Сеймур Джеральд
Око за око

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  В ближнем бою
  
  
  1
  Он резко обернулся. Он не любил, когда к нему прикасались. Он стряхнул с рукава желтоватую руку. Прием вокруг него был теплым. На мгновение он остался один. Один, если не считать человека, чья рука дернула его за куртку, привлекая внимание.
  Несколько секунд назад он решал небольшую, но утомительную проблему со своим австралийским коллегой, а несколько минут назад был увлечен беседой со своим французским коллегой. Он слышал вокруг себя английский, французский, испанский, арабский и европейский русский.
  Его бокал был пуст; австралиец ушел в поисках официанта. Его хозяин, хозяин всех собравшихся в бело-золотом, увешанном гобеленами и освещенном люстрами салоне, стоял у высоких двойных дверей, ожидая входа Генерального секретаря. Потоки множества языков затопили его разум, и рука снова легла на его рукав.
  Австралиец затерялся в толпе. Коссе -Бриссак незаметно пробрался поближе к двери, без сомнения, для того, чтобы одним из первых пожать руку Генеральному секретарю. Его личный секретарь был вне досягаемости и увлечен угловатой блондинкой из финского контингента. Он вынул руку из рукава и опустил ее, как будто находился на улице, а рука была оберткой от липкой конфеты, прилипшей к его куртке.
  Мужчина был невысоким, коренастым в талии. Он подумал, что мужской костюм определенно стоит дороже, чем все те, что были в его собственном гардеробе. На мужчине был ярко-оранжевый шелковый галстук, широко завязанный в контраст с его собственным тонким узлом, на котором красовалась выцветшая эмблема Всеанглийского клуба лаун-тенниса и крокета. Мужчина, казалось, надушился коктейлем из лосьонов, а его густые темные волосы были густо намазаны маслом.
  - Если бы я мог удостоиться минуты Вашего превосходительства...
  "Я был бы вам очень признателен, если бы вы любезно убрали свою руку", - сказал он.
  - Сэр Сильвестр Армитидж?
  - Я такой и есть.
  - Посол Англии?
  - Соединенного Королевства, - поправил он.
  На какую-то мимолетную секунду сам министр иностранных дел задержал свой взгляд поверх сияющей головы этого существа, но затем министр иностранных дел поднял обе руки с растопыренными пальцами, показывая, что до прибытия Генерального секретаря еще десять минут, затем повернулся спиной. Его дернули за рукав.
  "Пожалуйста, не делай этого больше", - сказал он.
  "Я имею честь быть, Ваше Превосходительство, политическим советником Посольства Сирийской Арабской Республики".
  - В самом деле? Удивительно, что австралиец до сих пор не загнал официанта в угол. И у него нашлось бы резкое словечко для своего личного секретаря за то, что он оставил его беззащитным перед сирийцем.
  "В настоящее время трудно установить эффективный контакт между нашими двумя правительствами. Вы согласны, ваше превосходительство?"
  Он мог ясно видеть авиалайнер в полете. Он мог видеть ряды пассажиров. Он мог видеть бортпроводников, движущихся по проходам огромного авиалайнера.
  "Это должно быть трудно, иначе мое правительство не разорвало бы дипломатические отношения с Сирийской Арабской Республикой".
  
  Политический советник придвинулся ближе. В определенном ритме его руки сжимались и разжимались. На пальцах правой руки было два тяжелых золотых кольца, одно - на левой.
  "Это были недоразумения, ваше превосходительство.
  Посредством восстановления нормальных отношений между нашими двумя правительствами такие недоразумения могут быть устранены".
  Он увидел молодую женщину-пассажирку. Он заметил ее нервозность. Это был первый раз, когда она совершала воздушное путешествие на большие расстояния. Он мог видеть сумку, которую подарил ей жених, примостившуюся у нее между ног, рядом с ярко украшенным корпусом самолета.
  Он мог видеть беспокойное движение цифрового циферблата карманного калькулятора, лежащего у основания сумки.
  "Мое правительство не признает, что имели место недоразумения", - сказал он.
  Голос политического советника перешел на шепот.
  "Мое правительство не видит никакой выгоды ни для одной из наших стран в продолжении ситуации недопонимания. Пожалуйста, внимательно выслушайте меня, ваше превосходительство. У меня есть все полномочия главы нашего государства заявить..."
  Он увидел вспышку света. Он увидел разрушение внешней стенки самолета. Он увидел очертания молодой женщины, пассажирки.
  - Как интересно.
  Сириец удивленно поднял голову, но продолжил:
  "Глава нашего государства желает, чтобы правительству в Лондоне стало известно, что в частном порядке в Дамаске признают, что младшие должностные лица военного подразделения планировали и пытались совершить нападение на самолет "Эль Аль", летевший по маршруту Лондон- Тель-Авив. Мне также поручено проинформировать вас, Ваше превосходительство, что глава нашего государства искренне сожалеет о действиях этих младших должностных лиц, которые сейчас понесли суровое наказание".
  Он увидел снег, покрывающий крутые вершины австрийских гор. Он увидел, как авиалайнер по спирали падает вниз, к подножию скальных утесов.
  - Неужели они это сделали?
  Он не заметил, что посол Австралии стоит в шаге от него, держа в руках два бокала бренди.
  Он не заметил, что его личный секретарь стоит у него за плечом.
  "Я могу вам сказать, что эти младшие функционеры были уволены из вооруженных сил. Мне поручено сообщить вам, что моя страна полностью и безоговорочно выступает против международного терроризма, и мы благодарны за то, что нападение на авиалайнер было предотвращено в Лондоне. Мы безоговорочно осуждаем подобные нападения.
  Чего мы добиваемся, ваше превосходительство, так это скорейшего восстановления дипломатических связей и прекращения этого крайне прискорбного периода непонимания".
  Он сказал: "Я, конечно, передам ваши замечания в Лондон".
  - Я весьма признателен, ваше превосходительство.
  "Ни за что".
  "Мы с нетерпением ожидаем скорейшего возвращения вашего посла в Дамаск, а нашего - в Лондон".
  "Мое личное мнение таково, что нам нужны дела, а не слова".
  На лбу политического советника появилась морщинка. - Какие дела?
  "Навскидку... Изгнание из Сирии всех террористических группировок, Абу Нидаля и всех других банд скотобоен. Прекращение финансирования таких групп..."
  Краска залила щеки политического советника.
  "Мы невиновны ни в какой подобной причастности".
  Из-за того, что он был разгневан, из-за усталости, из-за того, что хотел быть среди своих друзей, он повысил голос. Он стремился избавиться от этого существа.
  - И вы могли бы просто использовать свое влияние в Ливане, чтобы добиться освобождения заложников-иностранцев".
  "Мы невиновны в захвате заложников".
  Он не замечал повернутых голов, разговоров, сгустившихся вокруг него.
  "Настолько невинно, что доказательства причастности Сирии к терроризму заставляют один из наших компьютеров работать на полную мощность. Мой дорогой сэр, мы слишком часто обнаруживали палец вашей страны на спусковом крючке, на чеке гранаты".
  Политический советник сказал: "Я настаиваю на нашей невиновности".
  Он не знал о том, что вокруг них собралась публика. "Чертова чушь".
  "Мы осуждаем терроризм".
  "Чертова чушь".
  "Я проинструктирован ... "
  - Тогда ваши инструкции - полная чушь.
  Половина салона притихла, следя за игрой. Австралиец громко рассмеялся.
  "Невиновен".
  - В борделе, сэр, вам бы не поверили. Старшие офицеры ваших вооруженных сил планировали уничтожение в полете полностью загруженного гражданского самолета и сделали все возможное, чтобы этого добиться. Ты и твой клан, вы вызываете у меня отвращение.
  Раздался смех. Веселое хихиканье разнеслось по всему салону.
  Политический советник, казалось, привстал на цыпочки.
  "Вы оскорбляете мое правительство".
  Он прогремел: "Не родился человек, который мог бы это сделать".
  Политический советник развернулся на каблуках, прокладывая себе путь сквозь толпу дипломатов. Смех отдался бы в его ушах волной. Его спина исчезла.
  Австралиец протянул британскому послу стакан. "Крепковато, Сильвестр, но ты заставил нас хорошо посмеяться".
  Он пристально посмотрел на своего друга. - Моя старшая дочь Эгги уже год работает волонтером в кибуце на юге Израиля. Если бы эти ублюдки добились своего, она была бы уничтожена вместе с 300 другими. Она случайно оказалась на том рейсе ".
  После еще двух рюмок и минутной беседы с Генеральным секретарем он покинул приемную и спустился по ступенькам к ожидавшей его машине. Он вздрогнул.
  На Москву опускалась мрачная депрессия осени.
  
  2
  Незадолго до полуночи Boeing 737 авиакомпании British Airways
  приземлился в Шереметьево, современном и убогом, у ворот в Москву.
  Час спустя, пройдя таможню и иммиграционную службу в неторопливом режиме, молодой Холт встретил свою девушку.
  - Чертовски поздно, молодой человек.
  - Им пришлось задержать рейс, чтобы я мог попрощаться с миледи.
  "Свинья" Джейн надулась.
  И она подошла к нему, схватила его, обняла и поцеловала.
  Второй секретарь отступил назад, посмотрел на часы, откашлялся и переступил с ноги на ногу, гадая, уж не ввязалось ли Министерство иностранных дел и по делам Содружества в любовные разборки, потому что, черт возьми, ему пришлось кашлянуть еще дважды, а вокруг рта молодого Холта образовалось кольцо розовых пятен, похожих на лепестки.
  - Пятнадцать пар, все как обычно. Пятнадцать очень больших, с ластовицами. . . Просто если ты не забудешь... и передай от меня привет Гермионе ... Пока, дорогая, береги себя".
  Посол положил трубку и поднял глаза. Боже, а мальчик казался совсем юным. Не высокий и не низкорослый, но импозантный из-за разворота плеч и крепких бедер. Из тех парней, которые могли бы стать капитанами "Пятнадцати" в Мальборо, с телом взрослого и лицом юнца.
  
  Он находился в комнате во время последней части разговора посла и стоял на полпути между дверью и письменным столом, словно на плацу, непринужденно, расслабленно и в то же время официально.
  - Итак, вы молодой Холт. Добро пожаловать в Москву, мистер Холт.
  - Благодарю вас, сэр.
  - Никаких формальностей. Я не "сэр". Мы здесь семья. Может, я и патриарх, но, надеюсь, не пугающий. Как вас зовут, мистер Холт?
  - Меня зовут Питер, сэр, но обычно я просто Холт.
  - Тогда мы заключаем сделку. Я буду называть тебя Холтом, а ты не будешь называть меня "сэр". Договорились?
  - Благодарю вас, посол.
  - Вы приверженец этикета, молодой человек... - Разве он не выглядел молодо? Улыбка была улыбкой подростка, яркой и открытой. Ему нравилась его естественность. Он считал человека, который умеет хорошо улыбаться, честным человеком.
  - ... Что ты думаешь о работе, которую они тебе дали?
  "Мне показалось, что личный секретарь посла - это едва ли не лучшая первая должность, на которую может рассчитывать советский специалист".
  "Я был там, где были вы, за три недели до того, как разразился кубинский ракетный кризис. Мне нравился каждый день моего пребывания здесь -
  И я надеюсь, что ты это сделаешь ... Нет, я не говорил шифром по телефону. Моей жене пришлось вернуться в Лондон, маме нездоровится, и она, возможно, застрянет там на пару недель. У нас есть традиция всегда привозить подарки для нашего персонала, советского персонала. Деньги для них не имеют значения, поэтому мы стараемся поставлять им товары, которые здесь трудно достать. Вы не видели дам, которые убирают в нашей квартире и готовят для нас, но все они в прошлом были олимпийскими чемпионами по толканию ядра, поэтому именно колготки Marks & Spencer убирают паутину из углов и чистят кастрюли. Мы здесь небольшое, компактное подразделение. Мы все должны нести ответственность. Для меня это такая же интересная и увлекательная должность, как и для вас, но мы держимся на плаву только благодаря чертовски тяжелой работе. В этом посольстве нет пассажиров. Теперь я должен перейти к фактам вашей жизни в Советском Союзе. Все, что вам говорили в Лондоне об опасностях незаконных контактов с местным населением, правда.Мы называем это медовой ловушкой. Если КГБ сможет скомпрометировать вас, то они это сделают. Если вы мне не верите, тогда идите и поговорите с морскими пехотинцами, американскими морскими пехотинцами, в их посольстве, они расскажут вам, какой липкой может быть медовая ловушка. Наш офицер службы безопасности проинформирует вас гораздо подробнее, но мой совет - всегда, всегда, всегда будьте настороже ".
  -Понятно.
  Послу понравился ответ, он терпеть не мог вафли.
  - Мисс Дэвенпорт проводила вас, она мой личный ассистент, но вы, как мой личный секретарь, будете отвечать за соблюдение моего графика. Ты мой помощник в трудных ситуациях, если что-то нужно уладить, и мы с тобой будем очень вспыльчивы, когда планирование пойдет наперекосяк ".
  - Надеюсь, до этого не дойдет.
  "Через двенадцать дней мы отправляемся в Крым, это что-то вроде бонуса для тебя, не так быстро выбираешься из крысиной клетки. Мы уезжаем на пять дней, базируемся в Ялте.
  Вы найдете все это в папке, которую вам даст мисс Давенпорт, - жаль, что ваш предшественник не передал ее вам.
  - Я так понял, у него пневмония.
  - Мы вывезли его самолетом. Всегда вытаскивайте мужчину, если он негодяй, стандартная процедура ... Я бы хотел, чтобы вы просмотрели файл и проверили каждую деталь программы. Я не хочу выступать в отеле, где бронирование не подтверждено, и я не хочу быть в черном галстуке, когда наши хозяева в пуловерах ".
  
  - Я займусь этим сам.
  Посол опустил голову, но его взгляд по-прежнему был прикован к Холту. На его губах мелькнуло подобие улыбки. - Я слышал, вы помолвлены и собираетесь пожениться.
  Холт не смог сдержаться и покраснел. - Не официально, но когда-нибудь это произойдет.
  "Она милая девушка, наша мисс Каннинг, разбила сердца всем здешним холостякам, нотка романтики поднимет нам настроение. Вы оба будете востребованы. Но я ожидаю, что это будет осмотрительный роман".
  - Да, посол.
  - Прижми нос к точильному камню, Холт.
  Холт понял намек и вышел из комнаты.
  Послом был сэр Сильвестр Армитидж. Когда он был маленьким, он проклинал своих родителей за имя, которым они его окрестили, но по мере того, как он продвигался по служебной лестнице Дипломатического корпуса, по мере того, как в его кошельке копились почести и медали, данное имя приобрело определенную известность. Высокий, грубоватый мужчина, работающий, склонившись над своим столом, в пиджаке, прикрепленном к спинке стула, и ярко-алых подтяжках. Он проникся теплотой к молодому Холту, и если молодой Холт покорил сердце Джейн Каннинг, то в его адрес должно было быть сказано что-то совершенно исключительное. Ему пришла в голову глупая идея, но достаточная, чтобы заставить его громко рассмеяться. Он любил свежесть юности в Хилл-стриме. Он любил романтику, вот почему тратил все, что мог себе позволить, на научные труды о поэтах елизаветинской эпохи. Он имел в виду именно это; обычно он говорил то, что имел в виду.
  Юношеский роман в посольстве с видом на башни кремлевской цитадели за рекой должен был подтолкнуть их всех к московской весне, и молодой Холт казался ему человеком, способным соблюдать осторожность.
  Он от души рассмеялся, делая пометку в своем блокноте.
  
  Он всегда был молодым Холтом.
  Это имя закрепилось за ним с того момента, как его впервые отправили из дома в Девоне, недалеко от Далвертона, на юг округа, и школы-интерната. Что-то в его лице, во внешности говорило о том, что он всегда был моложе своего возраста, в школе он забыл свое имя, и всегда было достаточно его одноклассников, которые оставались на каникулах, чтобы называть его по фамилии. Его родители позаимствовали это имя у мальчиков, которые приезжали погостить. Дома его звали просто Холт. В Университетском колледже Лондона, где он учился три года и занял второе место в современной истории, его звали просто Холт. Девять месяцев в Школе восточноевропейских и славянских исследований, изучение языка, он был просто Холтом. Два года в советском отделе Министерства иностранных дел и все еще просто Холт. Он не препятствовал этому. Ему скорее нравилось это имя, и он думал, что оно выделяет его из толпы.
  Все первое утро в приемной посла мисс Давенпорт наблюдала за ним большими совиными глазами, и ее внимание отвлеклось настолько, что она допустила еще 140 опечаток
  на минут больше, чем она обычно успевала за месяц. Холт однажды взглянул на нее, подумал, не участвует ли она в гонке за комплектом колготок леди Армитидж, и отбросил эту мысль как дешевую.
  Она принесла ему три чашки кофе, пока он разбирался с документами о визите в Ялту. Если бы его предшественник придерживался прежнего курса, Холт был бы рад мягкому возвращению к своим обязанностям. Но это был полный бардак, дело зашло так далеко, что он пропустил две необходимые недели для приведения себя в форму. Холт предположил, что это досье могло быть частью теста на профпригодность, который ему устроили в Министерстве юстиции
  после вступительных экзаменов. Он принялся за решение проблемы и пожалел, что мисс Давенпорт не курит. Холт был курильщиком и пытался завязать с этим, а пары Camel были сильным искушением.
  Он привел крымскую программу в форму, чтобы доминировать в ней. Первый рейс в Симферополь.
  Трансфер на вертолете в Ялту, заселение в отель, прокат автомобиля, забронированного в "Интуристе". Обед в городском управлении с председателем и заместителем председателя, а затем возвращение в отель на часовой перерыв перед встречей с редакторами местной газеты. Ужин в отеле, британский хостинг и список гостей, включающий того же председателя и заместителя председателя, а также легион флибустьеров, которых они будут сопровождать. Это был день первый ... День второй в Севастополе, день третий в Феодосии, и посол сказал, что если он проделает весь этот путь, то будь он проклят, если ему помешают пройти весь путь наступления Легкой бригады - примечание его предшественника по этому поводу было подчеркнуто дважды.
  Еще одно примечание, сделанное от руки его предшественником. Посол намеревался возложить венок на любом британском военном кладбище, которое еще можно было посетить.
  "Атакованные выстрелами и панцирями, В то время как конь и герой пали, Те, кто так хорошо сражался, Прошли сквозь челюсти Смерти, Вернувшись из пасти Ада". Сэр Сильвестр молодец, если собрался увековечить память героев Кардигана маковым венком, но кладбища пока не было видно. Это ему придется сделать самому.
  В тот первый день Холт работал допоздна и не видел Джейн.
  Только загадочное сообщение на его внутреннем телефоне, в котором говорилось, что она едет прямо из офиса на репетицию в Оклахоме, чтобы он хорошенько выспался.
  Для молодого Холта первая неделя пролетела незаметно. Он мог бы поклясться, что за эту неделю узнал из жизни в столице Советского Союза больше, чем за два года работы с бумагами, называемыми анализом, на советском столе в Министерстве иностранных дел.
  Он отправился с послом в Министерство иностранных дел и присутствовал на предварительной встрече с Секретариатом заместителя министра иностранных дел по планированию прибытия в Москву в следующем месяце представителей Межпарламентского союза из Лондона. Он присутствовал на приеме, устроенном представителями внешней торговли в честь шотландской фирмы, работающей над прокладкой газопровода через Сибирь. Он исследовал метро. Второй секретарь по коммерции и его жена пригласили его поужинать с Джейн. Первый секретарь по политическим вопросам и его жена пригласили его поужинать с Джейн. Он пошел с Джейн на дискотеку в Британский клуб. Он поехал за город вместе с Джейн на выделенном ему британском "Лейланд маэстро" на дачу посольства на пикник по выходным с ее боссом, военным атташе, и его женой. То, что он был полон решимости быть осмотрительным, и то, что на Джейн лежало проклятие, были единственными недостатками.
  В конце той первой недели он утвердил программу для Ялты, а также проект программы для членов парламента, когда они вылетят, и убедил мисс Давенпорт ограничить его порцию кофе двумя порциями в день, и он убедился в мудрости посла.
  Благодаря своей девушке он был центром притяжения в замкнутом оазисе, которым было сообщество embassy. Конечно, он не прикасался к ней, ни на людях, ни там, где кто-нибудь мог видеть. Но они были светом в темноте.
  Их смех, веселье и сплоченность поднимали настроение сотрудникам посольства, которые пережили короткий день и долгие ночи московской зимы.
  На утренней встрече с послом Холт представил программу поездки в Ялту.
  - Есть одна проблема. Леди Армитидж не вернулась, поэтому места в ее самолете свободные; может, нам отменить их?
  
  -Никогда бы так не подумал.
  - Кого бы вы хотели взять с собой, посол?
  "Я хотел бы нанять хозяйку для наших приемов, и я хотел бы взять в свой штат самого компетентного русского лингвиста. Для вас она может, помимо всего прочего, быть просто личным помощником военного атташе, для меня она очень уважаемый член совета безопасности ... "
  - Джейн? Поток удовольствия.
  Посол понизил голос: "У мисс Дэвенпорт слух, который посрамляет самые совершенные аудиосистемы государственной безопасности ... Я полагаю, что несколько дней, проведенных вдали от жен наших коллег, вас не расстроят".
  - Это очень любезно с вашей стороны.
  - Она выходит на работу, и не забудь дважды убедиться, что ты забронировал дополнительный одноместный номер в каждом отеле, в котором мы остановимся.
  - Будет сделано.
  "Холт, это хорошая программа, хорошо представленная. Из этих визитов я узнаю больше о жизненной силе Советского Союза, чем из чего-либо другого, что я делаю. И, что самое важное, мы на шоу. Мы представители своей страны. Вы передадите мисс Каннинг мое почтение и попросите ее сопровождать нас, предварительно уточнив у военного атташе, может ли он выделить ее. Ты договоришься о размещении в отеле, добьешься для нее необходимого разрешения на поездку в Министерстве иностранных дел ... Займись этим, Холт.
  "Дорогая, все не так, как кажется ... Бен вовсе не агония... "
  - Он говорил о том, как мы вырвались из лап посольских жен.
  Они были в баре Британского клуба, но не на табуретах, где было шумно, где собрались газетчики и его бизнес-сообщество, а у дальней стены.Она пила второе кампари с содовой, и в ней чувствовалось напряжение, которое было для него внове.
  Он пил только тонизирующую воду со льдом и лимоном, потому что, помимо отказа от сигарет, он отказался от алкоголя с понедельника по пятницу и страдал.
  - Не говори глупостей, Холт, не думай, что он везет меня в Ялту Только для того, чтобы мы могли потискаться в уголке так, чтобы никто не узнал.
  - Тогда почему он берет тебя с собой?
  - Надень свой мыслительный колпачок, Холт. Я чертовски хороший лингвист. На восточноевропейском и славянском у меня вообще-то была лучшая оценка по устной речи, чем у тебя. Ты забыл это? Я в Москве. Я личный помощник бригадира, который является военным атташе. Был найден предлог, чтобы отвезти меня в Крым".
  Он уставился на нее. Она была выше его. У нее были светлые волосы до плеч. У нее были серые глаза цвета оружейного металла, которые он боготворил. На ней были светло-голубая блузка и строгий темно-синий костюм.
  - Эйси сказала, Бен думает не о нас с тобой, Бен думает о работе.
  " А в Севастополе я ... "
  "Я не хочу говорить ни о Севастополе, ни о том, что происходит в Симферополе - я хочу выпить в конце отвратительного дня".
  Он был ошеломлен. "Честно говоря, я не знал, что это твоя реплика".
  "Когда ты рассказываешь парню? Первое свидание? Первый раз в постели? Первая ночь после свадьбы? Тогда поздновато, оставь это... Поднимите свой бокал за Бена - с проклятием покончено завтра, бедняжка..."
  Его локти лежали на столе, подбородок покоился на костяшках пальцев. Он не знал, удивляться ему или гордиться. Он всегда думал о Джейн как о продвинутой секретарше, и теперь до него дошла правда, что в Крыму было достаточно очереди, чтобы ее взяли. Черт возьми. Вероятно, она была на более высоком уровне, чем он.
  - За Бена, - сказала она. Холт поднял свой бокал, чокнулся с ней. - За соседние комнаты в Ялте. Под столом она сжала его колено.
  - Почему вы называете посла Беном?
  Ее голос понизился, и ему пришлось вытянуть шею, чтобы прислушаться, а из бара это показалось бы милой песенкой из "Птиц любви".
  "Помните парня, который пытался взорвать "Эль Аль" весной 86-го? Его организовала разведка сирийских ВВС. Имя Незар Хиндави. Мерзкий тип, посадивший свою даму в самолет с тремя фунтами взрывчатки чешского производства на дне ее ручной клади, которая должна была взорваться над Австрией. Сирийцы не просто обожгли себе пальцы, они были обожжены аж до подмышек. Орали изо всех сил, но их застукали все еще курящими, когда Хиндави выкрикивал свое признание. Итак, мы разорвали дипломатические отношения, большое дело, сказали сирийцам, что если они не будут вести себя как джентльмены, то их вышвырнут из клуба. Они были очень расстроены, сильно потеряли лицо и начали делать все возможное, чтобы вернуть нашего посла. Они сделали свои первые попытки прямо здесь, на приеме в Кремле. Один из их дипломатов бочком подошел к Сильвестру и сообщил ему радостную новость о том, что все действия "Эль Аль" были ужасной ошибкой, дикими фантазиями пары мойщиков бутылок, что Сирия мертва в борьбе с терроризмом.
  Чего их маленький человечек не знал, так это того, что любимая дочь Сильвестра была забронирована на тот же рейс.
  У него громкий голос, верно? Что ж, половина Кремля слышала, как он отвергал эти пылкие сирийские заявления о невиновности повторяющимися, как раскаты грома, ответами
  "Чертова чушь". Можно было подумать, что он сержант гвардии на строевой подготовке. Он остановил шоу, его услышали по всему залу. - Чертова чушь ...
  Чертова чушь, Тогда ваши инструкции - Чертова чушь", Вот так просто.
  "Энергичная штучка".
  "Его слышали все. Парни из Первой мировой, и из Второй, и из третьей, они все его слышали. Через несколько дней он был известен повсюду как Чертов Нонсенс Армитаж. Это дошло до Б. Н. Армитиджа, а от него - до Бена. В этом недалеком городке половину времени он Бен в лицо ".
  - Значит, наш человек в Москве не будет проводить летние каникулы в Дамаске.
  - Ты сегодня очень умна, моя дорогая.
  - Хотел бы я знать, какой ты умный, - сказал Холт.
  - Даже умнее, чем ты думаешь. Достаточно умна, чтобы достать билеты для Розы и Пенни на завтрашний балет. Ты случайно не будешь свободна к ужину?
  Ему хотелось поцеловать ее, но осторожность взяла верх, и он просто улыбнулся и посмотрел в ее прекрасные серые смеющиеся глаза, в их ужасные кровавые секреты.
  - Итак, вы Янг Холт. Я собирался навестить вас, но вы меня опередили. Что я могу для вас сделать?
  Это был его первый визит в охраняемую секцию посольства. Рядом с дипломатической секцией самой большой в здании была секция сотрудников службы безопасности. Бывший полицейский и армейские офицеры были особой группой, он уже понял это. Они застолбили свой собственный угол в Британском клубе, и у них была укоренившаяся привычка прекращать свои разговоры, когда кто-нибудь появлялся в пределах слышимости.
  Джейн указала ему на это и сказала, что они, вероятно, говорили о цене, которую их жены платили за картошку на рыночных прилавках, или о том, почему запеканка из белого хлеба помутнела, но они все равно промолчали.
  Лицо офицера службы безопасности было красным, как джунгли кровеносных сосудов, а его голова была опущена, когда он сидел за своим столом, так что он мог видеть поверх крошечных очков-полумесяцев. На нем была толстая шерстяная рубашка в яркую клетку с перекрученными воротничками и галстук, на котором виднелись пятна от рисунков щитов. Холт принял его за подполковника регулярной армии, прикомандированного к службе безопасности в Лондоне и дважды прикомандированного к Министерству иностранных дел.
  "Я позволил тебе немного освоиться. Так многому нужно научиться, да? Я обнаружил, что если я врываюсь с лекцией о строгой безопасности, новички, как правило, немного пугаются, так что лучше подождать, а? Присаживайтесь.
  Они находились в самом центре здания. Холт подумал, что дальше по коридору подвала должна быть Безопасная комната. Он слышал о Конспиративной комнате в Лондоне, подземном помещении со стальными стенами, где можно было вести самые конфиденциальные разговоры, не опасаясь электронного подслушивания. Он был разочарован тем, что его до сих пор не пригласили присутствовать на встрече в Безопасной Комнате.
  - Не далее как вчера вечером моя жена говорила, что вы должны прийти к ужину, вы и мисс Каннинг - супер девушка, вот что. Моя жена свяжется с мисс Каннинг, так здесь принято".
  Холт посчитал, что заметил офицера службы безопасности и возложил на него ответственность, на второй день своего пребывания в Москве. Это была его маленькая игра, но он все еще искал в лицах главного шпиона, парня из Секретной разведывательной службы, который был настоящим боссом Джейн - возможно, того, кто торговал с тициановской бородкой, похожего на морского офицера, или того, кто в консульстве всегда целовал руку мисс Дэвенпорт, когда приходил на встречу с послом.
  - Я занятой человек, юноша, так что тебя беспокоит?
  
  "Кризиса нет"
  "Немного рановато для кризиса".
  "Просто в субботу я еду с послом и мисс Каннинг в Крым, и я подумал, не следует ли мне что-нибудь узнать".
  -По поводу чего?
  - Ну, насчет безопасности, что-то в этом роде ... - Он почувствовал себя нелепо напыщенным. Ему следовало остаться за своим столом, офицер службы безопасности строго посмотрел на него. "Просто очевидное, то, что вы, естественно, предположили. Вы не обсуждаете ничего конфиденциального ни в своих отелях, ни в каком-либо транспортном средстве. Вы не принимаете приглашения поздно вечером в советский дом - то, что они сказали бы вам в Лондоне. Ваши комнаты могут прослушиваться. С вами, вероятно, будет сотрудник КГБ в качестве шофера или переводчика, естественное предположение. Но его превосходительство и мисс Каннинг знают форму. Должно быть, неплохая поездка, Хорошая идея со стороны его превосходительства отправиться на поле боя, жаль, что меня не было с ним, если бы вы могли пройти по этому полю с металлоискателем, Боже, вы бы заработали целое состояние ..."
  - Есть еще что-нибудь, что мне следует знать?
  -Какие, например?
  - Ну, я просто подумал... - Холт замолчал, выставив себя дураком.
  - А, я вас понял. Офицер службы безопасности просиял, весь такой добродушный. - Ты думал о безопасности, о своей собственной безопасности, да?
  - Только это.
  "Это не Бейрут, молодой человек. У Его Превосходительства нет помощников в России. Это очень миролюбивая страна.
  Мне больно это говорить, но его превосходительство может ходить по улицам любого города Советского Союза в любое время дня и ночи, и у него меньше шансов подвергнуться ограблению, нападению, заносчивости, чем во многих городах у себя дома. Это страна с усиленной полицией. Работа в Москве отнесена к категории низкого риска. Я не телохранитель, личная охрана
  
  забота о здешнем персонале занимает последнее место в моей повестке дня, и то же самое происходит с каждым западным посольством в городе. Моя работа, юный Холт, заключается в защите конфиденциальности этого учреждения, блокировании попыток КГБ скомпрометировать и завербовать наших сотрудников, а это отнимает большую часть моего времени. Верно?"
  - Это все, что я хотел знать.
  - Хорошо... Ну, как я уже сказал, моя жена свяжется с мисс Каннинг.
  -Вы очень добры.
  Холт ушел. Он боялся, что его вызовут на полный инструктаж по безопасности. Он думал, что это будет так же отвратительно, как обещание поужинать с этим мужчиной и его женщиной.
  - Пенни за них, любовничек.
  Она лежала на боку, ее одежда была разбросана по полу, уличные фонари пробивались сквозь тонкую занавеску, а ее пальцы играли с волосами на груди Холта.
  Что ей сказать? Сказать ей, что он снова был отвратителен в постели, потому что не мог выбросить из своего железобетонного черепа мысль о том, что его очаровательная девушка работала со шпионом из посольства? Сказать ей, что, по его мнению, запугивание - это дрянной, неряшливый образ жизни? Сказать ей, что, по его мнению, Чертова Чушь, Армитаж делал им одолжение, когда на самом деле он предоставил возможность высококвалифицированному оперативнику наметанным глазом осмотреть портовые сооружения советского военно-морского флота в Севастополе и кокарды войск в гарнизонном городе Симферополь?
  Он повернулся лицом к своей Джейн. Он заключил незнакомку в объятия. За ее плечом он мог видеть дорожные часы - и никакого чертова времени, потому что через полчаса другие девушки вернутся из Большого театра. Сказать ей об этом не было времени. Тело к телу, и его голова зарылась в мягкость ее грудей, и он изнывал от любви к ней. Он мог бы все обдумать, он мог бы довести это до конца, но это заняло бы у него целую вечность. Он думал, что знает о ней все, каждую черточку ее ума и тела, а он ничего не знал. То, что, как он думал, принадлежало ему, не принадлежало ему. Цеплялся за нее, обнимал ради утешения.
  Он отстранился. Ее голова и шелк ее волос лежали у него на руке.
  - Просто немного устал, вот и все...
  Она поцеловала его, влажно, сладко и принадлежа ему.
  - Будь осторожна, дорогая.
  - Что еще? Она рассмеялась, откинув голову назад, волосы рассыпались.
  
  3
  По правилам они должны были отправиться на посольском Range Rover в аэропорт Внуково, откуда вылетали внутренние рейсы "Аэрофлота". Предполагалось, что Range Rover будет использоваться для всех поездок посла, которые не были официальными. Но Холт решил, что они поедут с шиком, и поэтому Валери разбудили пораньше, а "Роллс-ройс" Silver Cloud был в лучшем виде.
  Посол и Джейн сидели далеко позади, на обивке заднего сиденья, в то время как Холт делил переднее с Валери.
  Холт прикинул, что шофер примерно его возраста, он ожидал увидеть старого слугу, но не предполагал, что водителем его превосходительства окажется подтянутый молодой человек с такой стрижкой, какой мог похвастаться любой владелец лимузина в Мейфэре. Было еще темно, когда они выехали со двора посольства на набережную напротив Кремля. Движения не было. Он узнал, что в лучшие времена автомобили пользовались большим спросом, а их было мало, даже в час пик улицы были хороши для довольно быстрой езды, но в это время они были пусты. Тротуары свидетельствовали о жизни.
  Топот ночной смены, направляющейся к туннелям метро, и дворники, и офисный авангард, появляющиеся на уровне улиц, совершающие стремительные пробежки по широким улицам.
  Он почти не разговаривал с Джейн, когда они встретились в ожидании посла. К счастью, мужчина был пунктуален, спускаясь по ступенькам от главного входа, бросив ненужный взгляд на часы, чтобы продемонстрировать, что он пришел вовремя. Он не знал, как общаться или что сказать. Итак, возникла проблема, проблема прошлой ночи, и он не хотел говорить об этом, по крайней мере шепотом.
  Он знал Джейн две недели, а не три года.
  Познакомились в школе. Встречали так, как большинство молодых людей встречают девушку, которая однажды станет их женой, - одно свободное место за столом в столовой, стейк из окорока в завитушках, который нужно было замаскировать, и томатный кетчуп, пожалуйста. Двое молодых людей, оба старше обычных студентов, сидящих вокруг них, один перемешивает томатный кетчуп, а другой насыпает соль и перец. Что за встреча - молодой человек думает, что девушка довольно красива, а молодая девушка думает, что он выглядит интересно. Молодой человек, способный спокойно и без зазрения совести сказать, что он хорошо сдал вступительные экзамены на Государственную службу, а затем успешно сдал вступительные экзамены в Дипломатический корпус. Она сказала, глядя прямо на него, что она всего лишь секретарша в Уайтхолле, ничего особенного, и что ей чертовски повезло, что ее вытащили из бассейна и дали возможность выучить русский. Больше времени проводить вместе, и он думал, что иногда она испытывает трудности на уроках, и отношения начались с того, что у него вошло в привычку заезжать к ее сиделке в Эрлс-Корт, чтобы помочь ей с эссе, которое было рутиной раз в две недели. Соприкасающиеся пальцы, встречающиеся рты, неспешное создание чего-то прекрасного. Недели и месяцы обучения делиться жизнью, работой и развлечениями. Молодой человек, который был полон решимости стать чем-то особенным в выбранной им карьере, и молодая девушка, которая была всего лишь секретаршей в Уайтхолле. Ладно, не придуривайся, он был совершенно потрясен оценками, которые она получила в конце курса -
  не совсем на его общем уровне, хотя и довольно близко - но молодой Холт никогда не задавался вопросом, как получилось, что девушка, которая была простой секретаршей, получила оценки, чертовски близкие к его собственным ...
  
