  ‘ Пять минут, Воэн, - говорит он. - Потом ты снова в деле.
  Я знаю, что он лжет, когда вижу Райта, сидящего за столом. Он не станет свидетелем физического ‘убеждения’, потому что это можно отрицать.
  ‘С-с-с-сядь, - говорит он, и я смеюсь.
  ‘ Дерьмо, ты сказал? Да, это так!
  Не следует насмехаться над страдающими, за исключением исключительных обстоятельств. ‘Как я выгляжу?’ Я хватаюсь за край стола и опускаюсь на стул, который совсем недавно занимал для битья. ‘Моя жена раньше думала, что я похож на Дирка Богарда’. Я вздрагиваю и прикасаюсь к губе ради него. - Твои головорезы превратили меня в... в Эрнеста Боргнайна.
  - Я н-не думаю, что ее волнует, как ты п-выглядишь, Воан.
  - Ну, я уверена, что ты ее лучшая подруга.
  ‘ О, мы неплохо ладим. Он лезет в карман своего ужасного пиджака и протягивает через стол фотографию. - П-узнаешь это?
  ‘ Конечно. Вена, сорок восьмой. Это фотография нас двоих на снегу, которую я обычно хранила дома в ящике стола.
  - П-п-давай вернемся в то время, ладно?
  Я беру фотографию и сосредотачиваюсь на воспоминаниях. Даже с разбитой губой и разбитым лицом, и с Райтом, сидящим напротив меня, у меня ком подступает к горлу.
  ‘ПОДЧИНЕННЫЙ" - это не ваша операция, но вы познакомились с мисс Спирс в Лондоне … Вы с-начали встречаться с ней, и это дало вам доступ к разведданным об операции МЛАДШЕГО офицера.
  Я откладываю фотографию и смотрю на нее. - Это отвратительно.
  - Отто был вашим контролером?
  - Отто, вероятно, был мертв.
  - Откуда ты знаешь, что он мертв?
  - Я не знаю, мертв ли он.
  ‘ Вы сказали агенту, с которым встретились в Вене, что Отто мертв. ’ Райт переворачивает страницы своего блокнота. – В саду дворца Бельведер два года назад, в октябре.
  ‘ Я просто предположил, что это так. Немного наклонившись вперед, я тыкаю указательным пальцем в его блокнот. ‘ Это должно быть там. Энтони Блант сказал, что Отто был отозван обратно в Москву во время чисток. Как ты думаешь, что с ним случилось?
  - Вы сказали, что знали, что он мертв.
  -Нет, Питер, ’ говорю я, словно поправляя ребенка. ‘ Эвелин? Я знаю, что она где-то подслушивает. "Эвелин, кариад, - кричу я, - проверьте стенограмму встречи в ЦРУ, ладно?"
  Лицо Райта подергивается от раздражения. ‘ Это н-н-не имеет значения. Твоя п-п-жена говорит, что ты договорился о переводе в младший офицерский состав, хотя она этого и не хотела.
  -Она считала, что с нашей стороны было ошибкой работать вместе. Я думал, что она слишком сильно рискует. Это была наша самая крупная операция, и я хотел принять в ней участие".
  ‘ Она помнит это по-другому. Он заглядывает в свой блокнот. - Гарри затянул операцию.
  Я пытаюсь улыбнуться. Играть женой против мужа? РОЗА против ДЖЕКА? Я бы поступил так же.
  - Ты мне не п-веришь?
  - Питер, я не хочу показаться грубым, но твой послужной список о том, что ты говоришь правду ...
  ‘ О, я говорила с ней м-много раз. Мы с Артуром подумали, что нам следует перекинуться парой слов. Ну, ее н-имя все время всплывало. Помните мой визит к Деннису Пиар-проктору на юге Франции? Я поехал в Берлин. Мы, конечно, скрыли это от вас.’ Он делает паузу, чтобы до него дошло, затем говорит: ‘Твоя жена тоже’, просто чтобы быть уверенным.
  Я стараюсь не моргать, возможно, даже выдавливаю улыбку, но это огорчает и ранит меня больше, чем самые жестокие побои от его головорезов. O fy nuw. Я не хочу ему верить, но верю.
  ‘История вашей ж-жены ... Что ж, у нас есть свои подозрения", - говорит он. - Но она has сотрудничала с нами – и она говорит, что вы делились с ней всем.
  ‘Не все. Я сказал ей, что ты опасно заблуждаешься и толкнешь своего лучшего друга под поезд, если Энглтон захочет.
  Он игнорирует мои насмешки. "Любого из д-д-дюжины нарушений безопасности было бы достаточно, чтобы отправить вас в тюрьму на очень долгий срок".
  ‘ Ты хочешь подать на меня в суд? Я смеюсь – и морщусь, когда на моей губе появляется трещина.
  - Ваша жена говорит, что вы ненавидите Службу и не понимает, почему вы не уходите. Но ваш начальник из КГБ вам не позволит.
  - Это вопрос?
  – Я сказал ей, что вы были... являетесь коммунистом, что вас завербовали Рис и Берджесс и что бывший офицер КГБ помнит вас по Вене...
  Я насмешливо фыркаю.
  - ... что наш перебежчик утверждает, что у русских был м—крот в городе, кодовое имя что-то вроде ДЖЕК...
  -Что-то вроде! Боже мой.
  ‘ Ваша жена поняла, почему мы были подозрительны. Все начало обретать смысл – она говорит, что вы спрятали от нее письмо. Это было от вашего диспетчера?"
  - От Риса.
  ‘ Он это отрицает. Есть еще вопрос о визите к Энтони Б.Блан, чтобы сказать ему заткнуться. Шины в твоей двери. И твоя жена говорит, что ты всегда проверяешь, не следит ли кто-нибудь за тобой. О, какую л-л-ложь ты ей наговорил.
  Он слабо улыбается и тянется за сигаретами. ‘ Да, ложь. Мне пришлось рассказать ей о секретарше в офисе генерального директора и о том, что вы использовали ее для кражи с-с-секретов, которые могли нанести ущерб нашей стране. Эльза, естественно, была расстроена и готова помочь нам предотвратить твой побег в Москву.
  ‘ Я упростил тебе поиск меня. Это так же хорошо, как написать тебе приглашение.
  ‘ Тогда как вы объясните открытый билет до Б-Берлин? Он переворачивает пару страниц в своем блокноте. ‘ Вы приобрели его под чужим именем в феврале прошлого года. В заведении на Кромвель-роуд под названием "Голден Дэй Трэвел", на имя Моргана.
  - Вылетаю на встречу с Эльзой.
  - Она н-ничего об этом не знала.
  -Сюрприз.
  Он смотрит на меня скептически, и на то есть веская причина. От нее несколько дней ни слова, разговоры об оксфордском кружке, да, я подозревал, что она шпионка. Не знаю, прав ли я. Думаю, проще не знать.
  ‘ Кто такая ЭЛЛИ? ’ Райт наклоняется вперед, привлекая мое внимание. - П- помоги нам, и мы сможем обсудить сделку.
  Я вздыхаю. ‘ Работа в королевском доме, как у сэра Энтони? Послушай, все это есть в газете, которую я написал для Ф.Дж. "Крот" был исполняющим обязанности главы департамента британской контрразведки. Филби был исполняющим обязанности главы отдела контрразведки в МИ-6. Агент с кодовым именем СТЭНЛИ в "сигналах ВЕНОНЫ" и агент ЭЛЛИ - один и тот же человек. Господи, кодовые имена даже звучат одинаково. Кто такая ЭЛЛИ? Филби - ЭЛЛИ, и эта – эта охота на ведьм на Службе - его венец славы. Я знаю, ты не изменишь своего мнения, Питер, ты недостаточно большой. Вы с Джимом будете копать вечно, пока от Службы не останется ничего полезного.’
  "Если вы так п-п-заботитесь о Службе, - говорит он, - скажите мне, куда вы отправили вторую копию файла".
  Я улыбаюсь и качаю головой.
  - К Морису Олдфилду?
  Я смеюсь.
  - Ваша жена говорит, что вы работали с Олдфилдом. Он помог вам украсть файл?
  - Мне не нужна была никакая помощь.
  ‘ Избирательный участок в церковном зале - его идея? Вы знали, что д-дверь из церкви была не заперта.
  ‘ Ты не так уж много времени проводил в полевых условиях, верно, Питер? Это то, о чем ты заботишься в первую очередь.
  Это заставляет его вздрогнуть. - Тогда почему м-Морис встречался с тобой в церкви?
  "Репетиция исполнения гимнов".
  -Я тебе не верю.
  - Мне все равно.
  Он берет ручку и почти сразу кладет ее обратно. - У нас достаточно денег, чтобы запереть вас и выбросить ключ.
  "Сговор с иностранной державой с целью дискредитации премьер–министра и свержения избранного правительства: вам придется присоединиться ко мне и, - я повышаю голос, чтобы привлечь внимание к микрофону, - к сэру Ричарду Уайту, который также виновен в шокирующем нарушении веры".
  -Это чепуха.
  - Неужели?
  Он встает со стула, разглаживает складки на брюках и подходит к окну, где останавливается, глядя на серый бетон под серым небом. О чем он думает? Ничего хорошего для меня. Он не способен разумно умерить предрассудки, которые определяют все наши действия и мнения. Не такой умный, как Энглтон, но такой же неумолимый и, как Ким Филби, способный пожертвовать жизнями многих людей ради отстаивания своих убеждений. Не так уж сильно отличался от нацистских фанатиков, которых я допрашивал за таким же столом во время войны.
  ‘ Ты меня слышал? ’ рявкает он. ‘ Мы можем заставить тебя п-п-исчезнуть. Он делает шаг назад к столу. ‘ Или мы могли бы заключить сделку. Ты отдашь пленки и полное признание, и мы спрячем это под ковер.
  Я глубокомысленно киваю. - Дик уполномочил тебя заключить сделку?
  - Да, это из "Си".
  Мое колено подпрыгивает под столом. Осторожно! Мое тело болит от заплывшего глаза до сломанных костей в ноге, и я пытаюсь сдержать весенний прилив чувств.
  ‘ Ну? Он стоит, положив руки на спинку стула. - Пленки у М-Митчелла?
  -Нет.
  ‘ Все в- в-порядке, Воан. Что мне сказать Си?
  Я смотрю на лампочку на потолке, потому что думаю, что там спрятан микрофон. ‘ Что ты должен сказать сэру Дику? Скажи сэру Дику, чтобы “отвали". Скажите ему, что он должен уйти, что вы должны уйти – Фернивал Джонс тоже. И Энглтону нельзя позволять, чтобы нога его снова ступила в Британию. Я хочу видеть министра внутренних дел или генерального прокурора. Я хочу встретиться с адвокатом. Я хочу извинений – и перед моей женой – и я хочу, чтобы мне полностью выплачивали пенсию.’ Я опускаю взгляд на его лицо. - Надеюсь, они поняли это, хорошо.
  Уголки его тонких губ опускаются, и он снова становится похож на бесенка, который раньше неодобрительно взирал на меня со стены напротив окна моего колледжа.
  ‘ Вы п-играли в игру, ’ говорит он, забирая свой блокнот и сигареты. ‘ Вон и Рис, непослушные валлийские мальчишки. Игра окончена".