  - Как вам нравится Москва, мистер Холт?
  - Действительно, очень хорошо, спасибо тебе, Валери.
  Его мысли унеслись прочь от Джейн, прочь от того, что он безнадежен в постели с ней, прочь от обмана. Его мысли были о водителе посла. Был бы избранным человеком, не так ли? Выбран не британцами, а Органом государственной безопасности. Симпатичный парень, но у него большие уши, и их следовало бы хорошо промыть.
  Они услышат все, что будет сказано в машине. Холту стало интересно, как это делается. Звонили ли люди из КГБ в пятницу вечером после окончания смены Валерия, чтобы кратко рассказать о том, что он узнал на той неделе, пилотируя "Роллс-ройс"? Писал ли он небольшой отчет каждое субботнее утро, прежде чем отвести своих маленьких детей на занятия танцами или на каток? Он зашел слишком далеко, теперь его беспокоило, была ли у Валери крупная жена или очень крупная, был ли он в списке леди Армитидж на колготки с ластовицей.
  Они ехали по скоростной полосе, куда везли правительственных чиновников. Громко затрубили в звуковой сигнал, чтобы освободить путь послу Ее Британского Величества. Там были мужчины со щетками, были старухи со связками палок; началась уборка улиц и тротуаров.
  Холт готов был расплакаться, он чувствовал себя таким чертовски несчастным.
  Но как она могла сказать ему? Конечно, она не могла, черт возьми, сказать ему.
  В аэропорту уже царила неспешная путаница очередей. Валери сдала их багаж в конец очереди и уточнила у Холта, когда они вернутся, а также время и номер обратного рейса.
  Он пожелал им всего наилучшего и сказал, что Крым будет прекрасным после московской зимы. У него были веские причины радоваться. Пока здоровяк в отъезде, у него будет свободное время, возможность отполировать кожаной накладкой капот "Роллера". Холт нес портфель посла, а Джейн - свой собственный, и Холт отчаянно надеялся, что с билетами ничего не случится.
  Этого не было.
  Не было здесь и специальных удобств для посла и его сопровождающих. Ему нравилось, чтобы все делалось именно так.
  Не хотел, чтобы группа чиновников пожала ему руку и пожелала всего хорошего. Именно это он и сказал Холту. В такой поездке он мог почувствовать настроение нации, а температуру нельзя было измерить в VIP-зале.
  Они заняли свое место в очереди. Посол раскурил трубку и развернул вчерашний номер лондонской " Таймс".
  Холту ужасно захотелось сигареты, сухой закон не мог длиться долго.
  И Джейн тронула его за руку. Они стояли в очереди уже пять минут и не сдвинулись ни на дюйм.
  "Ты знаешь старую шутку о том, что здесь нужно стоять в очереди?
  Если ты это сделаешь, ты все равно услышишь это снова. Иван два часа простоял в очереди, пытаясь купить пару зимних ботинок, и он фыркает окружающим, что с него хватит, и он идет в Кремль, и он собирается застрелить старину Горбачева, и это будет его протестом против неэффективности Советского Союза.
  Иван уходит и через три часа возвращается. Его спрашивают, действительно ли он стрелял в товарища Горбачева. "Нет",
  Иван говорит: "Я не мог утруждать себя ожиданием, очередь была слишком длинной". Нравится?"
  Холту удалось выдавить слабую улыбку. Джейн сжала его руку, как бы говоря, чтобы он успокоился, как бы говоря, что очередь во Внуково была не его виной.
  "Безусловно, седой, мисс Каннинг", - нараспев произнес посол. "Я слышал этот анекдот, рассказанный по очереди о господах Брежневе, Черненко, Андропове, а теперь и о Горбачеве. Но я думаю, что могу с уверенностью заявить, что это никогда не произносилось вслух во времена уважаемого руководства дяди Джо Сталина ... Не волнуйся, Холт, без нас это не пройдет"
  Завал в начале очереди был устранен.
  
  Мужчину оттолкнули в сторону, он хрипел от жалобы и размахивал билетом. Джейн сказала, что это означает, что на рейс перебронировано, и они сбрасывают наименее важные билеты. Женщина за стойкой с кислым лицом изучила их билеты, глядя на них так, словно проверяла, не подделки ли они. У ворот их еще раз проверил скучающий милиционер, который затем целую вечность изучал разрешение Министерства иностранных дел Холта и Джейн на выезд из московской зоны. Они прошли к барьеру безопасности. Еще два милиционера, рентгеновский аппарат и арка металлодетектора, под которой нужно пройти. У Джейн был фотоаппарат Olympus размером с ладонь, который она достала из сумочки, прежде чем повесить на пояс. Футляр для очков посла привлек мигающий красный огонек и заслужил беглое похлопывание по телу.
  Они были в зале вылета. Холт и Джейн отправились на поиски кофе для себя и разбавленного апельсинового сока для посла.
  - Тяжеловато, не правда ли, с охраной?
  "У них, как и у всех нас, есть своя доля гадостей". По приезде в Москву он заметил, как ей нравится посвящать его в подробности. Этого не могло случиться в Лондоне, когда он только начинал работать в Министерстве иностранных дел, а она была всего лишь секретаршей в Уайтхолле.
  "У грузин, и евреев, и эстонцев, и украинцев, у всех есть претензии, все они взращивают маленькие ячейки, которые хотят освободиться. Нелегко. Они посылали истребители сбивать самолеты, которые были угнаны в прошлом.
  И если есть хоть малейший шанс решить проблему на местах, тогда они начинают стрелять. Это произошло в прошлом году.
  Они здесь не шутят, никаких ваших терпеливых переговоров. Их ответ - штурм и стрельба. Не то чтобы они признавали наличие политической проблемы. Это всегда наркоманы и правонарушители. Я смеюсь изо всех сил каждый раз, когда слышу об угоне самолета. Это самый кусачий момент, не так ли? Этот маленький засранец Карлос обучался в Университете Патриса Лумумбы прямо здесь, в центре Москвы. И это только верхушка айсберга. Они обучают их делать с нами ужасные вещи, и мы транслируем по Всемирной службе Би-би-си и "Голосу Америки " то, что они сделали, и люди, вернувшиеся домой, довольно скоро проделывают то же самое ".
  - Это то, на чем вы специализируетесь? - Спросил Холт.
  Она улыбнулась ему широкой и открытой улыбкой. Она сказала,
   "Одному богу известно, почему Бену нужен апельсиновый сок, здесь довольно мерзко ... В следующую субботу на даче костюмированная вечеринка, в каком костюме мы пойдем?"
  "Я пойду как кабан с кольцом в носу, а ты можешь пойти как фермер и водить меня по кругу, и показать всем, кто здесь главный".
  Они оба рассмеялись. Она подумала, что это смешно, а он - грустно, и апельсиновый сок посла выглядел так же ужасно, как и их кофе на вкус.
  Они поднялись на борт, и вылет был задержан всего на 25 минут.
  Посол сидел позади них, у прохода, рядом с мужчиной в темном костюме и с набитым портфелем.
  Еще до того, как погасла табличка "Пояс", посол загремел на своем разговорном русском, добиваясь взаимопонимания. Самолет одного класса, Туполев 134, задние двигатели и 72
  пассажиры. Он почти не спал, особенно после того, как она отвезла его обратно в посольство, и его мучили мелкие заботы о том, чтобы поездка прошла успешно - он начал дремать. Позади него раздался гулкий голос, и он задался вопросом, как послу удалось прощупать почву советского мнения, когда он говорил так много, что парень рядом с ним едва успевал произнести три слова подряд.
  Он во всем разберется. Со временем он разберется с Джейн, потому что должен был, потому что любил ее. Поднялся на крейсерскую высоту, и он клевал носом, то открывая глаза, то снова закрывая их, такой чертовски уставший. Он был дикой свиньей, а она таскала его за собой, и они все смеялись
  
  инг, все Вторые и третьи секретари, их жены и все личные помощники, все смеялись до упаду, потому что его девушка держала его на поводке.
  Летим строго на юг. Путешествие протяженностью 750 миль. Маршрут над Тулой, Курском и Харьковом. Полет на высоте 29 000 футов, скорость у земли 510 миль в час.
  Он почувствовал, как она потянула его вперед, а затем к себе. И его глаза были закрыты, и он ждал мягкого прикосновения ее поцелуя за ухом, туда, где она всегда целовала, и он ждал. Он открыл глаза. Она смотрела на часы, сосредоточившись. Его голова была наклонена вперед, словно защищая ее, прикрывая ее грудь, руки и колени. Оторвавшись от вахты, она смотрела в иллюминатор: видимость была потрясающей, дневной свет распространялся повсюду, поля были четкими, дороги чистыми, а город - спланированным как модель. Она быстро сделала три снимка, фотоаппарат скользнул обратно в ее сумку, она улыбнулась ему и откинула его назад, так что он полностью занял свое место. Затем она быстро поцеловала его за ухом.
  Он был свиньей на поводке, и у него не было сил спорить.
  Следы паров от авиалайнера были ослепительно четкими на высоте пяти с половиной миль над поверхностью земли. Первый авиалайнер за день, и водитель грузовика высунулся из кабины, чтобы понаблюдать за медленным продвижением пухлых белых рубцов в голубом небе. Водитель грузовика доставлял сборные стены для заводской застройки в восточной части Харькова. Завод был расширен на 260 000 квадратных футов, и после запуска в производство предполагалось изготавливать цельнолитые башни для танка Т-72.
  По оценке специалистов британской и американской разведок, которые занимались подобными исследованиями, основной боевой танк Т-72 технически превосходил таковой в силах НАТО. Завод, после расширения, мог бы значительно увеличить выпуск башен низкого силуэта, настолько низких, что экипажи, сражающиеся в них, могли быть ростом не выше 5 футов 4 дюйма. Иметь фотографию заводской пристройки к башне танка не было бы выдумкой разведки, но это было бы полезно. В том кропотливом мире было мало выдумок, но много полезного. Размер расширения позволил бы аналитикам рассчитать увеличение выпуска новых T - 7,2 S.
  Клубы пара тянулись дальше. Водитель грузовика подъехал к воротам строительной площадки.
  На военном аэродроме к западу от Москвы транспортер "Антонов" с опознавательными знаками Военно-воздушных сил Сирийской Арабской Республики находился на завершающей стадии погрузки. В декларации был указан груз запасных частей для перехватчиков МиГ, значительный груз, но недостаточный для заполнения самолета, поскольку в носовом отсеке было отведено место для основных сидений. Пилот проводил последние проверки перед получением разрешения на взлет и началом подачи плана полета, в котором была указана короткая остановка в Симферополе для приема персонала, а затем прямой перелет на базу Эль-Маср недалеко от Дамаска.
  В то субботнее утро весенней Ялты силами городского ополчения командовал майор. Его начальство было дома, в своих садах, или в магазинах со своими женами, или в горах со своими детьми. Этот конкретный майор милиции, 49 лет от роду, дважды получавший повышение по службе, отхлебнул плохую имитацию крепкого кофе по-турецки и устало окинул взглядом скопившиеся на его столе отчеты. Он отвечал за Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности и спекуляцией, за Отдел уголовного расследования
  
  tigation, для Внутренней паспортной службы, для Государственной автомобильной инспекции, для патрульной службы и охраны общественного порядка в общественных местах, а также для Департамента виз и регистрации иностранцев.
  Его входящие содержали ночные отчеты смотрителей многоквартирных домов, отчеты об охоте на уклонистов, эссе о неисправности светофора на улице Боткина, отчет о наблюдении за двумя латышами, которые должны были быть арестованы на следующей неделе по обвинению в ведении антисоциального и паразитического образа жизни.
  Радио в рубке управления время от времени с треском возвращалось к жизни, нарушая его вялую сосредоточенность. Он должен был продержаться до шести часов вечера, а потом он мог снять свою форменную гимнастерку, надеть свитер и пойти домой к своей семье.
  В глубине его папки для входящих лежал меморандум, в котором говорилось, что британский посол прибывает в Ялту в сопровождении своего личного секретаря и переводчика с полуофициальным визитом и остановится в отеле "Ореанда". От него не требовалось обеспечивать делегацию автомобильным эскортом милиции.
  Майор милиции был уверен, несмотря ни на что, что это стоило того, что если светофоры на улице Боткина не будут отремонтированы, их поломка приведет к аварии, но он ничего не мог поделать. Пустая трата его времени - пытаться откопать инженера из отдела дорог и транспорта в выходные.
  В его портфеле лежала книга, которая помогла бы ему пережить вторую половину дня.
  Его задержали на светофоре на перекрестке с улицей Боткина.
  Главный перекресток, и все светофоры горят красным, а тупицы ждут так, словно им нужно убить целый день.
  Это не могло произойти в Москве. Могло произойти только на этой второсортной свалке, куда его отправили. После одиннадцати месяцев, проведенных в ялтинском захолустье, в нем все еще горело чувство, что его уволили из столицы и отправили в небытие.
  Он был капитаном в Органах государственной безопасности.
  У него было многообещающее будущее в КГБ. Упорным трудом, сдав экзамены, он поступил в Управление особо охраняемых территорий. Он служил в отряде личной охраны члена Политбюро, который был первым заместителем премьер-министра. Его пригласили в состав охраны, прикомандированной к Генеральному секретарю партии. И он слишком много выпил, ему проломили череп. Его понизили в звании до капрала и перевели в другое место.
  Он больше не был высокопоставленным летчиком. У него больше не было пластиковой карточки, которая давала ему доступ к предметам роскоши в Комиссариате государственной безопасности. Он больше не жил в квартире с тремя спальнями и видом на парк. Одна бутылка водки после 41 часа непрерывной работы подействовала на него как мазь.
  Пойман пьяным в форме на улице, лежащим на спине в канаве, и брошен вместе с женой и двумя маленькими детьми в 23-часовое путешествие на поезде в никуда, в Ялту.
  Конечно, он все еще горел. Из отряда личной охраны члена Политбюро, с волшебной карточкой и правом ношения 9-мм автоматического пистолета Макарова ПМ, по служебной лестнице до капрала КГБ. Он был безоружен. Он сидел за рулем неповоротливой машины "Чайка", которой требовалась новая коробка передач. Он был шофером и останавливался на светофоре на Боткинской улице, и в его обязанности входило везти посла Великобритании.
  Капрал КГБ нажал на клаксон, чтобы убрать тупиц со своего пути.
  Холт не стал дожидаться лифта. Очередь была слишком большой. Он поднялся на два лестничных пролета, прошел по коридору к комнате посла, постучал и вошел
  - Наконец-то машина приехала.
  - Расслабься, Холт. Ты находишься в одном из самых непунктуальных регионов страны, известной своими опозданиями. Если мы приедем вовремя, то будем стоять в одиночестве и чесать себе задницы - не мисс Каннинг, конечно, но ты и я, уж точно.
  - Я проверил номер на этот вечер и меню...
  - Ради всего святого, Холт, не старайся слишком сильно. Неприятности делают жизнь намного интереснее ... Я уже чувствую себя молодым человеком, здесь чертовски приятный воздух ".
  Посол надел пиджак, поправил галстук, выбил трубку в пепельницу.
  - Я пойду и разыщу Джейн.
  Посол резко нахмурился, глядя на своего личного секретаря. - Черт возьми, Холт, ты что, не слушал? Я никуда не спешу. Я хочу выступить. Я не буду особо выделяться, если приду первым.
  Вы можете отнести это, если хотите, к древнему имперскому величию. Но я действительно намерен появиться, когда навещу достойных представителей муниципалитета Ялты. Понял меня?"
  - Попался.
  - У тебя есть материалы по Бридпорту?
  -В моем портфеле. Холт недоумевал, каким образом Бридпорт на южном побережье Англии принял решение стать побратимством с Ялтой, что, должно быть, обошлось несчастным налогоплательщикам в целое состояние за обмен визитами.
  - Тогда лучше шагни вперед, Холт.
  Он распахнул дверь. Он вышел в коридор и тихонько постучал в дверь Джейн. Посол, не оглядываясь, повел процессию вице-короля по коридору, и Джейн выскочила за дверь, засовывая свой маленький "Олимп" в сумочку. Вниз по лестнице, посол впереди, а Джейн, счастливая, за ним.
  Слава Богу, что мы не забыли наш фотоаппарат",
  - Сказал Холт. Он всегда был бесполезен в сарказме.
  - Не веди себя по-детски, Холт, - сказала она холодно, тихо, чтобы его превосходительство не услышал.
  Вниз по лестнице, через фойе. Посол тепло улыбнулся группе измученных туристов, говоривших по-немецки и пытавшихся зарегистрироваться, и никто из них не имел ни малейшего представления, кто это им улыбнулся.
  Холт первым добрался до двери, распахнул ее и встал как вкопанный. Он увидел, что водитель собирается открыть заднюю дверь автомобиля. Он увидел молодого человека, темнокожего, с длинными волосами, который неторопливо переходил дорогу по направлению к отелю, прижимая к животу ветровку. Отвлекающий маневр, потому что посол прошел мимо, изображая джентльмена старого света, пропуская Джейн первой. Джейн вышла на крыльцо и заколебалась, как будто свет крымского полуденного солнца был для нее слишком ярким, как будто ей нужно было привыкнуть. Медленные, неестественные мгновения, и каждое медленнее предыдущего. Джейн выходит вперед и одаривает водителя своей обаятельной улыбкой, а водитель кивает головой в знак согласия, и посол сияет, и Холт входит в дверь. Каждое движение, с каждым мгновением все медленнее. И темнокожий мужчина с длинными волосами, сошедший с дороги на тротуар, и ветровка, спадающая ниже его колен, голеней и лодыжек. И что-то черное, обрубленное и приземистое у него в руках, что-то, что он поднимал к плечу, что-то, что было выступом из его головы, рта и носа, что-то, ради Бога, это был пистолет.
  Он уставился на мужчину. Он уставился на дуло винтовки. В тот момент, когда мир остановился, движение больше не замедлялось.
  Джейн перед послом, Холт в дверях, водитель спиной ко всем наклонился, чтобы разгладить коврик, покрывавший кожаную обивку.
  Все застыло. Из горла Холта не вырвалось ни звука. Предупреждающий крик застрял в его сознании.
  Пристально смотрю в лицо мужчине, а затем вспышка, и вспышка повторилась, и дым. Затем Джейн отлетает в сторону, избитая, пинаемая и отбрасываемая назад.
  Джейн падает на Бена, а Бена нет рядом, чтобы удержать ее в вертикальном положении. Бен теряет равновесие, соскальзывает вниз.
  Стекло разлетается вдребезги справа и слева от него, оседая внутрь. Холт покачал головой, потому что не мог понять ... Глядя на лицо, увенчанное париком, который немного съехал на правое ухо, глядя на шрам на левой щеке мужчины, недоумевая, как на лице появился шрам, похожий на гусиную лапку.
  Винтовка упала в сторону мужчины. Он посмотрел вперед, словно желая убедиться в своей работе.
  Теперь все движение, скорость возвращается в мир.
  Мужчина побежал.
  В этот момент Холт услышал в ушах грохот выстрела, в ноздрях запах кордита, а из горла вырвался крик.
  Он стоял на коленях. Его тело накрыло их тела, чтобы защитить.
  Так чертовски поздно.
  
  4
  Он лежал поперек них, укрывая их, как будто они все еще были в опасности. Кровь была на его руках и манжетах рубашки, красная на белом. Он взял Джейн за руку, не сопротивляясь, как это бывало, когда она была измучена или спала.
  Крик, застрявший у него в горле, умер вместе с ними.
  Он чувствовал, что вокруг него испуганные мужчины и женщины. Они образовали круг на уровне двери, на ступеньках и на тротуаре. Ботинки одного из них хрустели осколками стекла, а ботинки другого подталкивали стреляные гильзы.
  - Скорая помощь, - сказал Холт по-английски. - Вызовите нам скорую.
  Дежурный менеджер позвонил, чтобы вызвали скорую помощь. Холт увидел его дрожащее лицо, по которому текли слезы. Он видел, что водитель что-то срочно говорил по персональной рации, но слов не слышал, видел, как побелело от шока лицо мужчины. Улица была скрыта от взгляда Холта, и он мог сосредоточиться только на линии коленей, юбок, брюк и обуви. Пустая земля между ногами и ступнями и там, где Холт лежал, накрывая тела Джейн и Бена, пустая земля, испещренная струйками крови и осколками стекла. Он крепко держал Джейн за руку, чувствуя, как в нем нарастает страдание. Он видел лицо этого человека. Он видел гладкую, покрытую сосновым лаком кожу, и глаза цвета полированного красного дерева, и тонкий точеный нос, и заколку усов. Он увидел дырку от шрама на щеке мужчины и проследил за линиями, которые расходились четырьмя линиями в форме гусиной лапки.
  Вдалеке послышался вой сирены.
  Он был позади Бена и позади Джейн. Он был позади них и в безопасности. Он видел человека с нацеленным пистолетом и ничего не предпринял. Не мог объяснить себе, почему он наблюдал за медленными балетными движениями человека, поднимающего оружие и целящегося, и ничего не предпринял. Отчаянное страдание, и все это так медленно разворачивалось перед его глазами. Он сжал руку Джейн, ее пальцы, достаточно сильно, чтобы причинить ей боль, но она не дрогнула.
  Водитель разорвал круг. Он расталкивал людей и кричал им, чтобы они отступали, расчищая между ними коридор. Холт мог видеть дальше по коридору, вниз по ступенькам, через тротуар, на улицу. Он мог видеть, где стоял человек, и не торопился прицеливаться. Он услышал приближающийся вой сирены.
  Вид на улицу был перекрыт белой громадой машины скорой помощи.
  Водитель дергал его за плечи, пытаясь поднять вертикально, безуспешно пытаясь разжать руку Джейн. Он все еще держал ее, пока санитары скорой помощи быстро перекладывали Бена на носилки и уносили по коридору к открытым задним дверям. Они вернулись за ней, за его Джейн. Он увидел, как они пожали плечами. Плечи и лица сказали ему, что они знали, что это работа не для санитаров скорой помощи.
  Они подняли ее более осторожно, чем Бена, и более неловко, потому что он так и не разжал ее руки.
  Двери за ним закрылись. Носилки Бена лежали с одной стороны непрозрачного салона машины скорой помощи, носилки Джейн - с другой. Холт скорчился в промежутке между ними. С ними был один сотрудник скорой помощи, который небрежно проверил пульс и наклонился, чтобы послушать сначала грудь Бена, а затем грудь Джейн. Скорая ехала быстро, сирена была громкой.
  Ее последние слова отчетливо стояли в его памяти. Язвительные слова.
  "Не будь ребенком, Холт".
  Молодой Холт любил Джейн Каннинг, и когда он в последний раз видел ее лицо, оно было сморщенным от досады. Он прикусил губу. Он посмотрел вниз, на испуг, застывший, как воск, на ее лице. В том-то и была непристойность, что все хорошие времена, чудесные времена были перечеркнуты.
  - Не веди себя по-детски, Холт.
  Перед ним стояла тарелка свекольного супа, баночка сметаны и два ломтика черного хлеба. В ящике стола рядом с коленом у него была четверть бутылки водки. Майор милиции заправлял салфетку за воротник, когда из диспетчерской донеслись новости.
  Беспорядочный, отрывистый хаос. Стрельба на улице Ленина, Он проглатывал ложку супа. Убийство в отеле "Ореанда". Когда салфетка соскользнула в суп, иностранные гости атаковали его ружейным огнем. Он вскочил из-за стола, сметана расплескалась по его бумагам.
  Призыв ко всем на помощь ... Было время субботнего обеда.
  Это было время, когда Ялта закрылась, а штаб ополчения был на треть укомплектован. Ему стало плохо. От резкого запаха свеклы и нарезанного лука у него перехватило горло.
  В диспетчерскую. Сигнал передается по громкоговорителю из диспетчерской скорой помощи. Молодой сержант за пультом слушает телефон и что-то быстро пишет. Телефон со стуком упал.
  "Майор, администрация отеля "Ореанда" на улице Ленина сообщает, что британский посол и его переводчик были застрелены возле отеля..."
  
  -Мертв?
  "Они не знали... Служба скорой помощи сообщает, что они везут два трупа и одного выжившего в клинику на Набережной..."
  Иностранный дипломат, возможно, мертвый ... Все, что он делал сейчас, будет изучено под микроскопом в ходе расследования через неделю, через месяц.
  "Сообщайте руководству КГБ в точности по мере поступления".
  Сержант потянулся к телефону. Поехать в клинику, в "Ореанду", остаться в штабе - в каком?
  Он сам снял телефонную трубку. Он набрал номер уголовного розыска двумя этажами выше, и телефон зазвонил, а его пальцы забарабанили по поверхности консоли, а ноги зашаркали. Ублюдки закончили свой обед. Сержант повесил трубку, и майор приказал ему направить все милицейские машины в Ореанду. Майор выбежал из здания, крикнул во дворе, чтобы вызвали водителя, и приказал отвезти себя в Ореанду.
  КГБ избил его. Там их было с полдюжины. Собирается толпа, но на дальней стороне улицы. Он протиснулся вперед, к группе мужчин, у всех были рации, все либо разговаривали в них, либо слушали ответные сообщения. Перед входной дверью из разбитого зеркального стекла он увидел пятна крови. Возможно, в машине он наполовину надеялся, что радиосвязь в штаб -квартире дала сбой ... Ну , что это сделал какой - нибудь истеричный идиот .
  Пятна крови и сотрудники КГБ, толпившиеся на ступеньках отеля, стерли все это.
  Они обращались с майором милиции как с грязью. Они были органом государственной безопасности, он был обычным полицейским, и ему бесцеремонно рассказали, что произошло.
  "Вам позвонили очень быстро", - сказал майор милиции.
  Вместо ответа последовал небрежный жест вниз по ступенькам к черной машине "Чайка". За рулем машины сидел изможденный мужчина с рацией в руке и качал головой в ответ на вопросы двух других. Водитель, понял майор милиции; водитель из КГБ был направлен на вечеринку к британскому послу.
  "Итак, у вас есть описание, что-то, что я могу передать?"
  Человек, к которому он обращался, отвернулся.
  "Если я хочу оцепить город, перекрыть дороги, у меня должно быть описание".
  - Он ничего не видел.
  - Что? Стрельба с близкого расстояния, прямо под носом у вашего человека, и он ничего не видел? Как он мог ничего не видеть?
  - Здесь нет описания.
  "Должно быть", - крикнул майор милиции.
  "Он не видел приближения убийцы. Он укрылся, когда началась стрельба. Он не видел, как убийца уходил. Описания нет ".
  "Дерьмо", - сплюнул майор милиции. "Ты выбираешь своих людей".
  Офицер КГБ ушел. Майор милиции вздохнул с облегчением. Страх провала рассеялся. Сотрудник КГБ
  важно, провал КГБ. Лучшая новость, которую ему могли сообщить.
  Он последовал за офицером КГБ.
  - Чего вы от меня хотите? - ровным голосом спросил майор милиции.
  "Мы закрыли аэропорт, мы приостановили всю телефонную связь с городом, мы передали все детали в Москву. Вам следует перекрыть все маршруты из города".
  - Что они ищут? - спросил я.
  Никакого ответа.
  Он сидел на длинной деревянной скамье в коридоре с белыми стенами и полированным линолеумом на полу. Две пожилые дамы сначала сидели с ним на скамейке, но милиционер, который стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за ним, уже давно приказал им уйти. Сквозь хлопающие резиновые двери на другой стороне коридора входили и выходили белые халаты врачей и хирургов и белые юбки медсестер. Он ждал. Другой ополченец стоял на страже у резиновых дверей. Он не сопротивлялся, он не хотел находиться в отделении неотложной помощи. Теперь он был настороже, сознавал все вокруг, сознавал достаточно, чтобы понимать, что не хочет видеть, как совершаются последние медицинские обряды над девушкой, которую он любил, и мужчиной, которым он восхищался.
  Каждый мужчина и женщина, которые входили в отделение неотложной помощи или выходили из него, бросали на него быстрый взгляд, а затем отводили глаза, когда он встречался с ними взглядом.
  К нему подошел мужчина постарше. Седовласый и худощавый, его рабочий халат был заляпан кровью. Он говорил руками, его руки говорили, что надежда исчезла.
  По-русски Холту сказали, что этот человек был старшим дежурным хирургом больницы. Ему сказали, что травмы были слишком серьезными, чтобы их можно было лечить. Он пожал руку хирургу и поблагодарил его.
  Холт сказал, что ему нужен телефон. Руки хирурга снова пришли в движение, это было вне его компетенции. Хирург попятился. Две тележки, накрытые брезентом, вкатили через резиновые двери и покатили по коридору. Он сидел, оцепенев, и смотрел, как они уезжают.
  Его внимание было обращено направо. На мужчине были идеально отутюженные брюки и шерстяной пиджак хорошего покроя. Мужчина предъявил удостоверение личности, не задерживаясь с ним, но оно пробыло там достаточно долго, чтобы Холт узнал Комитет государственной безопасности. Холт прочитал имя офицера КГБ.
  "Мне нужен телефон", - сказал Холт по-русски. ; Офицер КГБ выуживал из кармана блокнот и шариковую ручку.
  
  - Я сказал, что мне нужен телефон.
  - Там будет телефон, мистер Холт. Но моя первоочередная задача - задержать презренных преступников, ответственных за это преступление.
  - Просто телефон - улица была забита битком. Тебе не нужно, чтобы я тебе говорил.
  - Мистер Холт, нам нужно получить от вас описание.
  Он находился в полицейском государстве, контролируемом левиафановым аппаратом Органа государственной безопасности. Государство, где КГБ подавлял всякое инакомыслие, наполнял гулаги. Он был в стране, которая не могла похвастаться ни терроризмом, ни проблемами с законом и порядком, ни случаями вооруженных преступлений. Он верил, как никогда раньше, что в этой стране ничто не двигалось, ничего не происходило без полномочий КГБ. Теперь шарада о необходимости описания.
  "Спроси кого-нибудь другого, как выглядел этот ублюдок",
  - Закричал на него Холт.
  Ополченец, стоявший рядом с ним, сжал кулак, готовый вмешаться, а у ополченца, стоявшего у резиновых дверей, рука дрожала рядом с деревянной рукояткой, пристегнутой к поясу.
  Офицер КГБ зашагал прочь.
  Теперь Холту все так ясно. Государство уничтожило их. Власти убили их . . . Он пошел по коридору, он отмахнулся от слабой попытки своего охранника-милиционера остановить его. Он зашел в офис, который был пуст из-за выходных. Он поднял телефонную трубку, набрал ноль, а затем семь для междугородной связи, дождался щелчков, набрал код Москвы и номер посольства. В ответ раздался "невыносимый" вой. Он попробовал еще дважды.
  Еще дважды тот же глухой вой.
  Выходит из клиники. Короткая прогулка вдоль берега моря, двое ополченцев следуют за ним на расстоянии, как будто он может наброситься на них, растерзать.
  
  Он добрался до отеля "Ореанда". Улица и половина ступенек ограждены штакетником, коричневая бумага приклеена там, где раньше были стеклянные панели, на ступеньках блестит мыло и вода. В прошлом милиция и еще больше КГБ, вплоть до стойки администратора. Он хотел позвонить в Москву.
  Было жаль, что не было телефонной связи с Москвой. Затем он захотел установить телексную связь с Москвой, и он хотел этого сейчас, прямо сейчас. Было выражено сожаление по поводу отсутствия телексной связи с Москвой. Чьими полномочиями? Органами государственной безопасности.
  Так устал, так чертовски измотан. Медленно, обдуманно,
  "Я должен поговорить с Москвой".
  "Мне очень жаль, мистер Холт, но никто не может связаться с Москвой. Все линии закрыты".
  - Здесь есть почтовое отделение? - спросил я.
  - Сегодня суббота, почтовое отделение закрыто, мистер Холт.
  > "Я должен поговорить со своим посольством".
  "Я уверен, что позже, мистер Холт, линии будут восстановлены".
  Администратор отдал ему ключ от номера, а затем сунул руку под стойку и вытащил сумочку Джейн. Выронил ее, когда ее ударили. Это был небольшой, добрый жест со стороны персонала на стойке регистрации - забрать сумочку и оставить ее для него. Он поблагодарил. Он медленно поднялся по лестнице в свой номер. Он запер за собой дверь. Он бросил ее сумку на покрывало своей кровати. Ее сумочка, ее паспорт, ее блокнот, ее ручка, удостоверение личности в посольстве, ее губная помада, ее зеркальце, ее расческа, ее письмо из дома, ее фотография Холта в Уайтхолле в маленькой серебряной рамке, ее фотоаппарат ...
  Он потерпел кораблекрушение. Его пристанищем стал номер на втором этаже гостиницы "Ореанда" в Ялте. Его море было закрытой телефонной и телексной связью с Москвой и стеной молчания. Он прошел через шок, страдания и ярость, теперь его сдержанность иссякла. Один, где его никто не видел, Холт опустился на колени возле своей кровати и заплакал, уткнувшись лицом в ее вещи, и снова и снова повторял слова, которые она сказала ему.
  - Не веди себя по-детски, Холт.
  Зашифрованное сообщение было передано на телетайп в главном штабе на площади Дзержинского. Донесение из КГБ Ялты в КГБ Москвы, содержащее информацию, требующую руководства. Субботний полдень в столице. Сообщение, все еще зашифрованное, передано во Второе управление, внутренняя контрразведка, и в Пятое главное управление, подавление инакомыслия. Ряды пустующих по выходным столов во Втором и Пятом кабинетах Главного, пыльные чехлы на компьютерных консолях, скудный штат сотрудников.
  Минуты утекают незаметно. Дежурный офицер Второго Управления отправляется на поиски своего начальника, его начальник звонит домой человеку, командующему Вторым отделом Управления, человек, командующий Вторым отделом, ждет перезвона от начальника Управления, выгуливая свою собаку. Пятое главное управление приостановлено и ищет зацепку от Второго управления. Представитель посольства Министерства иностранных дел заявляет, что они не будут предпринимать никаких действий до получения информации от Второго управления и до консультаций с Пятым главным управлением. Собака была молодой немецкой овчаркой, и ей требовалась хорошая длительная прогулка в субботу днем.
  Дежурный офицер британского посольства коротал вторую половину дня в почти опустевшем здании и наблюдал за рябью Москвы-реки из своей комнаты наверху.
  Он побежал по улице Ленина. Он свернул с набережной в небольшой переулок. После этого больше не бежал. Он шел, натянув ветровку. Один неприятный момент, когда ветровка валялась на земле, и ему пришлось ее поднимать. Пистолет за пазухой ветровки. Еще один поворот направо, и еще один налево, и перед ним машина "Волга", и мужчина заводит двигатель.
  Магазин винтовки отсоединен, металлический приклад сложен - завернут в мешковину на полу машины. Быстро выезжаю из города в сторону Алуштинской трассы.
  - Вам это удалось?
  Он рубанул кулаком воздух перед своим лицом и повернулся к широкой улыбке своего командира. > Для их бегства не было никаких препятствий. Они преодолели дорожные заграждения.
  Его звали Абу Хамид. Абу Хамид - это имя он взял, когда вступил в Народный фронт освобождения Палестины. Ему было 28 лет. Его тело было тонким, худощавым, как будто он мало ел, как будто не наслаждался роскошью. Цвет его лица был гладким, за исключением шрама под левым глазом. У него не было усов, а его спутанные темные волосы были коротко подстрижены. Если не считать шрама, он был неприметен, ничем не примечателен.
  Он был избранным человеком.
  Он тяжело, словно задыхаясь, затянулся сигаретой.
  Он выпустил дым изо рта. Он снял гражданскую одежду, в которой появился на тротуаре перед отелем "Ореанда".
  Теперь он был в военной форме. Они остановились на обочине дороги на окраине города, и под прикрытием цветущих молодых деревьев Абу Хамид быстро вырыл глубокую яму в канаве и запихнул в нее ветровку, брюки, рубашку, усы и парик.
  Город Ялта остался позади. Высокие склоны, поросшие дубовыми и буковыми лесами, которые доминировали над городом, были потеряны для них. В углу автостоянки Климатического и физиотерапевтического института имени Сечонова, окруженной небольшими, недавно посаженными деревьями акации, лавра и магнолии, они пересели из "Волги" в военный джип. Автомобиль не мог быть связан с ними. Машина была взята напрокат в "Интуристе". На машине были фальшивые номера. Позже номера поменяют, машину вернут, счет оплатят. Абу Хамида все это не касалось.
  Командир знал, что путешествие из Ялты в Симферополь займет, с учетом нескольких минут в любую сторону, один час и три четверти. Они проехали через Гурзуф, мимо расписанных разворотов к санаторию Министерства обороны и молодежному лагерю "Спутник".
  Взгляд командира метнулся к боковым зеркалам джипа. Хвоста за ними не было. Через Алушту, как будто ее не существовало, как будто сужающиеся улицы города были просто неудобством в их путешествии. Командир навострил уши, прислушиваясь к удаляющейся сирене. Он ничего не услышал. Джип напрягался, когда они поднимались к низовьям Чатирдага, который возвышался выше любой горы в Ливане, выше мистического Хермона в Сирии, выше любой горы Палестины, которая была родиной Абу Хамида.
  Самолет уже должен был вылететь из Москвы. Нужно было соблюдать расписание. На вершине дороги, под Чатирдагом, они не остановились, чтобы оглянуться назад и вниз, на Ялту и затуманенный морской пейзаж.
  Абу Хамид наклонился вперед. Он достал автомат АК-47 из мешковины, лежавшей на полу у его ног. Он разрядил магазин. Из полуавтоматического оружия, с расстояния пяти-шести шагов, он выпустил одиннадцать пуль. Он знал это оружие, как самого себя.
  Теперь он аккуратно сложил оставшиеся патроны вместе с магазином и винтовку в горловину мешка, туго свернул его в сверток и сунул под ноги. Инструмент ремесленника, и он покончил с ним.
  Холт лежал на своей кровати.
  Он слышал разговор шепотом в коридоре возле своей комнаты. Он уже побывал в комнатах Бена и Джейн и упаковал их вещи. Чемоданы Бена и Джейн стояли в ногах его кровати.
  Он предположил, что негромкие голоса снаружи принадлежали охраннику, выставленному там. Для его защиты? Чтобы удержать его внутри комнаты?
  Каждые полчаса он звонил в приемную, чтобы узнать, открыта ли линия на Москву, и каждые полчаса ему отвечали, что нет. Каждые полчаса он просил позвонить в КГБ
  штаб-квартира в городе, и каждый раз ему говорили, что все номера КГБ заняты.
  Другого объяснения не было. Конечно, они убили Бена и Джейн. Он лежал на кровати, ее кровь все еще была на его руках и рубашке.
  Симферополь находится в центре Крымского полуострова.
  Город с населением около 300 000 человек является центром Крыма, и из этой региональной столицы дороги змеятся в Евпаторию, Севастополь, Ялту, Феодосию и Джанков. Это старый город, в котором сейчас преобладают промышленные районы, университет, несколько научно-исследовательских институтов. В Симферополе также находится военная академия.
  Для полковника-коменданта (подготовка иностранных кадров) та суббота была чертовски хорошим днем в военной академии. Фактически, его лучшим днем за шесть месяцев. Полковник-комендант в этот день без тени сожаления попрощается с делегацией палестинцев. Для эфиопов, кубинцев, ангольцев, даже для северных вьетнамцев он мог найти несколько похвальных слов. Ничего хорошего нельзя было сказать в адрес палестинских животных, даже в знак вежливости на прощальном параде в аэропорту перед тем, как животные загрузились в свой самолет. Когда двери в фюзеляже закрывались, они каждую ночь доставали острый указательный палец в кают-компании к своим собратьям-офицерам, и он перечислял их злоупотребления.
  Трое животных были пойманы при попытке перелезть через стены после комендантского часа, чтобы добраться в город автостопом. Один имел наглость пожаловаться, что проститутка в Симферополе украла его бумажник. Один был возвращен в академию милицией после ареста при попытке продать фальшивые американские доллары. Одного ополченцы вернули в академию мертвецки пьяным и буйным. Четверо, которые до последней минуты будут находиться в одиночной камере за нападение на старшего инструктора. Один прекрасный Тусовщик обвинил ее в том, что она забеременела от его прекрасной дочери.
  Не слишком много сочувствия со стороны его коллег по столовой и грубости в лицо со стороны одиозного командира зверей. Потеряна одна винтовка, по всему лагерю нанесен ущерб, и на протяжении всего курса царила атмосфера недисциплинированности, которая была невыносима для полковника-коменданта. Он бы подбадривал их уход, всех до единого из их нелепо названных групп. Народный фронт, Сайика, Демократический фронт, Фронт освобождения, Главное командование, Командование борьбы - идиотские названия.
  Он был профессиональным солдатом. Он презирал этих животных.
  Из окна кабинета полковника коменданта доносились звуки западной музыки, громкой и декадентской, кассетные проигрыватели были включены на полную громкость. Животные дразнили своих инструкторов, потому что животные возвращались домой.
  У него зазвонил телефон.
  Животные находились в спортзале вместе со своим багажом, ожидая отправки в аэропорт. Боец из Sai'iqa поспорил с бойцом из Команды Борьбы и ударил его ножом. Боец из Sai'iqa находился в камерах военной полиции академии, боец из Struggle Command - в лазарете академии.
  - Где их командир? - спросил я.
  Их командир отсутствовал на базе,
  Слишком много. Он в ярости стукнул кулаком по столу.
  Этого было чертовски много.
  Телетайпы, связывающие Москву и Ялту, гудели всю вторую половину дня и продолжались до раннего вечера. Вопросы и требования дополнительной информации из Москвы.
  Скудные подробности переданы из Ялты.
  Кризисный комитет заседал на площади Дзержинского, питаясь материалами телетайпа и голодая. Ни подходящего описания стрелявшего, ни опознанной машины для бегства. Гильзы от автоматов Калашникова, и в стране насчитывалось более двух миллионов единиц оружия, которое могло стрелять такими пулями. Изучались досье на диссидентствующих элементов в Крыму.
  Сотрудник по связям с посольствами Министерства иностранных дел остался в своем кабинете чистить ногти и смотреть на молчащий телефон.
  Командир въехал на своем джипе в главные ворота военной академии в Симферополе.
  Он весело помахал охраннику. Он притормозил, чтобы пропустить отряд советских призывников, марширующих поперек его пути.
  Всех призывников проводили маршем по лагерю, куда бы они ни отправились, - разница в подходах, размышлял он, между подготовкой, требуемой Красной Армией, и подготовкой, необходимой для боевых действий в Ливане. Он посмотрел на часы. Он подумал, что они успели вовремя, он подумал, что транспортник "Антонов" сейчас подъедет к аэропорту Симферополя. Он остановился у спортзала, хлопнул Абу Хамида по плечу. Он был слишком озабочен плотностью своего графика, чтобы обратить внимание на троих военных полицейских, стоявших у главных дверей здания.
  Командиру не нужно было приказывать молодому человеку хранить молчание, изображать расслабленное безразличие, когда он был в спортзале. Его Абу Хамид знал. Он уехал, подъехал к кабинету полковника-коменданта.
  Он влетел во внутренний кабинет. В любой другой день он с большим уважением ждал бы у двери, но это был последний день, и именно этот день стал блестящей кульминацией трудной и опасной миссии.
  - Позже, чем я думал, полковник. Приношу свои глубочайшие извинения...
  Он положил ключи от джипа на стол полковника-коменданта.
  " ... Последняя поездка за покупками в город, возможность приобрести товары, которые будут напоминать мне до конца моих дней на службе Палестинской революции о теплоте, проявленной к нам советским народом..."
  Он сразу увидел едва сдерживаемую ярость коменданта.
  " ... Надеюсь, мое опоздание не причинило вам неудобств, полковник. Шоппинг в городе не всегда проходит так быстро, как хотелось бы".
  -Тебя не было семь часов.
  "Немного покупок, хороший обед, время течет незаметно..." Он увидел сжатый кулак, побелевшие костяшки пальцев. "Возникла какая-то проблема?"
  "Проблема!.." полковник-комендант фыркнул.
  "Пока вы заказывали ланч, вино и ходили по магазинам, ваши хулиганы устраивали драку. Один у меня в лазарете, другой заперт в караульном помещении. Полковник-комендант положил на стол маленький обоюдоострый нож. - Драка на ножах, пока вы обедали, покупали вино и ходили по магазинам. Я расскажу вам о воинском кодексе за такое преступление. Нападение одного военнослужащего на другого при отсутствии каких-либо отношений подчинения между ними, которое влечет за собой минимум два года лишения свободы и максимум двенадцать лет..."
  - Приношу свои нижайшие извинения, полковник. Я немедленно разберусь с преступником...
  Полковник комендант встал. - Вы не сделаете ничего подобного. Вбейте себе в голову, что у меня есть полномочия задерживать весь персонал до тех пор, пока не будет проведено полное расследование ".
  Командир подумал об Абу Хамиде, который, тяжело дыша, подходил к машине "Волга". Он подумал о автомате Калашникова в мешковине, спрятанном в большой хозяйственной сумке симферопольского сувенирного магазина "Березка", и о винтовке, свисающей с его руки, которая значилась как "утерянная при маневрах".
  -Но наш самолет...
  "К черту самолет. Среди неконтролируемого персонала имело место серьезное нарушение дисциплины".
  - Мы должны забрать самолет. Напыщенность покинула командира. Теперь он нервничает и льстит. "Крайне важно, чтобы мы взяли самолет с собой".
  "Двухнедельная задержка и тщательное расследование научат этих хулиганов авторитету дисциплины".
  "Этого не может быть".
  "Не указывай мне, что может или не может произойти. Это должно произойти, и это произойдет".
  Из неразберихи в Ялте вскоре должен был прийти порядок.
  Командир вздрогнул. Ловушка захлопнется.
  "Я заключаю с тобой сделку".
  - Вы не в том положении, чтобы предлагать мне сделку, военные правила обсуждению не подлежат.
  "Дай мне пистолет..."
  -За что?- спросил я.
  - И швабру с ведром...
  -За что?- спросил я.
  
  - И доступ в помещение охраны.
  -За что?- спросил я.
  "Чтобы я мог пристрелить твоего хулигана, навести порядок и решить твою проблему".
  Полковник-комендант побледнел и сел. - Вы бы это сделали?
  - Моей собственной рукой. Отдай мне пистолет.
  Нож был возвращен в ящик стола. - Тогда забери его с собой. Забери их обоих и накажи дома.
  "Замечательное решение. Раненый человек в состоянии путешествовать?" Ему сказали, что раненый человек, безусловно, может летать.
  Комендант смотрел на палестинца с отвращением - и с благоговением.
  Он велел своему дежурному офицеру прислать автобус к спортзалу.
  Даже в переполненном салоне автобуса 58 мест на 61
  из-за персонала и багажа, заполнявшего задний багажник и проход между сиденьями, командир подумал, что Абу Хамид был обособленным человеком, мечтающим о своих мечтах в уединении. Человек из Struggle Command сидел бледный в задней части автобуса с левой рукой на перевязи. Человек из Sai'iqa стоял в проходе впереди, рядом с командиром, в наручниках. Они выехали за ворота. Только командир, Абу Хамид, человек из Команды борьбы и человек из Сайики воздержались от приветствий, когда за ними опустили шлагбаум. Через унылый город, где нависла серость, которую не мог рассеять даже солнечный свет, мимо гостиницы "Украина", через широкий мост, перекинутый через реку Салгир, мимо музея, парковой зоны с террасами и железнодорожного вокзала, через промышленные зоны в сторону аэропорта.
  
  По периметру ограды аэропорта. Махнул рукой через ворота в военную часть. Мимо зданий и диспетчерской вышки, по краю взлетно-посадочной полосы.
  Солнце стояло низко на западе и освещало серебристую нижнюю часть брюха транспортера "Антонов". "Антонов" был украшен зелено-бело-черными эмблемами сирийских военно-воздушных сил. Командующий судорожно втянул воздух сквозь зубы. Вокруг трибуны сгруппировались военные музыканты. У передней двери были установлены ступеньки. Отъезжал бензовоз.
  Из набедренного кармана командир достал сложенный шарф хаффия, встряхнул его и обмотал голову и лицо, как будто он был борцом-революционером за Палестину, а не пассажиром, садящимся на борт в военном отсеке аэропорта Симферополя в Крыму. Когда он вышел из автобуса, подъехал транспорт коменданта. Инструкторы лагеря, безупречно одетые, спрыгнули со своего грузовика.
  61 человек были выстроены в два отделения размером со взвод. Гимн Советского Союза играл оркестр Красной Армии "Нескончаемый", и это был единственный телефонный звонок из "катастрофы". Телефонный звонок из Ялты в Симферополь. Оркестр произвел опустошение боевым маршем палестинской революции. В его ушах заверещал телефонный звонок.
  Полковник-комендант, холодный и презрительный, едва дождавшись переводчика, обратился к солдатам:
  Если бы кто - нибудь видел, как они пересаживались из "Волги" в джип на автостоянке... В голове командира раздался телефонный звонок.
  "Наша партия поддерживает и будет продолжать поддерживать народы, борющиеся за свою свободу. Мы никогда не согласимся с неприемлемыми требованиями АМЕРИКИ о том, чтобы советский народ перестал поддерживать своих друзей".
  Командир встал по стойке смирно перед своими людьми. Только майор, который был его другом, только майор Саид Хазан, осмелился бы осуществить этот план. Такая смелость, такой блеск. Он умолял закончить речь.
  "Я желаю вам удачи в вашей войне за возвращение вашей родины. Да здравствует Свободная Палестина. Да здравствует Советский Союз. Да здравствует наша дружба с и р о н ... "
  Последние слова потонули в реве двигателей.
  Взрыв аплодисментов двух рядов инструкторов, стоявших позади полковника коменданта, потонул в реве двигателя самолета. Полковник-комендант и командир обменялись приветствиями, без особой теплоты пожав друг другу руки. Палестинцы собрали свой багаж, а затем вскарабкались на борт.
  Командир подошел последним, жестом показав, что Абу Хамид должен быть впереди него. Они обошли деревянные ящики, заполнявшие центр трюма, и стали искать брезентовые сиденья, прислоненные спинками к фюзеляжу. Свет из дверного проема погас, кто-то из экипажа самолета повернул ручку замка.
  Командир почувствовал ужасное напряжение, когда "Антонов" медленно двинулся вперед и начал поворачиваться. Казалось, он мысленно слышал телефонный звонок в кабинете полковника-коменданта и писк радио на диспетчерской вышке. У него скрутило живот - их еще можно было вернуть. Член экипажа кричал ему поверх привода двигателей, чтобы он пристегнул ремень.
  Через четыре часа и три минуты после инцидента в Ялте транспортник "Антонов" оторвался от длинной взлетно-посадочной полосы Симферополя. Набирая высоту, он взял курс на юго-запад и пересек береговую линию Крыма недалеко от старых полей сражений в Севастополе и Балаклаве, затем повернул на юг над темнеющим Черным морем. Самолет имел предварительное разрешение на пролет над воздушным пространством Турции, что является стандартной процедурой. Впереди был полет продолжительностью два часа 20 минут на крейсерской скорости 450
  миль в час на высоте 25 000 футов. За 18 минут четыре гигантских турбовинтовых двигателя "Кузнецов" НК-12МВ вывели "Антонов" за пределы советской юрисдикции.
  Капитан сделал объявление. Возбужденные крики раздались внутри самолета. Командир сидел поникший, лишенный сил праздновать. Рядом с собой он увидел, что Абу Хамид откинулся на спинку кресла, покачиваясь в такт движению самолета. Командир подумал, что убийца успокоился, и удивился. Направляясь к ним по проходу, опираясь на скрепленные ящики, шел майор Саид Хазан.
  Вопрос читался в гладкой детской коже живота вокруг глаз майора.
  "Операция прошла успешно", - сказал командир. "Цель была уничтожена".
  Абу Хамид увидел, что майор одет в элегантную форму сирийских военно-воздушных сил, но его лицо было скрыто замотанным шерстяным шарфом, а голову скрывала широкополая фуражка. Он мог видеть только глаза. Абу Хамид наклонился вперед. В его голосе звучала гордость.
  - С послом была девушка, она тоже умерла.
  Майор сказал, что Хазан склонил голову в знак согласия и по очереди сжал плечи обоих мужчин рукой в кожаной перчатке. Он вернулся в кабину пилотов.
  Посадка должна была произойти высоко над турецким городом Самсун, траектория полета должна была пролегать над центрально-анатолийскими горами, сирийская граница должна была пролететь восточнее Алеппо, а затем долгий спуск к Дамаску.
  Слова, которым его научили в лагерях Дамаска перед путешествием в Симферополь, застряли в горле Абу Хамида.
  
  Эти мысли эхом отдавались в его голове. Мысли были о Старике с Гор, который тысячу лет назад построил свою крепость в долине Аламут и собрал своих последователей, которые были Ассасинами.
  В долине, которая была раем, были дворцы и павильоны, каналы, по которым текли вино и мед, и молодые девушки, которые танцевали и пели. Ассасины находили здесь все возможные удовольствия, пока Старик с Гор не позвал одного из них вперед.
  "Иди отсюда и убей человека, чье имя я тебе назову ... Когда ты вернешься, ты снова войдешь в рай ... Если ты не вернешься, мои ангелы разыщут тебя и отнесут обратно в наш рай".
  Тысячу лет назад весть о мастерстве и самоотверженности сирийских ассасинов, прибывших из долины Аламут, распространилась по всему известному миру. Блестяще переодетых, непревзойденных в своей преданности и фанатизме, безжалостных в убийствах, ассасинов боялись короли и принцы, военачальники, гражданские власти и священники суннитского ислама. Абу Хамид считал себя потомком древних Ассасинов, живших десять веков назад.
  Слова, беззвучно вырвавшиеся из горла Абу Хамида, принадлежали Горному Старику, передававшемуся из поколения в поколение на протяжении тысячелетия.
  "Убивать этих людей более законно, чем поливать дождевой водой".
  Не было никакого предварительного предупреждения. Машина без предупреждения въехала во двор посольства. В машине находились трое мужчин, все на службе и вызваны из отпуска на выходные. Первый заместитель министра иностранных дел, протокольный чиновник, полный полковник Второго управления. Их провели в приемную на первом этаже, где за ними наблюдал сотрудник службы безопасности.
  
  Дежурным офицером в те выходные был второй секретарь отдела торговли. Он все еще застегивал воротник, когда вошел в комнату. Мрачные лица уставились на него, все трое мужчин встали. Они представились, даже один из Государственной безопасности. Не тот момент, чтобы предложить им чай, и не тот момент, чтобы попросить их сесть. Их старшинство означало, что срочное дело должно быть выполнено без промедления.
  "Я дежурный офицер", - сказал он. Он достал карандаш и блокнот и стал ждать их.
  Первый заместитель министра иностранных дел, казалось, какое-то время рассматривал мелкий узор ковра из Бухары, затем выпрямился.
  "С величайшим сожалением, как представитель моего правительства, я имею печальную обязанность сообщить вам, что Его Превосходительство сэр Сильвестр Армитидж и мисс Джейн Каннинг стали сегодня жертвами жестокого и подлого нападения в городе Ялта. В результате этого нападения его превосходительство и мисс Каннинг погибли. Третий член делегации, мистер Холт, не пострадал. Мне поручено проинформировать вас, что советское правительство предоставило военный самолет для доставки в Ялту любых членов вашего штаба, которые пожелают лететь. Самолет готов вылететь в любое удобное для вас время. Я могу сообщить вам, что в Ялте начато всестороннее уголовное расследование, и мы искренне надеемся, что расследование вскоре принесет плоды ".
  Дежурный офицер что-то писал длинным почерком в своей записке.
  Недоверие на его лице. Губы шевелились, но они не могли сформулировать шквал вопросов.
  "Смерть наступила в результате стрельбы. Его превосходительство и мисс Каннинг получили множество ранений, когда выходили из отеля на ланч с представителями городских властей; по прибытии в больницу они были мертвы. Первоначальное указание состоит в том, что преступник был причастен к попытке проникнуть в отель с целью ограбления кассы, но запаниковал, когда столкнулся с уходящей британской делегацией ".
  - Где Холт? Первый вопрос, заданный с запинкой.
  - Он в отеле. Он в полной безопасности.
  - Но вы сказали, что это произошло перед обедом. Почему он не позвонил?
  - Мистер Холт в шоке.
  Мысли дежурного офицера метались, были бессвязны.
  - У них что, не было никакой защиты?
  "Позже будет возможность обсудить такие подробности".
  Полковник КГБ добавил: "В отеле был представитель государственной безопасности. Он выполнял свои обязанности с большой храбростью, но, к сожалению, не смог предотвратить нападение".
  "Боже Всемогущий..."
  Первый заместитель министра иностранных дел сказал: "Мы будем в Министерстве иностранных дел. Мы в распоряжении британского народа в этот скорбный момент".
  -Это не был терроризм? - спросиля.
  "Это был акт обычного преступника, совершившего кражу", - решительно заявил полковник КГБ.
  В темноте, среди моря прыщавых посадочных навигационных огней, "Антонов" приземлился на военной авиабазе Эль-Маср. С военной тщательностью их проверили на предмет контрабанды. Они были дома, в том, что домом для этих бездомных беженцев с Ближнего Востока была Сирийская Арабская Республика. Они были вместе шесть месяцев, теперь им предстояло разойтись.
  Микроавтобусы для Командования Борьбы, и для Сайики, и для Народного фронта, и для Демократического фронта, и для Главного командования, и для Фронта освобождения. Преступник из Sai'iqa потерял наручники через пять минут после взлета, жертва из команды борьбы обняла нападавшего, когда они расставались. Командир размышлял о том, что русские никогда не могли понять его детей.
  Все разошлись в разные стороны, за исключением того, что Абу Хамид со своим командиром уехали с базы на автомобиле Mercedes, который был отправлен за майором Саидом Хазаном. Абу Хамид, небритый, с запахом пота на теле после пробежки от отеля "Ореанда", выехал с базы, устроившись на заднем сиденье между офицером разведки сирийских ВВС и офицером Народного фронта освобождения Палестины.
  Когда машина набрала скорость по широкому шоссе, ведущему из аэропорта, командир тихо сказал майору Саиду Хазану: "Это было великолепно, Саид. Все было именно так, как ты и говорил.
  Голос был приглушен шарфом. - Ты сыграл свою роль, друг.
  Двое тихих мужчин небрежно переговаривались через Абу Хамида, как будто его здесь не было.
  - Но ты сильно рисковал.
  "Ничем не рискуйте, и добиться победы невозможно".
  -Когда будет предъявлено требование?
  -Требовать?
  "То, что произошло, стало триумфом Народного фронта. Народному фронту следует, просто необходимо отдать должное..."
  "Претензий не будет. Будет только тишина".
  Абу Хамид услышал ледяной холод в его голосе. Он почувствовал, как майор сильнее заерзал на стуле.
  Он был в темноте, на кровати, когда услышал легкий стук в дверь. Он подумал, что, возможно, заснул. Он почувствовал влагу от слез на лице, когда тер глаза. Он услышал, как его окликнули по имени. Он соскользнул с кровати, открыл дверь, впустив поток света.
  Офицер службы безопасности сказал: "Слава Богу, мы дозвонились до вас, молодой человек".
  Холт моргнул, глядя на него, и отвернулся от двери.
  "Они назначили нам исполнительного директора ... "
  - Чертовски порядочно с их стороны.
  - Я приехал с консультантом. Он в больнице, я был в штабе ополчения.
  "Супер, первый класс".
  - Все в порядке, Холт, тебе пришлось чертовски несладко, а?
  Холт пристально посмотрел в лицо офицеру безопасности. "Чушь.
  Это совсем не жестоко , когда ты смотришь боевик ...
  -Полегче, молодой человек.
  Холт вспыхнул. - Полегче ... это должно быть полегче, не так ли? Мы приезжаем сюда, чертова должность с низким риском, чертова должность, мы устроили тир. Нас порубят, как фазанов в День Подарков..."
  - Насколько я понимаю, вы не очень-то стремились к сотрудничеству.
  - А ты был бы? Зачем им сотрудничество? Они только что уничтожили моего босса и мою девушку и хотят, чтобы я помог их чертову расследованию, приукрасил их чертову ложь. Конечно, я, черт возьми, не стал сотрудничать.
  Резкость в голосе офицера безопасности. "Я должен сказать вам, что советские власти не могли проявить большего сочувствия и желания помочь мне. Я был очень подробно проинформирован об их расследовании и его завершении ... "
  - Значит, они тебя намылили.
  "Полный брифинг об их расследовании и его завершении".
  Голос Холта понизился. - Какой вывод? - спросил я.
  "Они сказали мне, что установили, что преступником является армейский дезертир. Он намеревался ограбить отель под дулом пистолета. Он запаниковал, когда посол, мисс Каннинг и вы с ним выходили из отеля, и открыл огонь. У них были хорошие описания его внешности от очевидцев, и этим вечером на окраине города остановили автомобиль, в котором он ехал. При попытке избежать ареста он был застрелен..."
  - Что еще они рассказали вам об этом "дезертире"?
  "Что он был 22-летним белорусом".
  "Это Минск, он был бы европейцем".
  - Ты видел его, Холт, ты успел его разглядеть?
  "На расстоянии 15 футов. Я видел его лицо".
  Офицер службы безопасности закурил сигарету. Дым клубился в тихой темной комнате.
  - Человек, которого вы видели, Холт, мог ли он быть из Белоруссии?
  - Они намылили тебя и обтянули фланелью.
  - Выкладывай все начистоту, а?
  - Если он из Минска, то у них там этой зимой должна была быть сильная жара.
  - Намыленный и фланелевый, как ты говоришь. Мне очень жаль, очень жаль твою девушку.
  Холт подошел к окну, повернувшись спиной к офицеру службы безопасности.
  В воскресенье утром самолет VC-10 Королевских ВВС Великобритании был перенаправлен с рейса Кипр-Брайз Нортон для посадки в Симферополе.
  Гробы с телами сэра Сильвестра Армитиджа и Джейн Каннинг были отнесены к грузовым дверям группой советских морских пехотинцев. Гробы проносили мимо почетного караула из офицеров-курсантов военной академии, которые стояли по стойке смирно, опустив головы и взяв винтовки наизготовку.
  Одного вида гробов и присутствия среди них молодого Холта, советника и офицера службы безопасности было достаточно, чтобы усмирить роту парашютистов, возвращавшихся в Соединенное Королевство после месячных учений.
  
  5
  - С вашей стороны было очень мило прийти. Мы ценим это.
  Это была невысокая женщина, ярко одетая, с густым макияжем, который, как он предположил, должен был скрыть тяжесть ее тяжелой утраты. Она стояла в дверях, а дождь хлестал по голове и плечам молодого Холта. Действительно, странно, что за все время, что он знал Джейн, его ни разу не пригласили к ее родителям
  дом в Южном Лондоне. Он увидел, как вода стекает с черных балок в стиле псевдотюдоров и по побеленной штукатурке. У него не было шляпы, и поэтому его голова промокла насквозь.
  - Как вы думаете, я могу войти, миссис Каннинг? - мягко спросил он.
  Ее рука дернулась ко рту, и она вся была в движении, в смущении.
  - Что ты обо мне подумаешь? Конечно, заходи ... Отец, это мистер Холт.
  Отец Джейн снял пальто на кухне, и мать Джейн провела его в гостиную. Уютная комната, полная мебели, которая датировалась началом их брака. Потертые подлокотники на диване и стульях, след от ожога на ковре у камина, растения, которые нужно было срезать. На каминной полке стояла фотография его девушки - позированный портрет, изображавший только плечо и профиль. Он стоял спиной к камину, к фотографии Джейн, и от его влажных штанин шел пар. Он задавался вопросом, каково им было встретить мужчину, который любил их дочь и который спал с их дочерью. В комнате он насчитал еще четыре фотографии ее, его девочки. Мать Джейн села на свой стул, самый часто используемый стул, держа на коленях сумку с вязанием, и принялась искать спицы и шерсть. Со своего стула она могла видеть каждую из пяти фотографий. Она попросила его сесть, и он сказал, что уже давно находится в поезде и предпочитает стоять. Он счел, что ее одежда была смелым жестом: красная юбка цвета Почты, белая блузка и яркий шарф, завязанный на шее. Он восхищался женщиной, которая могла так одеться на похороны своей дочери. В комнату вошел отец Джейн, вытирая мокрые от дождевика руки носовым платком. На нем был его лучший костюм, накрахмаленная белая рубашка и галстук темно-синего или черного цвета. Отец Джейн выглядел измученным, как будто напряжение последних десяти дней подорвало его силы.
  "Приятно, что вы пришли, молодой человек - она никогда не называла нам вашего настоящего имени, она всегда называла вас просто Холт", - сказал отец Джейн.
  "Это то, кто я есть на самом деле, то, как все меня называют.
  Пожалуйста , называй меня просто так ... Для меня очень много значит, что я могу быть с тобой сегодня ".
  Он говорил искренне. Он провел два дня в Лондоне, рассказывая свою историю. Он провел долгие выходные в родительском доме, гуляя в одиночестве по промокшей дикой местности Эксмура. Он хотел быть с матерью и отцом Джейн в день похорон. Отец Джейн спросил его, не хочет ли он кофе, и он ответил, что нет, с ним все в порядке, и спросил, не хочет ли он присесть, и снова он отказался, а миссис Каннинг вязала, а мистер Каннинг искал изъяны на его ногтях.
  "Я хотел быть с тобой сегодня, потому что довольно скоро, я думаю, мы с Джейн сказали бы тебе, что собираемся объявить о помолвке и пожениться ..."
  Она не подняла глаз. Ее муж все еще изучал кончики своих пальцев.
  
  "Я любил ее, и мне нравится думать, что она любила меня".
  "Ты должна оставить все это позади", - сказала мать Джейн.
  "Когда я прилетел в Москву и обнаружил, что она ждет меня в аэропорту, я не думаю, что когда-либо испытывал такое счастье".
  - Джейн больше нет, мистер Холт, а вы молодой человек, и у вас вся жизнь впереди.
  - Прямо сейчас я так на это не смотрю.
  - Ты поймешь, и чем скорее, тем лучше. Жизнь для того и существует, чтобы жить.
  Холт увидел, как она прикусила нижнюю губу.
  Отец Джейн поднял голову. Его губы шевелились, как будто он репетировал вопрос, не уверенный в форме слов. Вопрос, когда он прозвучал, был чуть громче шепота. - Она пострадала?
  Восемь высокоскоростных выстрелов с расстояния менее десяти шагов - так гласило вскрытие. Он мог чувствовать безжизненную руку, он мог видеть выходные отверстия размером с мяч для настольного тенниса.
  - Она не пострадала, боли не было. Что тебе сказали в Министерстве иностранных дел и по делам Содружества?
  - Только то, что это было маленькое грязное дельце. Этот человек был героиновым наркоманом и армейским дезертиром - они рассказали нам, что было в газетах, - что он отправился в отель, чтобы ограбить его. Они сказали, что это был всего лишь один шанс из миллиона, что он выбрал именно тот момент для своего ограбления, когда наша Джейн, посол и вы выходили из отеля.
  Они сказали, что советские власти им очень сочувствовали.
  Они сказали нам, что мужчина был застрелен при попытке к бегству".
  Он увидел желтоватое лицо человека в ветровке, с винтовкой и шрамом в виде гусиной лапки на щеке.
  
  - Вероятно, никто больше ничего не может вам сказать, - сказал Холт.
  Мать Джейн уставилась на свое вязание, ее лицо сосредоточенно сморщилось. "Мы оба были так горды, когда Джейн поступила на Службу и начала работать на свою страну.
  Девушке нелегко занять хорошую должность в it, и я думаю, они считали ее выдающейся. Я не говорю, что она много рассказывала нам об этом, очень скромная маленькая душа, но мы знали, что она работала в разведке. Возможно, она рассказала вам больше ".
  Он вспомнил фотографию над Чарковым. Он вспомнил свое замечание о фотоаппарате. Он вспомнил последние слова, которые услышал от нее: "Не будь ребенком, Холт".
  - Все ее коллеги очень восхищались ею".
  Отец Джейн поднялся со стула. "Как сказала мама, у тебя вся жизнь впереди. Было мило с вашей стороны прийти сегодня, но мы не надеемся увидеть вас снова.
  Холт увидел снаружи черную машину. Он увидел, как мать Джейн укладывает вязание и спицы обратно в вышитую сумку. Он увидел, как отец Джейн поправляет галстук.
  - Я любил ее, мистер Каннинг. Мы собирались пожениться.
  Он заметил следы нетерпения в ее голосе.
  "Продолжай свою карьеру, продолжай жить своей жизнью ... Жаль, что идет дождь, мама".
  Холт быстро последовал за матерью Джейн по короткой дорожке, через главные ворота к машине. Отец Джейн тщательно запер за собой дверь. Он сидел с ними на заднем сиденье, когда их везли в крематорий, который находился далеко на западе, недалеко от реки. По дороге они не разговаривали, и Холт задавался вопросом, молчали ли они из-за него или из-за водителя.
  Как только они прибыли в крематорий, Холт отошел от них. Там были камеры, телевизионщики и фотографы из прессы, и он чувствовал, что, держась в стороне, отвлекает от них внимание объективов и щелкающих затворов. Холт был хорошим сырым мясом для камер. Просочилось, что они были близки, что он видел убийства. Он старался держать голову высоко, выпятив подбородок. Он прошел мимо букетов и венков. Он увидел подпись министра иностранных дел и главы советского отдела Министерства иностранных дел, а также четыре букета цветов, подписанные просто христианскими именами.
  На паперти часовни Холт увидел высокого, сурового мужчину, пожимавшего руки матери и отцу Джейн.
  Снаружи были люди из Министерства обороны, но Холт понял. Генеральный директор Секретной разведывательной службы не мог стоять перед операторами, равно как и его люди не могли подписать свои имена на венках. Он задавался вопросом, что стало с фотоаппаратом Джейн, что случилось с ее фотографиями из самолета. Он почувствовал прилив гнева, как будто эти безымянные люди и генеральный директор Службы были ответственны за ее смерть.
  Это была короткая служба. Он сидел один позади ее родителей.
  Он не мог найти свой голос, когда они пели 23-й псалом. Он смотрел, как гроб отъезжает от него, он смотрел, как закрываются занавески. Он плакал в своем сердце.
  Он вспомнил ее голос, ее серые глаза, мягкие волосы и безжизненную руку. Он вспомнил человека с винтовкой. Он видел, как ее родители возвращались по проходу в часовне, но они не повернулись к нему. Он сел на свое место и уставился на задернутый занавес.
  - Вы янг Холт, да?
  Он обернулся. Часовня быстро опустела. Мужчина был коренастым, с густой шевелюрой седых волос, а щеточка военных усов была зажата между носом и ртом.
  - Я такой и есть.
  
  - Нам пора двигаться. Они будут стоять в очереди снаружи на следующую операцию, чертов ленточный конвейер.
  У тебя есть колеса?"
  Он собрался с духом, чтобы провести этот день с матерью и отцом Джейн. Он не принимал никаких мер к тому, чтобы уехать самому, и теперь ему ясно дали понять, что его не ждут в отдельно стоящем доме в Мотспур-парке.
  - Я не знаю.
  - У вас есть свободный день?
  Его квартира-студия в Лондоне была сдана в аренду. Арендатор подписал контракт сроком на год. Впереди у него было только путешествие на поезде обратно в Девон, много поездов, они ходили весь день и вечер. Его отец приедет в Эксетер, чтобы забрать его. Рядом с мужчиной появился билетер, пытаясь поторопить их.
  -За что?- спросил я.
  - Меня зовут Мартинс, Перси Мартинс, я из Службы. Ваш первоначальный отчет от сотрудников Министерства иностранных дел попал ко мне на стол ".
  Он поднял глаза на Перси Мартинса. Он увидел ясные светло-голубые глаза, которые не отрывались от его взгляда. "О чем тут вообще говорить?"
  "Что ты видел, что произошло".
  Холт почувствовал, что теряет контроль, повысив голос. - Я думал, все знают, что, черт возьми, произошло. Я думал, они все проглотили советское дерьмо.
  "Не все проглатывают - давай".
  Холт послушно последовал за ним. Он заметил, что Мартинс вышел из часовни намного раньше него, чтобы его не заметили, когда Холт снова станет мишенью операторов. Холт подошел к небольшому универсалу.
  Мартинс уже сел за руль, завел двигатель и открыл дверцу для Холта.
  "Мой сын учится в университете в Йорке. Сегодня он играет матч в Лондоне, туда мы и направляемся. Моя жена убьет меня, если я вернусь домой вечером и не увижу его. Мы сможем поговорить, когда будем там ".
  Он ехал быстро и в полной тишине, время от времени поглядывая на часы на приборной панели. На М25 их никто не обогнал. Холт подумал, что это, должно быть, чертовски важная игра, решающий матч лиги или финал кубка. У него не было желания говорить, он был рад, что его оставили в одиночестве.
  С него было достаточно разговоров. Целых два дня в Лондоне он просматривал программу, которую он утвердил для посла, и снова и снова работал над своим описанием стрельбы, и каждый раз, когда он ставил под сомнение то, что казалось общим признанием советской версии убийств, на него просто шикали и заверяли, что все расставлено по местам.
  Они подъехали к игровым полям. Во время поездки дождь прекратился, но теперь начался снова. Перси Мартинс выскочил из машины и помчался к багажнику за парой резиновых сапог.
  Холт увидел, что задняя часть машины была забита рыболовными снастями. Огромная сумка для удочек, сачок, похожий на пещеру, прочный ящик для снастей. Ему пришлось бежать, чтобы догнать этого человека.
  Это было самое дальнее футбольное поле.
  - Кто играет? - Спросил Холт, когда они достигли грязной боковой линии.
  "Химики Йорка против банды юристов из Университетского колледжа Лондона".
  - Твой мальчик хорош?
  "Чертовски ужасно".
  - Который из них он? - спросил я.
  "Тот, кто не может ударить левой ногой и с трудом - правой".
  - Так какого черта мы здесь делаем? - спросил я.
  Они были единственными зрителями. Защиты от непогоды не было. Холт подумал, что это худший футбольный матч, который он когда-либо смотрел.
  
  - Как я вам уже говорил, отчет о вашем допросе оказался у меня на столе.
  Холт вышел под дождь. Ему пришлось перекрикивать ветер. - Почему ты веришь во всю эту чушь о криминальном ограблении?
  - Нас это устраивает.
  - Кому это может подойти?
  - Все - во всяком случае, почти все.
  - Кто такие "все"?
  - Хороший вопрос. Посмотри на это, юный Холт. В Советском Союзе произошла стрельба, крайне позорная стрельба, и они понятия не имеют, кто несет за это ответственность.
  Лучший способ успокоить ситуацию - придумать правдоподобную историю, которую невозможно опровергнуть, в которой виновник устранен и которая не выставляет Иванов в особенно невыгодном свете. Просто немного не повезло, не так ли?
  Не в том месте и не в то время. С таким же успехом они могли идти по тротуару, а у машины лопнуло колесо и она влетела в них. С профессиональной точки зрения, это следует рассматривать как успешное упражнение в ограничении ущерба ..."
  "И все настолько бездеятельны, что принимают эту обычную ложь".
  "Я не такой, как все".
  "Почему мы не говорим вслух, что это убийство было делом рук араба, что наш посол и мисс Каннинг были подстроены советами для убийства?"
  "Я думаю, вы зашли слишком далеко. Я верю, что вы правы, полагая, что убийца был арабом, но не в том, что это подстроили Советы. Крайне неловко, как я уже сказал. По моему мнению, это был террористический акт на советской территории. Они не могут этого признать, не так ли? О Боже Всемогущий..."
  Один из игроков попытался ударить по мячу, который увяз по щиколотку в грязи, промахнулся и упал на спину, оставив мяч в сетке.
  - Это мой сын и наследник. Боже, он жалок, маменькин сынок ... Министерство обороны не увидит, что у них есть другой выбор, кроме как согласиться с версией Ивана ".
  - Итак, меня пригласили на эту абсурдную игру, чтобы прочитать лекцию об англо-советских отношениях.
  - Вас просят помочь. Джейн Каннинг была военнослужащей, и мы не смиримся с ее смертью".
  Холт увидел, что игрок, забивший гол, был отправлен на фланг. Молодой человек был худым, как карандаш, и бледным. Он начинал испытывать симпатию к парню, особенно если учесть, что его отцом был напыщенный осел по имени Перси Мартинс.
  "Что это означает на практике - не принимать решение лежа?"
  "Что там написано. Холт, ты был в Крыму, в центре Крыма находится Симферополь. В Симферополе находится военная академия , которая принимает группы иностранных курсантов на срок до ... "
  - К чему это нас приведет? - спросил я.
  "Послушай, ладно? ... Среди иностранных курсантов всегда есть палестинцы, спонсируемые Сирией. Стрельба была во время обеда; в ту же субботу вечером транспортник сирийских ВВС совершил посадку в Симферополе , а затем вылетел в Дамаск " .
  - Откуда ты это знаешь? - спросил я.
  - Послушай ... И это не твое дело. Вполне вероятно, что палестинец, по крайней мере араб, застрелил посла и мисс Каннинг и в тот же вечер был отправлен самолетом обратно на Ближний Восток. Вполне вероятно даже, что Советы ничего не знали об этом плане".
  - Зачем ты мне это рассказываешь?
  - Нам нужна ваша помощь в установлении личности человека, убившего Армитажа, и сотрудника нашей Службы, вашей девушки.
  -А потом?
  - Это тоже не твое дело.
  - Я бы хотел, чтобы его убили.
  