  ‘ Правда? - Спрашиваю я. Охранники или головорезы? Это все, что меня сейчас волнует. Если он выйдет из комнаты раньше меня, это будет означать, что он снова выпустит хулиганов на волю. - Охрана! - кричит он, и меня охватывает облегчение.
  Когда они уводят меня, он хочет сказать еще кое-что. ‘ Воан! Я останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него. - Твоя жена говорит, что она н-н–никогда больше не будет доверять тебе - мужчине, который обманывает свою жену.
  ‘ Ты все это выдумал, Питер. Возможно, она так и чувствует, но она сочла бы это слишком буржуазным чувством, чтобы делиться им с Райтом. - Это еще одна твоя ложь.
  Он просто смотрит на меня.
  ‘Правда в том, что никому нельзя доверять", - говорю я. ‘Это Служба, конечно. Только у меня хватает ума понять, когда я лгу, а у тебя нет.
  54
  15 Июля 1966 года
  Я СЛЫШУ ГОЛОСА В коридоре, затем скрежет ржавого замка и мышиный писк двери моей камеры, но я не встаю и не оборачиваюсь посмотреть, потому что знаю, что охранник по имени Джейк на дежурстве, и он угрюмый ублюдок. ‘ А, утренние газеты? - Спрашиваю я. - Что ж, спасибо, Дживс.
  Сейчас что-то около девяти часов. Я оделся, поел, помочился в один горшок, умылся в другой и лежу на своей армейской койке.
  - Вон там, - бормочу я и указываю в направлении лотка.
  Мой посетитель откашливается, требуя моего внимания. Перекатившись на бок, я с изумлением вижу Мориса Олдфилда в открытой двери с коричневыми ботинками в одной руке и вешалкой с пиджаком и брюками в другой. ‘ Привет, Гарри, ’ говорит он. Только это: ‘привет’. Он стоит в солнечном свете, который ярким утром льется сквозь решетку, как дородный ангел или кумир дневного спектакля в центре внимания. Господи, ты послал свой инструмент, чтобы освободить меня? И пока я смотрю на него, комок размером с мяч для гольфа подступает к моему горлу. Сто шесть дней я провел в этой камере: мне хочется крикнуть об этом Формовщикам! Но он держит мой кремовый пиджак, а это мои синие брюки, и он тепло и заботливо улыбается, так что лучше бы он говорил, потому что я не думаю, что смогу.
  ‘Борода", - говорит он. "Я тебя с трудом узнаю".
  Это заставляет меня смеяться.
  Он смотрит на часы. - Можешь побриться, если поторопишься.
  Я размахиваю ногами и встаю. - Куда я иду? - Спрашиваю я.
  - Я расскажу тебе в машине.
  ‘ Скажи мне сейчас же! Я рявкаю на него.
  Он колеблется. - Ты едешь на Даунинг-стрит.
  Морис не спрашивает, как у меня обстоят дела. Такой проницательный парень, как Морис, не станет пробивать брешь в плотине, чтобы его не захлестнул поток сдерживаемого гнева и боли. Он оставляет меня побриться и переодеться, и я слышу, как он разговаривает с моими охранниками в коридоре.
  ‘ Ты вернешь меня сюда? - Спрашиваю я, пока он ведет меня к ожидающей машине.
  "Поверьте, я надеюсь, что нет, - говорит он, - но я думаю, что это будет зависеть от вас". Больше он отказывается говорить в присутствии головорезов, которых МИ-5 прислала обеспечить мою доставку.
  ‘ Но ты видел ее, Морис? - Спрашиваю я, когда мы отъезжаем. ‘ Как она? Он кладет пухлую ладонь мне на плечо. "Отпуск по болезни".
  - Вы ее видели?
  ‘ Да. ’ Он снимает очки и рассматривает стекла. - Она did спрашивала о тебе. Я мало что мог ей рассказать.
  Я киваю. - Она думает, что я работаю на КГБ?
  ‘ Я не знаю, что она думает. Нам нужно во всем разобраться, Гарри, - твердо говорит он. - Надеюсь, сегодня.
  Солнце слепит сквозь ветровое стекло, в машине полно сигаретного дыма. Мы сворачиваем на автомагистраль A3, ведущую в центр Лондона, и наш водитель переключает передачи. Я не вижу дороги впереди из-за квадратной головы и плеч его спутника на переднем сиденье, но за боковым стеклом мелькают аккуратные улицы, обсаженные деревьями, солидные дома из красного кирпича с названиями вроде "Фернс" и "Элм Лодж", подстриженные самшитовые изгороди и бордюры из львиного зева и георгин. Кончик моего языка находит щель между передними зубами – нижним резцом, – затем щель наверху, и я удивляюсь, черт возьми, как все может быть таким нормальным, обыденным? Они просто есть, конечно, они просто есть, и я знаю, что должен быть счастлив, что они есть, а не обижаться на то, что Ричмонд и Патни не могут представить, что говорится и делается от их имени.
  Устав от тишины после стольких дней, проведенных в моей камере, я спрашиваю Мориса о флагах Союза, которые, как я вижу, висят на балконах квартир и в витринах магазинов. "Это война?"
  ‘ Футбольная ассоциация, - говорит он. - Чемпионат мира.
  Офицер передо мной дергается, и я думаю, он думает: " Где, черт возьми, ты был, Тафф?"
  В чертовой дыре, парень, в бетонной яме.
  ‘Вы пропустили забастовку моряков", - говорит Морис. ‘Премьер-министр объявил чрезвычайное положение. Обвинил коммунистических агитаторов в разжигании беспорядков’. Он поворачивается, чтобы поймать мой взгляд, просто чтобы убедиться, что ирония не ускользнула от меня. "Из-за забастовок, сокращений, нехватки кредитов в стране небольшой беспорядок".
  Мы пересекаем Вестминстерский мост и готовимся повернуть направо на Уайтхолл, когда Морис сообщает мне, что премьер-министр находится с визитом в Москве, и я настолько глупа, что разочарована тем, что его нет на Даунинг-стрит, чтобы поприветствовать меня. Уилсон выполняет другую миссию по установлению мира во Вьетнаме; никто не дает ему надежды. Морис говорит, что американцы хотят, чтобы он ‘не высовывался’.
  ‘ Ты уверен, что он захочет вернуться из Москвы? Я спрашиваю. Морису совсем не смешно. ‘ Да ладно, - говорю я. - Ты привел меня сюда, но ничего мне не сказал.
  Немного наклонившись вперед, он пытается заглянуть через плечи моего сопровождающего. "Здесь налево, – говорит он водителю, - прямо перед Сокровищницей - последние несколько ярдов пройдем пешком".
  Мой полицейский эскорт выходит первым и стоит в ожидании у моей двери. ‘ Ладно, чувак, ’ говорит Морис, обходя машину, чтобы присоединиться ко мне. - Он не собирается убегать, а если и сбежит, ты можешь позволить себе дать ему фору.
  Мимо с ревом проезжает автобус, оставляя за собой облако дизельных выхлопов, за ним следуют черное такси и еще одно, и пока мы идем по Уайтхоллу, я изо всех сил пытаюсь расслышать, что говорит Морис. Взяв его за руку, я вывожу его из потока машин на Кинг-Чарльз-стрит, где мы стоим под белокаменным портиком Министерства иностранных дел.
  - Мы пытаемся скрыть это от прессы...
  ‘ Что, Морис? Что?
  ‘ Я же тебе говорил. Член парламента Бернард Флуд - он покончил с собой. Отравился газом несколько дней назад. Боюсь, Питер Райт довел его до крайности. Уилсон собирался сделать его министром.
  —Я не...
  - Райт оказывал на него давление, требуя раскрыть его связи с Коммунистической партией.
  - А были ли какие-нибудь?
  - Когда-то.
  - Один раз, - усмехаюсь я.
  Морис поджимает губы – выражение неодобрения, которое придает ему совершенно неприветливый вид. "Ты должна была сказать мне правду", - говорит он.
  ‘ О партии? Господи, Морис. Я был членом за несколько месяцев до войны.
  Дик был в ярости. Обвинил меня в наивности, в том, что я ставлю под угрозу безопасность Службы.
  - Из-за меня?
  - И теперь Филпоттс, вероятно, потеряет работу.
  ‘ Что? Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он беспокоится о наследовании. - Дик уходит?
  - Как заместитель, я должен стать его преемником.
  ‘ Отвали, Олдфилд. Я показываю на щель в своих зубах. ‘ Видишь? Мне все равно, кто каркает с вершины навозной кучи. Если мы здесь не для того, чтобы говорить о заговоре против этой страны и ее премьер-министра, то мы здесь не для того, чтобы говорить о чем-либо, и вы можете попросить машину отвезти меня обратно".
  ‘ Где остальные пленки? - спрашивает он.
  - Ты думаешь, я собираюсь рассказать тебе это здесь?
  ‘ Ну, в качестве одолжения. Это помогло бы мне. ’ Он озорно улыбается. ‘ Нет, я и не жду от тебя этого. Однако, если бы я мог посоветовать тебе … Ты выставил Си дураком, и даже такому порядочному человеку, как Дик, трудно это простить. Не дави на него слишком сильно. Он знает, что совершал ошибки. Поверьте мне на слово, все меняется к лучшему. Он смотрит на часы. - Послушайте, нам пора.
  Я ожидаю, что он приведет меня к двери дома номер 10, но мы проезжаем Даунинг-стрит. ‘ Кабинет министров, ’ объясняет он. - У нас назначена встреча с секретарем кабинета министров.
  Офис сэра Берка Тренда на Уайтхолле находится напротив Банкетного зала, где революционеры обезглавили короля. Государственные служащие существуют для того, чтобы гасить революции. Им нравится, когда государство развивается со скоростью галапагосской черепахи. Я никогда не встречал ни глупого государственного служащего, ни смелого. Я ничего не знаю о Тренде, но предполагаю, что он получил дорогое образование и является членом одного из самых престижных лондонских клубов, и, поднимаясь по лестнице Кабинета министров – скромного по имперским меркам Уайтхолла, – я задаюсь вопросом, была ли моя судьба решена в курительной комнате Уайтса, или в Клубе Реформ, или в Клубе государственной службы, и нахожусь ли я здесь только для того, чтобы Тренд открыл мне это.
  Наш гид стучит, и Тренд приглашает нас войти. Я шаркаю вперед, держась рукой за пояс: после трех месяцев тюремной еды мои брюки стали слишком большими. Нацисты точно так же унижали своих противников в суде, прежде чем вынести смертный приговор.
  "Берк Тренд", - говорит он, выделяя свое имя деловым тоном. Он подтянутый мужчина лет пятидесяти, примерно моего возраста, худощавый, даже немного долговязый, с высоким лбом и сильной челюстью, и когда он пожимает мне руку, его лицо - tabula rasa. Уже через несколько секунд я готов поверить, что он непревзойденный хранитель тайн, и как главный советник премьер-министра, я полагаю, так и должно быть.
  ‘ Думаю, представляться не нужно. Он отходит в сторону, чтобы я мог видеть моих хозяев, сидящих за его столом. Сэр Дик Уайт изо всех сил старается не обращать на меня внимания. Фернивал Джонс так крепко вцепился в свой стул, что побелели костяшки пальцев.
  - Джентльмены, - Тренд жестом указывает на стол для совещаний, - прошу вас.
  Я сажусь напротив Дика, который отрывает глаза от папки и устремляет на меня враждебный взгляд. Тренд занимает место во главе стола; руководство садится напротив. Мы находимся в великолепной комнате в классическом стиле с колоннами и высоким потолком, изящной ранневикторианской штукатуркой над картинными перилами, бордовой бумагой из флока под ней и полудюжиной портретов аристократов, которых я не узнаю. Никаких картотечных шкафов, никаких постыдных секретов, за исключением тех, о которых мы будем говорить за столом для совещаний из красного дерева Trend – и если он будет бегать вокруг них в истинно гражданской манере, что ж, свободных стульев предостаточно.
  ‘К рассматриваемому вопросу, - говорит он, - который представляет собой не что иное, как особые отношения с Соединенными Штатами. Премьер-министр надеется посетить Вашингтон в этом месяце, мистер Воэн. ’ Он смотрит на меня поверх очков в черепаховой оправе. "Любое предположение в прессе о том, что премьер-министр является объектом расследования со стороны мошеннических элементов в наших разведывательных службах и ЦРУ, нанесет дальнейший ущерб нашим отношениям и его усилиям по обеспечению мира во Вьетнаме. Ты понимаешь?
  ‘Совершенно, ’ говорю я.
  ‘ Конечно, знаешь. - Он лезет в карман своего темно-синего пиджака за трубкой и табаком. - Тогда, если у вас все еще есть ... определенные документы, возможно, вы будете настолько любезны, чтобы вернуть их Службе безопасности.
  Эф-Джей фыркает на этот образец вежливости; я отвечаю ему воинственным взглядом.
  ‘ У вас есть копия? Тренд указывает трубкой на папку под сжатыми руками Дика. - Или вы передали его кому-то другому, мистер Воэн?
  ‘ Вы читали досье? Я спрашиваю.
  - У меня есть.
  -А премьер-министр? - спросил я.
  Он колеблется. - Премьер-министр знает столько, сколько желает знать.
  - Знает ли он, что негодяи замышляли против него переворот?
  ‘ Ради бога! ’ бормочет Эф-Джей. ‘ Чертова чушь. Я знаю, что ты делаешь, Воэн.
  ‘ Правда? Я наклоняюсь над столом, мои пальцы сжимаются в кулак. - Ну, и что, черт возьми, ты делал? Файл был в твоем сейфе. Шеф контрразведки ЦРУ – я цитирую - “предлагает избавить нас от нашей проблемы”. Проблемой был премьер-министр этой страны!"
  Эф Джей игнорирует меня и обращается напрямую к Тренду. "Джим Энглтон запускал воздушного змея, сэр Берк, вот и все".
  ‘ Воздушный змей? Тренд чиркает спичкой и подносит ее к мундштуку своей трубки. ‘ Правда. Что ж, мистер Энглтон явно оказал большое влияние на наши разведывательные службы. Он делает паузу, чтобы затянуться и поджарить табак. - И должен сказать, джентльмены, я склонен согласиться с мистером Воэном в том, что их ввели в заблуждение.
  Я ловлю взгляд Дика, и он выглядит чертовски смущенным.
  ‘Но, мистер Воэн, позвольте мне внести ясность", - говорит Тренд. ‘Премьер-министр не хочет, чтобы этот прискорбный эпизод испортил наши отношения с Соединенными Штатами, которые находятся в достаточно деликатном состоянии, и вы должны согласиться, что у него больше причин сердиться, чем у кого-либо другого. Он был глубоко потрясен смертью мистера Флуда. Он не хочет, чтобы здесь началась охота на коммунистов в американском стиле. Вы отправили дело УОРТИНГТОНА репортеру, мистер Воан ... - Тренд делает паузу, чтобы снова затянуться трубкой. ‘ Мистер Олдфилд считает, что вы действовали по правильным причинам – не из-за денег или любви к сенсациям. Я надеюсь, что он прав, и мы можем рассчитывать на ваше благоразумие, потому что премьер-министр непреклонен в том, что все это не должно попасть в прессу".
  Я медленно киваю. ‘ Но перемены будут? Энглтон заправляет всем этим чертовым шоу. Перемены должны быть.
  ‘ Мистер Воэн. Пожалуйста. ’ Тренд стучит по столу. ‘ Насколько я понимаю, мистер Энглтон пользуется доверием директора ЦРУ... Он поворачивается к Дику, который коротко кивает.
  ‘Тогда мы продолжим давать ему аудиенцию, - говорит Тренд, - но это все. Я заверил премьер-министра, что досье УОРТИНГТОНА будет уничтожено и будет проведен тщательный анализ расследования "БЕГЛОСТИ". Итак, мистер Воэн, ваш отчаянный поступок преуспел в том, чтобы изменить положение вещей.,,,
  Я не знаю, верить ему или нет. Остается так много нерешенных вопросов: а как же Райт? Как насчет прослушивания телефонных разговоров членов парламента и государственных служащих, потерявших работу? Что насчет Бланта, которому разрешили оставить свое, и что насчет трех месяцев, которые я провел в заключении без суда, и побоев, которым они подвергли меня за выполнение моего долга? Что насчет моей жены?
  Тренд стряхивает пепел со своей трубки в стеклянную пепельницу. ‘Что ж, это моя статья", - говорит он. ‘ Подробности я оставляю на ваше усмотрение. Собрав свои бумаги, он встает с вежливой улыбкой. ‘ Джентльмены. Я прислушиваюсь к его шагам, когда он приближается к двери позади меня. Дик садится прямее; Эф-Джей делает глубокий вдох; Морис тянется за сигаретами. Угрозы и принуждение - это работа нецивилизованной службы. Мои старые коллеги только и ждут, когда они закроются, чтобы начать открытые боевые действия.
  Дик первый: ‘Твое моральное возмущение меня не убеждает, Воан", - говорит он. ‘Речь идет о спасении твоей шкуры. Признаю, я совершал ошибки, но ты, безусловно, была самой большой.
  Я улыбаюсь. ‘ На самом деле лестно, когда ты все так ужасно запутал. Я не мог позволить этому продолжаться. Хотите верьте, хотите нет, но у меня есть некоторые ценности, и я присоединился к ним во время войны, чтобы защищать их. Так или иначе, Служба была моей жизнью, и что ж, я сделал то, что сделал, чтобы придать смысл этой жизни".
  Дик свирепо смотрит на меня. Что бы я ни сказал, это не убедит его полностью в моей невиновности.
  ‘ Если позволите? ’ очень спокойно спрашивает Морис. ‘ Я думаю, секретарь кабинета выразился достаточно ясно, Гарри. Уилсон не хочет настраивать против себя американцев, но он действительно хочет изменений в Службе.’
  - Какого рода изменения?
  - Он сказал вам: наши отношения с Джимом Энглтоном и расследование "БЕГЛОСТИ" будут прекращены. Более тщательный контроль со стороны парламента за Службой и ... некоторые кадровые изменения.
  ‘ Не нужно быть дипломатичным, ’ говорит Дик. - Я ухожу.
  - А что насчет Райта? - спросил я.
  ‘ Не твое собачье дело, Воан, ’ рычит на меня Эф-Джей. - Вы удерживаете Службу безопасности не ради выкупа.
  - Именно это я и делаю.
  ‘ Значит, ты не так умен, как я думал. Ты должен знать, что тыкать тигра палкой опасно. Эф-Джей косится на меня, как будто наводит прицел винтовки. - Ты не единственный, кому есть что терять.
  Впервые за несколько недель я чувствую укол страха.
  ‘ Ваша жена была членом Партии, не так ли? ’ спрашивает он. – Ее партнеры - Пул, Харт, недавно скончавшийся мистер Флуд. … и ты, Воан, прежде всего, ты. ДЖЕК и РОЗА".
  Я качаю головой. - Это чушь собачья.
  Ф.Дж.Дж. воинственно вздергивает подбородок. ‘Вы, наверное, помните встречу с Голицыным ... он сказал нам, что КГБ руководит женщиной-агентом в Вене. Она была еврейкой, и когда пришел приказ свернуть дело младшего офицера, никто не должен был ее трогать. Итак..."
  ‘ Значит, охота на ведьм не закончена, ’ говорю я с горечью. - Ты все еще готов поверить этому шарлатану.
  Морис вертит в руках зажигалку, отчаянно стараясь не попасться мне на глаза. Потому что он единственный, кто знает, что я очень сильно переживаю за того, кого Обслуживание может унизить. Противодействовать шантажу с помощью шантажа – это их стратегия, простая и понятная.
  ‘ Эльза никогда не была коммунисткой, ’ говорю я.
  Дик насмешливо фыркает. ‘ Она говорит, что не знала, что ты член партии, что ты солгал ей. Возможно, она лгала тебе.
  ‘ Голицын - антисемит. И сколько вы ему платите? Десять тысяч в месяц? Он будет продолжать называть вам имена. Я не позволю ему – тебе – погубить мою жену.
  - Я слышал, ты это уже делал.
  Это больно.
  Морис шумно прочищает горло. ‘ Жест доброй воли, Гарри. Верните досье, дайте нам слово, что будете держать все это дело в секрете, и это другое дело с вашей женой исчезнет. Она будет свободна двигаться дальше, ты сможешь получать свою пенсию ..."
  - Таков уговор?
  - Таков уговор.
  ‘ Понятно. Они наблюдают за мной. Лицо Дика болезненно-красное, как будто он заснул на пляже Коста-Брава; Эф-Джей поглаживает мочку своего уха размером со слоновьего; Морис протирает очки галстуком Манчестерского университета. Он пытается не улыбаться. Он рад грядущим переменам, но не хочет, чтобы я сносила дом. И если он доставит старину Гарри, его вернут в лоно общества – возможно, высшая должность все еще находится в пределах его досягаемости.
  ‘ Но я тебе не верю, ’ говорю я, отодвигая стул от стола. ‘ Папка – это моя страховка, страховка Эльзы. Я поднимаюсь на ноги и начинаю прихрамывать к двери.
  ‘ Подожди, Воан! Дик пытается командовать мной. - Воан!
  ‘ Не проси головорезов остановить меня, ’ кричу я через плечо. - Ты же не хочешь сцены в Кабинете министров.
  Такие двери не выглядели бы неуместно в Букингемском дворце. Панели и наличники из красного дерева, французско-полированная отделка: довольно красиво. Я уверен, что ни у кого не хватило наглости захлопнуть их за те сто лет, что они висели здесь. Я собираюсь это сделать, Гай. Я открываю правую, выхожу и распахиваю ее, чтобы встретить другую. Что за шум, в самом деле! Бум, от которого содрогнулась государственная служба, Реформа, "Уайт энд Карлтон", который достиг Уилсона в Москве и разбудил Энглтона в Вашингтоне, который поднял последнюю пыль с уголков нашей старой Империи и заставил поколения ее хозяев перевернуться в своих гребаных могилах. Пошли они все к черту.