  - Так расскажи мне, как он выглядел, все.
  Отрывочные возгласы "ура", "Рэй", "рэй", "Рэй"; игра была закончена. Сын Мартинса ушел с поля. Он даже не взглянул на отца. Мартинс попытался поздороваться с ним, но молодой человек продолжал идти. Холт подумал, что Мартинс слишком горд, чтобы догонять его. А потом было уже слишком поздно. Обе команды скрылись в павильоне. Мартинс и Янг Холт расхаживали по боковой линии.
  Они все еще были там после того, как судья вышел, чтобы отцепить сетку ворот и поднять флажки. Они все еще были там, когда два автобуса с химиками из Йорка и юристами из Лондона отъехали от павильона. Холт вспомнил все подробности о человеке, который держал в руках автомат Калашникова. То, как он двигался, рост, вес, возраст, одежда, парик, разрез глаз, движения, черты лица. Снова и снова шрам от гусиной лапки. Все еще разговаривая, когда стало слишком темно, и Холт не мог разглядеть лица Мартинса рядом с собой.
  Наконец они вернулись к машине.
  - Ты даже не поговорил со своим сыном.
  - Я смотрел, как он играет, не так ли? Это то, что я обещал его матери - насколько близко тебе нужно быть к нему, чтобы увидеть шрам?
  "Ну, я был в десяти шагах и мог видеть это так же ясно, как я тебе описал. Я имею в виду, ты бы не пропустил этого, если бы встретил его. Ты пойдешь за ним?
  - Она была одной из наших.
  Мартинс высадил Холта на Паддингтонском вокзале, еще раз поблагодарил его и сказал, что свяжется с ним примерно через день. Затем он пересек Лондон и Темзу и припарковал свою машину в подвале Сенчури Хаус. Для него не было ничего необычного в том, что он возвращался в свой офис, когда пассажиры направлялись домой. Мартинс жил в тупике в Патни, но его дом находился на седьмом этаже "Сенчури". Ему не нужно было звонить жене и говорить, что он вернется поздно. Она считала само собой разумеющимся, что он будет работать по одиннадцать-двенадцать часов шесть дней в неделю, а седьмого числа будет ловить рыбу.
  Он проработал на службе 27 лет. Он служил в Аммане, на Кипре и в Тель-Авиве. За много лет до того, как боевые действия разорвали город на части, он окончил Американский университет Бейрута.
  Ему потребовалось несколько дней, чтобы получить отчет. На нем были инициалы сотрудников Министерства иностранных дел, и в "Сенчури" оно попало через советский письменный стол. Седьмой этаж был Ближневосточным. Мартинс был третьим в ближневосточном отделе в цепочке. Начальник отдела был на двенадцать лет моложе его, его непосредственный начальник - на 14 лет моложе.
  Мартинс не поднимался выше. Иногда это раздражало, на самом деле, чаще всего. Его утешением была работа.
  На его столе лежал отчет и расшифровки сообщений, отправленных с самолета "Антонов" по пути в Дамаск. Они были перехвачены постом прослушивания Декелии на Кипре и расшифрованы в штаб-квартире правительственной связи в Челтенхэме. Действительно, Янга Холта не касалось, что сообщения, отправленные с "Антонова" в течение нескольких минут после того, как он покинул воздушное пространство СССР, были в кодовых системах разведки сирийских ВВС, а не в системах регулярных ВВС.
  В течение следующих двух часов он аккуратным длинным почерком записывал все, что рассказал ему Холт. К тому времени, когда он закончил семь листов с иллюстрациями, он поверил, что сможет создать изображение лица, рабочее подобие человека. Он был удовлетворен тем, что точно знал, где должен быть расположен шрам от гусиной лапки.
  Позже, когда поезд, перевозивший Холта, находился к западу от Тонтона, Интер Сити 125 и хаммеринга, Перси Мартинс поднялся на лифте на два этажа выше по 19-этажному зданию в маленькую каморку, где техник коротал часы, изготавливая точную копию старинного танка Churchill из пробкового дерева в масштабе 1: 50. Это будет поздней ночью. Техник будет работать с Мартинсом, чтобы создать подобие лица убийцы.
  Следующим вечером портрет в натуральную величину и четыре отпечатанных листа с инструкцией были доставлены в большом желтовато-коричневом конверте в почти пустом портфеле правительственного курьера, направлявшегося в Тель-Авив. На протяжении всего полета, чуть более четырех часов, портфель был прикреплен к запястью посыльного тонкой стальной цепочкой. Посыльный не смог бы съесть заказанную в самолете еду так, чтобы его цепочка не была замечена, поэтому он остался без еды.
  В Тель-Авиве посыльного встретил дежурный по станции. Был подписан протокол. Состоялся обмен бумагами. Курьер улетел обратным рейсом, убив четыре часа в транзитном зале и двадцать минут в ресторане.
  Перед рассветом в верхней комнате в задней части британского посольства на Хаяркон горел свет. Из этой верхней комнаты не открывался вид на простирающееся Средиземное море.
  Стены комнаты были из железобетона, окна - из закаленного стекла. В комнату можно было попасть по внешнему коридору, в котором были установлены ворота из тяжелых стальных вертикальных прутьев. За запертой дверью комнаты участковый изучил лицо, созданное специально для него, и прочитал сводку Мартинса.
  Предполагалось, что убийца сэра Сильвестра Армитиджа и Джейн Каннинг был арабом, скорее всего палестинцем. Отличительной чертой араба был шрам в виде гусиной лапки диаметром примерно в один дюйм на верхней левой щеке. Участковый улыбнулся тому, что он назвал отпечатками пальцев Мартинса по всему делу, его некрасивой грамматикой, но суть была хорошей.
  Внизу третьей страницы был текст сообщения, подчеркнутый красным, типичный штрих Мартинса -
  с борта "Антонова" после того, как он вошел в воздушное пространство Турции.
  "Цель захвачена".
  Это было оставлено на усмотрение сотрудника резидентуры относительно того, обращался ли он за помощью в Моссад, организацию по сбору внешней разведывательной информации Израиля, или в Шин Бет, внутренний государственный аппарат по борьбе с подрывной деятельностью и терроризмом, или в военную разведку. После судебного процесса над Незаром Хиндави и разрыва Великобританией дипломатических отношений с Сирией сотрудничество между Лондоном и Тель-Авивом было беспрецедентно тесным. Он не сомневался, что получит помощь, о которой просил Мартинс.
  Когда низкие солнечные лучи поднялись над приземистыми многоквартирными домами Тель-Авива серовато-коричневого цвета, дежурный набрал номер личного телефона человека, дружбу которого он ценил больше всего в Военной разведке. Ему нравились часы, в которые они работали. Он запер за собой комнату и с фотоподборкой в сумке поехал в Министерство обороны на Каплана.
  Когда летит ворона, а ничто крупнее вороны не может совершить полет, не нарвавшись на шквал ракет класса "земля-воздух", от Тель-Авива до Дамаска 125 миль. Главные города старых врагов расположены по соседству в рамках современной войны. За разделяющей их границей Сирия и Израиль сосредоточили бронетанковые дивизии и мотопехоту, артиллерийские полки, эскадрильи самолетов-перехватчиков. Два государства-клиента хмуро смотрят друг на друга из-за занавесок с самым современным американским и советским оборудованием. Две огромные сплоченные армии, ожидающие приказа начать кровопролитие, готовые использовать момент максимального преимущества.
  Во время ожидания, когда войска часами простаивают в своих лисьих норах и базовых лагерях, танки остаются вооруженными и заправленными, штабеля боеприпасов лежат рядом с тяжелыми гаубицами, самолеты загружаются ракетами, пушечными снарядами и кассетными бомбами.
  Они ждут, две нации, одержимые необходимостью совершить один гигантский рывок к окончательной победе.
  Для израильтян ожидание тяжелее. Они - меньшая нация, и их подкосила цена вражды.
  Для. Сирийцам ждать легче. У них есть суррогатная сила, послушная их дисциплине. У них есть палестинцы из Фронта спасения. Палестинцы со своих баз в Ливане или из лагерей вокруг Дамаска могут быть организованы для нанесения ударов по Израилю, чтобы преследовать Израиль, ранить Израиль. А палестинцами можно пожертвовать.
  Утро было сухим и пыльным. Это было утро, когда мухи с упорством заползали в глаза и в ноздри мужчинам, которые маршировали по грязному двору лагеря Ярмук. Солнце поднялось выше, укорачивая тени, и вонь из неглубоких отхожих ям распространилась по лагерю.
  Новобранцы стояли на параде в усиливающейся жаре чуть больше часа, потому что гости из Дамаска опаздывали, задержке не было объяснения, и никто не осмелился остановить солдат. Они прибыли из центров для беженцев в Западном Бейруте, из Сидона и Тира, а также из лагерей в Иордании и Южном Йемене. Им было от 17 лет
  и 19. Они присоединились к Народному фронту освобождения Палестины, потому что верили, что эта организация даст им наибольший шанс нанести ущерб сионистскому государству. Некоторые были одеты в форму и ботинки, которые были излишками сирийской армии, некоторые были в джинсах, футболках и пуловерах. Некоторые уже побрили головы, некоторые носили волосы до плеч. Все держали свои незаряженные винтовки так, словно это было их второй натурой.
  Они были детьми, вскормленными конфликтом.
  Командир стоял у ворот, беспокойно поглядывая на часы.
  Абу Хамид стоял перед отрядом из восьмидесяти новобранцев. Форма хорошо сидела на нем. На нем были камуфлированные розово-зелено-желтая куртка сирийского коммандос. На сгибе руки он держал автомат Калашникова. Время от времени он отдавал приказы новобранцам, приказывал им выпрямиться. Он почувствовал новую степень власти. Никто в лагере, кроме командира, не знал о его роли в том, что произошло в Ялте, но были и другие признаки благосклонности, оказанной Абу Хамиду.
  На два дня позже остальных, прилетевших из Советского Союза, Абу Хамид добрался до Ярмука, и когда он присоединился к своим коллегам, шофер, одетый в форму ВВС, отвез его в лагерь на автомобиле Mercedes Benz. С тех пор он трижды уезжал из лагеря и возвращался поздно вечером с запахом импортного виски в дыхании, и его девушке разрешали посещать лагерь, а его самого повышали в звании, вот почему сейчас он стоял перед новобранцами.
  Машины, когда они прибыли, подняли пыльную бурю.
  Абу Хамид крикнул своим людям, чтобы они стояли смирно, он подражал инструкторам в Симферополе. Он увидел, как командир подобострастно здоровается с офицером, носившим знаки отличия бригадного генерала.
  Дыхание вырвалось из горла Абу Хамида резким хрипом. Ему показалось, что каждый новобранец позади него уставился на офицера, который теперь вылез из служебной машины, следовавшей за машиной бригадного генерала в лагерь. Офицер шагнул вперед. Свою фуражку он держал в левой руке.
  Походка офицера была обычной. Его туловище было обычным. На правой руке у него не было пальцев, только обрубок сустава. Внимание привлекла его голова.
  В очертаниях его черт не было ничего резкого.
  Кожа на его щеках, носу, верхней губе и подбородке казалась хрупкой и туго натянутой, как матовая кожа крыльев бабочки или мотылька. Кожа имела безжизненный вид, омертвевшая кожа, которая каким-то образом была переработана для дальнейшего использования и натянута на кости лица и мышцы человеческой рукой, а не природой. Нос офицера казался раздавленной безделушкой, а рот - пересохшей щелью. Мочек ушей не было. Бровей не было. Те волосы, которые там были, казалось, были посажены за линией, проведенной вертикально вниз от макушки головы к деформированным ушам. Волосы были бледно обесцвечены.
  Мягкий, тихий голос. Голос, который он узнал. Голос с переливами убедительной песни.
  - И тебе доброго утра, Хамид.
  Он с трудом сглотнул. - Доброе утро, майор Саид Хазан.
  Он нагло уставился в разбитое лицо. Он увидел надтреснутую, веселую улыбку, появившуюся на поверхности кожи.
  Он увидел орденские ленты на груди форменного кителя.
  Майор Саид Хазан жестом пригласил Абу Хамида пройти вперед. Командира проигнорировали, когда майор представил Абу Хамида бригадному генералу. Высокопоставленный офицер знал, чего достиг Абу Хамид, это было видно по его глазам, чтобы Абу Хамид мог видеть общую тайну.
  Абу Хамид сопровождал бригадного генерала и майора Саида Хазана вдоль четырех рядов новобранцев. В то утро в голове Абу Хамида было только одно облачко. Конечно, он ожидал, что военная служба безопасности проверит все оружие, выданное новобранцам, чтобы убедиться, что боевые патроны не будут использоваться на параде.
  Он не ожидал, что его собственный АК-47 будет подвергнут тщательному осмотру, что ему придется расчищать брешь и показывать, что в его магазине пусто. Одно маленькое облачко ...
  После осмотра бригадный генерал подозвал новобранцев поближе к себе.
  " ... В современном мире ни один человек не может быть нейтральным. Человек либо с угнетенными, либо с угнетателями. Мы должны сражаться до последнего вздоха. Лучше умереть с честью, чем жить в унижении... "
  Когда его приветствовали, когда новобранцы подняли кулаки, бригадный генерал удовлетворенно улыбнулся.
  Абу Хамид хлопнул в ладоши и махнул трем новобранцам в сторону административного здания.
  Оставшиеся новобранцы образовали круг лицом внутрь. Фотограф выступил вперед, привстав на цыпочки, чтобы заглянуть внутрь круга. Фотограф-европеец.
  Абу Хамид увидел, как бригадный генерал жестом велел фотографу давить сильнее. К кругу поднесли дюжину живых цыплят и выставили на ринг. Абу Хамид крикнул: "Смерть всем врагам палестинской революции".
  Круг замкнулся. Цыплят поймали, разорвали на части, оторвав крылышко от грудки, ножку от туловища, голову от шеи.
  Руки шарили в хаосе движений. Сырое мясо цыплят, теплая плоть цыплят была съедена, кровь выпита. Молодые лица, на которых пенится розовое мясо, извергающее красную кровь.
  Это была традиция Народного фронта, задуманная как первая мера по разрушению человеческих запретов на убийство. Для первого ритуала было достаточно живого цыпленка, чтобы сыграть роль врага революции.
  Фотограф выполнял задание новостного журнала Германской Демократической Республики. Он снял по рулону пленки на каждую из двух камер. Среди его изображений был мужчина в головном уборе хаффия, закрывавшем лицо, и который жевал куриное крылышко.
  Бригадный генерал поздравил Абу Хамида с самоотверженностью его новобранцев, а майор Саид Хазан на прощание похлопал его по плечу. Абу Хамид купался в радости.
  Машины премьер-министра въехали на Даунинг-стрит.
  В аппарате главы правительства было несколько пожилых мужчин и женщин, которые могли вспомнить времена, когда премьер-министр путешествовал только в сопровождении одного детектива и шофера.
  Но над обломками приморского отеля, из которого пожарные или полицейские вытащили Шкаф, представитель ирландского движения освобождения провозгласил: "Вам должно повезти каждый раз, нам должно повезти один раз".
  Премьер-министру не понравились принадлежности телохранителей, камеры видеонаблюдения и системы сигнализации на Даунинг-стрит.
  Генеральный директор, ожидавший в приемной, хорошо знал нетерпение премьер-министра по поводу безопасности.
  Он увидел премьер-министра, окруженного сотрудниками Филиала, в краткий миг между машиной и дверным проемом, когда тот смотрел вниз из окна над улицей. Мелькнуло лицо, раскрасневшееся от солнечного света азиатского турне и джетлага. Генеральный директор автоматически получил право доступа. Он подчинялся непосредственно премьер-министру.
  
  "Это были довольно ужасные похороны", - сказал премьер-министр и сбросил пальто. "Леди Армитидж была первоклассной, могла бы пригласить нас на коктейльную вечеринку, но там была внучка, которая громко плакала и все испортила. Как приятно вернуться: четырнадцать часов в воздухе и сразу в церковь..."
  Генеральный директор знал форму. Он позволил разговору продолжаться. Ни один из предыдущих премьер-министров, которым он служил, не спешил позволить ему бросить в бой ту ручную гранату, которую он ждал, чтобы сообщить.
  " ... Знаете ли вы, что советский посол прочитал второй урок, и прочитал его довольно хорошо. Я подумал , что это был очень энергичный жест ... "
  "Он сильно запоздал с энергичным жестом, премьер-министр", - пробормотал Генеральный директор.
  - Я тебя не понимаю.
  "Смерть Сильвестра Армитиджа и мисс Каннинг сильно смутила Советы. Эти убийства были актом политического терроризма", - категорически заявил Генеральный директор.
  "В моем отчете Министерства иностранных дел совершенно ясно сказано, что наши дипломаты были застрелены обычным преступником".
  - Что, к сожалению, не соответствует действительности.
  - Чтоэтозначит?
  "Это означает, что Советский Союз солгал. Премьер-министр, мы все еще ищем последние доказательства, но мы убеждены, что убийства были делом рук палестинского террориста, который проходил курс обучения в военной академии в Крыму. Мы полагаем, что он вылетел из Советского Союза в тот же день, когда были совершены убийства".
  - Куда он нас ведет? - спросил я.
  Генеральный директор тяжело произнес: "Дорога ведет прямо в Дамаск".
  
  - Там, где он вне нашей досягаемости.
  Генеральный директор достал из внутреннего кармана маленькую кожаную записную книжку. "Они никогда не должны быть вне нашей досягаемости". Могу я процитировать вам ваши слова? Я всегда держу это при себе. Два года назад, говоря об угрозе терроризма, вы сказали: "Нам нужны действия, чтобы террорист знал, что у него нет безопасного убежища, нет спасения". Это ваши собственные слова, премьер-министр.
  Насколько я помню, тебе бурно аплодировали.
  - Что у тебя есть? - спросил я.
  "Лицо; мы надеемся, что скоро у нас появится имя".
  Голова премьер-министра тряслась, глаза блуждали по всему залу, но не возвращались к лицу Генерального директора. "Мы не можем просто взять и ворваться в Дамаск, из всех мест".
  - Мисс Каннинг была членом моей команды. Я никогда не воспринимал то, что вы говорили, премьер-министр, как пустую риторику.
  "Он будет вне досягаемости", - сказал премьер-министр.
  - Ему придется хорошенько спрятаться.
  - Есть кое-что, что я должен знать.
  -Да, премьер-министр?
  - Правительство Советского Союза попустительствовало смерти посла и вашей мисс Каннинг?
  "Мы думаем, что они ничего не знали об этом - возможно, не знают и сейчас. Отсюда смущение, отсюда обман".
  "Я нахожу невероятным, что Сирия, государство-клиент, ради всего святого, могла спровоцировать террористический акт внутри Советского Союза".
  "Они могут быть государством-клиентом, премьер-министр, но не подчиненным. Их ракетные системы, например, не допускают советский персонал к советской технике. Совершенно определенно, что они не подчиняются приказам. У них была цель - и мотив тоже, если принять их извращенную логику, - и они бы с некоторым основанием поверили, что им это сойдет с рук ".
  - Я повторяюсь... Мы не можем просто взять и ворваться в Дамаск".
  - И я повторяюсь... Нам нужны действия, чтобы террорист знал, что у него нет безопасного убежища ... Я буду держать вас в курсе событий".
  Мухи заполонили комнату, не обращая внимания на раздражение командира, отмахивающегося от них.
  Он жестом пригласил Абу Хамида сесть. Он принес ему банку пепси из холодильника. Звуки лагеря доносились через окна.
  - Чего ты от меня хочешь? - спросил я.
  - Майор Саид Хазан, - сказал Абу Хамид.
  - Ты доставила ему удовольствие.
  - Его лицо.
  - А что с его лицом? - спросил я.
  - Что случилось с его лицом, руками? - спросил я.
  - Ты не ребенок, которого можно бояться, Хамид. Ты боец.
  - Расскажи мне, что произошло.
  - Он был пилотом МиГ-21. В бою над Голанскими высотами в 1973 году он был сбит ракетой "Сайдвиндер воздух-воздух", выпущенной с F-4 Phantom. В кабине был пожар. Ему пришлось выровняться, прежде чем он смог катапультироваться. Он не из тех, кто паникует, он ждал. Он не знал, что такое паника. Когда катапультироваться было безопасно, он так и делал. Он упал с парашютом в тылу своих войск. Его лицо восстановили в Ленинграде.
  Возможно, в тамошних больницах у них нет опыта обращения с подобными травмами ".
  Абу Хамид допил пепси. - Я просто хотел знать.
  Командир наклонился вперед, приблизив свое лицо к лицу Абу Хамида. - Ты должен понимать, Хамид, что с человеком, у которого горят лицо и руки, который не паникует, не катапультируется до нужного момента, к этому человеку следует относиться с осторожностью.
  - Что ты хочешь мне сказать? Палец Абу Хамида щелкнул по шраму на его щеке.
  "Этот майор сказал, что Хазан сейчас работает в разведке ВВС, что он имеет большое влияние ..."
  - Я оказал ему услугу. Я его друг.
  - Будь осторожен, Хамид.
  "Сегодня он сказал мне, что я буду вознагражден за то, что я сделал. Он сам подписал чек, чтобы моя девочка приехала в лагерь. По его приказу за мной были присланы машины, счета оплачены".
  - Тогда вы действительно его друг, - мягко сказал командир.
  Он был умным молодым человеком, получившим степень бакалавра физики в Еврейском университете Иерусалима. В резерве израильских сил обороны он имел звание сержанта, в гражданской жизни работал научным сотрудником в компании, специализирующейся на производстве военной электрооптики. Говорили, что он обладает самыми полными знаниями среди всех резервистов о запутанных компьютерных файлах, хранящихся в Военной разведке на палестинских сотрудников.
  Компьютеру не удалось найти никаких упоминаний о шраме от гусиной лапки. Неудача подсказала сержанту , что человек , похожий на фотокарточку , не служил в ЦАХАЛе
  опека с момента получения шрама. Разочаровывающее начало ... Он остался с компьютером и тысячами фотографий IDF и Mil Int. В имеющейся у него информации было несколько конкретных пунктов, которые помогли бы ему отвергнуть материалы, на которые он не обращал внимания. Полет в Сирию сообщил ему, что его объект не будет членом "Силы 17" Организации освобождения Палестины. Человек из 17-го отряда никогда бы не полетел через Дамаск. Но у этих людей была шаткая преданность. Боец, который сейчас состоял в Народном фронте, или во Внутреннем фронте, или во Фронте борьбы, мог быть в Force 17 несколько лет назад
  ... Это была бы долгая возня с зеленым экраном и банком фотографий.
  Сержант сделал вывод, исходя из возраста испытуемого и того факта, что его доставили в Симферополь на курсы командиров взводов, что, возможно, он был в Бейруте, когда палестинцы эвакуировались летом 1982 года. Было доступно 1787 фотографий тех дней, когда палестинцы толпой пришли в доки и сели на лодки, которые должны были отплыть в изгнание. Фотографии были взяты из американской кинохроники, которая была приобретена Израильской радиовещательной корпорацией в неотредактированном виде. Сержант вывел каждый отпечаток на экран для увеличения. Каждую фотографию тщательно изучили.
  В течение пяти дней фотографии мелькали перед ним в его комнате, жалюзи на окнах были задернуты, конус света от проектора падал на экран.
  Он обладал упорным упорством.
  После 1411 неудач его торжествующий вопль был слышен в соседних комнатах и коридорах. Он обнаружил худощавого молодого человека, ехавшего на крыше кабины открытого грузовика, коротко стриженного молодого человека с тонко отросшими усиками. Молодой человек, который держал винтовку в одной руке, а вторая рука была поднята в победном салюте. Он увидел рану в верхней части левой щеки. Стоя поближе к экрану с увеличительным стеклом в руке, он отыскал строчки того, что в отчете называлось "Гусиная лапка" ... И вернулся к компьютеру. Был введен номер фотографии. Поиск информации по перекрестным ссылкам. Долгие мгновения тишины, а затем началась суета.
  
  Народный фронт освобождения Палестины.
  Из шести мужчин, изображенных на фотографии, двое впоследствии были опознаны.
  Один человек на фотографии назван в честь его захвата в зоне безопасности ... но позже освобожден, когда 1190
  Палестинцы и ливанские шииты были освобождены в обмен на трех солдат ЦАХАЛА. Сержант выругался.
  Второй человек , впоследствии получивший имя
  ... захвачена шлюпка, которую патрульный катер преследовал до берега. Ночная перестрелка на пляже недалеко от Нагарии, освещенная сигнальными ракетами с вертолета. Четверо лазутчиков убиты, один схвачен. Связь с Народным фронтом.
  Поздно ночью, когда тюрьма спала, два армейских следователя въехали в залитый светом двор тюрьмы Рамла. Осужденного заключенного подняли с койки и отвели в комнату, где не разрешалось присутствовать тюремному надзирателю.
  Заключенному показали фотографию. Он знал этого человека. Он вспомнил его имя.
  Четыре дня спустя появился восточногерманский новостной журнал. На восемнадцатой странице журнала была изображена стычка палестинских новобранцев, борющихся за привилегию разорвать курицу на куски. У одного мужчины на фотографии вокруг шеи был повязан шарф хаффия, который соскользнул, когда он откусил крылышко цыпленка с перьями.
  Лицо было четко сфокусировано.
  
  6
  Пока его друг разливал кофе, дежурный по станции вглядывался в фотографию.
  Его другом был Цви Дан. Фотография со страницы журнала была увеличена, и шрам был виден невооруженным глазом.
  - Ты чертовски хорошо со мной обошелся. Имя для Чамми, дату и место.
  - Но у нас нет ничего, что могло бы связать его с фотографией в Бейруте. Все остальное может быть только предположением ".
  Карьера пехотного офицера Цви Дана оборвалась 15 лет назад, когда разорвавшийся артиллерийский снаряд на Голанских высотах аккуратно оторвал ему левую ногу сразу под коленом, и всего за два дня до прекращения огня завершились сражения Судного дня.
  Он столкнулся с перспективой гражданской жизни или поиска военной работы, которую можно было бы выполнять вдали от района боевых действий. Он получил специальность в военной разведке. Он специализировался на изучении палестинских групп, которые, как было известно, имели прочные связи за рубежом и чьи операции против Израиля часто проводились далеко от границ его страны.
  "Я думаю, что в Лондоне очень обеспокоены этим. Я думаю, они примут все возможные предположения".
  - Тогда нам следует начать собирать пазл.
  Цви Дан работал в офисе Министерства обороны. Его квартира находилась отдельно от основного комплекса зданий, протянувшегося по всей длине Каплана. Его база была окружена изгородью из колючей проволоки и с дополнительной вооруженной охраной на воротах. У него был доступ к файлам Моссада и к протоколам допросов схваченных палестинцев Шин Бет. Он жадно читал. В узком кругу, где было известно его имя, ему приписывали предоставление информации, которая привела к аресту иорданца, который намеревался пронести на борт швейцарского авиалайнера две ручные гранаты для попытки угона самолета на участке Кипр-Иордания. Он дал зацепку, которая позволила бельгийской полиции совершить налет на игровой зал в небольшом городке на севере страны, арестовать двух палестинцев и бельгийскую супружескую пару, а также обнаружить 40 фунтов пластиковой взрывчатки. Его предупреждения привели к перехвату в море двух яхт, используемых палестинскими диверсантами, "Касселардит" и " Ганда". Если бы майор Цви Дан расценивал это как маленькие победы, он мог бы - и расценил - расценить как катастрофические поражения нападение на синагогу в Стамбуле 22 октября
  Убитые турецкие евреи; резня в римском аэропорту Фьюмичино, 86 убитых и раненых; резня в венском аэропорту Швехтат, 49 убитых и раненых.
  Дежурный по станции сказал: "Я расставлю свои фигуры на доске. Британский посол в Москве оскорбляет сирийского дипломата, практически во весь голос, на глазах у всего дипломатического сообщества, прямо в гостиной хозяина Сирии. Заявления о невиновности Сирии в взрыве бомбы в Эль-Аль были публично высмеяны. Полное унижение сирийцев. Второе: наш человек в Москве убит косым ударом, ограблен в Крыму, недалеко от военного училища, где обучают палестинцев.
  Третье: в тот же вечер самолет сирийских ВВС приземляется в аэропорту по соседству со школой и вылетает в Дамаск, по пути отправив сообщение о том, что миссия фактически выполнена. Четвертое: наш очевидец стрельбы получает четкое представление о Чамми, и из этого мы переходим к эвакуации из Бейрута в 82-м году и члену контингента НФОП. Последнее, что я могу выложить на доску, - это то, что я назову дрезденской фотографией, на которой Чамми запечатлен в лагере под Дамаском, возможно, семь-восемь дней назад. Это мои работы".
  -Вам нужен этот Абу Хамид? - спросил я.
  - Он нам нужен, даже если нам придется отправиться за ним в Дамаск.
  Цви Дан рассмеялся, в его горле раздался тихий хрип, и смех вызвал резкий кашель заядлого курильщика.
  "В Дамаске было бы легко. Дамаск делает вид, что это международный город. В Дамаск едут бизнесмены, и есть ученые, и есть археологи. Это город с миллионным населением. В городе вы можете оказаться плечом к плечу с мужчиной. Вы можете воспользоваться ножом, пистолетом с глушителем или взрывчаткой под машиной, которой он управляет. Если бы это был Дамаск, я бы уже выразил вам свои поздравления ... Шрам всего в дюйм в поперечнике, так что вам нужно быть рядом, чтобы опознать нужного вам человека ".
  "Девушка, которая была убита, она была одной из наших", - тихо сказал полицейский. "Не беспокойтесь о том, чтобы подобраться поближе. Если понадобится, мы пройдемся по его переносице. В этом смысл сообщений, которые мне присылают из Лондона ".
  Раздался сдавленный кашель. Цви Дан ударил себя в грудь.
  Послышался шелест пачки, вспышка зажигалки, струйка дыма. Кончик прокуренного пальца ткнул в дрезденскую фотографию.
  - Посмотри на них. Все остальные, кроме того человека, который тебе нужен, - неопытные новобранцы. Это дети, вступившие в Народный фронт, и здесь они участвуют в первой церемонии посвящения. Будет парад, и будет речь большого человека из правительства. Так происходит всегда, они пробудут в Дамаске всего несколько дней.
  
  Их отправят дальше. Они отправятся в полевой тренировочный лагерь, где их будут обучать, не очень хорошо, искусству ведения боевых действий небольшими подразделениями. Ваш мужчина, мужчина, которого вы хотите, мужчина постарше среди них, он поедет с детьми в качестве их инструктора. Возможно, это награда за то, чего он достиг в Ялте. Они отправятся в тренировочный лагерь со своим инструктором примерно на полгода".
  - Где должен быть лагерь? - спросил я.
  "Там, где вы не можете быть рядом, плечом к плечу". На мгновение лицо Цви Дана скрылось в дымке. "В долине Бекаа".
  "О, это великолепно", - сказал дежурный по станции. "19-й
  автобус идет прямо через долину Бекаа".
  Долина представляет собой разлом, это наследие разрушения горных пород много тысячелетий назад.
  Дно долины имеет около 45 миль в длину и никогда не превышает десяти миль в ширину. Это прорезь между горами, возвышающимися над средиземноморским городом Бейрут, и горами, возвышающимися над отдаленным городом Дамаск. На севере он граничит с древнеримским и финикийским городом Баальбек, а на юге - с запруженным озером Куарун.
  Склоны долины, глубоко изрезанные зимними оврагами, голые, усеянные камнями, пригодны только для коз и выносливых овец. Склоны возделывать нельзя. Но на дне долины расположены самые богатые сельскохозяйственными культурами поля во всем Ливане. Река Литани, берущая начало недалеко от Баальбека, делит пополам долину, ведущую на юг к озеру Куарун. Дно долины представляет собой решетку оросительных каналов, не современных, не эффективных, но способных обеспечить поля жизненной энергией.
  Лучшие виноградные лозы Ливана, лучшие фрукты, лучшие овощи - все это поступает из Бекаа, а также лучший гашиш.
  История бекаа - это история убийств, заговоров, вражды и контрабанды. Жители региона, будь то христиане, друзы или мусульмане-шииты, имеют репутацию сторонников беззакония и независимости. Государственная власть всегда занимала второе место в сознании феодалов-землевладельцев и крестьян-односельчан.
  Времена в Бекаа, конечно, не стояли на месте.
  Жители деревни лучше вооружены, в каждой общине теперь есть гранатометы РПГ-7, тяжелая артиллерия
  автоматы, достаточно автоматов Калашникова, чтобы раздать их детям.
  Сельские жители богаты по стандартам раздираемого, разделенного Ливана, потому что, когда все остальное терпит неудачу, рынок гашиша выручает их. Торговля ведется через политические и религиозные разногласия. Друзы продают шиитам, которые продают христианам, которые продают сирийцам.
  Бекаа сейчас - это долина пропусков и контрольно-пропускных пунктов. Контрольно-пропускные пункты шиитов на подходах к их деревням. Контрольно-пропускные пункты друзов, контрольно-пропускные пункты сирийской армии на главной дороге из Дамаска в Бейрут и другие на боковых дорогах, ведущих к их казармам, палестинские контрольно-пропускные пункты на подходах к их тренировочным лагерям.
  Они достигли возвышенности. Позади них были здания таможни и ракетный полигон. Впереди земля, бурая и серая, уходила в долину.
  Новобранцы находились в двух военных грузовиках, в то время как Абу Хамид сидел в джипе, которым управлял Фаузи, его офицер связи.
  Фаузи вел машину с энтузиазмом, воодушевленный своей ролью посредника между тренировочным лагерем Народного фронта и офицерами разведки ВВС. Абу Хамид думал, что любого человека выворачивало бы наизнанку при такой работе, но все, что заботило этого человека, все, о чем он говорил во время подъема на горный перевал и спуска за ним, - это вновь открывшаяся возможность для торговли.
  
  Он называл это "Торговлей". Телевизоры, видеокассетники и электрические холодильники поступали в Бекаа из Бейрута, свежеприготовленный гашиш доставлялся из долины, а Фавзи мог привезти на старый базар в Дамаске столько, сколько втиснется в крытое заднее сиденье его джипа. Для Абу Хамида этот человек был отвратительным, этот человек был преступником. Он задавался вопросом, как получилось, что майор Саид Хазан позволил такому человеку сыграть роль в палестинской революции.
  Но он почти не слушал Фаузи. Да, он слышал лепет этого человека, его толстые, покрытые слюной губы, но через некоторое время он перестал обращать на него внимание, думая только о Маргарет.
  Абу Хамид не знал, сколько времени пройдет, прежде чем он снова увидит Маргарету. Ему не сказали. Ему казалось, что если он засунет руку под жилет под туникой и сильно потерет ладонью кожу, а затем поднесет руку к носу, то почувствует сладкий аромат своей Маргарет. С другими женщинами застенчивость делала его жестоким. Так было в первый раз с Маргарет, но она ударила его по лицу, по правой щеке, потом по левой ... Потом подошла к нему, перевернула на спину и любила его. Он не знал, где женщина научилась любить с такой дикой красотой. С того первого раза, когда Маргарет заставляла его любить себя при включенном свете; каждый раз, когда она раздевала его, каждый раз, когда садилась на него верхом. Он не мог понять, почему Маргарет Шульц поклонялась телу Абу Хамида, у которого не было денег на обувь. Он не понимал ее преданности делу создания палестинской родины, не понимал фракции Красной Армии, членом которой она утверждала, что является.
  В последний день каждого месяца он писал ей, что был в Симферополе. И когда она была обнажена, она казалась ему прекрасной. . .
  Что было замечательно, так это то, что она ждала его, ждала шесть месяцев его возвращения.
  Они спускались в долину.
  Он слышал протестующий скрип тормозов грузовиков позади себя.
  "Лучшая цена - на гашиш. Я покупаю его здесь, я плачу основные сорок процентов от того, что я заплатил.
  Я удваиваю стоимость своих расходов, и это цена, которую я получу в Дамаске. Я не знаю, какую плату взимает человек, который продает это из Дамаска. Когда он попадает в Европу, цена становится фантастической. Меня поражает, что люди в Европе готовы платить ... "
  Они миновали два контрольно-пропускных пункта, укомплектованных сирийскими коммандос. Они пересекли дно долины.
  Дорога привела их к маленькой деревушке, где женщины рыхлили влажную землю между первым урожаем ранней летней пшеницы. Они съехали с дороги и четыре или пять миль ехали по каменной колее. Абу Хамиду было на что посмотреть. Там были старые воронки от бомб, все еще с выжженной чернотой, которую не обесцветили годы дождей. Там стоял танковый полк, опущенный корпус, на оборонительной позиции. Здесь была сеть недавно вырытых траншей со щелями, облицованных блестящим гофрированным железом. Были участки, отмеченные единственной нитью колючей проволоки и знаком с черепом и скрещенными костями, обозначающими минные поля. Они пересекли два армейских инженерных моста через оросительные каналы, а затем перешли перекидной дощатый мост через основное течение реки Литани. Они обогнули строй дотов, раскрашенных в камуфляж. Они были недалеко от дальней стены долины Бекаа.
  Впереди он увидел небольшой палаточный лагерь. Дюжина палаток.
  Лагерь располагался под возвышенностью. Он поморщился. Больше им некуда было направляться.
  - Это тот самый лагерь? В голосе Абу Хамида слышалось отвращение.
  
  "Вы хотите апельсиновые рощи и виллы? Вам следует отправиться воевать в сионистское государство. Там вы найдете все апельсиновые рощи и все виллы, какие только могли пожелать".
  Когда на лагерь Ярмук опустилась темнота, когда прожекторы по периметру превратились в маленькие конусы света, через ворота к административному зданию въехала машина. Из административного здания был отправлен посыльный в хижину, где располагались апартаменты командира. Посыльный видел, как командир коротко переговорил с людьми в машине, а затем сел на заднее сиденье. Два часа спустя командир был мертв, ему выстрелили один раз в голову, и он был похоронен в неглубокой могиле у дороги на Кунейтру, за аэропортом, за штабом разведки ВВС. На допросе высокопоставленных чиновников Народного фронта, расследующих исчезновение командира, беглец мог бы сказать правду, что темнота помешала ему разглядеть людей внутри машины, что они не представились.
  Для майора Саида Хазана командир перестал быть полезным. И он был опасным свидетелем заговора, и он знал автора этого заговора.
  В отношении Абу Хамида майор Саид Хазан не сомневался.
  Мартинс поднялся на девятнадцатый этаж.
  Он сидел в кресле, положив бумаги на колени. Он неловко выпрямился. У Генерального директора была странная привычка проводить свои совещания с мягких кресел, он никогда не пользовался полированным столом и прямыми стульями, стоявшими в дальнем конце зала. В тех редких случаях, когда его вызывали в кабинет Генерального директора, Перси Мартинс никогда не чувствовал себя в своей тарелке. Генеральный директор, казалось, ничего не замечал. Перси Мартинс быстро прочитал сводку, полученную от Грэма Торка, сотрудника резидентуры в Тель-Авиве.
  "Итак, он пришел к выводу, что Абу Хамид к настоящему времени либо отправился в Бекаа, либо собирается это сделать".
  - Что ставит нас в неловкое положение.
  "По мнению Торка - довольно эксцентричному, на мой взгляд, - Дамаск был бы сносно простым делом, Бекаа - совершенно невозможным".
  - Служба не верит в "невозможное", Перси.
  Мартинс заскрипел зубами. "При всем уважении, сэр, Бекаа - это фактически вооруженный лагерь. Это дом сирийской армии, по крайней мере, одной бронетанковой дивизии, артиллерийских полков, подразделений коммандос. Это также дом для яростно настроенного против Запада мусульман-шиитов в деревнях. И для фанатиков Партии Бога "Хезболла", а также для подразделений "Исламского джихада", которые, хотя и малочисленны, достаточно сильны, чтобы выбить американцев из Бейрута. И для полудюжины или более экстремистских палестинских группировок ... "
  Генеральный директор поиграл своей трубкой. - Ты обращаешься не к школьникам и упускаешь суть, Перси. Вы создаете мне только проблемы, но позвольте мне процитировать вам сэра Уинстона Черчилля: "Трава не растет под виселицей". Поразите террориста в его безопасном убежище, и вы уничтожите не только его, но и нанесете больший урон моральному духу его товарищей. У нас есть местоположение этого тренировочного лагеря?"
  - Пока нет, сэр. Торк считает, что местные жители смогут предоставить его ему в течение пары недель.
  "Нам нужно это местоположение, нам нужна целевая зона".
  - Вы рассматриваете возможность обращения к израильтянам с просьбой нанести авиаудар?
  "Пустая трата времени". Генеральный директор пренебрежительно махнул рукой. У него была такая привычка. Он был всего на два года старше Мартинса. Из-за этой привычки номер три в бюро по Ближнему Востоку казался полоумным. "Авиаудар сирийцам ничего не говорит. Я хочу, чтобы человек, который поручил этому Абу Хамиду выполнить его смертоносную миссию, знал, что мы отправимся на край света, чтобы совершить конкретную месть ".
  Мартинс читал знакомые знаки. Чем больше он указывал на возражения, тем большее раздражение вызывал.
  С другой стороны, чем меньше он возражал, тем меньше у него было прикрытия в случае ошибки.
  "Вы бы действительно подумали о том, чтобы отправить команду в Бекаа?" Мартинс иногда задавался вопросом, не запланированы ли сервисные мероприятия на подаренном на Рождество шарике для заточки карандашей. "По всем причинам, которые, как я предположил, изложил Торк, это совершенно невозможно ... "
  - Возможно, ты не расслышал меня с первого раза. Это не то слово, которое мне нравится. Отправляйся в Херефорд, Перси.
  Без приглашения Перси Мартинс тяжело поднялся с низкого кресла. Он прошелся по комнате.
  Говори сейчас или навсегда замолчи. Он услышал свой собственный голос, повышенный.
  "Итак, я иду и разговариваю с Министерством, а затем со Специальной воздушной службой, и что они скажут в первую очередь?
  Они скажут, что шрам на лице Абу Хамида имеет дюйм в поперечнике, они скажут, насколько близко им нужно подойти, чтобы опознать человека со шрамом в один дюйм на лице?"
  - У нас есть свидетель, и, осмелюсь сказать, у нас есть бинокль.
  Мартинс колебался. - Наш свидетель дипломат, а не солдат, сэр.
  "Говоря словами вашего отчета, когда вы встретили этого молодого человека: "Я бы хотел, чтобы его убили", - мне кажется, что он был бы готов выучиться на солдата. Еще один момент. Свидетель видел не только шрам, свидетель видел Абу Хамида, видел его позу, как он двигался, видел, как он бежал ".
  