  55
  TПОЛИЦЕЙСКИЕ, КОТОРЫЕ привезли меня из лагеря, не предпринимают никаких попыток помешать мне уйти. Я представляю себе, что представляю собой довольно жалкую фигуру, когда ковыляю к Трафальгарской площади, придерживая правой рукой верх брюк. Превратившись в конногвардейца, я прокладываю себе путь сквозь толпу туристов и футбольных фанатов Чемпионата мира, которые окружают солдат в их пантомимической форме, и пересекаю плац со смутным представлением о купании в виски в Реформ-клубе. Я останавливаюсь передохнуть у белокаменного мемориала Гвардейской дивизии, в моей голове эхом отдаются события последнего часа. Я понимаю, что не могу переступить порог своего клуба или чьего-либо еще. Морис говорит, что Эльза в отпуске из министерства. Меня так долго не было, что, возможно, она снова сделала наш дом своим домом.
  Я ловлю такси прежде, чем вспоминаю, что у меня нет денег. Водителю понравилась моя льняная куртка, но он не считает, что за нее стоит платить, поэтому я ковыляю домой через Брод-Санктуарий и через территорию аббатства, поворачивая налево, потом направо, потом снова налево по аккуратным узким улочкам. На окантовке и раме двери слой пыли, а городской дождь размазал грязь по окнам, как слезы туши по женскому лицу. Ставни закрыты, но я стучу и стучу, безбожный человек, молящий о маленьком чуде.
  Наша пожилая соседка напротив услышала меня и подходит к своей двери в своих пушистых розовых девичьих тапочках. ‘Ваша жена оставила мне ключ", - говорит миссис Холланд. ‘ Подожди немного. Она исчезает внутри, закрывая за собой дверь. Возможно, она думает о тех милых ‘полицейских’, которые сняли ее дом, чтобы следить за мной.
  ‘ Вот, пожалуйста! Ключ болтается на розовой ленточке. Я оставляю ленту у нее.
  Лампочка в холле погасла, абажур тоже, мебель тоже. И в гостиной, которую она раньше называла гостиной, то же самое, за исключением старого пианино и кентербери, полного нот. Я провожу указательным пальцем по пыльным клавишам до нижней части C. Бонг. Потом еще раз. Бонг. Его нужно настроить. На столе стоят мои стаканы для виски, которые мы купили вместе, и всего полбутылки виски. Когда я мою стакан в раковине, раздается стук в парадную дверь. Я слышу, как открывается почтовый ящик и Морис откашливается. ‘Гарри, я хочу с тобой поговорить. Пожалуйста.
  Он нервно моргает, глядя на меня. ‘ Так и думал, что ты будешь здесь. Он предусмотрительно отошел от моей двери на улицу.
  - Это мой дом, Морис.
  -Да.
  Я отворачиваюсь и возвращаюсь на кухню, и он следует за мной. - Хочешь выпить?
  Он знает.
  ‘ Мне придется взять с вас за это плату, ’ говорю я, поднимая бутылку. - Мне этого будет недостаточно.
  ‘ Конечно, твои вещи все еще у них. Он достает из кармана пиджака бумажник.
  - Я верну тебе деньги, когда смогу.
  - Не нужно, - говорит он, кладя на стол пять фунтов.
  ‘ Чего ты хочешь, Морис? Тебя послал Дик?
  ‘ Меня никто не посылал. Я пришел, потому что ты заслуживаешь правды.
  - А-а, ’ скептически отвечаю я.
  Я стою у раковины, а Морис сидит за столом в нескольких футах от меня.
  ‘Вы надеялись на революцию, - говорит он, - и я боюсь, что вы будете разочарованы. Номер 10 ожидает, что преемник Дика прекратит вмешательство ЦРУ - будет ужинать ложкой подлиннее, – но вы слышали Тренд Берка: Джим Энглтон получит свою аудиторию. Райт сохранит свой пост - пост’. Он поднимает руку, чтобы заглушить мой протест. ‘О, Гарри! Давай. Теперь это американское шоу – если Джим хочет Райта … Мы проигрываем, вы это знаете, и Уилсон тоже это знает. Вы, наверное, не слышали новостей ..."
  Я резко смеюсь.
  ‘... в течение нескольких месяцев. Но экономика на грани краха. Цены и зарплаты стремительно растут, и мы полагаемся на американцев в поддержании фунта. Нам не с чем торговаться. В нашем шкафу пусто. Вот почему Уилсон хочет, чтобы эта гадость с Вашингтоном прекратилась. Нападение на ЦРУ было бы ужасной ошибкой. Он делает паузу. "Уилсон чист ..."
  -Вы с ним разговаривали?
  – Не напрямую - к тому, у кого есть к вам недоброжелательство.
  -Тенденция?
  Морис игнорирует меня. ‘Уилсону противны Дик и Ф.Дж.". Он обругал их обоих, назвал это “изменой”. Но он знает, что дело УОРТИНГТОНА навредит ему – возможно, даже положит конец его карьере. План убийства Гейтскелла – абсолютная бессмыслица– фантазия, но его дружба с Каганом и Штернбергом, его связь с агентом КГБ в Лондоне, эти поездки в Москву … Вы знаете, что, возможно, у КГБ действительно есть что-то компрометирующее.
  - Господи, Морис.
  Он хмурится. ‘ Ты не думаешь, Гарри. Думай! Мы не знаем. Уилсон не знает. Давайте предположим, что он святой – нет ничего такого, о чем он не мог бы рассказать своей жене. Что ж, его репутация все еще может пострадать – если будет достаточно дыма. Премьер-министр не верит, что Служба не допустит утечки досье его врагам в прессе, и мы оба знаем, что он прав, не делая этого. Почему премьер-министр не ликвидирует Службу? Почему он не может начать революцию? Потому что он боится нас, и не без оснований.
  ‘ Ты, Морис. Не я.
  ‘Негодные элементы на Службе’, - возражает он. ‘Напуганный, и поскольку он немного бойскаут, он тоже очарован Службой. Гарри, он хочет, чтобы мы похоронили это досье, сожгли его, сделали что угодно, лишь бы оно не попало в прессу. Он не верит, что ты не допустишь утечки – тебе никто не верит. Я говорю как твой друг: отдай это, или твоя жизнь превратится в ад".
  Я горько смеюсь и раскрываю объятия комнате. ‘ Видишь? Хуже, чем это?
  ‘ Да. Мне очень жаль.
  ‘ Если я передам вам папку, я стану проблемой, потому что все это здесь. Я постукиваю указательным пальцем по виску. – Кто–нибудь из высшего Руководства Службы - возможно, вы - придумает блестящий план, как свести концы с концами, сначала я, потом Эльза.
  - А если мы дадим вам какую-нибудь гарантию?
  Я снова смеюсь.
  Морис хмурится и поправляет очки. - Вас должна волновать не наша Служба.
  - Это угроза? - спросил я
  ‘ Нет, дурак, предупреждение. Помни, это все из-за американцев. Он наклоняется вперед, уперев руки в широкие бедра. - Джим очень расстроен.
  - Анатолий, я надеюсь, тоже?
  ‘ О, да, Анатолий тоже. Он поднимается на ноги и, покачиваясь, направляется ко мне. ‘ Ах. По-моему, немного перебор на пустой желудок. Послушай, ты хочешь провести остаток своей жизни, оглядываясь через плечо? Вот что это будет означать.
  - Я потратил на это всю свою жизнь, Морис.
  ‘ Просто подумай об этом, ладно? Когда успокоишься, ты знаешь, где меня найти.
  Я следую за ним к входной двери, где он наклоняется, чтобы поднять почту, которая неделями скапливалась на коврике. От усилия у него перехватывает дыхание. ‘Я сделаю это, Морис", - говорю я, но он отказывается мне позволить. После долгого ворчания и вздохов он поворачивается, чтобы вручить мне сверток. ‘Я просто хочу быть уверен", - говорит он. "Поверь мне, Гарри, в твоих интересах предоставить нам все имеющиеся у тебя копии".
  ‘ Об этом судить мне. Это страховка, вот и все. Можешь сказать Дику, скажи Тренду, я никому больше это не передам.
  Он кивает.
  ‘ И скажи Дику, что я ухожу в отставку. Скажи ему, что я больше не буду членом клуба, который принимает таких людей, как он и ... и я.
  -Маркс?
  ‘ То же самое, ’ отвечаю я, протягивая руку через его плечо к защелке.
  Она оставила кровать в комнате для гостей, комод и гардеробную, которую мы купили во время нашего медового месяца во Франции. Мои костюмы, пиджаки и лучшие рубашки свалены в кучу там, где головорезы из Особого отдела, обыскивавшие дом, бросили их три месяца назад. Халат тоже.
  Я провожу день в раздумьях и пью "пятерку Мориса", а на следующее утро маюсь с похмелья в кафе "У Тони", где обнаруживаю в пачке почты письмо от адвоката, уведомляющее меня о желании Эльзы продать дом и развестись. Закон признает оставление супруга в качестве основания для развода. Что ж, Эльза, я обвиняю тебя в том, что ты бросила меня.
  Я проигрывал это в своей голове неделями, обиженный, сбитый с толку, иногда разъяренный, я кричал и топал по камере, пока один из моих тюремщиков не забарабанил в дверь и не пригрозил избить и меня. Ты предала меня, Эльза. Ты позволила этому змею Райту соблазнить тебя своими с-с-подозрениями и ложью – рассказала ему все, что знала. Почему? В ужасные ночные часы я видел тебя с твоим контролером из КГБ и представлял всю твою жизнь как спектакль, а нашу совместную жизнь - как притворство. Ты была РОЗОЙ или кем-то вроде нее, и ты предала меня, чтобы спасти себя, как тебя учили, и слезы на могиле в Вене были крокодиловыми слезами, потому что ты тоже предала юного Пола Ловаса, ты предала МЛАДШЕГО ОФИЦЕРА, ты была ‘еврейским кротом’ в Вене, моей еврейкой, моей женой. И я был так потрясен своими размышлениями, что стоял, прислонившись лбом к стене камеры, и сосредотачивался на прохладе крашеного кирпича, шелесте деревьев за забором, крике черного дрозда, вспугнутого чем-то в ночи.
  Страх заставит нас поверить во что угодно. Я хочу сказать ей, что наша любовь сильнее. Я хочу сказать: не позволяйте нам стать жертвами.
  21 Июля 1966 года
  Я слышал, что она в отпуске на юге Франции и сняла другую квартиру на Долфин-сквер. Номер 328. Я подумываю вылететь, чтобы найти ее по одному из паспортов, которые я спрятал в банковской ячейке, но, после долгих размышлений, решаю подождать.
  Наблюдатели следовали за мной повсюду в течение первых нескольких дней, и я метался по Лондону, пытаясь сделать важные дела, прежде чем они схватят меня и утащат обратно в Хэм или в подвал Военного министерства. Они исчезли сегодня. Они последовали за мной к дантисту, а когда я уходил через сорок минут, их уже не было. На улицах царит пивное ликование, потому что Англия обыграла Францию на чемпионате мира.
  На следующий день я звоню своим бывшим работодателям и прошу о встрече, чтобы обсудить мою пенсию. Молодая девушка из отдела финансов и администрации говорит мне, что прием отложен и я, возможно, не подойду, поэтому я беру такси и пытаюсь ворваться в Сенчури-Хаус. Охрана не пускает меня наверх, и никто из финансового отдела не спускается, поэтому я прошу разрешения поговорить с Морисом. В конце концов, в приемной появляется Ник Эллиот и ведет меня в кабинет на первом этаже. "Персона нон грата, старина", - говорит он, как будто я не знаю. Я говорю ему: пенсия и паспорт, или я передам их в руки моего адвоката вместе с теми тремя месяцами, которые меня держали под стражей по воле Ее Величества. ‘ Ничего личного, Ник, ’ говорю я.
  ‘Конечно, нет", - отвечает он с широкой улыбкой. "Нужна рекомендация?"
  Расставание неловкое, поскольку мы притворяемся, что собираемся поддерживать связь: "Возможно, на матче по крикету".
  Уилсон вернулся из Москвы, чтобы справиться с финансовым кризисом в стране, и я прочитал в The Times , что его визит в Вашингтон не состоится. Полагаю, ему здесь не рады. В понедельник я посещаю свою коллегию, чтобы обсудить дело. Мистер Симпсон не знает подробностей, но очень хотел бы узнать. "Передайте это прессе", - говорит он. "Превратите свое тюремное заключение в великое дело", но я осознаю предупреждение Мориса и то, что это принесет Уилсону (и Эльзе) больше вреда, чем пользы. Симпсон предпримет еще один крестовый поход, чтобы занять место на скамейке запасных. ‘Это безопасно?’ - спрашивает он.
  - Форт-Нокс в безопасности, - говорю я.
  - Ты в безопасности?
  На это у меня нет ответа.
  26 Июля 1966 года
  ‘ Где Эльза? Бетан спрашивает с упреком. Она знает, что "в отпуске" - это еще не вся история.
  Она направляется на поп–концерт группы под названием the Animals, и, имея свободное время, заскочила туда в надежде застать Эльзу дома.
  ‘ Ты что-то натворил? ’ спрашивает она.
  Моя личная история дает ей право спрашивать, и я стараюсь не обижаться на ее обвиняющий тон. ‘ Это не то, что ты думаешь, ’ говорю я.
  ‘ И что потом? Ноги широко расставлены, руки на широких бедрах, было бы легко представить, что ее бабушка требует от меня отчета. Эльза, Оксфорд и умный итонский бойфренд придали ей уверенности, позволяющей смотреть на мир и на своего отца трезвым взглядом. ‘ Это сложно, ’ говорю я. - Вообще-то, это связано с работой.
  -Министерство иностранных дел?
  -Эльза сердится на меня, потому что мне, возможно, снова придется уехать.
  Бетан закатывает глаза к потолку кухни в притворном отчаянии. ‘ Папа, это ложь. Ты шпион! Мама нам рассказала.
  Я хмурюсь. ‘ Ей не следовало этого делать. Надеюсь, ты не сказал...
  "Нет, – говорит она презрительно, – только то, что вы велели нам сказать - дипломат", и Мэри говорит то же самое".
  ‘ Она тоже знает? Я чувствую вину и стыд за то, что им пришлось солгать ради меня. - Прости, дорогая.
  Я говорю ей, что ухожу на пенсию, и вчера я обедал со знакомым из Economist и, возможно, для меня найдется работа в Вене или Бонне. - Но я не пойду, если Эльза захочет, чтобы я остался, - говорю я.
  Бетан решительно делает шаг ко мне – ‘Убеди ее’ - и берет меня за руку. ‘ Это слишком печально. Когда она поднимает на меня взгляд, в ее глазах стоят слезы. - Пожалуйста, Гарри.
  Я поговорил с адвокатом Эльзы и нашел своего собственного, но я проинструктировал его ничего не предпринимать на данном этапе. Я занимаюсь домашними делами, покупаю одежду, прохожу километры по улицам центрального Лондона утром и вечером и чувствую, как ко мне возвращаются силы. Англия вышла в финал чемпионата мира и сыграет с Западной Германией. За завтраком Тони хочет поговорить об игре, о парикмахере, который и меня подстригает. Весь этот цирк - приятное развлечение. Я думаю, Гарольд Уилсон тоже благодарен.
  30 Июля 1966 года
  Радиоприемник стоит на пианино вместе с бутылкой светлого эля, и когда кто-нибудь забивает, я останавливаюсь и слушаю комментарии. Англия побеждает, и я рад за них, но я хочу сочинять музыку, пить музыку, и после месяцев, проведенных в пустыне, Фэтс и Бейси снова на плаву. Почему? Я не знаю почему, только я бы ничего не значил, нет, нет, нет, если бы мне не было кому спеть.
  По странному стечению обстоятельств, именно этот грустный номер я пою, когда она открывает дверь гостиной.
  Впусти музыку в свое сердце, но ты должен внести свой вклад...
  Я не жду ее; я не слышу ее в холле; я чувствую ее присутствие.
  - Привет, - ровным голосом произносит она.
  ‘ Привет, ты, ’ отвечаю я, поворачиваясь на табурете у пианино, чтобы посмотреть на нее. У нее здоровый загар, и она по-прежнему одета для поездки на Ривьеру в белую блузку, зеленую льняную юбку с разрезом и теннисные туфли. На мне полосатая рубашка с дырками на локтях, как у Богарта в "Африканской королеве". Я боюсь идти к ней, и это чертовски глупо с моей стороны, я знаю.
  ‘ Я сожалею об этом. ’ Она жестом указывает на комнату. - Я была зла.
  -А сейчас нет?
  Она пожимает плечами. - Я слышала, ты хочешь поговорить со мной.
  - Я хочу, чтобы нам надо поговорить.
  Эльза на мгновение закрывает глаза. - Не начинай.
  ‘ Не начинать что? Я огрызаюсь на нее.
  - Все кончено.
  Я отодвигаю табурет и встаю. - Ты ему поверила?
  ‘ Райт? Я не знал, чему верить. Ты наговорил так много лжи – ты был в Партии...
  - Ради бога, девочка, на несколько месяцев...
  ‘ Ты должен был сказать мне! И МЛАДШИЙ ОФИЦЕР. Райт сказал, что перебежчик назвал тебя информатором.
  -И вы ему поверили?
  ‘ И досье. Я работаю... работаю в Министерстве обороны. Райт задавал мне вопросы – я сказал ему правду. Чего вы ожидали от меня? Я не такой, как ты.
  ‘ Я поделился с тобой кое-чем. Ты должен был знать, что он использует это против меня. Господи, я пытался защитить тебя, потому что я люблю тебя – защитить нас. Ты должен был довериться мне!"
  ‘Ha!’ Она сжимает кулаки, как боксер наилегчайшего веса. ‘Защити нас!’ - кричит она. ‘Защити нас! Украл файл из МИ-5, солгал мне. Спал со своей секретаршей?"
  ‘ Она не была... Да. Делая все эти вещи.
  ‘ Защищайся. Теперь она дрожит. ‘ Ты ублюдок! Ее голос тихий. -Тысделал это с нами. Она делает полшага, словно собираясь ударить меня, но сдерживается и поднимает ладони. "Все кончено".
  По радио кричат "Ура". Полагаю, еще один гол Англии. Диссонанс здесь, сейчас, в нашей гостиной, достоин братьев Маркс. Она делает глубокий вдох, и я делаю то же самое. ‘Я хочу, чтобы моя жизнь на службе имела смысл – так было на войне и после, в Вене. Ты помнишь, мы боролись за то, чтобы построить лучшую страну, лучший мир?"
  ‘ Это не ты, ’ холодно говорит она. ‘ Интересно, было ли это когда-нибудь. Ты нашел Службу и сам стал Службой".
  -Уффф. Ты настолько низкого мнения обо мне?
  Она только свирепо смотрит.
  "Послушайте, дело, - говорю я, - вы были бы в опасности, если бы я дал..."
  ‘ Я не хочу знать, Гарри. Я не знаю. Ты должен вернуть это. ’ Она украдкой отводит взгляд. Никто другой этого не заметил бы, но я знаю ее, как никто другой. ‘О, почему бы тебе не выключить это?’ - говорит она, указывая на радио, и на следующем дыхании: ‘Дай им послушать, Гарри. Покончи с этим начистоту".
  Я резко смеюсь. ‘ Кто просил тебя приходить сюда? Райт? Морис? Он послушает вас, миссис Воэн. Скажите ему, что вернетесь к нему, и...
  ‘ Не надо— Нет! Я совершенно ясно выразил свои чувства по этому поводу.
  - Правда, кариад?
  Она, должно быть, слышит печаль в моем голосе; я слышу в ее голосе только гнев и презрение. Как до этого дошло? Я не уверен, что во мне еще осталось силы для борьбы. Во мне больше нет гнева. Я строил такие планы в своей камере: увольнение со Службы, работа у Экономиста, девушки – они будут винить меня, и я виноват, но не только я. Я мог бы сказать ей: … Они разжигали огонь и для тебя, любовь моя, крота-‘еврейки’ в Вене. Ты был на Вечеринке, не так ли? Ты когда-нибудь покидал ее? Это всегда был запрещенный вопрос. Но файл, который вы хотите, чтобы я передал, этот чертов файл, - это ваша страховка, наша страховка. Вы видели только испорченные изображения. Я бы вывел тебя из пустыни, помог увидеть вещи такими, какие они есть на самом деле, но ты слишком полон праведного гнева, чтобы слушать. Теперь доверия нет, что бы я ни сказал, нас это не спасет. Это то, что сделала компания FLUENCY. Мы стоим в пустой комнате в нашем собственном доме, а между нами шесть футов полированного пола шириной с Гранд-Каньон.
  ‘ Ради Бога, Гарри, ты меня слушаешь? Ты собираешься вернуть это?
  Я качаю головой. - Нет, кариад. Скажи Морису “Нет”. Он знает причину.
  Она открывает рот, но не может придумать, что еще сказать. На заднем плане гудит футбол, волнение на новом поле.
  - Ты остаешься в министерстве?
  - А почему бы и нет?
  Я пожимаю плечами. - Без причины.
  Она прикусывает верхнюю губу. ‘ На следующей неделе у меня встреча с секретарем кабинета министров. До тех пор я в отпуске.
  -Берк Тренд?
  -Да.
  Я киваю.
  ‘ Вы что-нибудь слышали от моего адвоката? Нам придется ждать год.
  ‘ Никаких проблем не будет. А это, – я указываю на комнату, на дом, – все твое.
  ‘ Хорошо. Ее лицо немного смягчается. ‘ Хорошо. Тогда я оставлю тебя играть в футбол.
  - Я думаю, все почти закончилось.
  ‘ А. Ну, это ведь не твоя игра, не так ли?
  ‘Двадцать секунд, двадцать секунд, и Херст с Боллом бросаются вперед", - интонирует футболист.
  Я смотрю, как она пятится назад, а ее взгляд блуждает по каждому углу комнаты, кроме моего. Кариад, я не собираюсь тебя останавливать. Затем она смотрит на меня, и я вижу, что она сдерживает слезы. Да, ей жаль, но недостаточно, чтобы спасти нас. ‘ Прощай, Гарри, - говорит она. - Пожалуйста ... будь осторожен.
  Зачем быть осторожной? Почему это имеет значение? Это, черт возьми, не имеет значения. Вот о чем я думаю, когда она поворачивает голову, чтобы уйти. ‘ Будь счастлива, ’ говорю я. - Будь счастлива, Эльза.