  - Брать необученного молодого человека в Бекаа для секретной операции, сэр, вы это серьезно?
  "Когда Лейла Халед, угонщица "Народного фронта", была у нас в полицейском участке Илинга, я выступал против обмена ее на пассажиров нашей авиакомпании, взятых в заложники в Аммане, - мой протест был отклонен. Когда планировалось доставить банду Временных торговцев смертью ИРА самолетом Королевских ВВС в Лондон для уютной беседы с правительством, я возражал против этого - мое решение было отклонено. Тогда мое решение было отклонено, потому что у меня не было достаточных полномочий. Теперь я знаю, и мастера узнают, какой длинной и безжалостной может быть наша рука, и, честно говоря, я надеюсь, что они обосрут себя от этого знания ".
  - Я пойду и поговорю с Херефордом, - сказал Мартинс.
  - Ты сделаешь больше, чем это. Ты доставишь нашего свидетеля в Олбери, наведешь там порядок, приведешь его в чувство. Никаких недоразумений, Перси, это произойдет ".
  Они не сказали ей, сколько времени у нее осталось, чтобы подготовить комнаты, и сколько людей приедет.
  Она не знала, будут ли они там через день или неделю.
  У нее был ее старый пылесос, ведро теплой воды с жидкостью Jeyes, швабра, три рваные тряпки для вытирания пыли и аэрозольный баллончик для мытья окон. У нее было четыре комплекта простыней, разложенных в рамке перед плитой Aga на кухне. Прошло семь месяцев с тех пор, как в доме в лесу за деревней Олбери в Суррее никто не жил. Она боялась, что если домом не будут пользоваться, то его продадут, и они с Джорджем переедут дальше.
  В тот день у Джорджа не было времени пообедать. Она приказала ему наполнить каждую плиту углем, разжечь каждый камин на первом этаже, наколоть еще поленьев, найти неисправность в бойлере для горячей воды, съездить в Гилфорд со списком ее покупок и не подпускать его собаку к полам, которые она вымыла.
  Агнес Фергюсон видела все это. Какую книгу она могла бы написать. Девятнадцать лет она работала экономкой на конспиративной квартире Службы безопасности в Олбери. Они передали его на ее попечение вместо пенсии по вдовству.
  Она содержала конспиративную квартиру для перебежчиков из Восточного блока, для агентов, возвращавшихся из заключения за границей, пока их допрашивали, для подготовки людей, отправлявшихся на тайные операции за границу. Это была долгая и тревожная зима, и Джордж не часто бывал в компании. Телефонный звонок, казалось, вдохнул в нее новую жизнь, новую надежду на то, что ее будущее обеспечено.
  "Это абсурдно, другого слова для этого нет".
  "На это есть санкция Генерального директора",
  - Мрачно сказал Мартинс.
  "Не имеет значения, с чьей санкции это происходит. Это просто не включено", - сказал бригадный генерал.
  - Слишком опасно, не так ли?
  "Уклоняться от вызова - не в наших правилах, но и не в наших правилах добровольно участвовать в миссии, у которой нет шансов на успех. Пойми меня, никаких шансов.
  В тумане за кирпичным бунгало машина Перси Мартинса была припаркована у широкого основания часовой башни. Запирая дверь, он обратил внимание на имена, выбитые на каменной табличке под циферблатом часов, на смертельные потери среди военнослужащих 22-го полка Специальной авиационной службы. Если бы у него не было приказа, он, скорее всего, согласился бы с бригадиром.
  "Шансов на успех нет, я доложу об этом позже".
  "Не играйте со мной в хитрые игры", - сказал бригадир. Жесткий человек с пронзительными серо-голубыми глазами. "У нас нет опыта работы в долине Тека. Ни одного человека в SAS
  когда-либо ступал в долину Бекаа. Она находится и всегда была за пределами нашего театра военных действий. Мы не говорим ни об операциях в горах Радфан в шестидесятых, ни об Омане в семидесятых. В обоих случаях у нас был непосредственный опыт, и нам предстояло поработать в дикой местности. В Бекаа у нас нет опыта, и у нас нет дикой природы. Нам потребовались бы месяцы разведки и подготовки, прежде чем мы смогли бы войти туда с какой-либо разумной перспективой выживания ".
  - Я передам ваше сообщение.
  "Они держат своих заложников в Бекаа. Причина, по которой они находятся там, заключается в том, что их похитители считают это самым безопасным районом в Ливане. Для незнакомцев Бекаа - опасная, закрытая долина. Незнакомец не продержится достаточно долго, чтобы ковырять в носу. Честно говоря, и мне неприятно это говорить, мы бы не стали молиться".
  - Я сообщаю, что вы не можете быть полезны.
  "Но я могу быть полезен", - сказал бригадир. "Я могу сказать вам, кто приведет вас в Бекаа, кто, вполне возможно, даже вытащит вас оттуда".
  Перси Мартинс почувствовал прилив возбуждения. Было названо имя, которое он записал в свой блокнот, а затем попросил разрешения воспользоваться защищенным телефоном.
  Последний свет уходящего дня.
  Солнце было оранжевым шаром слева от него и скользило.
  Это было хорошее время для него, потому что земля впереди остывала, и дымка, которая искажала его зрение, исчезла, и его ствол больше не был теплым.
  Его правый глаз, смотревший в оптический прицел, заныл. Боль за глазом пронзила его. Боль не была для него чем-то новым, но она становилась все более частой и острой, и это беспокоило его.
  
  Цель находилась в шестистах метрах. Конечно, он не измерял местность. За два дня и одну ночь он не пошевелился в своей шкуре, разве что приподнял бедра на несколько дюймов, что позволило ему помочиться в пластиковый пакет. Он был хорош в измерении расстояния. Без его опыта в измерении расстояния перед собой вся его работа была бы бесполезна. Таблица в его голове показывала скорость снижения полета выпущенной пули. Он знал цифры наизусть. Разница в перепаде высот между 500 и 600 метрами составила 1,53 метра.
  Разница в перепаде высот между 500 и 600 метрами
  метр был ростом взрослого человека. Но он знал расстояние до своей цели, его опыт произвел расчет, и он настроил свой оптический прицел на это расстояние. За мишенью, справа от нее, горел небольшой костер, который развел пастух. Он весь день наблюдал за пастухом, надеясь, что пастух будет держать свое стадо поближе к ручью и подальше от скалистого склона, на котором он спрятался. Он был благодарен пастуху за то, что тот разжег костер. Костер дымился справа налево. Движение дыма позволило ему оценить скорость ветра, которая должна была отклонить его пулю. Еще один график. По его оценке, скорость ветра составляла пять миль в час. По его оценке, отклонение составляло одиннадцать дюймов для цели, находившейся на расстоянии шестисот метров.
  Его забавляло то, что иногда цифры в его голове были метрическими, а иногда это были ярды, футы и дюймы, а иногда мысли в его голове были на иврите, а иногда на английском.
  Он посчитал, что сейчас близок к оптимальному моменту, и поэтому пульсирующая боль за правым глазом отошла на второй план. Он был стар для работы снайпером. Ему было 48 лет, и баланс был тонко сбалансирован между его опытом в определении расстояния до цели и скорости ветра и болью в уставших глазах. На дистанции он мог хорошо стрелять в группу людей размером с дыню с расстояния 600 метров. Голова человека была шире дыни. То, что он не был на дистанции, не имело для него особого значения. Если бы он был молод, возможно, его скрутило бы от напряжения и у него свело бы судорогой мышцы ног. Он был немолод, довольно расслаблен и давно научился вращать пальцами ног в ботинках, чтобы справиться с судорогой. Он не рассчитывал на удар в голову. Оптический прицел показал ему, где пересекались линии волос, верхнюю часть руки цели, которая была к нему в профиль. Он ждал, когда мишень повернется к нему лицом, он ждал, когда линии волос пересекутся на верхней части туловища мишени.
  Руки твердо держали винтовку. Локоть, поддерживавший винтовку, не дрожал. Мишень смотрела на него, жестикулировала.
  Цель не проявляла осторожности. Цель не нуждалась в осторожности. Цель стояла на открытой местности, которая находилась в четырех милях от границы зоны безопасности, в четырех милях от пункта остановки израильских патрулей. Он знал, что цель, мужчина с развевающейся бородой и в старой камуфляжной форме, был командиром подразделения "Хезболлы". Больше он ничего о нем не знал. Он не знал, почему этот человек стал мишенью. Его это нисколько не беспокоило. Он получал приказы и выполнял их. Он был только благодарен, что все еще принадлежал к этому миру, что его все еще искали как постоянного посетителя.
  Его палец медленно соскользнул со спусковой скобы и обхватил изгиб спускового крючка. Линии волос были густыми на груди жертвы, они колыхались вокруг маленького золотого кулона. Он знал, что бойцы "Хезболлы" много говорили о славе мученичества.
  На его измазанном грязью лице застыла кривая, холодная улыбка.
  Крейн выстрелил.
  Свист пули. Падение человека. Крик взлетающих ворон. Блеяние стам-
  
  Пасущий овец. Крики людей, которые были с целью, И гробовая тишина.
  Солнце зашло. Сгущались сумерки. Серое покрывало, скользящее по долинам, водотокам, обнажениям скал и джебелям южного Ливана. Тени сливаются, черты теряют материальность.
  Обыска не будет, в этом преимущество стрельбы ближе к вечеру. В темноте обыска быть не могло, да и где искать? Ни один из мужчин, стоявших рядом с командиром подразделения "Хезболлы", не смог бы указать на источник одиночного выстрела.
  Черной ночью, усыпанной звездами, Крейн шел с винтовкой и рюкзаком домой, в сторону зоны безопасности. Каждый раз, когда он стрелял, каждый раз, когда забивал, он верил, что продлевает свою регулярную жизнь, он откладывал тот день, когда жизнь будет значить немногим больше, чем сидение в уличном кафе на Дизенгоф. В темноте его напряженный правый глаз больше не пульсировал, колющая боль прошла.
  На краю зоны безопасности его ждал бронетранспортер. Издалека он выкрикнул пароль, и когда ему прокричали в ответ, он вышел вперед.
  Весь экипаж авианосца состоял из молодежи, призывников. Они с благоговением смотрели, как Крейн спит в задней части раскачивающегося транспортного средства. Каждый из призывников знал его имя, его репутацию. Они увидели поношенные грязные ботинки, и порванные брюки, и заляпанную грязью камуфляжную форму, и измазанное лицо, и шерстяную шапочку, в которую были воткнуты веточки тернового куста. Для них он был легендой.
  В лагере, расположенном на возвышенности за пределами города Кирьят-Шмона, в двух милях от границы государства Израиль, Крейн легко спрыгнул с заднего борта авианосца. Ни взгляда назад, ни благодарности, ни светской беседы.
  
  Ему сказали, что вертолет готов доставить его в Тель-Авив.
  
  * * *
   - Ты хорошо поработал.
  - Признаюсь, сэр, сначала у меня были сомнения. Я теряю их.
  - Это то, что мне нравится слышать, Перси. Я устал от того, что все лондонские газеты поносят Службу. Я ищу результат, которым мы могли бы гордиться ".
  Генеральный директор натянул пальто. На столе стоял его портфель, набитый вечерним чтением. Детектив ждал его у двери.
  - Я хотел бы быть главным, сэр. - Мартинс выпятил челюсть вперед.
  -Чтобыты сделал?
  "Я бы хотел руководить этим шоу, сэр - здесь и в Тель-Авиве".
  Он увидел, как Генеральный директор сделал паузу, оценивая ситуацию, затем рывком водрузил пальто на место.
  - Я думал о Феннере.
  - У меня нет опыта, сэр. Я сделаю все, что в моих силах, сэр. Вы можете на меня положиться.
  - Не староват ли ты для беготни по полю?
  "Это мое шоу, сэр, и я хочу его, очень хочу".
  Генеральный директор замотал шею шарфом. Он натянул перчатки.
  - Что бы я сказал Феннеру?
  - Эта жизнь не заканчивается в пятьдесят, сэр.
  Генеральный директор рассмеялся. - Чертовски хорошо.... Это твое, Перси. Поставь его на место.
  Юный Холт весь день провел на пустоши.
  Он спускался по длинной прямой дороге в сторону деревни. Все время, пока он спускался с холма, он мог видеть сад перед домом и парадную дверь дома, который одновременно был домом его родителей и приемной его отца. Снаружи, у главных ворот, была припаркована машина. Он стоял там с тех пор, как он смог разглядеть дом.
  Он выдержал все ливни за этот день, и ветры с запада подстегивали его. Он видел оленя и собачью лисицу, и ему показалось, что он мог бы найти нору выдры. И он решил, что вернется в Лондон, завершит свой бессрочный отпуск из сострадания. Это решение оправдало сырость и холод. Невозможно было принять решение дома, под наблюдением матери.
  Он быстро спускался с холма в поисках ванны, в поисках кружки горячего чая с сахаром. Он мог видеть ее лицо, он мог чувствовать ее руки на своей шее, он мог слышать ее голос. Под дождем на пустоши он взывал к ней, на ветру он кричал ей.
  Он увидел, как открылась входная дверь. Он увидел, как вышел его отец, посмотрел на дорогу, увидел его и помахал ему рукой.
  Палисадник перед домом представлял собой картину. Нарциссы и крокусы, и листья, пробивающиеся на кустарниках, и чисто подметенная дорожка. Он подошел к воротам. Он увидел отцовскую тачку, заваленную зимним мусором, и вилы, секаторы и метлу, прислоненные к тачке, как будто работе помешали.
  - Целую вечность ждал тебя, Холт. Тут есть парень, который приехал из Лондона, чтобы забрать тебя. Некий мистер Мартинс. Кажется, он сказал "Перси Мартинс".
  Ему показалось, что на запястьях натянулись веревки.
  Он видел ее лицо, чувствовал ее тело, слышал ее голос.
  - Не веди себя по-детски, Холт.
  "С виду приличный парень", - сказал его отец. "Просто немного нетерпеливый. Твоя мама напоила его чаем.
  
  7
  Холт осторожно спустился по лестнице.
  Ковром так часто пользовались, что он подумал, что его мать даже не предложила бы его Оксфаму. Большая часть тусклых латунных стержней оторвалась. На стене над лестницей висели три картины маслом, которые можно было с легкостью расшифровать как военные викторианской эпохи, и все они, очевидно, годами коптились над отсыревшим камином. В свете раннего утра дом выглядел в еще худшем состоянии, чем ночью.
  Но он хорошо выспался, и, по крайней мере, простыни были проветрены.
  Из-за двери в дальнем конце холла выглядывала пожилая женщина в домашнем халате. Волосы у нее были замотаны платком, и острые углы подсказали ему, что она спала с бигудями и еще не сняла их.
  - Доброе утро, - поздоровался Холт. Он изо всех сил старался, чтобы его голос звучал бодро.
  Она сказала ему, что она миссис Фергюсон и ведет хозяйство.
  Он не видел ее прошлой ночью. Это было в пяти часах езды от Эксмура, и когда они приехали, там почти не горел свет, не ждала ни еда, ни даже приветственный напиток.
  Мартинс был верен себе, всю дорогу молчал, пробормотав в самом начале, что не собирается сходить с ума от half cock, что прибережет тайны до утра. Так будет лучше, таково было мнение Холта. Он умел быть терпеливым.
  Вдали, за закрытыми дверями, он слышал приглушенный голос Мартинса, говорившего по телефону.
  
  - Он будет завтракать через пятнадцать минут.
  - Спросила миссис Фергюсон. Казалось, она упрекала его, как будто, спустившись вниз, он застал ее врасплох, как будто ему следовало оставаться в своей комнате, пока его не позовут.
  Холт отодвинул засовы на входной двери и снял цепочку. Он все еще слышал, как Мартинс разговаривает по телефону. До завтрака оставалось тринадцать минут. У него создалось впечатление, что завтрак был похож на парад. Замок на двери был новый, дорогой, и он видел свежую проводку сигнализации на окнах.
  Он стоял на ступеньках крыльца. Он огляделся вокруг: Дом за его спиной представлял собой башню из выцветшего красного суррейского кирпича, вероятно, шестидесяти или семидесятилетней давности, с закругленными углами, увенчанными фарсовыми зубчатыми стенами. Перед ним были лужайки, не подстриженные с прошлой осени, лужайки с нарциссами, клумбы с маргаритками и розовыми кустами, избежавшими зимней обрезки. С дубов, буков и платанов, окаймлявших траву, взлетали голуби. Он услышал, как белка в паническом бегстве скрылась в зарослях рододендронов, скрывавших изгиб галечной дорожки. Холт подумал, что сад мог бы стать раем.... К нему приближался пес. Широкоплечий, черно-подпалый, с загнутыми назад ушами, белозубой пастью. Холт умел обращаться с собаками. Дома всегда были собаки.
  Он не сдвинулся с места, он приветственно хлопнул себя рукой по бедру. Он услышал рев, призывающий собаку остановиться, встать, остаться, подойти. Собака продолжала приближаться, сокращая расстояние по траве. Холт узнал отметины и вес немецкого ротвейлера. Из-за угла дома вышел пожилой мужчина, телосложением похожий на его собаку, ковыляя следом и выкрикивая свою команду, но его проигнорировали.
  Собака подбежала к Холту. Собака села перед ним и лизнула Холту руку. В широко раскрытых глазах цвета красного дерева было мечтательное удовольствие.
  
  Мужчина добрался до них. Он тяжело дышал.
  - Тебе не следует выходить на улицу, не тогда, когда ее нет дома. Она может быть чертовски злобной, ублюдочной...
  Он не смотрел на собаку. Влажный собачий язык коснулся тыльной стороны ладони Холта.
  - ... Она обученная сторожевая собака.
  "Она мягкая, как кисточка, милая собачка. Меня зовут Холт".
  - Я Джордж, и тебе лучше не позволять себе вольностей с ней. Она может быть порочной.
  Холт почесал собаке под подбородком. Он видел невыносимое счастье в глазах. Холт считал, что в этом безумии должен быть метод. Собака, которая была любящей и которую называли злобной, сад, который был прекрасен и брошен на произвол судьбы, дом, который был великолепен и почти великолепен, но за которым явно не ухаживали. Он мог быть терпеливым, но, клянусь Богом, к концу ему понадобятся ответы на некоторые вопросы.
  - Завтракать, Холт. Крик от двери. Он увидел, что Мартинс был одет в вельветовые брюки и свитер Гернси.
  - И держи этого зверя под контролем, Джордж.
  Холт пошел прочь. Он на мгновение обернулся и увидел, что собака смотрит ему вслед. Когда он входил в парадную дверь, Мартинс с напускным товариществом хлопнул его по плечу.
  "Хорошо спалось? Прекрасное место. Тебе не стоило просто выходить на улицу, тебе повезло, что Джордж был рядом и контролировал это чертово животное. Предупреждаю насчет завтрака: ешьте все подряд, она примет на свой счет, если вы оставите крошку или четверть дюйма кожуры от бекона.
  Сразу после этого мы поговорим о делах.
  Они позавтракали в столовой, где, вероятно, когда-то мог стоять бильярдный стол в натуральную величину, но пол был покрыт линолеумом, а на каждом стояло пять маленьких квадратных столиков, накрытых пластиковой скатертью. Холт подумал, что это столовая государственной службы, и еда была подходящей для столовой, а кофе был еще хуже. Мартинс сказал, что дом был завещан нации в 1947 году, и что, поскольку он никому не был нужен, обслуживание было затруднено. Он сказал, что прокладка и отопление обошлись в небольшое состояние. Он сказал, что миссис Фергюсон была вдовой руководителя специальных операций, которая была сброшена с парашютом во Францию незадолго до вторжения, схвачена и расстреляна. Он сказал, что Джордж был бывшим военнослужащим, раненным осколком мины во время чрезвычайной ситуации на Кипре, и остался на Службе в качестве сторожа, садовника, водителя, обслуживающего персонала. Холту стало интересно, бывала ли Джейн когда-нибудь в подобном месте.
  Мартинс повел их через холл в огромную гостиную. Чехлы для пыли были свалены в кучу в центре ковра, а камин не был убран или разложен заново. Мартинс выругался. Он поднял стопку пыльных листов, отнес их к двери и выбросил наружу. Подойдя к камину, он высыпал окурок в решетку, затем подложил зажигалку под свежие угли и зажег ее. Когда дым пополз по комнате, он снова выругался, вернулся к двери и оставил ее приоткрытой.
  - Типично для таких домов. Если хочешь развести огонь, оставляй дверь открытой, иначе задымишься.
  Меня поражает, почему Служба должна с этим мириться ... Полагаю, вы очень расстроены из-за мисс Каннинг.
  Они были на месте, терпеливое ожидание закончилось.
  Мартинс склонился над камином, ковыряясь в нем грязной кочергой. Холт стоял в центре комнаты и смотрел в окна. Он видел, как собака, уныло ссутулившись, подошла к клумбе с розами, затем присела на корточки.
  - Я много думал, пока был дома.
  - Вы, должно быть, были опустошены, это вполне естественно.
  "Сначала так и было, но я смирился с этим. Я возвращаюсь в FCO. Жизнь для того, чтобы жить, вот что сказала мне мать Джейн.
  
  - Я вас не совсем понимаю.
  "Я возвращаюсь к работе, я собираюсь попытаться выбросить Ялту из головы ... "
  Мартинс отошел от камина, а кочерга осталась лежать поперек каминной решетки. В его глазах был шок, краска прилила к лицу.
  - Твоя девушка убита, хладнокровно застрелена, зарезана средь бела дня, а ты говоришь о том, что "жизнь ради того, чтобы жить", я не верю своим ушам.
  - Не читайте мне нравоучений, мистер Мартинс. Мои чувства никоим образом не касаются ни вас, ни кого-либо другого, кроме меня.
  "О, очень мило. Едва умер, а ты говоришь о том, чтобы забыть ее, отказаться от памяти о ней ... - В голосе Мартинс послышались нотки презрения и, как заметил Холт, тревоги.
  "Она была моей девушкой, я любил ее, и она мертва".
  -И быть забытым?
  - Ты высокомерный ублюдок, мистер Мартинс. Я сказал, что намерен вернуться к работе, продолжать свою жизнь".
  - Тогда, юный Холт, ты маленький эгоистичный подонок.
  - Если ты привез меня через половину Англии в эти трущобы , чтобы оскорблять ...
  - Я просто поражен, услышав эту бесхитростную чушь от молодого человека, который сказал об убийце своей девушки: "Я бы хотел, чтобы его убили".
  - И какой, черт возьми, у меня есть выбор?
  - Вот это уже больше похоже на правду. Именно этот вопрос я и хотел услышать. Мартинс быстро улыбнулся.
  - Что, черт возьми, я могу сделать? - спросил я.
  - Намного лучше. Мартинс набрал в грудь воздуха, как будто с него сняли огромный груз.
  - На минуту ты заставил меня поволноваться, юный Холт.
  Ты заставил меня задуматься, осталась ли в твоем теле хоть унция мужества.
  
  "Я не вижу, что еще я могу для вас сделать", - просто сказал Холт.
  Мартинс говорил быстро, словно не желая упускать момент.
  "Вы, конечно, подписали Закон о государственной тайне, вам известно, что такая подпись накладывает на вас клятву молчания по всем вопросам, связанным с работой Службы. Все, что я собираюсь вам сказать, подпадает под действие этого Закона, и нарушение вами этих условий приведет к тому, что ночь сменит день, и вы предстанете перед закрытым судом по обвинению в преступлениях, предусмотренных разделом Первым этого Закона ".
  Как будто он падал, как будто земля разверзлась под ним, как будто он ничего не мог с собой поделать.
  "Что я могу сделать?"
  Где-то вдалеке залаяла собака. Холт мог видеть прыгающее тело и оскаленную пасть, а также Джорджа, размахивающего палкой на высоте плеча, дразня животное.
  - Ты можешь помочь человеку , убившему твою девушку , рано сойти в могилу ...
  В голове Холта царило смятение. Она была девушкой, с которой он планировал провести свою юность, средний возраст и последние дни своей жизни.
  - И вы можете помочь своей стране в акте мести.
  Там не упоминалось ни о Бене Армитидже, ни об убитом после. Но тогда ему выкрутили руку, а Армитидж не был для него чем-то личным.
  Потрясение, охватившее его. Он презирал насилие. Он презирал убийцу Джейн. Но он видел глаза убийцы, он видел, как действует оружие убийцы.
  - О чем ты меня просишь? - спросил я.
  - Чтобы ты присоединился к команде, которая отправится в долину Бекаа на востоке Ливана, чтобы ты опознал Абу Хамида, убийцу твоей девушки.
  
  -А потом?
  - Значит, его застрелили.
  - А потом мы все просто пойдем домой пешком?
  - Ты уходишь.
  - И это возможно? Насмешка в голосе Холта, пристально смотрящего в лицо Мартинсу, в облако дыма от костра.
  - Если у тебя хватит смелости.
  "С кем я иду и кто стреляет?"
  "Человек, который умеет пересекать враждебную территорию, человек, который умеет стрелять из лука".
  -Один человек?
  - Так что тебе так будет лучше. Ему было бы лучше одному, но ты единственный, кто видел цель. Ты должен уйти".
  - Это могло бы сработать?
  Мартинс махнул рукой в сторону клубящегося дыма. "Мы считаем, что да".
  "Я чертова марионетка, а ты грубый ублюдок, когда дело доходит до манипуляций".
  - Я знал, что могу рассчитывать на твою помощь, Холт, Выпьем кофе.
  - У меня нет возможности сказать "нет".
  "Мы были бы разочарованы, если бы вы это сделали ... Я приготовлю кофе.Он первоклассный мужчина, с которым вы будете путешествовать, просто превосходный. Его зовут Ной Крейн"
  "Катаракта - это латинское слово, означающее "водопад". Катаракта - это то, что у вас есть в правом глазу, это помутнение хрусталика глаза. В вашем возрасте совсем неудивительно, что у вас обнаруживаются ранние стадии того, что мы называем старческой катарактой.
  Для офтальмолога он был просто еще одним пациентом. Обследование закончилось. После объяснения
  
  нация, на стойке регистрации будет выписан чек. Он знал, что мужчина из-за границы, и предположил, что тот нужен для постановки диагноза, получения второго мнения, а не для лечения.
  Пациент откинулся на спинку мягкого смотрового кресла.
  Он не выказал никаких эмоций.
  "В пораженном катарактой глазу в центре хрусталика происходит затвердение и сморщивание, что со временем приведет к разрушению хрусталика. Сама по себе катаракта приведет к ухудшению вашей близорукости. Итак, мистер Крейн, катаракту можно вылечить, но, к сожалению, похоже, что возникнет еще одно осложнение ... "
  Они ознакомились с симптомами еще до подробного обследования. Ноа Крейн лаконично описал частоту головных болей при напряжении зрительной способности глаза и многократное использование ярких огней в отдаленной темноте. Он сказал, что лучше видит в сумерках.
  "Осложнение, стоящее за катарактой, заключается в том - и мне пришлось бы провести дальнейшее обследование, чтобы быть уверенным, - что сетчатка вашего правого глаза, вероятно, поражена. Я не хожу вокруг да около со своими пациентами.
  Заболевание сетчатки сводит на нет тип успешной операции, которую мы можем провести для лечения катаракты ".
  "Сколько у меня времени?"
  - У тебя зрение на годы вперед.
  "Сколько у меня еще есть времени с моим нынешним зрением?"
  - У тебя нет времени. Твое зрение уже ухудшается. У всех, конечно, такое бывает после определенного возраста. У меня. У тебя. Если бы не проблема с сетчаткой, я бы сказал, что мы могли бы вернуть вас туда, где вы были пару лет назад, но у нас есть сетчатка, и это означает, что ваше зрение будет постепенно ухудшаться ... Мне следовало бы уточнить это. Проблема исключительно в правом глазу.
  Ваш левый глаз в отличной форме. Вы работаете в помещении?"
  
  "Снаружи",
  - Тогда вам не следует быть излишне пессимистичным. Снаружи вы будете использовать свое дальнозоркость, близорукость не так важна, вам следует обратиться к хирургу, когда вы вернетесь домой ".
  - Насколько я понимаю , в Хьюстоне есть одно местечко ...
  "Но американские методы лечения недоказанны. Вы могли бы потратить много денег, мистер Крейн, огромную сумму, и у вас не было бы гарантии успеха.
  Стул выпрямился. Ноа Крейн некоторое время сидел, склонив голову и сцепив руки. Он мог целиться только правым глазом. Он не мог сказать офтальмохирургу, что, хотя он работал вне дома, для него имело значение зрение на близком расстоянии, от него зависела его жизнь. Не требовалось дальнозоркости, чтобы вглядеться в увеличение "оптического прицела". Он поднялся со стула и вышел из комнаты.
  Значит, он знал. Он спросил, и ему ответили. Время ускользало от него.
  На улице он почувствовал резкий порыв ветра. Ветер дул с боковой улицы на Уимпоул-стрит. На нем были светлые брюки, светлая рубашка с расстегнутым воротом и легкий поплиновый анорак - слишком много одежды для дома в Кирьят-Шмоне в базовом лагере, недостаточно одежды для весеннего Лондона. В маленькой сумке лежали все его пожитки. Смена одежды, пакет для стирки, фотография его матери и ее сестры в кожаном бумажнике и маленький коричневый конверт. Никаких других вещей, потому что все остальное, чем пользовался этот человек, было собственностью Израильских сил обороны.
  Он прошел пешком по центру Лондона, а затем по мосту к железнодорожной станции. Он повидался с сестрой своей матери, договорился о цене в пустой комнате на третьем этаже "Сенчури", и теперь зрение его правого глаза ухудшалось, у него больше не было дел в Лондоне. Он был готов сесть на поезд.
  Свет в комнате угасал, тени прыгали от камина. Перси Мартинс стоял спиной к огню.
  "Привлечение Крейна к работе было мастерским ходом. Ты поймешь, Холт, что, когда Служба чего-то хочет, она это получает. Когда Службе нужен человек, она его получает.
  Вы должны быть командой, состоящей из двух человек. Ни один из вас не сможет выполнить свою задачу без другого. Крейн не сможет определить нашу цель без вас, вы не сможете устранить убийцу без Крейна. Двое мужчин с одной целью, так и должно быть.
  Холт находился менее чем в шести футах от Мартинса, принимая на себя весь жар, который мог направить по бокам ног Мартинса. Он удивился, почему этот человек говорит так, словно читает лекцию перед полным залом совещаний.
  "Ною Ахарону Крейну 48 лет. Я полагаю, это облегчение, а? Не стоит беспокоиться о том, чтобы не отставать от такого старожила. Его отец был британским солдатом, дислоцировавшимся в Палестине в начале Второй войны, женился на местной жительнице, погиб в Нормандии.
  "К тому времени, когда ему исполнилось 18 лет, он провел свое детство в Израиле, а юность - в Великобритании. Он присоединился ко 2-му батальону парашютно-десантного полка, это было в 1959 году.
  Он служил в полку на Борнео, в Адене и в Северной Ирландии, дослужился до сержанта, и его послужной список говорит о первоклассном солдате. Но его мать умерла в 1971 году, и по причинам, которые ему близки, Крейн покинул британскую армию, улетел в Израиль и присоединился к так называемой бригаде Голани. В досье указано, что у него было чувство вины из-за того, что он много лет не навещал свою мать, которая родилась и выросла в Иерусалиме, в последние годы ее жизни, и это чувство вины привело его обратно в ее страну. Будучи пехотинцем, он заработал блестящий послужной список после вступления в Армию обороны Израиля. Он был с голани при взятии горы Хермон в 1973 году, он был в Ливане в 78-м, он был членом штурмового отряда старого замка крестоносцев Бофорт в 82-м. Он был достаточно хорош, чтобы быть постоянным игроком, он был закален боевым опытом, но, похоже, его почти не интересует продвижение по службе. На самом деле, трудно определить, какие интересы за пределами I D F у него есть. Его единственный живой родственник - сестра его матери, живущая где-то на севере Лондона. Он никогда не был женат.
  Он отказывается уходить. В нашей армии есть такие люди, их подбрасывает каждая боевая машина. Это трудные, неуклюжие люди. Во время войны они - дар божий, в мирное время они - засранцы, от которых одни неприятности ... Я отвлекся ... После захвата палестинцами замка Бофорт, построенного в двенадцатом веке, но являющегося отличной позицией для наблюдения за артиллерией, в особенно кровопролитном сражении подразделение Крейна было отброшено на северо-восток, в долину Бекаа, и он остался там. Он остался на месте. Он стал неотъемлемой частью за три года израильского присутствия там. Какой-то вдохновенный сотрудник Министерства обороны, похоже, вбил себе в голову, что "Бека" представляет собой лазейку в Дамаск, путь в обход Голанских высот. К тому времени, когда Израиль оставил свои позиции и отступил, Ноа Крейн интересовался этой долиной так хорошо, как ни один человек в Мире . По нашей оценке, он один может проникнуть в Бекаа, выполнить свою работу и выйти оттуда".
  - Это санкционировано правительством?
  OceanofPDF.com
  "Закон о государственной тайне, санкционированный Холтом свыше".
  - Ты сказал "трудный" и "неловкий".
  - Ты справишься.
  Холт встал. - У меня не было ни единого шанса, не так ли?
  
  - Конечно, нет. Ты стал, Холт, инструментом государственной политики.
  - А если я скажу, что испугался?
  - Испугался? Ты должен быть благодарен. Застрелили девушку, с которой ты спал, Холт. Я бы подумал, что ты ухватился за возможность застрять.
  - Я сделаю это, - сказал Холт.
  "Не надо раздувать из этого шумиху", - улыбнулся Перси Мартинс.
  "Я отправлюсь в долину Бекаа и опознаю палестинского террориста, чтобы его можно было убить с санкции моего правительства".
  - Мы здесь не играем в фанфары.
  - А когда я вернусь, я до крови расцарапаю костяшки пальцев о кончик твоего носа.
  Более широкая улыбка от Перси Мартинса. "Ты делаешь именно это".
  Наступил поздний вечер, и толпы столичных рабочих потянулись к железнодорожным станциям, автобусным остановкам и платформам метро. Это было время суток, когда Генеральный директор обычно анонимно проскальзывал через вход в Кабинет министров на Уайтхолле, чтобы пройти по незаметному туннелю на Даунинг-стрит.
  Премьер-министр зачитал список. "Попытка поджога израильского туристического офиса, ответственный Фатех. Неудавшееся покушение на посла Ирака, ответственный Фатех. Нападение с применением огнестрельного оружия на автобус "Эль Аль" со смертельным исходом, ответственность несет группа Вадии Хаддад. Письмо с бомбой отправлено в посольство Ирака, источник неизвестен. Иракец арестован при перевозке взрывчатки и на пути к связям с ИРА, источник неизвестен. Автогол в момент взрыва бомбы в отеле, ответственность несет группа Вадиа Хаддад. Стрельба в посла Израиля, ответственность несет Абу Нидаль. Поджог в еврейском клубе, источник неизвестен. Бомба взорвалась возле банка Леуми в Израиле, источник неизвестен. Бомба взорвалась возле Маркса
  Главное подразделение компании "Энд Спенсер", источник неизвестен. Пресечена попытка приобрести сложное военное диверсионное оборудование, ответственно Главное командование. Бомба взорвалась в принадлежащем евреям туристическом бизнесе, источник неизвестен. Перехват курьера со взрывчаткой, ответственный Абу Нидаль. Попытка подложить боевую бомбу в реактивный лайнер El Al, ответственная разведка сирийских ВВС.... Это действительно отвратительный список".
  "Это просто арабский терроризм в Лондоне, премьер-министр, за последние несколько лет. Вдобавок ко всему, мы должны добавить нападения на британских граждан за границей - нападение с применением пулемета на женщин и детей наших военнослужащих на Кипре - нападения с применением гранат на отели, которыми пользовались британские туристы в Греции - это целый другой список, который заканчивается гибелью посла и мисс Каннинг ".
  "Сэр Сильвестр Армитидж был прекрасным человеком, великим слугой своей страны".
  "Чья смерть должна быть отомщена".
  Премьер-министр колебался. Предложение было сделано, но решение оставалось за премьер-министром единолично.
  "Это можно сделать?"
  - Небольшая хирургическая операция в долине Бекаа?
  Да, это можно сделать".
  -Сколько человек? - спросил я.
  "Только двое - британец-еврей, знакомый с местностью, опытный в тайной работе и меткий стрелок, он отправится с молодым Холтом, который определит цель".
  "Так мало?" - пробормотал премьер-министр. "Будет ли помощь Израиля?"
  - Внутри Израиля - да. Внутри Ливана мы бы предположили, что тоже да. Генеральный директор выпрямился во весь рост, добродушный и уверенный в себе. "Но это было бы наше шоу, премьер-министр".
  
  - Против человека, который выстрелил в нашего посла?
  "Действительно, именно этого человека Мы бы сыграли в том самом театре, где другие говорят об актерской игре. Мы бы не стали разбрасывать бомбы над международным городом в надежде, что они найдут цель. Мы бы нацелились на одного человека, с которым у нас заведомо есть счеты ".
  "Меткий стрелок и корректировщик", - задумчиво произнес премьер-министр. "Выберутся ли они?"
  - Мы выбрали лучшего солдата для этой работы.
  Решение должно быть принято единолично. Воспоминание о том, как я сидел в сельской церкви, слышал слезы внучки Армитиджа, смотрел, как по проходу несут гроб, украшенный весенними цветами. Память о многих безобразиях, о телевизионных выпусках новостей с разбитыми витринами магазинов, о пятнах крови на тротуарах внутреннего Лондона, о телохранителях, запихнутых в бронированные лимузины.
  "Принесите мне его голову", - рявкнул премьер-министр.
  Занавески были задернуты, в камине тлел огонь.
  Холт сел на диван. Света в комнате было мало, так как две из пяти лампочек на потолке были мертвы.
  Перси Мартинс говорил: "Янки на самом деле не могут организовать такую операцию. Ты мне не веришь? Что ж, я тебе скажу. Годовой бюджет их сил специального назначения составляет более миллиарда долларов, вы можете себе представить, сколько денег тратится на подразделение размером с дивизию? Впрочем, ничего хорошего. У них есть отряд Дельта, и вертолетная оперативная группа 168, и крыло специальных операций ВВС, но от них ни черта толку. Их больше интересуют шикарные значки на кепках и расходы. Знаете ли вы, что когда они хотели высадить отряд на захваченный лайнер в Средиземном море, Пентагону пришлось дать разрешение половине отряда покинуть территорию Соединенных Штатов, и почему? Потому что в отношении команды было возбуждено дело о мошеннических расходах. Их комплект не работает. Они слишком поздно прибыли на место происшествия. С немцами все в порядке, до определенного момента, но в Могадишо, когда они штурмовали авиалайнер, именно британцы смогли открыть для них дверь самолета и забросили внутрь светошумовые гранаты. Когда у итальянцев возникают проблемы , они чертовски быстро хватаются за телефон и вызывают нас на помощь ... "
  Холту стало интересно, как Мартинсу вообще удалось попасть в Секретную разведывательную службу. Он подумал, что ему было бы лучше вести светский календарь Клуба бывших военнослужащих.
  " ... Когда мой генеральный директор только что разговаривал по телефону, он по-настоящему хохотал. Собака с двумя костями".
  - И это все, что тебя волнует?
  "Показать, что мы можем хорошо выполнять работу, да, меня это действительно волнует".
  "Чтобы вы могли покричать американцам, не поэтому ли меня забрасывают в Ливан?"
  - Тебя не вышвыривают, ты сам вызвался. На случай, если мы неправильно поняли друг друга, молодой человек ... - Мартинс расхаживал по ковру, обращаясь к мрачному потолку и паутине, до которых миссис Фергюсон не могла дотянуться метелкой из перьев ... "На случай, если мы не поймем друг друга, давайте кое-что проясним. Вам посчастливилось быть выбранным для проведения операции, имеющей бесконечно большее значение для нужд вашей страны, чем все, чего вы могли бы достичь за годы карьеры на дипломатической службе. Вместо того чтобы всю жизнь просиживать на заднице, сочиняя репортажи, которые были бы написаны лучше и месяцем раньше в половине наших ежедневных газет, вы что-нибудь сделаете. Ты достигнешь того, чем будешь по праву гордиться всю оставшуюся жизнь".
  Послышалось рычание автомобильного двигателя. Послышался скрип шин по гравию. Холт услышал пронзительный лай собаки.
  Он встал и подошел к окну. Он отдернул занавеску. Он увидел, как такси остановилось под светом прожекторов, которые падали с крыши веранды. Пассажир, должно быть, передал свои деньги внутрь такси, потому что, когда он выбрался с заднего сиденья, такси уехало.
  Ему было очевидно, что он смотрит на человека по имени Ной Крейн. Его было отчетливо видно в свете, падавшем с крыши. Он был бесплотным человеком. Кожа на костях, внешне ничем не примечательный, округлые плечи, впадина вместо груди и тонкие руки. Ветер разгладил его хлопчатобумажные брюки и обнажил узкие контуры мышц ног. Коротко подстриженные волосы напоминали смесь каштановой и серой щетины, а ниже виднелись впалые щеки.
  загорелая кожа над выступающей тонкой челюстью плотно прилегала к крючковатому носу.
  Холт наблюдал, как Ноа Крейн не двинулся к входной двери, а вместо этого окинул взглядом черные сады, пытаясь осознать, где находится. Входная дверь открылась. Собака выскочила быстро, и Холт услышал, как Джордж кричит ей, чтобы она оставалась, стояла, не шевелилась. Собака направилась прямо к Крейну. Холт услышал, как Джордж кричит, предупреждая, что собака может быть злой. Собака лежала на спине, а Крейн присел рядом с ней на корточки. Собака подняла свои четыре лапы, похожие на блюдца, и Крейн почесал мягкую шерсть у нее на животе. Крейн взял свою дорожную сумку и спокойно, не торопясь, поднялся по ступенькам крыльца, а собака лизала ему руку.
  Для Холта это было правдой. Собака признавала авторитет. Отойдя от окна, Холт понял, что он один, что Мартинс вышел из комнаты и направился в холл, чтобы встретиться с Крейном. Собака почувствовала силу и авторитет этого человека. Это был момент, когда юный Холт понял, в какую яму он упал, насколько глубокой была яма, насколько крутыми были ее борта.
  В этот момент молодой Холт понял, что смотрит в лицо убийце. Это был момент, когда молодой Холт осознал опасность, подстерегающую Бекаа. Он подумал, что Крейн не похож ни на одного человека, которого он видел раньше. Было что-то легкое и беззаботное в том, как Крейн поднялся по старым каменным ступеням крыльца. Он вспомнил, как сам поднимался по этим ступеням, с трепетом, стремясь понравиться, страшась того, что его ожидало. Крейн поднимался по ступенькам как палач, как невозмутимый палач.
  Боже, но он был так напуган...
  - Не веди себя по-детски, Холт.
  Скрип открывающейся двери.
  Свет, льющийся из холла.
  "Холт, я хотел бы познакомить тебя с Ноем Крейном", - сказал Мартинс.
  Холт стоял на месте, не в силах пошевелиться. Он был выше Крейна и, вероятно, весил на полтора камня больше. Он чувствовал себя мясным бычком, которого проверяют на рынке. Крейн оглядел его с головы до ног. На Холте были хорошо отутюженные брюки, чистая белая рубашка с галстуком и спортивная куртка в спокойную клетку, его ботинки были вычищены. Он чувствовал себя школьником, идущим на первую работу. Крейн был в грязных кроссовках, его рубашка была расстегнута на три пуговицы от шеи.
  Ничего не выражающие глаза. Крейн повернулся к Перси Мартинсу.
  Мартинс стоял рядом с ним, изображая аукциониста скотного рынка.
  -Это он? - спросиля.
  - Это молодой Холт, мистер Крейн.
  - Когда-нибудь в военное время?
  - Нет, он не служил в вооруженных силах.
  - Какие-нибудь тренировки по выживанию?
  - В его послужном списке нет ничего подобного.
  
  "Есть какие-нибудь текущие занятия фитнесом?
  - Насколько мне известно, с тех пор, как он вернулся из Москвы, нет.
  - Есть еще какая-нибудь причина забрать его, кроме лица?
  - Он видел Абу Хамида, мистер Крейн, вот почему он путешествует.
  - Есть какие-нибудь рычаги давления на него?
  - Убили его подругу, его не нужно было уговаривать.
  - Его проинформировали о Бекаа?
  - Я подумал, что лучше подождать, пока ты не присоединишься к нам.
  Акцент был лондонский. Не резкий, как у восточного, а скорее жалобный, как у западного Лондона. Крейн заговорил с Мартинсом уголком рта, но все это время его глаза были прикованы к Холту. Крейн подошел к Холту вплотную.
  Достаточно близко, чтобы Холт мог разглядеть старые шрамы от комаров под волосами на его щеках, достаточно близко, чтобы Холт почувствовал запах соуса для бургеров в его дыхании, достаточно близко, чтобы Холт почувствовал холод его глаз.
  Удар пришелся снизу, сбоку от бедра Крейна, без ответного движения, без предупреждения. Короткий удар рукой сжатым кулаком в солнечное сплетение Холта. Кулак врезался в куртку Холта, в его рубашку, в его жилет, в его живот. Хватая ртом воздух, опускаюсь на ковер.
  Холт стоял на коленях.
  - Ничего личного, - сказал Крейн. - Но у тебя дряблая стенка желудка.
  Холту показалось, что его сейчас вырвет. Его глаза были плотно закрыты. Он слышал их голоса.
  "Если он не в форме, он бесполезен для меня при входе и бесполезен при выходе".
  - Мы заставим его сделать несколько упражнений".
  "Слишком правильно".
  Холт ухватился за подлокотник кресла, чтобы подняться на ноги. Он заставил себя убрать руки от живота.
  
  Он сглотнул, чтобы справиться с тошнотой. Он заморгал, чтобы сдержать слезы.
  - Я не извиняюсь, Холт. Если у меня будет пассажир, то у меня ничего не получится. Если у меня не получится, ты будешь мертв, я просто могу умереть вместе с тобой".
  - Я не буду пассажиром, - прохрипел Холт.
  Майор Цви Дан жестом указал дежурному на стул. В комнате стояла горячая свинина, перегорел настольный вентилятор.
  Прогулка от машины до здания, а затем переход по коридорам вызвали появление первых капель пота на лбу участкового.
  "Мне очень жаль, но они снова говорят, что не будут".
  "Черт".
  Я объяснил, что запрос о пересмотре поступил от генерального директора SIS - я знал, каким будет ответ. Таков израильский путь. Мы принимаем решения и придерживаемся их".
  Дежурный прикусил губу. "Думаю, я знал, что это будет ответом".
  - Прежде чем они сделают вас мальчиком на побегушках, есть ли у них в Лондоне какие-нибудь представления о том, что с точки зрения логистики потребуется для доставки вертолетом глубоко в Бекаа?
  - Скорее всего, нет.
  - Тогда тебе следует рассказать им.
  Участковый достал из портфеля блокнот, а из кармана рубашки шариковую ручку.
  - Стреляй в меня.
  "Во-первых, что входит в перехват там, где нет ракет, где ведется только огонь из стрелкового оружия. Вы разворошите осиное гнездо в тот момент, когда совершите убийство. Похожая ситуация была и в прошлом году - мы потеряли Фантома над холмами недалеко от Сидона. Наш пилот находился на земле, и его электроника сообщала нам его местоположение. С помощью вертолетов "Неподвижное крыло" и "Кобра" мы создали вокруг него завесу из бомб и пушечного огня, сквозь которую не мог пробиться ни один человек. Мы занимались этим девяносто минут, пока не стемнело. "Фантомы" прибывали ретрансляторами, боевые вертолеты все время были над головой. Нужно ли мне говорить вам, сколько самолетов, сколько вертолетов было задействовано? Над головой у нас все время был командирский самолет. Когда у нас было ночное прикрытие, мы вылетали на "Кобре", чтобы забрать пилота, а другие кобры создавали санитарный коридор, по которому он мог летать. У пикапа не было времени на посадку, пилоту пришлось дотянуться до посадочных полозьев, держаться за них, пока его поднимали и доставляли в безопасное место. Вот что происходит, когда нет противоракетного зонтика".
  "Они получат это в Лондоне". Дежурный с мрачным лицом что-то писал.
  "Но в Бекаа вы находитесь под ракетным зонтиком.
  Бекаа защищен Инструкцией SA-2 для нарушителей на большой высоте, Sa-8 Gecko для нарушителей на средней высоте, SA-9 Gaskin для нарушителей на низкой высоте. Если вы вводите вертолет в состояние повышенной готовности, то вы также должны ввести авиацию для его защиты.
  Эти самолеты, в свою очередь, должны быть защищены от ракет. Для такой степени защиты вы должны быть готовы атаковать ракетные полигоны.
  "В 1982 году мы уничтожили ракетные полигоны в Бекаа.
  Чтобы добиться этого, мы должны были сделать следующее. Нам пришлось запустить дроны, чтобы они летели туда, где, по нашему мнению, были расположены ракеты, у дронов есть отражатели, которые позволяют им отображаться на радаре как полноразмерным пилотируемым самолетам. Когда сирийцы полностью включили свой радар и подготовили ракеты, об этом сообщили EC 135, модернизированный авиалайнер Boeing и E2C Hawkeye. Когда мы точно определили местонахождение ракетных комплексов и сбили их с толку электронными помехами, мы нанесли по ним удар с воздуха ракетой "Маверик" и бомбой "Судак", которая подключается к источнику энергии ракетного блока....
  
  Это была крупная операция. Вы понимаете меня? Все, что нужно было сделать. Вдобавок ко всему, нам также пришлось отбиваться от сирийских перехватчиков. Это было настоящее сражение ... "
  -Я тебя слышу.
  - Друг мой, именно об этом и идет речь. Это то, что мы должны были учитывать, когда вы подали запрос на доставку по воздуху в Бекаа ".
  "Никакого вертолета не было ... "
  - Как такое могло случиться? Это даже не наша операция.
  - Тогда им придется уйти.
  - Наш стрелок и ваш очевидец, и осиное гнездо разворошено, как вы думаете, в Лондоне ценят зубы бекаа?
  "Слишком поздно, сделают они это или нет, но они преданы делу".
  Из ящика своего стола майор Цви Дан достал фотографию размером с тарелку. Он сказал дежурному по станции, что маленькие бледные пятна в увеличенном центре фотографии были палатками того, что считалось тренировочным лагерем Народного фронта для новобранцев-новобранцев. Он подошел к своей настенной карте и зачитал координаты расположения лагеря.
  "Мы верим, что именно там вы найдете своего мужчину. До него нужно долго идти, из него нужно долго возвращаться".
  Дежурный убрал блокнот обратно в кейс. Он наклонился. - Крейн - ваш солдат.
  - Он прикомандирован к вам. Вы ему платите. Это ваша операция.
  Дежурный по станции поблагодарил своего друга за фотографию.
  - Я передам это дальше. Спасибо тебе, Торк.
  - Я подумал, вам следует знать об этом немедленно, мистер Феннер. В Ливане они будут предоставлены сами себе.
  Они разговаривали по защищенной линии. Генри Феннер, второй сотрудник отдела Ближнего Востока в Century, и Грэм Торк, сотрудник резидентуры в Тель-Авиве.
  - Я передам это дальше, но это не моя забота.
  - Разве этим занимаетесь не вы, мистер Феннер?
  - Я - нет. Старик отдал его Перси Мартинсу.
  "Это что, шутка ? .. Он, должно быть, готов к выходу на травку".
  - Скажу вам откровенно, я не так уж сожалею, по крайней мере, после того, что вы мне рассказали. И знаете ли вы, что Херефорд категорически отказался? Для ваших ушей, мистер Анструзер согласен со мной, это безнадежно. Мой совет, из добрых побуждений, держитесь на расстоянии. Если Мартинсу придется туго, куда он должен был пойти много лет назад, убедись, что ты не пойдешь с ним. "Пока, Торк".
  - Благодарю вас, мистер Феннер.
  В своем кабинете в посольстве дежурный повесил трубку. Какой удивительный мир. . .
  Анструтер и Феннер, высокопоставленные сотрудники Отдела Ближнего Востока, кивают ему и подмигивают. Он встретил Перси Мартинса во время его последнего путешествия в Лондон и подумал, что тот, должно быть, вышел из ковчега. Он благодарил Господа за то, что его отправили за границу, за то, что он не садился каждое утро за письменный стол в "Сенчури".
  Он задавался вопросом, знает ли молодой человек Холт хотя бы половину всего этого, и молил Бога, чтобы тот не знал.
  Именно резкий голос разбудил миссис Фергюсон.
  Она пошевелилась в постели. Ее глаза прояснились, она посмотрела на будильник, стоявший на столике рядом с ней. Было 22
  было шесть минут седьмого, прошло восемь минут, прежде чем зазвонил ее будильник.
  У нее был хороший слух, она могла разобрать слова.
  "В твоем возрасте подтянутый солдат может делать 50 приседаний в минуту, ты справился с десятью. Отжимаясь, подтянутый мужчина может сделать 30, ты сделал восемь. Приседая, ты должен сделать 25 толчков, у тебя получилось шесть ... "
  Она набросила халат на плечи, с трудом поднялась с кровати. Она подошла к окну.
  - Ты быстро поправишься, иначе будешь мне в тягость...
  Она увидела Холта в жилетке и трусах, он лежал, распластавшись, на террасе, его грудь тяжело вздымалась. Мистер Крейн стоял над ним и держал секундомер.
  "Теперь ты совершаешь спринтерские забеги три раза по 40 метров".
  Она наполовину спрятала лицо за занавеской. Она увидела, как Холт попытался пробежать между краем террасы и ближайшей клумбой с розами, бежал, как пьяный или калека, но бежал, не сдаваясь.
  - По моим подсчетам, обойти эту лужайку шесть раз - это полторы мили. Если вы делаете это в течение примерно одиннадцати минут, это превосходно, все, что длится более шестнадцати минут, недостаточно хорошо . . . . Продолжайте в том же духе ... "
  К тому времени, когда миссис Фергюсон умылась, оделась и накрасила губы тонким карандашом, Холт все еще бежал, все еще стоя на ногах и продолжая двигаться вперед.
  
  8
  Легкий ветерок подхватил полог палатки и раскачал их.
  Для новобранцев были установлены палатки-колокольчики. От палатки была протоптана четкая дорожка к единственной палатке поменьше, и была еще одна тропинка к месту приготовления пищи, где лист ржавого гофрированного железа, прибитый к четырем столбам, служил защитой от непогоды для костра. Восемь палаток для новобранцев, палатка поменьше для Абу Хамида и Фаузи, когда он был там, а также зона для приготовления пищи - все они стояли тесной группой. В тридцати ярдах от палаток и места для приготовления пищи находилось стойло, с трех сторон обтянутое мешковиной, которое служило в лагере уборной.
  Рядом с палатками для новобранцев были траншеи от воздушных налетов, вырубленные в верхнем слое почвы в скальных породах. Они были вырыты глубоко, к ним вели деревянные решетчатые ступеньки и покрыты жестью, чтобы получилась крыша, а затем перемещенной землей и камнями. В последней щели траншеи была сделана дверь, плотно прилегающая к массивному дереву стен, и в этой траншее хранились ракеты класса "земля-воздух" "Стрела", которые были частью системы обороны лагеря. Дальше, ближе к периметру лагеря, стояли три отдельных 14,5-мм зенитных установки залпового огня ЗПУ-4.
  Внутренний периметр лагеря был обозначен плотным витком колючей проволоки, на которую налипли обрывки бумаги и картона и в которую были брошены обломки старых ящиков из-под боеприпасов и упаковочных ящиков.
  Внешний периметр представлял собой ров, вырытый бульдозерами, с достаточно крутыми бортами, чтобы помешать продвижению танка.
  К западу от лагеря находилась стена Бекаа, к северу в трех милях от него находился небольшой сирийский лагерь, в котором размещалась рота регулярных коммандос, к востоку простирался ровный участок на всю ширину дна долины, к югу находилась деревня мусульман-шиитов.
  Лагерь был расположен в 24 милях от южной оконечности Бекаа. Ближайшая точка израильской границы находилась в 36 милях от лагеря. Это считалось безопасным убежищем.
  Абу Хамид ненавидел это место, ненавидел грязь и вони лагеря. Он ненавидел новобранцев, за которых отвечал. Он ненавидел мух днем, и комаров, которые прилетали в сумерках из оросительной канавы за периметром, и крыс, которые роились ночью на свернутой проволоке. Он ненавидел еду, которую готовили всухомятку под крышей из гофрированного железа на открытом дровяном огне. Он ненавидел расслабленное спокойствие Фаузи, сирийского шпиона, который присматривал за ним. Он ненавидел скуку тренировочной рутины.
  Больше всего он ненавидел изоляцию лагеря.
  Он попросил у Фавзи необходимый пропуск, который позволил бы ему добраться до Дамаска, чтобы повидаться со своей Маргаритой. Конечно, просьбы не были отклонены.
  Сирийцы никогда ни в чем не отказывали, в просьбах"
  были лишь отвлечены, было лишь намекнутое обещание, что позже все станет возможным.
  В течение двух недель он был пленником.
  За две недели он не видел ни майора Саида Хазана, ни кого-либо из крупных деятелей Народного фронта.
  Конечно, он знал, что Доктор, вдохновитель Народного фронта, не мог отправиться в долину, не мог подвергнуть себя опасности так близко к территории сионистского врага, но были и другие, которые могли приехать, другие, которые могли потребовать от сирийцев права доступа к себе и к новобранцам.
  Это место было для него адом. И был червяк, который грыз его уверенность. Абу Хамид оказал услугу палестинскому делу, правительству Сирийской Арабской Республики, которые были спонсорами этого дела. Услуга была секретной, о ней нельзя было говорить.
  Это был червь. Конечно, новобранцы знали, что он принимал участие в боях 1982 года в Тире, Сидоне, Дамуре и в Западном Бейруте. Но и новобранцы, все до единого, участвовали в одном или нескольких таких сражениях. Будучи подростками, они несли потери, переносили боеприпасы.
  Подростки были оставлены в лагере Рач-идийе, лагере Эйн-эль-Хельве, лагере Мийе-оу-Мийе, лагерях Сабра и Шатила, когда иностранные миротворческие войска предоставили боевикам безопасный проход и они уплыли. Дети остались под сионистской оккупацией. Они проявили к нему определенную степень уважения за то, что он учился в военной академии в Симферополе и закончил ее как кадет высшего офицерского состава, только определенную степень уважения. Если бы только они знали ...
  "Когда мы сможем поехать в Израиль?" - было их единственной заботой.
  "Когда мы сможем вести настоящую войну?" - умоляли новобранцы Абу Хамида. "Когда мы сможем показать, что у нас нет страха?"
  Абу Хамид знал людей, которые уехали в Израиль, сражались на настоящей войне, показали, что у них нет страха. Он знал их по лагерям перед израильским вторжением в Ливан в 1982 году. Он видел, как они уходили. Он никогда не видел, чтобы кто-то из них вернулся.
  Только один факт смягчал ненависть, которую он испытывал к этому грязному, вонючему лагерю. Это было секретом для его новобранцев, но он проявил себя в Симферополе, и от него никогда не потребуется проявлять себя снова. От него никогда не потребуют, чтобы он прошел через зону безопасности в Израиль.
  Очень тайная мысль. Мысль, которой он никогда бы не поделился.
  Они спускались по пологому нижнему склону стены долины. Новобранцы шли неровным строем, двадцать шеренг по три в ряд, и Абу Хамид играл роль сержанта-инструктора военной академии, шагал сбоку от них и кричал, чтобы они не сбавляли шаг. Новобранцы с жаром пели гимн Народного фронта, песню убийства и победы. Гимн был о смерти, о битве, но в долине царил мир. С возвышенности, откуда открывался вид на возделанную землю долины, на острые гребни оросительных канав и легкий изгиб грунтовой дороги, которая вела к их лагерю, Абу Хамид мог видеть картину нетронутого спокойствия. Женщины из шиитской деревни подрезали оливковые деревья в роще, еще больше женщин склонилось над посевом марихуаны. Между рядами виноградников работали мужчины, еще больше мужчин гнали отары овец на более светлые пастбища среди оврагов в скалистом кустарнике. Спирали дыма поднимались в воздух над лагерем коммандос.
  Он слышал пение птиц. Он мог видеть два джипа, поднимающих короткие пыльные бури, когда они приближались к лагерю по дороге без покрытия.
  Они спустились по склону холма. Они достигли ворот лагеря, пролома в натянутой проволоке, когда ближайший из джипов был в сотне ярдов от периметра.
  Абу Хамид отдал свои приказы. Пусковые установки РПГ-7 должны быть возвращены после чистки в подземный склад оружия.
  Ружья, подлежащие чистке и осмотру. Следует приступить к приготовлению полуденной трапезы.
  Он ждал у входа в лагерь. Первый джип остановился прямо перед ним. Второй джип остановился в пятидесяти ярдах дальше по дороге. Двигатели были выключены. На покрытых пылью боках обоих джипов красно-белые мигалки военной полиции Сирийской армии. Он увидел, что на водителе ближайшего джипа был белый шлем военной полиции, он увидел, как Фаузи выбрался с пассажирского сиденья.
  Фаузи отсутствовал три дня и три ночи.
  Он увидел ухмылку, предвкушение удовольствия на лице Фаузи.
  Фаузи поприветствовал Абу Хамида небрежным взмахом руки, затем подошел к задней части джипа и распахнул ее.
  Женщина была связана как цыпленок. Фаузи легко перенес ее с заднего сиденья джипа. Ее лодыжки, ниже длины длинного подола юбки, были много раз перевязаны каким-то шпагатом, которым связывают солому или сено на корм скоту. Ее запястья были скованы наручниками за спиной. Фаузи нес ее, перекинув через плечо. Она не хныкала, не извивалась. Абу Хамид не мог видеть ее лица, которое безвольно лежало на груди Фавзи. На ней не было головного платка, ее длинные волосы были испачканы грязью, бледная земля Бекаа размазалась по черным локонам. Он увидел, что военный полицейский, водитель, остался на своем месте, прикуривая сигарету. Он последовал за Фаузи в лагерь, за неподвижными ногами женщины. На женщине не было обуви, и подошвы ее ног были ободраны и покрыты запекшейся кровью. Палец Абу Хамида коснулся глубокого шрама на щеке.
  Возле палаток Фаузи опустил женщину на землю. Она тяжело упала, ударившись бедром и плечом. Ни звука не слетело с ее губ, только вздох легких, заменяющий дыхание, вырвавшееся из ее тела.
  Абу Хамид сглотнул. Новобранцы собирались, образуя нерешительный круг вокруг Фавзи, Абу Хамида и женщины. Фаузи тяжело дышал, но молчал, готовясь к своей речи. Абу Хамид увидел лицо женщины. Он подумал, что у нее сломан нос из-за того, что кончик ее носа был изогнут, как будто это была замазка, и его можно было легко сдвинуть вбок. Ее глаза были закрыты, возможно, она не хотела их открывать, возможно, синяк был слишком сильным, чтобы она могла их открыть; на мягкой желтоватой коже виднелись темные яркие кровоподтеки. Он мог видеть, что пуговицы ее тяжелой блузки были оторваны, он мог видеть ожоги на ее горле и на верхней части груди.
  Абу Хамид подумал, что она обожглась окурками. Он изо всех сил пытался подавить рвотный позыв.
  "Эту женщину зовут Лейла Галах", - начал Фаузи. "Ее родители живут в Наблусе, на Оккупированной территории. Сама она родом из лагеря Бурдж-эль-Бараджнех в Бейруте. Ей 23 года. Она покинула Оккупированную территорию семь лет назад, чтобы присоединиться к Народно-демократическому фронту - все это она нам рассказала".
  Никто не смотрел на Фаузи. Все глаза в кругу новобранцев были прикованы к неподвижному телу женщины, лежащему у ног Фаузи.
  "Также она рассказала нам , что в течение двух лет была агентом сионистского врага ... "
  Абу Хамид услышал гневное рычание своих новобранцев.
  Он услышал прерывистый вздох. Он увидел улыбку на лице Фаузи. Ему стало интересно, услышала ли женщина ее обвинение.
  - Она сказала нам, что она шпионка.
  После эвакуации из Бейрута Абу Хамид отправился в порт Аден, столицу Народной Республики Южный Йемен. Однажды он с друзьями вышел на рыбацкой лодке в море, где не было видно суши, и они выбросили за борт мешок с потрохами и внутренностями, а когда акулы приблизились к пропитанному кровью мясу, они выстрелили в них из своих автоматических винтовок ... ради забавы. Он помнил нарастающий интерес, безжалостное приближение акул к мясу, крови и коже. Женщина была мясом, то, что она была шпионом Израиля, было запахом крови в воде, новобранцы были акулами алого Красного моря.
  "Из ее собственных уст она говорит, что является агентом Шин Бет. Она присвоила шекели израильской службы безопасности. Она предала свое имя, имя своего отца и своей матери. Она предала свой собственный народ, палестинский народ. Она предала вас, борцов и защитников палестинской революции".
  Круг смыкался, сжимался. Рычание перешло в крик. Абу Хамид перевел взгляд с лица женщины на лица новобранцев. Глаза горят, рты приоткрыты от ненависти, кулаки крепко сжаты и в ярости рассекают воздух. Он увидел себя идущим через улицу перед ялтинской гостиницей "Ореанда" и сбрасывающим легкую куртку, прикрывавшую автомат Калашникова.
  Он увидел себя пристально вглядывающимся в черты лица девушки, когда она входила в дверь, которую придержал для нее мужчина, который был его целью. Он увидел, как поднимает удлиненный плечевой приклад, чтобы он плотно прилегал к ключице. Он увидел, как нажимает на спусковой крючок автомата Калашникова ... Ему показалось, что его сейчас вырвет ... Он увидел, как девушка отлетает назад, ее поднимают с ног, она бьется о тело мишени, а затем мишень падает. Он не испытывал ярости ... Он не испытывал бурных эмоций новобранцев.
  Он подумал, что женщина красива, даже несмотря на синяки и ожоги. Он увидел достоинство ее спокойствия, ее молчание от боли.
  "Она была арестована военными восемь дней назад. Ее допросили, она полностью призналась в своем преступном предательстве, трибунал вынес ей приговор. Она должна умереть".
  Потому что ему хотелось заболеть, потому что он думал, что женщина красива, потому что цель была крепко связана и не могла свободно пройти через стеклянные двери отеля "Ореанда", потому что не было адреналинового возбуждения от побега с улиц Ялты, он чувствовал, как дрожит от слабости его тело.
  Абу Хамид крикнул: "Мы убьем свинью-шпиона".
  Этот крик был попыткой скрыть его слабость.
  Жажда крови кипела вокруг женщины. Крик Абу Хамида о праве зарезать ее, крики новобранцев о праве участвовать в пролитии крови.
  Фаузи стоял теперь над связанной женщиной.
  Его раздвинутые ноги были у нее на бедрах. Женщина не выказывала страха. Эта женщина вызывала у Абу Хамида непреодолимое очарование. Почему она не умоляла?
  " ... Поскольку она подвергла тебя опасности, именно ты приведешь приговор трибунала в исполнение".
  Почему она не плюнула в своих мучителей? Почему она не закричала от страха?
  Помните об этом. Вы здесь под защитой Сирии. Вы защищены бдительностью сирийской службы безопасности. В Бекаа нет безопасности для предателей. Предатели будут искоренены, уничтожены".
  Дюйм за дюймом, топот за топотом, круг вокруг связанной женщины смыкался. Абу Хамид пристально посмотрел ей в лицо. На мгновение он заметил вспышку оживления в ее глазах, заметил изгиб ее губ. Она посмотрела на него в ответ. Если бы это был он сам ... Если бы это был Абу Хамид, связанный за лодыжки, в наручниках на запястьях, ожидающий казни линчеванием, смог бы он не показать страха? Абу Хамид понимал власть Сирии над новобранцами Народного фронта. К ним привели шпиона для поношения, для резни, точно так же, как сирийцы снабдили цыплятами тех же рекрутов, которых они ограбили в лагере Ярмук. Сирийская власть насмехалась над ними, сделала из них отбросов общества. Средством их обучения была связанная женщина в наручниках. Она уставилась на Абу Хамида. Наконец он увидел презрение в ее глазах, насмешку на губах.
  Абу Хамид отдернул взводящий рычаг своего "Калашникова".
  В презрительное и насмешливое лицо женщины он выпустил полный магазин. Он искромсал тело женщины еще долго после того, как из нее была вырвана жизнь. Грохот выстрелов стих, умер вместе с жизнью женщины, заклейменной как шпионка. Ствол винтовки безвольно свисал с его бедра и колена. Тело представляло собой месиво из крови, ткани и плоти. Круг рос, ширился. Новобранцы видели, в каком трансе стрелял Абу Хамид - никто не чувствовал себя в безопасности, находясь рядом с местом стрельбы.
  Он увидел, как задрожала челюсть Фаузи.
  Он ушел. Он оставил круг, сирийца и тело женщины. Он подошел к проволочной катушке по периметру.
  По неубранной дороге, облокотившись на капот второго джипа, шел майор Саид Хазан.
  Майор сказал, что Хазан хлопал в ладоши, аплодируя.
  Абу Хамид отвернулся. Он пошел в дальний конец лагеря. За мгновение до того, как скрыться за брезентовой стеной палатки, он оглянулся назад, туда, где застрелил женщину. Он видел подпрыгивающие плечи и вскидывающие головы и знал, что новобранцы танцевали на окровавленном трупе женщины, которая была шпионкой Израиля.
  Он зашел за палатки, и его рвало до тех пор, пока желудок не опустел, а горло не обожгло.
  Он вытер губы тыльной стороной ладони, затем прошел через щель у входа в лагерь и спустился по тропе.
  Он задал этот вопрос майору Саиду Хазану.
  - Почему она была здесь? - спросил я.
  
  "Израильтяне всегда хотят знать, какова ситуация в Бекаа".
  "Почему в моем лагере? Почему в лагере, где я нахожусь?"
  "Случайность, не более чем случайность".
  - Она искала меня? - спросил я.
  "Ты не должен придавать себе слишком большого значения. Ты подобен блохе на шее собаки. Ваш укус почувствовали, но вас не могут найти ... - Голос майора Саида Хазана стал жестче. - Почему вы не позволили своим молодым людям казнить шпиона?
  "Моя роль - руководить, подавать пример", - сказал Абу Хамид.
  "Прекрасный ответ... Через несколько дней вас доставят в Дамаск".
  Он увидел, как гладкая кожа лица майора Саида Хазана сморщилась в попытке изобразить теплую улыбку.
  - Почему вы выбрали меня для Ялты, майор?
  - Я знал о тебе.
  - Что ты знал? - спросил я.
  - Ты когда-нибудь убивал, Хамид, до Ялты?
  - Выпалил он. - Я дрался в Бент-Джбейле в 1978 году. Тогда я был молод. Я дрался в 1982 году. Я был в Тире, потом в Сидоне, потом в Дамуре, а потом в Бейруте.
  Много раз ...
  - Ответь на вопрос, который я задал.
  -Я сражался много раз.
  - Вопрос очень прост. Ты когда-нибудь убивал, Абу Хамид?
  "Я сражался с израильтянином... Конечно, я убивал израильтянина..."
  Успокаивающий голос. Голос бесконечного терпения.
  "Смотрели ли вы в глаза человеку, живому человеку, смотрели ли ему в глаза, а потом убили его? Скажи мне, Абу Хамид.
  Он не мог сдержать своего заикания. "Когда вы сражаетесь с израильтянином, вы не можете стоять без дела, искать цель ... Необходимо использовать большой объем огня".
  - Посмотрела ему в глаза, а потом убила?
  "Если ты будешь так близок к израильтянину, тебе конец".
  - Видел страх в его глазах, потому что он уверен, что ты убьешь его?
  - Однажды. - Однажды, - прошептал Абу Хамид.
  - Вспомни это для меня.
  Слова сыпались потоком. "Когда мы покинули Бейрут, после эвакуации, мы отправились в Южный Йемен. Нам разрешили взять с собой только одну маленькую сумку и нашу винтовку. Великие люди арабского мира позволили нам быть униженными после того, как мы самоотверженно сражались в битве за весь арабский мир ... "
  - В Южном Йемене... - Это было поощрение, а не упрек.
  "Мы были в палаточном лагере, у меня был транзисторный радиоприемник, и однажды мой радиоприемник украли. Я нашел вора. Я зашел в его палатку. Он крутил кассету на моем радио.
  Сначала он рассмеялся надо мной, я подождала, пока он заплачет -
  да, пока он не был уверен, и тогда я застрелил его.
  Кто-то взял его за руку, зажав между культей и большим пальцем. Он закрыл глаза. Он почувствовал прикосновение шелковой кожи к своему лицу. Он почувствовал, как губы, на которых не было влаги, поцеловали его в щеку.
  - Я слышал об этом. Именно поэтому я выбрал тебя.
  Долгое время он наблюдал за облаком пыли, поднявшимся из-под задних колес джипа, когда тот отъезжал.
  Торговец прошел через два дорожных блокады сирийской армии. Он ездил этим маршрутом каждый понедельник и субботу из Бейрута и возвращался той же дорогой в столицу каждый вторник и воскресенье. Он был очень любим часовыми-коммандос. Основной торговлей торговца были мелкие электрические компоненты, все, что угодно, от лампочек и вилок до барабанов с гибкой проволокой и деталей для небольших генераторов, которые обеспечивали большую часть электроэнергии в тех районах Бекаа, которые были в стороне от двух главных дорог и удалены от основных источников снабжения. Торговец всегда предлагал солдатам незначительные подарки, ящики с безалкогольными напитками, одноразовые зажигалки. Рядом с развевающейся на ветру и потрепанной непогодой фотографией президента Сирийской Арабской Республики, прикрепленной к картону, с суровым лицом на блокпостах он произнес светскую речь, предъявил свои пропуска для беглого осмотра, и ему помахали рукой. Его ноша стала легче на две пачки сигарет "Кэмел".
  Торговец поехал на юг, по прямой главной дороге, по восточной стороне Бекаа. Его машиной был "Мерседес", одиннадцатилетней давности, с пробегом в 180 000 километров. Заднее сиденье было вырвано, чтобы предоставить ему дополнительное место для переноски своих товаров. Он всегда ездил медленно и говорил часовым на блокпостах, что, по его мнению, его мотор на последнем издыхании и вот-вот развалится. Он всегда обращал это в шутку.
  Черепашья скорость груженого, покрытого ржавчиной "Мерседеса" была привычным источником развлечения. Путешествуя медленно, торговец наблюдал гораздо больше.
  Он находился к югу от деревни Хауш-эль-Хариме, к северу от небольшого городка Газзе. Он сбавил скорость, съехал с асфальта и остановился на твердой обочине. Он вышел из машины и направился к небольшой оливковой рощице. Он расстегнул молнию на брюках.
  Пока он мочился, у него было время проверить, что старое перевернутое ведро, стоящее рядом с деревом перед ним, не переставляли с тех пор, как он проверял это в прошлый раз.
  Ему не было необходимости проверять потайное место под ведром. Если ведро не было передвинуто, значит, никакого сообщения не было оставлено. Он вздрогнул. Если бы кто-нибудь наблюдал за ним издалека с помощью бинокля, они бы подумали, что он просто стряхнул оставшиеся капли. Он содрогнулся от печали и страха.
  Со времени своего последнего возвращения из Бекаа в Бейрут торговец знал, что агент задержан.
  Разговоры на блокпостах дали ему голую информацию. Неподвижное ведро подсказало ему, какого агента схватили. Шпион не знал бы личности, которую он себе присвоил, но шпион мог бы раскрыть местонахождение почтового ящика во время допроса.
  Он обернулся. Если бы кто-нибудь наблюдал за ним в увеличительный бинокль, то увидел бы, как торговец застегивает молнию на ширинке, прежде чем заковылять обратно к "Мерседесу". Он больше не собирался прерывать свое путешествие у группы зеленеющих оливковых деревьев.
  Торговец проехал через Газзе и свернул на извилистую дорогу к югу от Джуб-Джаннина, которая взбиралась на холмы Джабаль-Аарби, пока не добрался до деревни Баалуль. В деревне его встретили как героя, потому что он привез новое магнето для бензонасоса местного питьевого колодца. Утром, допоздна побеседовав с жителями деревни, переночевав в доме старосты из бетонных блоков, он снова отправлялся на юг. Он отправит свое собственное сообщение за городом Караун, а затем повернет сначала на запад, а затем на север, чтобы вернуться в Бейрут.
  Торговец был мужчиной средних лет, с сильно избыточным весом, марокканского происхождения и иудейского вероисповедания, гражданином государства Израиль и состоял на службе в Моссаде.
  В доме главы шиитской деревни Баалуль торговец плохо спал. Его разум не мог отвлечься от видения замученного коллеги, от судьбы захваченного агента.
  Майор Цви Дан сказал: "Мы не можем подтвердить, что новобранцы находятся в лагере или что ими командует Абу Хамид".
  "Вы не сказали мне, что пытаетесь это подтвердить", - сказал Торк.
  "Мы пытались, но, к сожалению, у нас ничего не получилось.
  У нас был агент в том регионе, но он был схвачен ... " Майор Цви Дан вздохнул, как будто это было делом личного горя.
  - У вас кто-то был в том лагере?
  - У нас был агент в этом районе.
  "Это безумие. Возможно, ты предупредил их, сорвал все представление".
  "Мы привлекли ценного, заслуживающего доверия агента, который теперь потерян.
  Не кричи на меня.
  - Черт возьми... Возможно, ты все испортил, Цви.
  "Неверно. Требования к информации, предоставленные агенту, были расплывчатыми и охватывали различные области. Что бы эти свиньи из нее ни выбили, это не определит нашу цель.
  - Она? Вы послали женщину?
  Майор Цви Дан стукнул кулаком по столу. - Избавьте меня от вашей чуши о британском рыцарстве. Мы на войне. Мы используем то, что у нас есть. Старики, женщины, дети, все, что у нас есть. Ты упускаешь суть."
  -Смысл в том, что... ?
  "Мой друг, ты можешь сделать все свои приготовления, ты можешь - Крейн может и мальчик могут - войти в Бекаа, занять снайперскую позицию над лагерем и обнаружить, что твоей цели там нет, возможно, никогда и не было.
  Именно это я и пытался сохранить тебе, этот шанс.
  - Мне очень жаль, - тихо сказал дежурный по станции.
  -За что?- спросил я.
  - Что вы потеряли своего агента.
  "Друг, не жалей меня. Пожалей ее, человеческое существо, захваченное животными. Я проиграю стычку, она потеряет свою жизнь, возможно, уже потеряла".
  