  Раздаются крики и приветствия. Кричит футболист. Игроки обнимают друг друга, падают на колени. Игра окончена. Они выиграли.
  1976
  Эпилог
  ОЧЕВИДЦЫ УСЛЫШАЛИ рев двигателя и скрип автомобильных шин по гранитным плитам, похожий на небольшое землетрясение. Серебристый "Мерседес" с двумя пассажирами мчался на юго-запад, в сторону Дунайского канала. Фрау Вебер ехала в начальную школу, где она преподает. Она увидела, как "Мерседес" вильнул вправо и въехал на низкий тротуар. Другой свидетель – двенадцатилетний Руди – говорит, что жертва повернулась, чтобы убежать, но было слишком поздно: его перебросили через капот, как тряпичную куклу. То, что это не было случайностью, было очевидно из их рассказов о том, что произошло дальше. Большой "Мерседес" остановился всего через несколько метров, и пока молодая школьная учительница наблюдала за происходящим в зеркало заднего вида, а Руди съежился в дверях дома номер 10, водитель переключил передачу и на скорости объехал жертву - просто для верности.
  Детективы опознали его как мистера Генри Воана, журналиста, который иногда играл на пианино в местном кафе и был хорошо известен и любим в округе. Владелец кафе назвал его ‘почетным венцем’. Воан снимал небольшую квартиру на Эрминенгассе в Старом городе. Соседи говорили, что он писал для английских журналов и часто уезжал по поручениям, что его друзьями были журналисты и музыканты, его подругами тоже, и иногда он говорил о своих дочерях, но они никогда не приезжали в гости. Да, он был ‘политическим’, а журналисты всегда наживают врагов, но никто не мог себе представить, кто мог желать его смерти.
  На родине большой сенсацией стала отставка премьер-министра, The Times была единственной газетой, которая нашла место для "несчастного случая" с наездом за границей. В посольстве в Вене не осталось никого из старой компании, начальнику резидентуры за двадцать, и если он знал, что Воан когда-то был одним из нас, он не счел это заслуживающим упоминания в своем кратком отчете в Лондон. Должно быть, это был шок на следующее утро после убийства, 20 марта, когда Морис Олдфилд позвонил и сказал, что посылает кого–то для расследования - меня.
  Я поступил на службу в Секретную разведывательную службу через несколько месяцев после ухода Воана – с позором, как они сказали. Ходили слухи, что он был "кротом" КГБ, что он заключил сделку в обмен на свою свободу, и когда Дик Уайт вышел вслед за ним за дверь, все выглядело так, словно он взял на себя вину за еще одно постыдное проникновение в Службу. Я помню, что наши отношения с американцами довольно долгое время были холодными. Преемником Уайта был бесцветный государственный служащий, посвятивший себя тому, чтобы не делать ничего, что могло бы поставить правительство в неловкое положение. Это были мрачные годы, когда мы боялись своей тени, и только в 73-м, когда сэр Морис Олдфилд стал вождем, моральный дух начал улучшаться. Майкл Хэнли был назначен генеральным директором MI5 примерно в то же время, хотя он был одним из офицеров, которых команда FLUENCY подозревала в шпионаже.
  По мере того, как я продвигался по служебной лестнице, меня в общих чертах информировали о годах, которые мы потратили впустую, выискивая "крота" на самом верху, об уроках, которые следует извлечь из падения нашей операционной эффективности и морального духа. В то безумное время после Филби "ловцы шпионов" почти запустили Службу. Я не знаком с Питером Райтом – он ушел на пенсию два месяца назад – и встречался с Джимом Энглтоном всего один раз, но он был легендой ЦРУ: шпионы, за которыми он охотился, операции "черных мешков", которыми он руководил. Я была польщена, что он нашел время повидаться со мной. Только после смерти Гарри Воана я узнал правду о его причастности к FLUENCY и расследованию дела OUTSHEAF.
  Моя мать немка – это мой родной язык, – и я провел четыре из последних десяти лет в Берлине, поэтому я не удивился, когда Си вызвал меня в свой офис через два дня после убийства и вручил мне досье Воана. Я был удивлен, когда он сказал мне, что это дело "государственной важности" и что я не должен никому ни на Службе, ни за ее пределами говорить, куда я направляюсь и зачем. ‘ Подчиняйся непосредственно мне, Кэт, ’ сказал он, - только мне. Ты вылетаешь следующим рейсом из Хитроу.
  Мне было приказано изъять любые материалы, которые могли бы поставить под угрозу "Службу и безопасность страны’. Продавал ли Воан разведданные? Кто был ответственен за покушение?
  Бригада муниципальных служащих все еще убирала газоны на Эрминенгассе, и кто-то возложил цветы на тротуар неподалеку. Квартира Воана находилась на верхнем этаже элегантного особняка начала девятнадцатого века, выкрашенного в солнечно-желтый и белый цвета. Дверь свисала с петель. Соседи сообщили полиции, что это было сделано за день до убийства, и что видели, как двое неизвестных мужчин выходили из здания в середине дня. Злоумышленники обыскали помещение. Воан не сообщил о взломе и не нашел времени навести порядок. Я также обыскал квартиру и нашел счета, вырезки, ноты и фотографии интересующей меня особы – его второй жены Эльзы Франкл Спирс. Его паспорта все еще были там, и в одном из них стояла отметка о выезде, датированная за два дня до его смерти, и корешок авиабилета BEA из Лондона.
  Было невозможно узнать, было ли похищено что-либо ценное для Службы. Полиция связывала взлом и убийство, и когда я прибыл со своей историей о ‘бывшем дипломате’, они переключили фокус своего расследования на агентов ‘иностранной державы’. Имелось отрывочное описание водителя "Мерседеса" – лет тридцати, возможно, смуглый, с усами, – но фрау Вебер не смогла найти его лица в полицейских досье. Обычными подозреваемыми были русские или один из их сателлитов, и офицер, ответственный за расследование, предположил, что группа захвата пересекла границу с Венгрией, когда тело Воана все еще лежало на улице.
  Детективы были рады видеть это таким образом, но я прочитал досье Воана, поговорил с сэром Морисом, и мне это не показалось логичным. Зачем Воану предлагать русским свою ‘страховку’ сейчас, спустя десять лет? Зачем им устранять свой источник?
  Вон был журналистом с историей, и корешок билета послужил подсказкой. Я попросил Лондон уточнить в авиакомпании. Воан купил билет утром семнадцатого и в тот же день вылетел прямиком в Хитроу. Он вернулся восемнадцатого, когда, должно быть, обнаружил, что в его квартиру вломились. На следующий день, девятнадцатого, он был убит средь бела дня самым грубым образом и без учета чувств местного населения. Это было убийство из диких сороковых, когда город был разделен на военные зоны. В наши дни русские стали более осторожны.
  Я начал задаваться вопросом, не связана ли каким-то образом поездка Воана в Лондон с его смертью. Проверьте газеты, которые заплатили ему за статьи, сказал я. Что он писал? Вон попал в сенсационную заметку на первой полосе – так было уже десять лет. Решил ли он, что настало подходящее время продать его? Как гром среди ясного неба – шестнадцатого числа – Гарольд Уилсон объявил, что собирается уйти с поста премьер-министра: его политическая карьера закончилась. На следующий день Воан вылетел в Лондон. Совпадение? Сэр Морис не думал, что такое возможно. Я не знаю, с кем он разговаривал после меня – с генеральным директором МИ-5, я полагаю, – но он перезвонил мне через несколько часов с ответом.
  Вон рассказал The Times о расследовании FLUENCY и пообещал предоставить бумажное доказательство из "досье’. Естественно, редактор был вне себя от радости при мысли о сенсации мирового масштаба. Он хотел распространить эту историю до того, как Уилсон покинет свой пост, и заказал макет первой полосы с заголовком: Британские и американские шпионы замышляют заговор против премьер-министра.
  Воан объяснил редактору, что держал свое слово десять лет и держал бы его еще десять, если бы не статья в малотиражном британском журнале, которая могла исходить только от кого-то, близкого к Службе.
  Газеты Флит-стрит отмахнулись от статьи как от фантазии, потому что в ней выдвигались старые утверждения о БЕГЛОСТИ: Гарольд Уилсон мог быть скомпрометирован во время поездки в Москву; он мог принимать деньги от Кремля; его предшественник мог быть убит КГБ. Никаких доказательств в поддержку этой истории представлено не было, только слова "источника, близкого к МИ-5’. Источником был Питер Райт – теперь я это знаю. Воан, должно быть, сразу понял, что запускает воздушного змея. Было бы больше утечек, больше фальшивых доказательств. Райт не раскаивается. Одержим. Не могу оставить это так, и Гарри, возможно, тоже не смог бы. Действовал ли он в защиту демократии или чтобы разоблачить старого врага? БЕГЛОСТЬ речи стоила ему жены, семьи, цели. Когда Уилсон объявил, что уходит, он обратился к The Times. Но десяти лет было недостаточно, и с его смертью не осталось ни истории, ни того, кто мог бы высказаться, ни досье. Все это можно отрицать.
  Как только Лондон узнал правду, он захотел, чтобы я вернулась домой, а сэр Морис внезапно оказался слишком занят, чтобы поговорить со мной. Почему? Он, должно быть, сразу все понял. Я не был уверен, и я не собирался останавливаться на достигнутом, пока не смогу быть уверенным. Грязным сырым воскресным вечером я вернулся в квартиру Воана на Эрминенгассе и тщательно прочесал квартиру в поисках какого-нибудь скрытого подслушивающего или записывающего устройства, и на этот раз я выполнил свою работу должным образом. В стене гостиной было отверстие диаметром в два дюйма, которое соответствовало установке и неуклюжему извлечению зондового микрофона, а провод в телефоне был отсоединен, что делало трубку бесполезной. Это был бы простой ремонт для такого человека, как Воан, с техническим образованием, но по какой-то причине он решил оставить телефон неработоспособным.
  Я полагаю, что за несколько дней до смерти Воан удалил из своего дома двух жуков, а может быть, и больше. Я предполагаю, что он прожил с ними некоторое время, и его решение убрать их послужило сигналом агентству, следящему за его деятельностью, о том, что он что-то готовит. Воан владел одним огромным секретом: разведданными из досье УОРТИНГТОНА-ОУТШИФА. Собирался ли он их продать? Собирался ли он их опубликовать? Спустя десять лет зазвонили тревожные колокола, и Воан снова стал проблемой. Энглтон ушел в отставку в прошлом году, оставив беспорядок, который он создал, расхлебывать кому–то другому в ЦРУ, что Агентство сделало с большой эффективностью. Самым правильным решением было избавиться от Воана и обвинить русских, уверенных, что МИ-6 не станет расследовать это слишком пристально.
  Есть ли копия дела УОРТИНГТОНА в Лэнгли? У меня нет доказательств. The Times отправит репортера в Вену, где криминальная полиция намекнет, что это был КГБ. Репортер обратится к нам за подтверждением по обычным каналам, и мы подбодрим его кивком и подмигиванием сообщить, что это был российский хит, и газета будет счастлива, потому что у нее все еще есть история, а мы будем счастливы, что это та история, которую мы хотим рассказать. Служба будет возложена на Райта. Сокрытие будет полным. Круг не нарушен. Нанесен еще один удар в холодной войне.