  - Лондон будет вам признателен, - тихо сказал дежурный по станции.
  "Это было бы мило, - сказал майор Цви Дан, - но мне не нужна их благодарность. Чего я хочу, так это того, чтобы ваши люди очень серьезно взвесили риски, пока не стало слишком поздно.
  Расскажи им, чтобы они поняли, что такое настоящая война".
  "Я лучше, чем был". Пот пропитал верх его спортивного костюма. "Неужели ты не можешь признать, что я становлюсь лучше?"
  "Твои приседания средние, твои отжимания средние, твои приседания средние. И все время, пока ты тявкаешь, ты теряешь силы", - сказал Крейн. "Ты все еще пассажир, Холт, так что работай".
  - Я в хорошей форме, а у тебя не хватает порядочности признать это.
  - Это правда? - спросил я
  - Чертовски верно. У тебя на плечах такое чертово эго, что ты не можешь признать, что я подхожу для того, чтобы идти с тобой. Я знаю таких, как ты, Крейн, ты из тех, у кого не хватает смелости признать, что я преуспел.
  - Хорошо поработал, не так ли? Крейн мрачно улыбнулся.
  Холт посмотрел на стену дома. В окне верхнего этажа он увидел лицо миссис Фергюсон. Она всегда была рядом, когда он выполнял свой утренний ритуал зарядки, когда он шел в душ, она спускалась на кухню. Начало каждого дня.
  "Я скажу тебе, что я думаю, я думаю, что я в чертовски хорошей физической форме, чем ты ... " Господи, это было глупо. "Мне очень жаль", - сказал он, откидываясь на влажные плиты.
  - Жди здесь. Крейн отрывисто отдал распоряжение. Он зашагал прочь, в дом.
  Холт лежал на спине. Пот остывал на его коже. Его гнев тоже остыл, но он знал, что его поцарапало. Планированием и логистикой занимались Перси Мартинс и Крейн. Они сгрудились перед камином в гостиной, внимательно изучая карты и изобретения.
  
  список необходимого оборудования и аэрофотоснимки. Холта никогда не спрашивали о его мнении. Он был тем окровавленным пассажиром. Ему даже не показали аэрофотоснимки лагеря. Ему не читали лекций о Бекаа, о том, что он там найдет.
  Ему не сказали, как они войдут внутрь; ему совершенно точно не сказали, как они выйдут.
  Джордж стоял в нескольких ярдах от Холта и наблюдал за ним. Он лукаво улыбался, как будто их ждало какое-то развлечение. Собака сидела рядом с Джорджем, на этот раз тихая, заинтересованная. Мартинс вышел вслед за Джорджем из дома. Он принюхивался к воздуху, как будто это могло сказать ему, будет ли сегодня дождь. Ни у Джорджа, ни у Мартинса не было времени на Холта. Готовилось что-то, по их мнению, чертовски умное.
  Холт встал. Его покачнуло. Ноги подкосились. Конечно, он был слаб, он проделал круг из приседаний, отжиманий, толчков приседаниями, он пробежал тройной спринт, он пробежал пробежку на выносливость. Он глубоко вдохнул, он втянул кислород обратно в свое тело, в легкие, глубоко в кровоток . . .
  Крейн вышел через французские окна во внутренний дворик. Он нес старый рюкзак и набор весов для ванной. Он поставил весы на пол и вышел в сад. Джордж тихо смеялся. У Мартинса был вид директора школы, который должен наказать мальчика, пойманного за курением, - мне от этого больнее, чем тебе. Крейн был в каменной горке, вытаскивал камни. Крейн загрузил камни в свой рюкзак. Когда он поставил его на весы, Холт увидел, что он весит пять с половиной камней, 77 фунтов. Крейн взвалил рюкзак на плечи.
  "Ты говоришь, что ты в лучшей форме, чем я. Когда мы будем в Бекаа, это то, что я ношу, и ты будешь носить то же самое. Теперь мы пройдем шесть кругов по газону на выносливость... но у тебя не хватит веса, и я побью тебя".
  - Я уже извинился.
  -Я тебя не слышу. - прорычал Крейн.
  Холт лидировал в первый раз. Он старался бежать легко, раскованно, он пытался спастись. Мимо ветхого летнего домика, мимо голого бука, мимо клумб с розами, мимо джунглей рододендронов, мимо живой изгороди из падуба, мимо патио, где улыбался Джордж, где Мартинс все еще выглядел огорченным. Все время слышался топот ног Крейна у него за спиной.
  Во втором тайме Холт лидировал.
  В третьем раунде Холт лидировал. Третий раунд причинил ему боль, потому что он попытался увеличить скорость. Десять лет прошло с тех пор, как он участвовал в соревнованиях, школьных спортивных состязаниях, и даже тогда это его не волновало. Ускорил шаг, пытаясь обогнать Крейна, пытаясь сократить отрыв. Ноги болели, кишки болели, легкие болели, и все это время топот человека позади него, а этот ублюдок нес на спине 77 фунтов веса.
  В четвертом раунде Холт лидировал. Как будто они были скреплены резинкой, когда Холт ускорил шаг, Крейн остался с ним. Когда Холт замедлил ход, Крейн остался на месте. На четвертом круге Холт понял. Он был игрушкой.
  В пятом раунде Холт лидировал. Его собственное дыхание прерывалось от боли, ноги налились свинцом, голова кружилась.
  Крейн был позади него, теперь ему было труднее, но он был на связи. Теперь у Холта не было шансов выгнать его. Игра заключалась в выживании. Выживание заключалось в продолжении. Выживание было предметом гордости. Он не мог победить, он знал, что этот ублюдок победит его на последнем круге. Лицо Джейн стояло у него перед глазами.
  Лицо Джейн снова всплыло в его памяти после того, как он ушел, отсутствовал несколько дней ... Джейн, дорогая, прелестная Джейн ... Джейн, чье тело он знал ... Джейн, которая собиралась разделить с ним жизнь ... Джейн, которая наблюдала за ним ... Джейн, которая теперь была в безопасности ... Он кричал: "Почему ты должен был стоять перед старым дураком?" Не слышал собственного голоса. Слышал только топот ног Крейна и хриплое дыхание.
  В шестом раунде Холт вел. Сначала он вел. Он прошел мимо летнего домика. Он прошел мимо бука.
  Он шел мимо клумб с розами, но Крейн держался у него за плечом.
  Он прошел мимо рододендронов, но Крейн был рядом с ним, лишь немного позади. Он увидел лицо Крейна. Он понял, что проиграл, когда повернул дергающуюся голову, чтобы увидеть спокойствие на лице Крейна. Миновал изгородь из остролиста и шел за Крейном домой. Ноги у него подкашивались. Когда он добрался до патио, Крейн уже снимал рюкзак. Он лежал на траве, избитый.
  - Положи эти камни туда, где я их нашел, - сказал Крейн. - Тогда иди прими душ.
  Собака лизала его лицо, большими и нежными движениями собачьего языка. Внутренний дворик был пуст. Крейн, Мартинс и ухмыляющийся Джордж оставили молодого Холта наедине с его жалостью к себе, с фотографией его девушки. Его вырвало, терять ему было нечего. Шел дождь. Сначала он не мог поднять рюкзак. Он пополз к каменной горке, волоча мертвый груз за собой, а собака ткнулась носом ему в уши. Он высыпал камни из рюкзака на пряди лесной земляники.
  Собака последовала за ним внутрь, и ему было все равно, что собаке с перепачканными лапами запрещено входить в дом, ему было наплевать.
  Холт стоял в дверях столовой.
  Мартинс и Крейн сидели за столом в дальнем конце зала. Крейн вытирал салфеткой пот с шеи.
  Его голос заикался, слабость выдавала его.
  - Почему, мистер Крейн? Почему это было необходимо?
  "Итак, вы начинаете понимать, что я имею в виду под фитнесом".
  
  "Что произойдет, если я не буду в форме?"
  "На входе ты меня тормозишь, потому что я должен ехать с твоей скоростью. На выходе, если ты не в форме, я тебя бросаю. И если я брошу тебя, ты умрешь или тебя схватят. Если тебя схватят, ты пожалеешь, что не умер.
  - Ты выставляешь себя дураком, Холт, - сказал Мартинс.
  - Я не ваш сын, мистер Мартинс. Не говори со мной так, словно я твой бедный чертов сын.
  - Следи за своим языком и помни, что я был оперативником Службы безопасности еще до твоего рождения. Я не допущу еще одного подобного шоу, я собираюсь чертовски убедиться, что это сработает. Так что возьми себя в руки. Она была твоей девушкой, и ты никогда не слышал, чтобы я говорил, что это будет пикник. И убери отсюда эту чертову собаку.
  
  9
  Для Холта это была ужасная поездка.
  Его усадили на переднее сиденье, а Джордж остался неразговорчивым за рулем. Мартинс и Крейн сидели на заднем сиденье старого "Вольво", а позади них, отделенный прочной проволочной сеткой, сидел ротвейлер. Джордж был недоволен, потому что Мартинс сказал ему, что состояние машины - это позор, и отказался уезжать, пока не будут промыты борта, вытряхнуты коврики и опорожнены пепельницы. Мартинс был погружен в свои бумаги, а Крейн спал рядом с ним с легкостью человека, который отдыхает там, где и когда только может.
  Джордж хорошо вел машину - как будто это было единственное, в чем он был хорош, - и он сосредоточился на дороге впереди.
  Холт снова был предоставлен самому себе.
  Но затем в течение одиннадцати дней он фактически был предоставлен самому себе и отказался от борьбы за участие в планировании операции. Он мог справиться. Он хорошо умел оставаться один, так было с детства.
  Детство в доме сельского врача общей практики, где мама выполняла функции секретаря в приемной и медсестры, привело к тому, что во время школьных каникул у него были долгие периоды, когда он был предоставлен самому себе. Быть одному - это не значит быть одиноким, по крайней мере, в книге Холта. Быть одному, иметь возможность жить в личной капсуле - это было прекрасно для Холта. Ноа Крейн был еще одним одиночкой, подумал Холт; у них должно было быть взаимопонимание, но Крейн был слишком чертовски хорош в одиночестве, чтобы разделять даже общую цель. Вчера вечером в гостиной, после очередного ужасного ужина с миссис Фергюсон, было хорошо, когда Мартинс разразился проповедью о "длинной руке возмездия" и "моральном зле терроризма", о том, что "те, у кого более глубокие убеждения, более сильная воля, большая решимость, несомненно, восторжествуют", о "том удовольствии, которое приносит переход по другую сторону холма, чтобы нанести удар закованным в броню кулаком". Первоклассное дерьмо, и Крейн показал, что он об этом думает. Он закрыл глаза и уснул. Им следовало бы стать друзьями, молодому Холту и старому Ною Крейну. То, что они не были друзьями, вызывало жалость, не более того, и рано или поздно он доберется до этого, даже если это убьет его.
  Он знал, что они едут в военный лагерь. Большего он не знал, потому что ему не сказали, а к этому времени он перестал спрашивать. Для разнообразия это было свежее и чистое утро, ясное и погожее. Хорошее утро для прогулки по дикой природе Эксмура, даже для того, чтобы посидеть рядом с Джорджем, который не произносил ни слова и сосал мятные леденцы. Они ехали на запад через равнину Солсбери, мимо древних громад Стоунхенджа, через огромные открытые пространства, пересеченные узкими тропами, мимо маленьких каменных деревушек с аккуратными пабами и нормандскими церквями. Впервые за одиннадцать дней он оказался вдали от осыпающейся сырой кучи и заросшего сада, окруженного десятифутовым сетчатым забором на бетонных столбах. Слава Богу, что мы далеко. Они приехали в маленький, шумный городок Уорминстер и последовали по красным указателям в сторону военного лагеря.
  Их проверили у ворот. Когда они проезжали, им отдали честь. Холт не обернулся, чтобы посмотреть, но по шороху движения за спиной ему показалось, что Мартинс приветственно помахал часовому рукой. Они остановились перед квадратным зданием из красного кирпича.
  Их всех, кроме Джорджа, проводили в комнату наверху, наполненную теплым запахом свежего кофе.
  
  Они были в мире военных. Дружеские рукопожатия, теплые приветствия. На полу стояла длинная тяжелая коробка, наполовину задвинутая под стол, с которого подавали кофе и печенье.
  Чашки и блюдца снова стояли на столе. Три офицера в элегантной отглаженной форме и начищенных ботинках, Мартинс в твидовом костюме, Холт в своей спортивной куртке и Крейн в тех же брюках и той же поплиновой куртке-анораке, которые он носил с момента прибытия.
  Готов к работе.
  -Сколько стрелков? - спросил я.
  - Только один, - сказал Мартинс. - Мистер Крейн - меткий стрелок.
  Холту показалось, что солдаты решили, что он, Холт, был метким стрелком. Удивленные, они уставились на Крейна.
  Еще один день, когда Крейн не потрудился побриться.
  - С каким оружием вы знакомы, мистер Крейн?
  - Оружия больше, чем ты держал в руках, - равнодушно ответил Крейн.
  Холт заметил блеск в глазах офицера. - Понимаю. Позвольте мне сформулировать это по-другому. С каким снайперским оружием вы больше всего знакомы, мистер Крейн?
  "Полуавтоматический пистолет Galil калибра 7,62 мм".
  "Мы думаем, что наш лучше".
  "Мне не нужна рекламная кампания - я использую вашу, потому что мне так сказали".
  Холт непроизвольно громко рассмеялся, не смог удержаться и прикусил губу, чтобы замолчать. Он подумал, родился ли человек, с которым Крейн мог быть вежлив.
  Мартинс сказал: "Это британское шоу, будет использовано британское оборудование".
  Холт решил, что попал в точку. Британское снаряжение должно быть использовано, и никто не будет слишком огорчен, если после удачного выстрела британское снаряжение можно будет оставить. Британские ящики с боеприпасами ... Визитная карточка сирийцев.
  Кейс, лежавший на полу, был убран со стола.
  
  Холт увидел винтовку, лежащую на боку в вырезанном ложе из поролона. Винтовка была окрашена в зеленые и коричневые оттенки камуфляжа. Он увидел, что телескопические прицелы уютно устроились в своих собственных отсеках.
  Для офицера это был труд любви. "Это затвор Parker-Hale M.85, съемный коробчатый магазин, сошки военного назначения с возможностью поворота или наклона. Он будет путешествовать с 6 x 44
  оптический прицел дневного света, а также функция пассивного ночного видения. Мы считаем, что в умелых руках он обеспечивает стопроцентный успех при попадании с первого выстрела на расстояние менее 650 ярдов, но прицел с задним отверстием обеспечивает дальность стрельбы до 975 ярдов ".
  "Какой у него вес?"
  "С одним полным магазином и оптическим прицелом он весит на несколько унций меньше четырнадцати фунтов . . .
  Далеко собрался, да?
  "Не твоя забота", - сказал Мартинс.
  - Достаточно далеко, чтобы вес имел значение, - сказал Крейн.
  - Ты хочешь выстрелить из него?
  "Предпочитаю поджарить его, чем обедать".
  - Тогда тебе понадобится какое-нибудь снаряжение.
  - Верно, и мне нужен комплект для него. Крейн ткнул большим пальцем в сторону Холта, затем повернулся к нему. "Иди и насладись лучшим дерьмом и лучшей мочой, которые у тебя были за всю неделю, и возвращайся сюда с умом".
  Холта не было бы уже десять минут.
  Он вернулся в комнату. Крейн уже был одет в камуфляжную форму, и его одежда лежала аккуратной стопкой на краю стола. Крейн бросил Холту тунику и брюки, указал на пару ботинок и толстых носков цвета хаки.
  Они шли полчаса, пока не достигли места, которое удовлетворило Крейна. Вышли из лагеря, далеко на равнину, за развевающийся красный флаг, предупреждающий о стрельбе в упор. Они устроились в примятом папоротнике. Крейн сказал, что Холт не должен разговаривать, не должен двигаться. В сотнях ярдов впереди, за неглубокой долиной, поросшей молодыми деревьями, Холт едва различал баррикаду из мешков с песком, а перед ней мишень в форме человека.
  Через пять часов тридцать пять минут после того, как они заняли свои позиции, а Холт лежал на расстоянии вытянутой руки позади Крейна и в ярде справа от него, стрелок выстрелил.
  Один выстрел. Ни слова, ни предупреждения о том, что он собирается стрелять.
  Ноги Холта омертвели, мочевой пузырь был полон, разум онемел.
  Они пролежали в папоротниках целых десять минут после единственного выстрела, затем Крейн встал и ушел с винтовкой на плече, как будто охотился за лесным голубем или дикой уткой.
  Холт, спотыкаясь, поплелся за ним, наклонился, чтобы восстановить кровообращение в ногах.
  Крейн опустил голову и шел навстречу ветру.
  - Ты так ерзал, что мы бы и часа не продержались.
  - Ради Бога, я почти не двигался.
  "тиардли недостаточно хорош, только не в Бекаа".
  Их подобрал ожидавший их "Лендровер" и отвез обратно в лагерь.
  К тому времени, как Холт и Крейн сняли свои боевые доспехи, мишень в форме человека была внесена в комнату.
  Холт увидел единственное пулевое отверстие. Отверстие находилось в центре верхней части груди. Образовалась группа. Двое полицейских, Крейн и Мартинс с инвентарным листом отмечались в списке. Разговор шел на жаргонной стенографии, которую Холт не понимал. Одеваясь, он обнаружил, что его взгляд все время возвращается к единственному отверстию в мишени, единственному смертельному выстрелу. Боже, он едва мог завязать шнурки на ботинках. И он беспорядочно завязывал галстук. Пуговицы на рубашке у него были сбиты. Как будто наконец- то все стало серьезно ... Как будто все остальное, начиная со ступенек отеля "Ореанда", было карикатурой для газеты комиксов.
  Взрослые мужчины вполголоса обсуждают точный вес конкретных пуль, удерживающую способность "бергена", скорость ходьбы в ночное время и количество
  требуются рационы "компо". Взрослые мужчины обсуждают логистику охоты на бекаса ... Это было чертовски серьезно, юный Холт.
  Третий офицер стоял рядом с ним.
  - Мы отпустили вас на час, потом поднялись на вершину холма и поискали вас. На каком расстоянии друг от друга вы были?
  -Почему? - спросиля.
  "Мы заметили вас довольно быстро, мы никогда не видели его. Он был далеко?"
  - Довольно далеко, - солгал Холт.
  "Это был отличный выстрел, на 750 ярдов. Невероятно. Вы знаете, что за одну неделю в Белфасте у меня однажды было семь попаданий, все от 600 до 1000, но я знал это оружие и всегда использовал одно и то же. Говорю вам, получить идеальное попадание с первого выстрела из нового оружия - невероятно ".
  "Возможно, ему просто нравится убивать людей", - предположил Холт.
  "Разве не все мы? Меня поташнивает от того, что все, что я могу сдуть в эти дни, - это фазаны ... Я тебе завидую. Я завидую ему еще больше.
  - Тогда ты не в своем уме.
  - Просто пытаюсь завязать разговор, - улыбнулся офицер.
  В другом конце комнаты не прерывался гул голосов. Холт уловил отдельные фразы, описания.
  Что-то под названием Штурмовое оружие стрелка, что-то о низкой заметности днем / ночью, что-то о разрушении в условиях противостояния, что-то о минимальной подготовке, что-то о том, что Штурмовое оружие стрелка подходит молодому Холту. Но Крейн покачал головой, не глядя на Холта, просто дал понять, что не хочет ничего подобного для Холта.
  Руки Холта бесполезно теребили галстук. Офицер опустился перед ним на колени и без суеты завязал шнурки на ботинках Холта.
  - Тебе повезло, что ты с ним. Стрелки - редкая порода. Они, как правило, выживают. Куда бы ты ни направлялся, какой бы ни была оппозиция, они пожалеют, что этот парень вообще появился. Удачи."
  "Мистер Крейн не доверяет удаче".
  - Надеюсь, ты победишь.
  "Я безумно напуган".
  Офицер выглядел смущенным, закончил завязывать шнурки, встал и неловко улыбнулся.
  Когда они спустились по лестнице к "Вольво", Джордж придерживал ротвейлера у открытого люка машины, а трое рядовых под присмотром сержанта-квартирмейстера загружали оборудование, деревянные и картонные коробки и два "Бергена". Когда они закончили, Джорджу пришлось порыться в багажнике, чтобы освободить место для своей собаки.
  Мартинс расписался на трех листах в блокноте интенданта.
  Офицеры отмахивались от них, махали им до тех пор, пока они не скрылись за углом из виду.
  Выезжаю на главную дорогу.
  Джордж ведет машину быстро. Собака снова храпит.
  - Завтра у тебя выходной, Холт, - сказал Мартинс.
  Он не спросил, может ли он позвонить родителям, когда вернется домой, и сказать им, что его не будет несколько дней.
  Он даже не спросил, что такое штурмовое оружие стрелка, и почему оно требует минимальной подготовки, и почему оно не подходит молодому Холту.
  Он подумал о молодом человеке с другого конца света, о молодом человеке его возраста. О молодом человеке со шрамом в виде гусиной лапки на левой верхней щеке.
  Они ехали молча.
  Когда они добрались до дома, был уже вечер.
  Джордж остался парковать машину, разгружать оборудование, выгуливать собаку. Мартинс поспешил к телефону.
  Крейн сказал, что собирается принять душ. Казалось, у всех было слишком много работы, чтобы беспокоиться о молодом Холте, который был так напуган, что мог закричать и на следующий день отправиться в Бекаа.
  Все слишком заняты.
  Холт сидел в гостиной, листал журнал, не читал текста, не рассматривал фотографии.
  Он услышал, как Мартинс с топотом вошел в комнату.
  "Это чертовски плохо. Она становится совершенно невозможной... "
  Он не понял намека, не спросил, что плохо, кто невозможен. Слишком озлоблен, чтобы быть кормильцем маленького номера Перси Марлинса.
  "Она готовит ужин в деревенской ратуше, а не для нас. Мы занимаем второе место на светском вечере в деревенской ратуше.
  Иногда эта женщина заходит слишком далеко.
  "Я хочу провести вечер вне дома", - сказал Холт.
  - Кабаре в виллидж-холле? Неудачная шутка, Холт.
  - Это все дурацкая шутка, мистер Мартинс. Я хочу провести вечер где-нибудь подальше.
  - Подождите минутку...
  - Один. Не волнуйтесь, мистер Мартинс, я не убегу.
  Вы можете сказать ужасным людям, которые вами управляют, что молодой Холт говорит, что вы проделали чертовски хорошую работу, поймав его.
  "Неужели ты не понимаешь, что это ради твоей страны".
  Он выпил семь пинт лучшего горького. Он выпил три порции виски.
  
  Он стоял на сцене.
  Комик долго отсутствовал. Фокусник собрал вещи и ушел.
  На крышке пианино стояла нетронутая пинта и еще одна бутылка виски.
  Часы на квадратной башне деревенской церкви, стоявшей через дорогу от холла, пробили полночь.
  Он предоставил им весь свой репертуар. Он возглавлял их в своей подборке " Южная часть Тихого океана", в своей коллекции Presley impression, в своей коллекции Джима Ривза. Он заставлял их подпевать своим припевам, он заставлял их хлопать в такт ударам молотка бледного молодого ректора по пианино рядом с ним.
  Он покачнулся на ногах. Его лицо раскраснелось. Он слышал крики и одобрительные возгласы зрителей.
  Он понимал свою аудиторию. Это была аудитория, которую он узнал по своей родной деревне. Это были работники фермы и их жены, и служащие почтового отделения и их жены, и муниципальные служащие и их жены, и строители, и столяры и их жены.
  Из-за того, что он слишком много выпил, он протолкался вперед и поднялся по ступенькам на сцену после того, как фокусник откланялся, он предложил себя, когда думал, что вечер подходит к концу.
  - Дай нам еще по одной, юноша. Крик сзади, из темноты за рампой и дымовой завесой.
  Священник пожал плечами. Холт прошептал ему на ухо:
  - Пропел Холт.
  Пожелай мне удачи, когда будешь махать мне на прощание, С приветствием, без слез, сделай это весело.
  Улыбнись мне,
  Я могу продолжать все это время,
  
  В моем сердце, пока меня нет.
  Пока мы с тобой снова не встретимся,
  Пожелай мне удачи, когда помашешь мне на прощание""
  Сколько из них знали, где находится долина Бекаа?
  Кто из них имел хоть малейшее представление о том, что такое Народный фронт освобождения Палестины? Они присоединились к припеву.
  Пожелай мне удачи, помаши мне на прощание, Чирио, я ухожу, продолжаю свой путь.
  Пожелай мне удачи, помаши мне на прощание..."
  Холт не замечал распространяющейся тишины. Его песня, его голос заполнили его голову. Молодой человек прощается и направляется в Бекаа с метким стрелком, который может убить из самой современной винтовки с расстояния 750 ярдов. Молодой человек, которому сказали, что он отправляется в Бекаа, чтобы убить человека за свою страну. Кого-нибудь из них это волновало? Маленькие безопасные люди, живущие маленькой безопасной жизнью в маленьком безопасном сообществе. Одинокий голос и пианино, отчаянно нуждающееся в настройке, эхом отдающееся в деревенском зале с жестяной крышей в английской сельской местности.
  "Пожелай мне удачи и помаши рукой на прощание.
  Пожелай мне удачи,
  Пожелай мне удачи,
  Пожелай мне удачи
  
  * * •
  Когда утреннее солнце, ослепительно яркое, осветило край долины, джип отъехал от лагеря.
  В воздухе еще не чувствовалось жары, и Абу Хамиду было холодно на пассажирском сиденье. Он не знал, как долго пробудет в Дамаске, ему не сказали. Он знал только, что бежит из лагеря и с полигона в вади, вырубленном в склоне холма, и этого, наряду с возможностью того, что у него будет шанс побыть с Маргарет, было достаточно, чтобы поднять его настроение.
  Пока они все еще ползли по колеям и каменной крошке неубранной дороги, он увидел группу собак.
  Он сразу все понял. Ему следовало стоять над ними, когда они копали могилу. Они медленно прошли мимо собак.
  Их было шестеро, семеро, а может, и больше. В боковой части джипа не было окон. Он услышал рычание, эгоистичную злобу собак. Собаки тянули, огрызались, дергали покрытый темными пятнами сверток.
  Сидевший рядом с ним водитель ухмыльнулся. Они поехали дальше. Бойцовские собаки остались лежать в пыли, поднятой колесами джипа.
  Они пересекли долину. Им помахали на контрольно-пропускных пунктах. Они выехали на быструю асфальтированную дорогу, ведущую в Дамаск.
  То, что странствующий Лоуренс назвал жемчужиной в лучах утреннего солнца, является огромной археологической сокровищницей. Это также старейший постоянно населенный город в мире.
  Нынешнее население, насчитывающее 7 000 000 человек, является преемниками тех, кто впервые поселился к югу от Джебель-эш-Шарой, к востоку от Джебель-Хачине, пять тысяч лет назад. Дамаск был свидетелем поклонения языческим богам и римскому Юпитеру. Дамаск был местом поселения святого Павла и зарождения духа христианства, он был центром исламского мира, это был великий город османских деспотов, это была вотчина европейской Франции. Теперь это ублюдочная смесь культур. По широким бульварам Дамаска во французском стиле прогуливаются тайные фундаменталисты мусульманской веры, сдержанные и тихо живущие евреи, сунниты, правящие алавиты с северного побережья, советские люди с востока, привлекательные проститутки, подражающие тому, что, по их мнению, является западным способом провокации. Режим, который обанкротился и поддерживается за счет займов от нефтяных компаний -
  
  rich Gulf возглавляет человек, чья карьера в ВВС была ничем не примечательной, который дослужился до министра обороны во время катастрофического поражения от Израиля в 1967 году, который затем стал президентом во время еще большей военной катастрофы Судного дня. Кипур. Режим живет на фундаменте террора и репрессий. Существует восемь отдельных организаций, ответственных за внутреннюю и внешнюю безопасность. Сотрудники службы безопасности - новые хозяева современного Дамаска; они и их режим беспощадны. Отданы приказы о публичном повешении на переносной виселице на площади Семирамиды. Отданы приказы о том, чтобы 200 сторонников "Братьев-мусульман" были доставлены грузовиком в центр Алеппо и расстреляны командой.
  Приказывает доставить 300 исламских фундаменталистов из тюрьмы Тадмор в Пальмире в траншею, вырытую бульдозерами, и там похоронить заживо. После подавления восстания в Хаму были отправлены приказы об убийстве 15 000 мужчин старше десяти лет. Приказы о пытках, приказы об убийстве. Мерси сегодня чужая в Дамаске; возможно, так было всегда.
  Он достаточно хорошо знал географию Дамаска, чтобы понять, что они въехали в южный район Абу-Рум-мане.
  Его везли в комплекс Министерства авиации.
  Они приближались к проспекту Эль-Махди. Водитель ничего не сказал. Абу Хамид был достаточно хорошо знаком с такими людьми, как его водитель. Палестинец узнал в Дамаске, что он не может ожидать теплоты от сирийца, если только тот не может предложить ему услугу.
  Он никогда раньше не бывал в огромном пятиэтажном комплексе Министерства авиации, у него не было для этого причин.
  Рядом с Министерством авиации Абу Хамид увидел охранника
  
  присутствие людей на тротуарах. Молодые люди в уличной одежде бездельничали под деревьями, опирались на фонарные столбы, прогуливались вдоль дороги. У всех молодых людей были автоматы Калашникова. Когда он впервые жил в Дамаске, до него доходили слухи. Даже находясь в лагере Ярмук, он слышал ночные взрывы придорожных бомб, взорванных у шести армейских грузовиков в разных местах, в результате чего, по слухам, погибло 60 человек; взрыв заминированной машины в центре города и 40 погибших. Он понимал, почему сотрудники службы безопасности бездельничали на углах улиц, прислонялись к фонарным столбам, неторопливо прогуливались по тротуарам.
  За воротами Министерства авиации был бетонный проход для шикан. Абу Хамида высадили перед воротами. Его нога все еще была в джипе, когда водитель завел двигатель. Ублюдок ... Он отпрыгнул в сторону.
  Он терпел подозрительность часовых, сияющие шлемы, безукоризненную форму. Он чувствовал себя нечистым от пыли Бекаа. Он мог улыбаться, когда его обыскивали. Если бы в Министерстве авиации была заминированная машина, то летящие оси, радиатор и картер коробки передач были бы пойманы высокомерными часовыми у ворот.
  Его провели внутрь. Потребовалось двадцать пять минут, чтобы установить, что его ждут.
  Прогулка по выскобленным, просторным, покрашенным коридорам и лестницам Министерства авиации - новый опыт для Абу Хамида. Он впервые оказался в подобном месте. Новый мир для него. В конце длинного коридора были ворота из стальных прутьев, охраняемые. Ворота открылись, его пропустили, ворота с лязгом захлопнулись за ним. В святая святых.
  Он мог дрожать, он мог гадать, чего от него хотят.
  Сопровождающий услужливо постучал в дверь. Клерк в униформе поприветствовал Абу Хамида, провел его внутрь, подошел к двери за огромным письменным столом и постучал. Крик.
  Пространство комнаты возникло перед ним.
  За все годы своей юной жизни Абу Хамид никогда не видел такой роскоши. Он огляделся вокруг. Его взгляд блуждал от шепчущего беззвучия кондиционера в стене к тяжеловесной мягкости кожаного дивана, к столу из тикового дерева, к блеску графина и бокалов, к ворсистому ковру, к аппарату hi-fi, к матовому серебру рамок для фотографий
  ... ничего не мог с собой поделать, ребенок в сверкающей стране сокровищ.
  Он увидел приветливую улыбку майора Саида Хазана. Майор откинулся на спинку кресла, поставив начищенные ботинки на полированную крышку стола. Майор махал ему рукой, приглашая пройти по ковру в своих запыленных ботинках. Абу Хамид знал человека, растянувшегося в глубине дивана. Он знал этого человека только по заданному кодовому имени. Он знал, что этот человек был назначен главой военного крыла Народного фронта. Он знал, что этот человек считался по меньшей мере третьим, а возможно, и вторым номером в рейтинге командования Народного фронта. Он знал, что этот человек однажды сам вскрыл посылку, отправленную из Стокгольма в офис Народного фронта в Бейруте... это было много лет назад, но многие годы не восстановили правую руку, оторванную по локоть, не ампутировали три пальца на левом кулаке, не загладили раны от осколков в шее и челюсти.
  Конечно, ты знаешь нашего Брата. Добро пожаловать, Хамид. Я слышал много хорошего о том, чего ты добиваешься с молодыми бойцами. Я слышу о тебе только хорошее ... "
  Он по очереди уставился на них обоих, на этих ветеранов войны против государства Израиль, на их военные шрамы.
  Изуродованное лицо, потерянная рука и утраченная хватка пальцев. Так ли это было в конце концов? Лицо, от которого его Маргарет шарахнулась бы, руки, которые не могли бы ласкать белую гладкую кожу его Маргарет . . .
  - Подойди, Хамид, сядь.
  Дверь за ним закрылась. Он сел на край дивана, почувствовав, как кожа прогибается под ним.
  - У меня для тебя печальные новости, Хамид. Ваш командир в Симферополе отправился к месту упокоения мученика, но он погиб в своей форме, его жизнь была потеряна на службе Палестине ... В автомобильной катастрофе ... Очень печально. Мы все скорбим о его кончине".
  На лице майора не было ни единой морщинки. Абу Хамид не заметил никаких изменений ни в глазах, ни у рта Брата. Понимание пришло мгновенно. Командир, Абу Хамид и майор Саид Хазан были единственными лицами, непосредственно участвовавшими в стрельбе в Ялте. Трое человек, теперь двое.
  - Мне нужны два человека, Хамид. Мне нужны двое твоих лучших рекрутов.
  Абу Хамид посмотрел через весь диван на Брата. Их взгляды не встретились. И снова он понял.
  Они были доверенными лицами, палестинцами. Он учился остро, быстро.
  - Какими навыками могли обладать эти двое мужчин? Новобранцы Абу Хамида были неопытными, еще не разбирающимися в оружии или взрывчатых веществах.
  - Мужество, преданность делу. Они присоединятся к другим. Ты вернешься в Бекаа этим утром. Ты выберешь двух мужчин. Завтра ты отвезешь их в Ярмук. . . В чем дело, Хамид? Я вижу твое нетерпение.
  Гнев, не так ли? Или страсть, не так ли? Завтра, Хамид, у тебя будет время позаботиться о своей даме. Сегодня ты нужен революции... помни о своих лучших людях.
  - Будет сделано, майор.
  