  Сэр Морис говорит, что мы никогда не узнаем наверняка. Но он знает. Я знаю.
  - Воан не хотел, чтобы ему платили за статью в "Таймс", - говорю я.
  ‘ Чистые руки, чтобы показать их мировой прессе. Конечно, это были не ... его руки. Как это могло быть? Сэр Морис снимает очки вместе со своими и пощипывает переносицу.
  -Ты хочешь сказать, что он ...
  ‘ Что он работал на другую сторону? Нет, я в это не верю. Были некоторые доказательства, что это его бывшая жена, Эльза. … Мы не могли быть уверены. Он делает паузу. - Где похороны?
  Я упоминаю название муниципального кладбища в южном Лондоне.
  ‘ Боже милостивый. Кто выбрал это место?
  - Одна из его дочерей, сэр.
  ‘ Надгробие не появится и через пять минут. Какой-нибудь прыщавый юнец, ненавидящий весь мир, перевернет его. Он тяжело вздыхает и снова надевает очки. - Вы не могли бы приготовить венок?
  Хронология
  1934 советский ‘нелегал’ АРНОЛЬД ДОЙЧ под кодовым именем ОТТО прибывает в Великобританию, чтобы завербовать сеть шпионов. Его первым важным сотрудником является КИМ ФИЛБИ, который рекомендует своих друзей по Кембриджскому университету ГАЯ БЕРДЖЕССА и ДОНАЛЬДА МАКЛИНА. Они вдохновлены образом России как рабоче-крестьянского государства и свободой от старой классовой системы межвоенной Великобритании.
  1935 МАКЛИН завербован в Министерство иностранных дел Великобритании и начинает снабжать своего советского контролера разведданными.
  1936 Британские социалисты и коммунисты поддерживают республиканское правительство Испании в гражданской войне против националистических сил генерала Франко. Республиканские войска снабжаются Советским Союзом, фашисты - нацистской Германией. ФИЛБИ работает в тылу фашистов на The Times и использует свое прикрытие, чтобы шпионить в пользу русских.
  1937 К моменту отзыва ОТТО в Москву он завербовал более двадцати агентов, из которых "кембриджские шпионы’ оказались самыми успешными.
  1938 БЕРДЖЕСС поступает на службу в Отдел D Секретной разведывательной службы (МИ- 6).
  1939 Летом Советский Союз подписывает секретное соглашение с нацистской Германией – Пакт Молотова-Риббентропа, разграничивающий сферы влияния в Европе. 1 сентября немцы вторгаются в Польшу, а Великобритания и Франция объявляют войну. Некоторые британские коммунисты, которые надеялись, что Советский Союз возглавит борьбу против фашизма, поворачиваются спиной к Партии; кембриджские шпионы остаются.
  1939-45 ФИЛБИ работает на МИ-6, БЕРДЖЕСС присоединяется к МИ-5, а МАКЛИН продолжает работать в Министерстве иностранных дел. В ходе войны кембриджские шпионы передавали Советскому Союзу тысячи высококачественных разведданных.
  1945 Майское падение Берлина знаменует окончание войны в Европе. Альянс военного времени рушится. ‘Железный занавес’ отделяет коммунистический Восточный блок от стран Запада: начинается холодная война.
  1945июль–Август. На Потсдамской конференции президент Гарри Трумэн предупреждает советского лидера Иосифа Сталина о том, что Соединенные Штаты готовятся применить "самое мощное взрывчатое вещество", которое когда-либо видел человек. Сталин делает вид, что ничего не знает об этом оружии, хотя британские, американские и канадские агенты, работающие на Советский Союз, снабдили его ученых технической информацией о разработке бомбы. 6 августа Америка сбрасывает атомную бомбу на японский город Хиросима, а три дня спустя - еще одну на Нагасаки.
  1945 5 сентября ИГОРЬ ГУЗЕНКО, шифровальщик, работавший на советскую военную разведку в Канаде, обнаружил дефекты в более чем сотне секретных документов. ГУЗЕНКО раскрывает присутствие советских шпионов внутри проекта создания атомной бомбы и двойного агента британской разведки под кодовым именем ЭЛЛИ.
  1945 19 сентября высокопоставленный офицер советской разведки в Стамбуле КОНСТАНТИН ВОЛКОВ пытается сделать то же самое. ВОЛКОВ предупреждает, что одним из его самых ценных активов является "крот" в британском отделе контрразведки в Лондоне, но его дезертирство раскрывается, и его казнят прежде, чем он сможет раскрыть больше.
  1948-49 В ходе первого крупного кризиса Холодной войны Советский Союз пытается усилить блокаду Западного Берлина, чтобы заставить его подчиниться голодом. Соединенные Штаты и их союзники снабжают город с воздуха.
  1949-51 ФИЛБИ служит офицером связи МИ-6 в Вашингтоне, что дает ему замечательный доступ к разведданным ЦРУ. Он дополняет официальные брифинги сбором информации за алкогольными обедами со своим другом, старшим офицером ЦРУ ДЖЕЙМСОМ ИИСУСОМ ЭНГЛТОНОМ.
  1950 В марте британский физик и атомный шпион КЛАУС ФУКС был признан виновным в передаче важных технических разведданных о разработке водородной бомбы своему советскому куратору.
  1951 ФИЛБИ предупреждает МАКЛИНА, что американцы близки к тому, чтобы идентифицировать его как советского агента в Министерстве иностранных дел Великобритании. В мае МАКЛИН и БЕРДЖЕСС сбегают в Москву. Старшие офицеры МИ-5 считают, что ФИЛБИ предупредил их, и его отзывают в Лондон. Это конец его карьеры офицера МИ-6, но не последний из его контактов со Службой. Его друзья из Six и ЦРУ – НИКОЛАС ЭЛЛИОТ и ДЖЕЙМС ХЕСУС ЭНГЛТОН - отказываются верить, что он советский шпион.
  1950-54 Страх перед коммунистическими шпионами и ‘внутренними врагами’ достигает новой высоты в Соединенных Штатах благодаря преследованию и расследованию деятельности видных людей в правительстве, армии и искусстве, проводимому Комитетом Палаты представителей по борьбе с антиамериканской деятельностью и сенатором ДЖО МАККАРТИ.
  1953 ДИК УАЙТ становится генеральным директором Службы безопасности (MI5).
  1954 ДЖЕЙМС ХЕСУС ЭНГЛТОН становится начальником контрразведки ЦРУ, а ПИТЕР РАЙТ присоединяется к MI5 в качестве научного сотрудника.
  1955 Расследование МИ-6 оправдывает ФИЛБИ в причастности к дезертирству БЕРДЖЕССА и МАКЛИНА. Но в Америке ФБР сливает информацию в газету, называя ФИЛБИ советским шпионом – ‘Третьим человеком’. Это обвинение опроверг в британском парламенте министр иностранных дел ГАРОЛЬД МАКМИЛЛАН.
  1956 год, февраль. БЕРДЖЕСС и МАКЛИН раскрываются на пресс-конференции в Москве. В ответ друг БЕРДЖЕССА, ГОРОНУИ РИС, пишет серию сенсационных и непристойных статей о "величайшем предателе из всех" для народа. Его работы подразумевают группу коммунистических шпионов в британском обществе, которые "должны быть искоренены’. Но РИС становится первой жертвой, когда его вынуждают уйти с поста директора Аберистуитского университета.
  1956 ДИК УАЙТ назначен начальником Секретной разведывательной службы (MI6) и заменен на посту генерального директора Службы безопасности (MI5) своим заместителем РОДЖЕРОМ ХОЛЛИСОМ.
  1956 В ноябре советские войска подавляют венгерское восстание.
  1961 год, январь. Агент ЦРУ и заместитель главы польской военной контрразведки МАЙКЛ ГОЛЕНЕВСКИЙ – кодовое имя СНАЙПЕР – перебежал в Соединенные Штаты. Он приносит разведданные, которые приводят к аресту пяти членов шпионской сети в британском оборонном учреждении. Разведданные СНАЙПЕРА также помогают разоблачить офицера МИ-6 ДЖОРДЖА БЛЕЙКА как двойного агента КГБ.
  1961 год, август. Начинается работа над тем, что станет берлинской стеной.
  1961 год, декабрь. Майор КГБ АНАТОЛИЙ ГОЛИЦЫН бежал в Соединенные Штаты с доказательствами советского проникновения как в МИ-6, так и в ЦРУ. Весной 1962 года офицер МИ-5 АРТУР МАРТИН допрашивает ГОЛИЦЫНА в Вашингтоне. Разведданные, которые он предоставляет, приводят к разоблачению клерка британского адмиралтейства ДЖОНА ВАССАЛЛА как советского шпиона и помогают усилить дело против ФИЛБИ.
  1962 год, июнь. Подполковник КГБ ЮРИЙ НОСЕНКО становится агентом ЦРУ. Он остается на своем месте до февраля 1964 года.
  1962год, октябрь. Размещение советских ядерных ракет на Кубе приводит к прямой конфронтации с Соединенными Штатами. Кубинский ракетный кризис близок к тому, чтобы спровоцировать полномасштабную ядерную войну. Кризис заканчивается, когда Советский Союз соглашается убрать свои ракеты в обмен на гарантию того, что Америка не вторгнется на Кубу.
  1963 год, январь. Лидер Лейбористской партии Великобритании Хью Гейтскелл умирает от загадочной болезни, и 14 февраля его сменяет Гарольд Вильсон.
  1963 год, январь. Офицер МИ-6 НИКОЛАС ЭЛЛИОТ отправляется в Бейрут, чтобы предъявить ФИЛБИ новые доказательства его вины. ФИЛБИ признает, что был шпионом, но пытается отрицать, что работал на КГБ после 1946 года. Он соглашается вернуться в Великобританию и сделать полное признание только для того, чтобы у него было время организовать побег в Москву.
  Источники
  ‘ Твои шпионы здесь. Моя методология раскрыла их, - мрачно произнес Анатолий Голицын, указывая пальцем, как искатель ведьм, на две папки, лежащие перед ним на столе.
  От Spycatcher: Откровенная автобиография старшего офицера разведки Питера Райта
  РESEARCHING ВтITCHFINDER был вызов, потому что британские спецслужбы файлы из шестидесятников не доступны для среднего Джо. Несомненно, со временем будут опубликованы тщательно подготовленные файлы, но я опирался почти исключительно на опубликованные истории и мемуары. Они дают лишь частичное представление о событиях и персонажах моей истории. Задача усложнялась тем, что действие "Охотника за ведьмами" разворачивается в "Зеркальной пустыне" Джима Энглтона, где, по словам Питера Райта, "перебежчики – это ложь, ложь - это правда, правда лжет, а отражения ослепляют и сбивают с толку’.
  Я наметил свой собственный курс, использовал свое воображение, чтобы заполнить пробелы, изменил некоторые события и опустил другие, и в интересах сюжета сжал восьмилетнее расследование проникновения британских спецслужб в три части. Рабочая группа FLUENCY была создана для изучения доказательств проникновения обеих служб; в моей истории она также отвечает за более широкое расследование D3 в отношении подозреваемых коммунистов. Британский депутат Бернард Флуд покончил с собой в 1967 году; Фиби Пул в 1971 году. Грэма Митчелла допрашивал Мартин Фернивал Джонс в 1970 году, Роджер Холлис в 1971 году. Сэр Дик Уайт ушел в отставку с поста главы Секретной разведывательной службы в 1968 году. Венгерский патриот Бела Баджоми и его сеть существовали, и выжившие были убеждены, что их предал двойной агент британской секретной разведывательной службы, но их операции не было присвоено кодовое название SUBALTERN; это относилось к другой операции агентов МИ-6 в Вене после войны.
  Для простоты я на протяжении всей книги использую термин "Служба" для обозначения как Британской службы безопасности (MI5), так и Секретной разведывательной службы (MI6).
  Советское разведывательное управление было основано всего через шесть недель после большевистской революции и в последующие сорок лет было известно под девятью разными названиями, последнее - в 1954 году, когда оно стало КГБ. Я использую название КГБ на протяжении всего рассказа. Криптонимы его агентов в Великобритании регулярно менялись: Гай Берджесс был известен как МЭДХЕН и ХИКС; Энтони Блант, ТОНИ и ДЖОНСОН. Я беру только одно имя. Термин ‘крот’ для обозначения проникающего или спящего агента был популяризирован в семидесятых годах Джоном ле Карре, и сейчас он настолько хорошо известен, что я решил использовать и его тоже.
  В "Охотнике за ведьмами" Гарри Вон считает, что таинственный крот в британской разведке ЭЛЛИ - ошибка, и что ЭЛЛИ и СТЭНЛИ - один и тот же двойной агент: Ким Филби. Гарри ошибался. Только в 1982 году МИ-6 смогла идентифицировать одного из новобранцев Энтони Бланта, Лео Лонга, как агента ЭЛЛИ. Разведданные предоставлял ее собственный высоко ценимый агент, бывший полковник КГБ Олег Гордиевский. С Роджера Холлиса не только окончательно сняли все подозрения, но и Гордиевский смог подтвердить, что Джон Кэрнкросс был Пятым Человеком.
  Контакты политика-лейбориста Тома Дриберга с MI5 и КГБ являются предметом споров. Старший архивариус КГБ Василий Митрохин утверждал, что депутат работал на организацию; Питер Райт - что он передавал разведданные чешскому контролеру за деньги. Нет никаких свидетельств того, что он предлагал больше ‘разведданных’, чем можно было бы найти в хорошей газете.
  Много говорилось о контактах между британскими левыми и ‘дипломатами’ Восточного блока во время холодной войны. Дриберг - всего лишь один из ряда политиков лейбористской партии,деятелей профсоюзов, которых обвиняли в действиях в качестве советских "агентов", ‘агентов влияния’ или "конфиденциальных контактов". В начале 1980-х Гордиевский сообщил своим кураторам, что в Московском центре имеется досье на лидера британской лейбористской партии Майкла Фута, кодовое имя БУТ, и что он брал деньги за информацию. Обвинения были отпечатаны в "Санди Таймс" в 1995 году, и нога подала в суд и выиграла ущерба для McCarthyite мазать’. Тем не менее обвинения против Фута и других лиц никуда не делись. Бен Макинтайр утверждает в своей превосходной книге "Шпион и предатель", что КГБ выплатил Foot на общую сумму 1500 фунтов стерлингов, что эквивалентно 37 000 фунтов стерлингов сегодня, и что эти деньги, вероятно, использовались для поддержки левой газеты Tribune .
  Фут считал своим долгом понять, что происходит за железным занавесом, и, по возможности, протянуть через него руку дружбы. Британские разведывательные службы, естественно, с подозрением относились к любому подходу другой стороны, особенно если деньги переходили из рук в руки. Но Фут не скрывал своих контактов с ‘дипломатами’ Восточного блока, он критиковал Кремль, он не предавал свою страну, не разглашал государственные секреты и не нарушал закон.
  В другом месте своей книги Макинтайр предполагает, что КГБ в Лондоне преувеличивал свои контакты и что большая часть информации, которую оно отправляло в Москву в начале 1980-х, была "чистой выдумкой’. Лондон был хорошим местом дислокации, и для удержания хорошей позиции было важно указывать на успехи. Фактически, Гордиевский доложил своим кураторам в МИ-6, что советское проникновение в британский истеблишмент было "жалким", и что "бумажные агенты" держались "на учете", так что офицеры КГБ в Лондоне выглядели занятыми.
  Генеральный директор МИ-5 проинформировал секретаря кабинета министров сэра Роберта Армстронга о том, что Майкл Фут, лидер оппозиции Ее Величества, когда-то был агентом КГБ. Армстронг обдумал доказательства и очень мудро решил не сообщать их премьер-министру Маргарет Тэтчер. Шпионы часто экономят с правдой.
  Отчет Райта об охоте на шпионов и коммунистов, занимающих влиятельные посты в британском обществе, в его книге "Ловец шпионов": Откровенная автобиография старшего офицера разведки была моим самым важным источником. Он претендует на то, чтобы рассказать – словами на обложке – ‘разрушительную историю правительственного агентства (MI5), которое действовало вне рамок приличий и закона’. "Ловец шпионов" - это корыстные, лживые мемуары, но они предлагают экстраординарное понимание мотивов и действий офицеров контрразведки по обе стороны Атлантики в годы после дезертирства Кима Филби. Попытка британского правительства пресечь ее публикацию тридцать лет назад помогла превратить ее в бестселлер и распространить теории заговора ее автора по всему миру.
  В своей официальной истории MI5 – Защита королевства – Кристофер Эндрю цитирует внутренний обзор расследований Холлиса и Митчелла, проведенных после публикации Spycatcher. В обзоре был сделан вывод о "недостатке интеллектуальной строгости у некоторых ведущих следователей" и о том, что Питер Райт был ‘нечестным’ и ‘без колебаний изобретал доказательства там, где их не существовало’. Прежде всего, в нем осуждалось пагубное влияние Голицына, который в 1963 году осознал, что "рассказал все, что знал, и приступил к разработке своей теории массового и скоординированного советского обмана, подкрепленного высоким уровнем проникновения всех западных разведок и служб безопасности".
  Райт, Мартин и де Моубрей никогда не переставали верить, что советские агенты и коммунисты были в центре британской разведки, в британской жизни. Как замечает Кристофер Эндрю, "теория заговора, которой заразились все трое, является неизлечимым заболеванием’. Энглтон тоже оставался страдальцем. На брифинге для офицеров ЦРУ в 1974 году он говорил о масштабной советской кампании обмана и о премьер-министре Великобритании Гарольде Вильсоне ‘как о слуге Советского Союза" - и он продолжал распространять миф о том, что Уилсону помогло прийти к власти убийство его предшественника Гейтскелла.
  Подобно охотникам за ведьмами прошлых веков, Энглтон и Райт и их группа офицеров контрразведки верили, что обладают способностью понимать, которая ставит их выше старших коллег, закона и воли парламента. ‘Я, конечно, этого не делал, и у большинства людей в МИ-5 не было обязанностей перед парламентом", - заметил Райт интервьюеру в 1988 году. ‘Мы должны помешать русским получить контроль над британским правительством’. На последних страницах "Ловца шпионов" он сетует на прекращение "великой охоты на кротов" как на "уход" "эпохи героев". Теперь мы знаем, что эти ‘великие’ охотники за кротами сделали не меньше для подрыва эффективности и доверия к разведывательным службам, чем Ким Филби.
  Я хотел бы признать свой долг перед следующими авторами. Кристофер Эндрю, оборона Королевства, и тот от меча и щита: архив Митрохина и Тайная история КГБ; Тони Бенн, из пустыни, Дневники 1963-67; Рой Беркли, шпион в Лондоне; Том Бауэр, идеальный английский шпион: сэр Дик Уайт и Тайная война, 1935-90; Эндрю Бойл, климат измену: пять, которые шпионили в пользу России; Миранда Картер, Энтони Блант: его жизни; Энтони Кавендиш, внутри интеллекта; Гордон Corera, МИ-6: жизнь и смерть в британской Секретной службы; Джон Костелло, Маска предательства; Ричард Кроссман, то Кроссман Дневники: выбор из дневников министра правительства 1964-70; Николас Эллиотт, никогда не суди человека по его зонтик; Дженифер Харт, не задавай мне больше; Майкл Хольцман, Джеймс Хесус Энглтон, ЦРУ, искусство контрразведки; Кейта Джеффри, МИ-6: История Секретной разведывательной службы 1909-1949; Джон ле Карре, Голубиный туннель; Дэвид Ли, Уилсон участок; Андрей Lownie, англичанин Сталина: жизнь Гай Берджесс; Бен Макинтайр, шпион среди друзей: Кима Филби и великого предательства,НД шпиона и предателя; том мангольд, холодная воина: Джеймс Хесус Энглтон, ЦРУ шпион охотник; Дэвид Мартин, пустыне зеркал; Юрий Модин, мой 5 Кембриджских друзей, по их КГБ контроллер; Мартин Пирс, шпион мастер: жизнь в Великобритании большинство стиле холодной войны, разведчик и глава МИ-6, сэр Морис Олдфилд; Ким Филби, Моя тихая война: автобиография шпиона; Роланд Филиппс, Шпион по кличке Сирота: "Загадка Дональда Маклина"; Бен Пимлотт, Гарольд Уилсон; Чепмен Пинчер, "Их ремесло - предательство"; Горонуи Рис, "Наброски в автобиографии"; Дженни Рис, "В поисках мистера Никто: тайная жизнь Горонуи Риса"; Стелла Римингтон, "Открою секрет: автобиография бывшего генерального директора МИ-5"; Найджел Уэст, "Маска: проникновение МИ-5 в Коммунистическую партию Великобритании"; Фрэнсис Уин, Душа нескромности; Том Дриберг, поэт, донжуан, законодатель и преступник; Питер Райт, Шпионка: Откровенная автобиография старшего офицера разведки; Центральная служба безопасности Агентства национальной безопасности США (https://www.nsa/gov); Филип М. Уильямс, Хью Гейтскелл.
  From Jenny Rees’s moving biography – Looking for Mr Nobody: The Secret Life of Goronwy Rees – I drew, not only the character and colour of her father and his friends, but the quote from W. B. Yeats’s Vacillation that appears at the front of the book. Lines from The Collected Poems of Dylan Thomas: The Centenary Edition are quoted with permission of The Dylan Thomas Trust, and from T.S. Eliot’s Collected Poems 1909–1962 with the permission of Faber and Faber Ltd. Let’s Sing Again, words and music by Jimmy McHugh and Gus Kahn (C) 1936, is reproduced by permission of Cotton Club Publishing/EMI Music Publishing Ltd.
  Finally, I would like to thank the following Party members: agent Julian Alexander, for recruiting and encouraging me; my editor-controller at Hodder, Nick Sayers, for his patience, his advice, his rigour; and my network of friends and family for everything else – especially Kate, Lachlan and Finn.
  One man. One chance.
  
  
  A gripping thriller set in a world of brutal contrasts in which treachery is everywhere and nothing is what it seems.
  Buy To Kill A Tsar now
  
  
  Discover the best voices in historical fiction and non-fiction.
   Sign up to receive our newsletter at HforHistory.co.uk
   @H_forHistory  /HforHistory
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"