  У Холта болела голова. Он шел на полшага позади Мартинса и Крейна. Эта часть аэропорта была для него новой. Он никогда раньше не был ни в Израиле, ни в Южной Африке, поэтому никогда не ездил этим путем.
  Это был коридор повышенной безопасности аэропорта, закрытый на карантин от "обычных" пассажиров рейса, зарезервированный для двух рейсов, которые, как считалось, наиболее подвержены риску террористической атаки. Конечно, он видел это по телевизору, но вид полиции, собак и автоматов "Хеклер" и "Кох" все еще пугал его. Полицейские патрулировали и расхаживали перед ним со служебными собаками на коротких поводках, с автоматами наготове поперек груди. Он задавался вопросом, сколько времени у них будет, сколько фрагментов секунд, за которые они смогут отразить атаку. Он задавался вопросом, сколько времени им потребуется, чтобы вырваться из наплывающего на Мусака спокойствия коридора, сколько времени потребуется, чтобы снять предохранитель, чтобы переместить палец с предохранителя на спусковой крючок. Ему было интересно, как они спали по ночам, как отдыхали, расслаблялись со своими детьми. А если бы он нашел этого человека в Бекаа и Крейн застрелил его, облегчило бы это их жизнь?
  Они устроились в креслах зала вылета, того самого зала вылета, в котором несколько месяцев назад бдительный сотрудник службы безопасности El Al, проводивший окончательную проверку личного багажа, заподозрил сумку, которую несла 32-летняя ирландка Энн Мерфи. Когда сотрудник службы безопасности вынул содержимое сумки, ему показалось, что она все еще слишком тяжелая. Открыв дно сумки, он обнаружил под ним три фунта маслянистой пластиковой взрывчатки мягкого оранжевого цвета, произведенной в Чехословакии. Мощность взрывчатого вещества была эквивалентна одновременной детонации 30 ручных гранат.
  Взрывчатка, таймер и детонатор были переданы пухлому иорданцу по имени Незар Хиндави старшими офицерами разведки сирийских ВВС. Предполагалось, что беременная мисс Мерфи будет сброшена с неба вместе со всеми пассажирами и экипажем, что распадающийся самолет разобьется в горах Австрии, что все доказательства вины должны быть уничтожены.
  Разум Холта не воспринимал окружающее. Голова раскалывалась от избытка алкоголя, который он выпил накануне вечером. Но сидение в том же зале вылета должно было заставить его вспомнить о тех событиях. В отместку правительство Соединенного Королевства разорвало дипломатические отношения с Сирийской Арабской Республикой. Сэр Сильвестр Армитидж вошел в фольклор иностранных государств и Содружества со своим громким "Кровавым бредом". Сэр Сильвестр Армитидж был мишенью, и мисс Джейн Каннинг поднялась перед ним на ступеньки отеля "Ореанда" в Ялте. Эта история началась несколько месяцев назад в зале вылета, ведущем к выходу 23 Первого терминала. Холт сидел, уткнувшись подбородком в грудь и ощущая пульсирующую боль в висках. Крейн сидел и спал. Перси Мартинс сидел и размышлял над последними неуловимыми разгадками сегодняшнего кроссворда.
  Незадолго до 5.00 утра, в густой серой предрассветной дымке, самолет British Airways Tristar рухнул на изуродованную шинами взлетно-посадочную полосу международного аэропорта к востоку от Тель-Авива.
  Прошло всего 29 дней с тех пор, как трое британских дипломатов поднялись на борт самолета в московском аэропорту Внуково, чтобы вылететь в Крым.
  
  10
  На том же джипе, с тем же молчаливым водителем Абу Хамид сопровождал двух выбранных им новобранцев в лагерь Ярмук.
  Обоим было по 17 лет. Всю обратную дорогу из Дамаска накануне он размышлял, кому из своих шестидесяти сделать предложение.
  Мохаммед был самым очевидным выбором, потому что он всегда громче всех жаловался на скуку тренировок, разглагольствовал перед своими товарищами-новобранцами о потраченном впустую времени, когда они должны были вести войну в сионистском государстве, он ел, пережевывал, давился своими словами. Второй, Ибрагим, был доведен до сведения Абу Хамида приглушенным обвинением в том, что он вор, что он присвоил ничтожное имущество своих товарищей-новобранцев. Что ж, он мог воровать сколько душе угодно в государстве Израиль. Выбор был сделан одним Абу Хамидом. Вернувшись в лагерь, он обнаружил, что Фавзи исчез. Занялся контрабандой, ублюдок, занялся организацией сбора урожая на полях с гашишем в начале лета, чтобы получить свою долю от торговцев, которые торговали транзисторными радиоприемниками, западным алкоголем, фруктами и овощами из Бекаа. Он видел обоих мужчин по отдельности в своей палатке. Он говорил с ними о славе борьбы против Израиля, о любви палестинского народа к героизму своих бойцов и о деньгах, которые им будут выплачены, когда они вернутся. Оба мужчины, по отдельности, согласились. Абу Хамиду было легче, чем он мог ожидать. Увещевания и взятки, хорошие товарищи по постели, хорошо работающие вместе. Он задавался вопросом, были ли они напуганы, не снилась ли им смерть. Он задавался вопросом, догадался ли один, что его выбрали за то, что он доставил ублюдку неприятности в палаточном лагере, а другой - за то, что о нем шептались, что он вор.
  Абу Хамида совершенно не волновало то, что они знали.
  Джип был остановлен у въезда в лагерь Ярмук: часовые передали по рации в администрацию, чтобы прибыл офицер.
  Абу Хамид тихо присвистнул про себя. У него в голове была статистика: их шанс был один к 100. Шанс, что он снова их увидит, - один к 100.
  К воротам подошел Брат. Абу Хамид увидел свободный рукав куртки Брата. Он назвал Брату имена двух мужчин, которых привез с собой, и наблюдал, как Брат заглядывает в джип к двум мужчинам, взвешивая их. Брат передал Абу Хамиду два запечатанных конверта, затем вежливо попросил Мухаммеда, который был хвастуном, и Ибрагима, который был вором, пойти с ним.
  Он смотрел им вслед. Он видел, как барьер поднялся для них и рухнул вслед за ними. Он видел, как лагерь поглотил их.
  Он разорвал первый конверт. На бланке стоял заголовок Центрального банка Сирии. В нем был указан номер счета, на который на его имя была переведена сумма в 5000 американских долларов. Его хохот заполнил переднюю часть джипа. Абу Хамиду ничего не принадлежало. У него не было ни денег, ни даже собственных вещей. Он почувствовал, как его грудь, легкие расширяются от возбуждения, в голове зазвенело. Он разорвал второй конверт. Единственный лист бумаги, адрес, написанный от руки.
  Он сунул бланк Центрального банка Сирии в нагрудный карман своей куртки и, застегнув его, сунул адрес в лицо водителю. Водитель пожал плечами, завел двигатель и повернул руль.
  Когда Абу Хамид оглянулся на ворота, он больше не мог видеть спин Брата или Мухаммеда и Ибрагима.
  Его загнали в центр Дамаска.
  Водитель джипа, казалось, не обращал внимания ни на светофоры на остановках, ни на пешеходные переходы. Прочь от широких улиц, в запутанные переулки старого города. Мимо великой мечети, мимо колоннады римских строителей, мимо мраморного христианского святилища Иоанна Крестителя. По узким улочкам, петляющим среди звенящих тарелками продавцов шербета, мимо прилавков со специями и ювелирными изделиями сложной работы, мимо столов менял, мимо темных закоулков кафе, внутри обширного рынка аль-Хамадия. Только военным машинам разрешалось входить в щупальца торговых рядов, и только военная машина имела право прокладывать путь через медленно шаркающую толпу покупателей, торговцев. Он полагал, что мог бы купить улицу, он думал, что мог бы убрать со стола драгоценности, с витрины стереоаппаратуры, с магазина одежды костюмы, у него в нагрудном кармане туники был бланк банковского перевода от Центрального банка Сирии на 5ооо американских долларов. Он мог бы купить цветы для Маргарет, шампанское для Маргарет. Он мог бы сводить ее в рестораны, в самые лучшие, и заказать угощение из меззы, и бургольское блюдо из сладкой отварной дробленой пшеницы, и яланджи из баклажанов, фаршированных рисом, и самбосик из мясных котлет в легкой выпечке, и пресный хлеб, и столько арака, сколько они смогут выпить перед тем, как упадут.
  Он мог купить ей все, что она хотела, он мог купить себе все, что хотел. Ему заплатили за успех в "Ореанде" в Ялте.
  Водитель остановился. Он указал. Он указал на переулок, слишком узкий для машины. Он написал на бумажке рядом с адресом номер телефона, по которому можно было вызвать транспорт обратно в Бекаа.
  Абу Хамид побежал. Толкаясь плечами, проталкиваясь сквозь толпу.
  Он увидел открытую дверь, каменные ступени.
  Он взбежал по ступенькам. Перед ним была деревянная дверь.
  Ручка повернулась, дверь распахнулась.
  - Молодец, милый мальчик, молодец, что нашел меня.
  Его Маргарет, стоящая перед ним. Ее светлые волосы ниспадали на плечи, тело было облачено в платье из роскошной парчи винного цвета. Его Маргарет, стоящая в самом сердце тихого оазиса, в комнате с прохладным воздухом, стоящая в центре выцветшего ковра, глубоко опускающегося на пол, окруженная висящими темными портьерами и тяжелой деревянной мебелью с замысловатой резьбой. Он думал, что это тот самый рай, о котором говорил Старик с Гор, рай Ассасинов.
  "Разве я не молодец, что нашел это, разве я не молодец, что нашел такое место для нас?"
  У него в голове не было никаких вопросов. Не задаваясь вопросом, как иностранец, у которого были только подачки со стола режима, мог найти рай, тишину, чистый комфорт среди аллей базара. Он целовал ее, ощущая теплую влагу ее губ, вдыхая аромат горячей кожи ее шеи, сжимая нежные изгибы ее ягодиц, затем груди.
  Новость буквально взорвала его. Он отошел от нее. Он сиял от гордости. Он вытащил из кармана бланк Центрального банка Сирии.
  "Лист бумаги..."
  - Почитай газету.
  Он увидел момент замешательства, затем распространение концентрации, затем распространение неверия.
  -За что?- спросил я.
  - Это пять тысяч долларов, за мой счет .
  -За что?- спросил я.
  
  - За то, что я сделал.
  - Это шутка, да? Что ты наделал?
  "Это не шутка, это реальность. Это для меня. Это бумага Центрального банка Сирии".
  "Ты ничего не сделал, милый мальчик. Ты солдат-революционер... Почему это дано тебе?"
  Абу Хамид выпрямился во весь рост. Он поднял голову и встретился взглядом с Маргарет Шульц. Он строго сказал: "За то, что я сделал, это награда сирийского правительства".
  Она моргнула, она не понимала. "Ты ничего не сделал. Ты приехал в Сирию, ты жил в лагере. Ты поехал в Крым, ты был одним из многих, ты вернулся. Сейчас ты в лагере в Ливане. Что в этой истории стоит пять тысяч долларов?"
  "Это плата за то, что я сделал для сирийцев".
  "Милый мальчик, ты борец палестинской революции, а не ребенок на побегушках у сирийцев".
  - Ты оскорбляешь меня. Я не "ребенок на побегушках".
  "Хамид, что ты сделал для сирийцев?"
  Она была рядом с ним, она гладила волосы у него на шее.
  - Хамид, что ты сделал? - спросил я.
  "Я не могу..."
  - Черт бы тебя побрал, что ты натворил?
  "Не заставляй..."
  -Что? - спросиля
  Это вырвалось у него невнятным потоком. "В Крыму я убил посла Великобритании, я убил также одного из его помощников..."
  - За это они тебе платят?
  "За это они вознаграждают меня".
  Она стояла прямо, надменно. Он увидел, как вздымаются ее груди под парчой платья.
  "Что для вас важнее, революция в Палестине или доллары, заработанные наемником?"
  
  Он кротко сказал: "Я собирался купить тебе вещи, хорошие вещи".
  "Я трахаю тебя, милый мальчик, потому что я верю в тебя, я обрел чистоту революции".
  Он вручил ей банковский перевод на пять тысяч американских долларов. Он наблюдал, как она сделала из него спиральку толщиной с карандаш, как взяла со стола коробок спичек, как зажгла пламя, как сожгла богатство, о котором он едва мог мечтать.
  - Ты не наемник, милый мальчик. В чистоте огня сила борьбы палестинского народа.
  Она приподняла платье, натягивая его все выше, еще выше. Она показала ему веретено своих лодыжек и коленей, белизну бедер, темноту паха, ширину живота, операционный шрам и тяжесть своих грудей. Под платьем она была обнажена. Она отбросила платье за спину.
  Она отнесла его в свою постель. Она сняла одежду с его тела, склонившись над ним, доминируя. Она оседлала его талию.
  Войдя в нее, он рассказал ей о женщине, которая была шпионкой, о женщине, которую он застрелил. Когда он рассказал ей об убийстве, она с визгом набросилась на него.
  Позже, когда он отдохнет на кровати, а она пойдет в ванную, чтобы промыть промежность, он подумает, чего ему стоил ее пыл к чистой борьбе, к чистой революции.
  Абу Хамид лежал на боку на кровати. Если бы арабская девушка сожгла пять тысяч американских долларов, он бы убил ее. Он боготворил этого европейца. Не мог понять ее, ее любовь к его революции, но мог боготворить ее. И она ждала его, он думал, что она была мечтой об удовольствии.
  Ее мягкий голос у него над ухом. - Они будут охотиться за тобой?
  -Кто? -спросиля.
  
  - Англичане, посла которых вы убили, израильтяне, шпиона которых вы убили.
  "В Дамаске, в Бекаа, как они могут?"
  "Вы не будете вечно в Бекаа. Вы перенесете битву палестинской революции в Израиль".
  Если бы он рассказал ей о своем страхе, то потерял бы ее, стал бы убийцей, изгнанным из рая. Он солгал, собрав все свое мужество.
  "Я верю в неизбежность победы".
  Она целовала его шею и волосы на груди. Языком она обвела шрам в виде гусиной лапки на верхней части левой щеки.
  Он был симпатичным парнем, светлые волосы, выгоревшие на солнце, загорелое от ветра лицо. Форма ему шла.
  На нем был небрежно надет небесно-голубой берет солдата, находящегося на службе в Организации Объединенных Наций, а нашивка на плече указывала на то, что он рядовой НОРБАТА.
  Его звали Хендрик Олаффсон. Ему было 23 года. Он был рядовым Норвежского батальона, служившим во Временных силах Организации Объединенных Наций в Ливане. Он проработал восемь месяцев с НОРБАТОМ в северо-восточном секторе командования вооруженных сил США.
  Интеллектуально он был никчемным человеком, в военном отношении он был никчемным человеком. Для майора Саида Хазана он был драгоценностью. Только для майора Саида Хазана Хендрик Олаффсон чем-то отличался от тысяч рядовых вооруженных сил США из Франции, Ирландии, Ганы, Фиджи и Непала, дислоцированных в буферной зоне, отделяющей южный Ливан от северного Израиля.
  На контрольно-пропускном пункте НОРБАТ на дороге Рачайя-Хас-байя военнослужащие США обычно беседовали с пассажирами, пока те обыскивали машины на предмет взрывчатки и оружия. Обычным языком общения был английский, и для солдат было необычно встретить путешественника, который говорил по-английски так же хорошо, как они сами. В первом разговоре, состоявшемся четыре месяца назад, было обещано небольшое количество обработанной марихуаны. Этого количества хватило на один косяк Хендрику Олаффсону и двум солдатам, которые дежурили с ним следующей ночью. Путешественник регулярно бывал на этой дороге, разговоры были частыми, марихуаны стало много.
  В свое время майор сказал, что Хазан, который каждые две недели получал отчет от путешественника, узнал о политических взглядах Хендрика Олаффсона. В один тихий день на блокпосту путешественник услышал поток ненависти Хендрика Олаффсона. Ненависть была к евреям.
  Ненависть уходила корнями далеко за пределы жизни Хендрика Олаффсона, в ранние годы жизни его отца. Дед Хендрика Олаффсона состоял в личном штабе майора Видкуна Квислинга, марионеточного правителя Норвегии в годы немецкой оккупации. В последние дни, когда вермахт отступал, дед Хендрика Олаффсона покончил с собой, застрелился, избавив послевоенный трибунал от необходимости выносить ему приговор. Отец Хендрика Олаффсона рос в Осло как презираемый ребенок без отца и умер молодым, от чахотки и без желания жить. Много лет назад.
  Слишком много лет, чтобы в послужном списке Хендрика Олаффсона сохранилось какое-либо клеймо позора. Но мальчик горел от того, что считал несправедливостью, разрушившей его семью. Все это было даровано арабскому путешественнику на дорожном посту.
  Он управлял трехтонным грузовиком "Бедфорд", выкрашенным в белый цвет и помеченным знаком ВСООНЛ. Он вел грузовик с ливанской стороны зоны безопасности, которая патрулировалась ЦАХАЛОМ и их суррогатами, христианской армией Южного Ливана, через эту зону в Израиль.
  Грузовой автомобиль U N I F I L не обыскивался.
  Он выехал на грузовике из района НОРБАТ, чтобы забрать 15 солдат из контингента своей страны, которые наслаждались четырехдневным отдыхом в Тель-Авиве. По пути на юг, в темноте недалеко от Герцилии, которая была северным пригородом прибрежного города, Хендрик Олаффсон высадил двух новобранцев, отобранных Абу Хамидом. Они ехали в кузове грузовика, спрятавшись за упаковочными ящиками.
  Конечно, Хендрик Олаффсон был драгоценностью для майора Саида Хазана. Майор верил, что нашел трещину в броне своего врага, трещину, которой он мог воспользоваться.
  Когда они убегали с дороги в ночь, когда смотрели на исчезающие задние огни белого грузовика, Ибрагим вел их, а Мохаммед держал ремень дорожной сумки.
  "Ваш человек не великий коммуникатор, нашему человеку нечего сказать в свое оправдание. Это странная пара птиц", - сказал офицер станции.
  Майор Цви Дан пожал плечами. - Вряд ли важно, могут ли они разговаривать друг с другом. Важно то, слушают ли они друг друга. Что очень важно, так это то, чтобы они уважали друг друга".
  - Когда я видел их вчера и позавчера в отеле, впечатление, которое у меня сложилось, вряд ли можно назвать уважительным.
  Наш человек очень спокоен, как будто ему не по себе и он не знает, как выйти на мелководье. Крейн разговаривает с ним, как с ребенком.
  "Трудно проявлять уважение, когда у человека так мало возможностей внести свой вклад".
  Дежурный взглянул на часы. "Этот Перси Мартинс скоро будет здесь, он старый мошенник ... Говорят, из Лондона он чуть ли не на коленях стоял перед Режиссером, чтобы добиться этой поездки . . .
  Он приведет Крейна.
  -А ваш молодой человек?
  
  - Это удовольствие, должно быть, все еще ждет тебя, Крейн отправил его на пляж на неделю и сказал, что надерет ему задницу, если он получит солнечный ожог.
  - Мистер Феннер не почтит своим присутствием вашу миссию?
  - К сожалению, остаюсь в Лондоне. Участковый не стал распространяться, не почувствовал необходимости исследовать грязную ведомственную прачечную со своим другом.
  Девушка-солдат, которая печатала и подшивала документы в приемной, просунула голову в дверь. Темные распущенные волосы, желтоватая кожа, облегающая блузка цвета хаки. Дежурный по станции поинтересовался, как пожилой калека Цви Дан привлек к себе такой талант. "Мартинс прибыл", - вяло сказала она.
  Холт лежал на пляже.
  На ногах у него было гостиничное полотенце, прикрепленное к плавкам, которые он купил в магазине отеля.
  На нем была рубашка с опущенными рукавами. Каждые полчаса он проверял время, чтобы быть уверенным, что придерживается расписания, которое дал ему Ной Крейн. Полчаса с обнаженной кожей, лежа на спине, полчаса с закрытой кожей, лежа на спине. Полчаса с обнаженной кожей, лежа на животе, полчаса с закрытой кожей, лежа на животе.
  Это было третье утро. Он привык к заведенному порядку.
  В первое утро ему разрешили остаться в постели. Последние два утра будильник звонил у него над головой в 5.30. На завтрак были чай и тосты. Выйдя на пляж, одинокая фигура делает приседания, отжимания и толчки приседаниями, затем повторяет спринты, а затем бег на выносливость. Какой бы плохой ни была пробежка на выносливость по мягкой траве загородного дома, на сухом песке пляжа она была в разы хуже.
  Пребывание на солнце все утро, затем обед из салата и холодного мяса, а затем повторение упражнений в полную жару, а затем восстановление на пляже. Последнее повторение упражнений, когда солнце садилось. После этого время принадлежало ему, так сказал Крейн.
  Итак, молодой Холт провел дневные часы на пляже перед рядом отелей-многоэтажек.
  Но он начал прогуливаться по улицам Тель-Авива по вечерам, после того как смыл с тела песок и пот, прежде чем должен был присутствовать на ужине с Крейном и Мартинсом.
  Он считал Тель-Авив уродливым и очаровательным.
  Возможно, в загородном доме у него никогда не было времени подумать о том, что он там найдет, но все было совсем не так, как он ожидал. Он прошел всю морскую набережную, мимо отелей и дальше от них, мимо укрепленного американского посольства и дальше от него, мимо выжженной травы Клор-парка, он добрался до старого арабского городка Яффо. Он прошел по Бен-Иегуда мимо маленьких ювелирных лавок и магазинов, торгующих антикварной арабской мебелью. Он вернулся на Дизенгоф, мимо уличных кафе с пластиковыми фасадами. Он думал, что это страна красивых детей, страна оливково-зеленой униформы и драпированного оружия Galil и Uzi. То, что штату еще не исполнилось 40 лет, было очевидно Холту по стремительному развитию строительства, быстрому и некрасивому строительству. Пыльные сухие улицы, неубранные тротуары, облупившаяся штукатурка на приземистых многоквартирных домах. Он думал, что понял. Зачем строить будущее, когда на вашу страну нацелены ракеты "Скад" большой дальности действия, когда ваша страна находится в девяти, десяти, одиннадцати минутах полета от вражеских авиабаз, когда вашу страну окружают вражеские армии, оснащенные самыми современными танками, артиллерией и вертолетами?
  Когда он выполнял свои упражнения, когда ходил по улицам, его ум был занят. Когда он лежал на спине или животе на пляже, когда он лежал в своей постели после ужина, в его голове всплывал образ Ноя Крейна.
  Ему было невыносимо думать об этом человеке. Он пытался с рвением, с юмором, с достижениями взломать оборону Ноя Крейна. Боже, неужели ему это не удалось.
  "Я нахожу отношение израильских сил обороны совершенно невероятным", - сказал Перси Мартинс.
  "Не невероятно, а вполне логично", - тихо сказал Цви Дан.
  - Все это было описано в моем отчете, мистер Мартинс, - успокаивающе повторил дежурный по станции.
  "Совершенно нелогично, что Израильские силы обороны не предоставят никаких средств для извлечения Крейна и Холта".
  "Мистер Мартинс, если бы мы хотели совершить вторжение в Бекаа, мы бы это сделали. Это ты сам хочешь это сделать".
  "Должен быть план эвакуации этих двух мужчин в случае возникновения трудностей. Они должны иметь возможность вызвать по радио помощь".
  "Жизни израильтян, мистер Мартинс, не будут подвергаться риску ради миссии, которая не принадлежит нам".
  - Тогда я поднимусь выше по званию, чем вы, майор Дэн.
  - Конечно, вы вольны это сделать. Но могу я вас предупредить, мистер Мартинс? Поднимите слишком много волн, и есть вероятность, что уже предложенное вам сотрудничество будет сокращено ... Но вы должны решить сами ".
  "Черт возьми, чувак, ты бы повернулся к ним спиной, ты бы увидел, как они там умирают?"
  Перси Мартинс достал носовой платок из нагрудного кармана своего пиджака. Ему не показалось странным , что на нем был костюм из светло - зеленого твида и жилет в тон , при комнатной температуре , близкой к 100
  градусов по Фаренгейту. Это был один из шести более или менее неразличимых костюмов, которые он всегда носил зимой, весной, летом и осенью, за исключением воскресенья. Поверх пуговиц жилета была продета часовая цепочка, подаренная ему матерью после смерти отца, а часам было более шестидесяти лет, и они показывали точное время, если заводить их каждое утро. Он вытер пот со лба. Он не одобрял дизайнерский костюм-сафари, в который был одет Торк, и еще больше не одобрял отсутствие поддержки, которую он получал от своего коллеги.
  Его карьера на Службе была целой жизнью борьбы.
  Его ответом на все препятствия было опускание головы и повышение голоса. В Сенчури не было ни одного коллеги, который мог бы выдвинуть против него обвинение в коварстве.
  "Я должен верить, мистер Мартинс, что риски миссии в Бекаа были полностью оценены".
  Дежурный увидел, как побледнел Перси Мартинс. Он заметил, как язык скользнул по губам.
  -У нас должна быть поддержка.
  Дежурный достаточно долго находился вдали от Сенчури, чтобы распознать признаки. У него было такое чувство, словно он подслушал разговор на верхнем этаже Сенчури. Естественно, израильтяне поспешили бы выполнить приказ людей из Секретной разведывательной службы.
  Примите как должное, что израильтяне были бы благодарны за помощь всеми возможными способами.
  - Я думаю, мистер Мартинс, майор пытается сказать, что ...
  - Я чертовски хорошо понимаю, что он пытается сказать. Он пытается сказать, что двое мужчин будут брошены гнить, потому что Силы обороны Израиля не готовы оторваться от работы и помочь ".
  Майор Цви Дан сказал: "Мистер Мартинс, позвольте мне поделиться с вами двумя фактами из жизни в этом регионе. Во-первых, в течение многих лет Израиль умолял западные правительства принять меры против международного терроризма, и в течение многих лет мы получали отпор. Теперь вы в наших глазах Новичок, и вы ожидаете, что после многих лет отказа от наших советов мы внезапно подпрыгнем от радости при вашем обращении и будем аплодировать вам. Мы думаем в первую очередь о себе, во вторую очередь о себе, в третью очередь о себе, это то, чему вы нас научили. Второй факт: в Ливане за последние пять лет мы потеряли убитыми около тысячи человек. Если бы наше население было переведено в население Соединенных Штатов, то за пять лет мы потеряли бы убитыми больше людей, чем погибло от действий противника за всю войну во Вьетнаме, которая была вдвое более продолжительной. Если бы наше население равнялось населению Соединенного Королевства, тогда мы потеряли бы убитыми около 17 000 солдат. Сколько вы потеряли в Северной Ирландии, четыреста человек? Я думаю, что нет. Сколько человек погибло в Южной Атлантике, 350? Не больше. Мистер Мартинс, если бы вы потеряли 17 000 военнослужащих в Северной Ирландии, в Южной Атлантике, поспешили бы вы вовлечь своих людей в дальнейшие авантюры, которые закончились бы безрезультатно для вашей собственной страны? Я думаю, что нет, мистер Мартинс.
  Перси Мартинс сидел, выпрямив спину.
  "В случае кризиса отказ от этих двух мужчин был бы подлым поступком".
  "Не так презренно, как попустительство терроризму, которое на протяжении многих лет было политикой вашего правительства, правительств Соединенных Штатов, Франции, Германии, Греции. Мы предлагали и уже оказываем значительное сотрудничество. Вы должны использовать лучшее из того, что у вас есть ".
  Послышался скрип стула под Перси Мартинсом. Лицо у него было красное от жары, раскрасневшееся от унижения. Он встал, повернулся на каблуках. Руки не было-
  
  рукопожатия, никаких прощаний. Он вышел из комнаты.
  Последовало долгое молчание, а затем майор сказал: "Прежде чем он уйдет, я должен повидаться с Ноем Крейном".
  Дежурный по станции протянул ему руку, пожал ее в знак благодарности.
  Они ехали на автобусе, медленно, как улитка, преодолевая шумный час пик позднего вечера. Она вцепилась в него, чтобы не опрокинуться при рывках автобуса.
  Они подняли глаза. Маргарет была единственной женщиной в автобусе, причем белой. Ее арабский был неуверенным, достаточно хорошим, чтобы ее содержательный комментарий о грядущей роли женщин в социалистической демократии был услышан, достаточно хорошим, чтобы проверить неприкрытость взгляда, которому она подверглась, когда ее руки были заведены за шею Абу Хамиду.
  Она была застенчивой. Она не сказала ему, куда ведет его. Это было через три дня после того, как он нашел ее в затененной комнате над переулком на базаре аль-Хамадия. Это был первый раз за три дня, когда он вышел из комнаты, первый раз за три дня, когда он оделся, первый раз за три дня, когда он отошел больше чем на дюжину шагов от растрепанной постели.
  Утром он возвращался в Бекаа.
  Она убрала руки с его шеи. Она чмокнула его в щеку. Она привела в ужас мужчин в автобусе. Он любил ее за это. Он поцеловал ее. Он оскорблял пассажиров и злорадствовал. Он публично, у всех на виду демонстрировал свою любовь к женщине, к неверному.
  Они вышли из автобуса.
  Темная широкая улица. Высокие стены по бокам грунтовой дорожки вдоль дороги. Он не знал, где они находятся. Она держала его за руку. Она быстро повела его за собой.
  Ворота были сделаны из тонкого железного листа, прибитого к раме, слишком высокой, чтобы Абу Хамид мог заглянуть поверх нее. Она дернула за шнурок, которого он не заметил, и звякнул колокольчик. Долгая пауза, и калитка со скрипом открылась.
  Она повела его вперед. Они прошли через мрачный двор. У нее не нашлось слов для старика, который открыл для нее калитку. Она шла так, словно была своей. Они поднялись по пологим ступенькам, дверь впереди была приоткрыта.
  Через дверной проем, в прохладный коридор, дальше и дальше по тускло освещенному коридору, в длинную комнату. Его тень, ее тень, растянулась по всей длине комнаты. Он увидел размытые очертания женщины в мантии, идущей к нему, и женщина взяла Маргарет за руки в знак приветствия и поцеловала ее в щеки.
  Он увидел ряды крошечных раскладушек, стоявших вдоль стен по обе стороны длинной комнаты. Его зрение прояснилось. Он увидел детские кроватки, он увидел спящие головки детей. Маргарет соскользнула с его бока. Она двигалась вместе с женщиной, увлеченная разговором шепотом, Маргарет использовала свой ломаный арабский в коротких предложениях на пиджине; они прерывали свой разговор только для того, чтобы подоткнуть простыни, которыми были укрыты дети, и вытереть носовым платком пот со лба ребенка. Он посмотрел вниз, на лица ближайших детей, обратил внимание на мягкое учащение их дыхания, на их покой.
  Она позвала его из дальнего конца комнаты.
  Не раздумывая, он шел бесшумно, на цыпочках.
  Ребенок кашлянул, женщина в халате отодвинулась от Маргарет и подошла к ребенку.
  Маргарет сказала: "Это то место, где я работаю, это новое место, где я работаю".
  - Кто эти дети? - спросил я.
  - Они сироты.
  Он увидел, как женщина в халате подняла ребенка из кроватки и прижала его к груди, чтобы заглушить приступ кашля.
  - Зачем ты взял меня с собой?
  "Они - сироты палестинской революции".
  Он посмотрел ей в глаза. - Расскажи мне.
  "Они - будущее Палестины. Их осиротели израильтяне, или христианские фашисты, или шиитские ополченцы. Они - дети революции. Ты понимаешь?"
  "Что я должен понять?"
  Он увидел, как женщина вернула ребенка в детскую кроватку и расправила простыню на его теле.
  "Поймите правду. Правда в этих детях.
  Эти дети потеряли своих родителей от рук врагов Палестины. Эти дети - истина, в них больше истины, чем в безделушках, которые можно купить за пять тысяч американских долларов..."
  Он закрыл глаза. Он увидел, как пламя ползет по бумажной спирали.
  - Чего ты от меня хочешь? - спросил я.
  "Чтобы ты не был развращен".
  Он видел сияние на ее лице, он видел восхищение великой борьбой, к которой она не была привязана кровью.
  "Ты хочешь моей смерти", - услышал он свой голос.
  "Мужчина, которого я люблю, не будет наемником, который убивает за пять тысяч американских долларов".
  "Вы знаете, что такое Израиль?"
  "Мужчина, которого я люблю, не будет бояться жертв".
  "Отправиться воевать в Израиль - значит отправиться умирать в Израиле".
  "Мужчина, которого полюбят эти дети, будет бояться только трусости".
  "Поехать в Израиль - значит быть убитым, быть притащенным мертвым на глазах у их фотографов".
  "Это дети революции, это дети павших. У них должны быть отцы, Хамид, их отцы должны быть бойцами в борьбе за Палестину".
  "Разве я недостаточно сделал?"
  - Я хочу, чтобы ты был достоин моей любви и любви этих детей.
  Она взяла его за руку. Он почувствовал мягкость ее пальцев на своих. Она пристыдила его.
  ."Я обещаю.
  - Что ты обещаешь, милый мальчик?
  "Я обещаю, что поеду в Израиль, что буду убивать евреев".
  Она поцеловала его в губы. Она взяла его за руку и снова повела по комнате, мимо длинных рядов спящих детей.
  Они устроились на ночлег в эвкалиптовой роще недалеко от северного берега реки Хаяркон. Они находились на самой окраине Тель-Авива.
  Они съели остатки еды на ходу, когда пробирались через Герзилю и Рамат-ха-Шарон.
  У них была карта улиц. Они собирались отправиться в путь ранним утром. Они решили, что им потребуется больше полутора часов, чтобы дойти пешком от того места, где они находились, до автобусной станции у Левински на дальнем конце города.
  После того как еда исчезла, в сумке остались только три килограмма пластиковой взрывчатки, плюс детонатор, провода и таймер. Лежа под шелестом деревьев, Мохаммед и Ибрагим шепотом обсуждали, что они будут делать с деньгами, которые им заплатят, что они купят в магазинах Дамаска, когда вернутся.
  
  * * *
  Легкий ветерок доносил с улицы аромат цветущих олеандров и грохот проезжающих грузовиков.
  Они сидели у двери в общую комнату, прислонившись спинами к стене.
  Маргарет сказала: "Когда я здесь, я спокойна".
  Абу Хамид сказал: "Я не знаю покоя".
  У нее на коленях, прижавшись к груди, лежала девочка, которую вырвало молоком. На его плече, нежно похлопывая рукой по тыльной стороне, сидел мальчик, который теперь перестал плакать.
  Они были в темноте. Затененный ночник горел в дальнем конце комнаты.
  "Когда вы были такими же, как они, разве не было мира?"
  Он прошептал: "В палаточных лагерях не было покоя. Когда я был таким, как они, там были только лагеря для беженцев, для моего народа, бежавшего от израильтян".
  - Но у тебя было то, чего нет у них, у тебя была любовь твоей матери.
  "Который боролся за выживание с семьей в палатке".
  "Каково будущее этих малышей, мой милый мальчик?"
  "Их будущее - сражаться. У них нет другого будущего".
  - Что ты помнишь о том времени, когда ты был ребенком?
  Он поморщился. - Я помню свой голод. Я помню учения, на которых нас заставляли быстро убегать в канавы, чтобы мы были в безопасности, если прилетит их самолет ".
  Она смотрела, как пальцы мальчика сжимаются, высвобождаются и снова хватаются за воротник туники Абу Хамида.
  - Ты точно не жалеешь о том, что стал бойцом? - спросила она.
  "Я не жалею об этом, но у меня никогда не было шанса стать другим. Итак, есть палестинцы, которые уехали в страны Персидского залива, Саудовскую Аравию, Пакистан и Ливию, и они работают на тамошних людей. У меня нет такого шанса.
  Маргарет, я могу написать только свое имя. Я умею читать немного, очень мало ... Говорю тебе это честно. Я не могу поехать в Бахрейн или Триполи, чтобы работать клерком. Нет работы для клерка, который очень мало умеет читать. В палаточных лагерях не было школ, где обучали бы чтению, письму и арифметике. Нам рассказали об израильтянах, и нам показали, как добежать до бомбоубежищ ... "
  Она увидела, как пальцы мальчика вцепились в его губы и нос. Он не сделал попытки оттолкнуть пальцы мальчика.
  " ... и если мы при жизни не преуспели в освобождении нашей родины от израильтян, то этих малышей тоже нужно научить быть бойцами. Мы не можем повернуться спиной к тому, что с нами произошло".
  - Два часа назад вы сказали, что сделали достаточно.
  - Ты пытаешься заставить меня устыдиться?
  "Ты боец, вот почему я люблю тебя".
  Пальцы мальчика нашли маленькую ямку от шрама от гусиной лапки. Послышалось бульканье удовольствия.
  Он подавил воспоминание о жгучей боли, когда осколок артиллерийского снаряда рассек ему верхнюю часть левой щеки, воспоминание о последних днях отступающей битвы за Западный Бейрут.
  - Это все, что я знаю. Я ничего не смыслю в работе клерка.
  Майор сказал, что Хазан постелил грубую постель из одеял на кожаном диване в своем кабинете, затем разделся.
  Сложив одежду и оставшись в майке и шортах, он подошел к японскому радиоприемнику, стоявшему у него за столом, и настроился на УКВ-частоту Израильской радиовещательной корпорации. Он выкурил еще одну сигарету. Он порылся в папке на своем столе, в папке, которая его преследовала. Он послушал выпуск новостей на английском языке. Это было мощное радио, оно гарантировало хороший прием.
  По радио, по его мнению, передавали сводку новостей, полную неуместной чуши. В ней говорилось, что "ортодоксальные" евреи в Джеру-
  
  в Салеме снова забрасывали камнями автобусные остановки, на которых были вывешены рекламные объявления с изображением женщин в купальных костюмах. Трубопровод, питающий ирригационную систему Негева от Галилейского моря, был закрыт из-за нехватки воды. Триумф раввина, который предложил использовать самоходные тракторы для работы на Голанских высотах в паровой год, когда Заповедь предписывала еврею-земледельцу не обрабатывать свои поля. Уровень инфляции. Публичная перепалка между премьер-министром и министром иностранных дел. Новые цифры, показывающие сокращение числа молодых людей, стремящихся к жизни в кибуцах. Выступление тель -авивской баскетбольной команды в Нью -Йорке ... Но бюллетень ему понравился.
  Если бы новобранцев забрали, он услышал бы об этом по радио. IBC всегда быстро сообщал о взрывах, арестах. Если бы их сфотографировали, в тот вечер об этом передавали бы по радио. Он выключил радио и лег на диван.
  Майор сказал, что Хазан рассмеялся, и блестящая кожа на его лице дрогнула от смеха. Его собственный секрет, его собственная причина смеяться. Секретом таймера он делился только с техником из подвальной технической лаборатории Разведывательного крыла ВВС.
  Не поделился с Братом из Народного фронта, не поделился со скотом, которого пригнали из Бекаа. Скот считал, что таймер установлен на 45
  через несколько минут скот поверил, что они выйдут из автобуса в монастыре Латрун и что взрыв последует, когда они с трудом добирались до Рамаллеха, пересекая местность на Оккупированных территориях. Настройка таймера была секретом, которым он делился только со своим техником.
  Когда его смех утих, он сосредоточился на папке.
  На первой странице досье был подробно представлен план расположения зданий Министерства обороны на улице Каплан.
  Майор сказал, что Хазан был наполовину влюблен в это досье.
  Он был в майке, спортивных шортах и кроссовках и умывал заросшее щетиной лицо, когда в спальне зазвонил телефон. Он вытер глаза. Вода брызнула на кафельный пол. Телефон звал его.
  Это еще не было бородой, просто темная сыпь на его раскрасневшемся лице.
  Он поднял телефонную трубку.
  - Холт?
  Хриплый голос Крейна в ухо Холту. "Одевайся, спускайся вниз".
  - Что за паника? - спросил я.
  - Мы собираемся прогуляться.
  -Где? - спросиля.
  "Путешествую".
  "Что мне нужно?"
  - Только себя, одетую.
  - На какой срок?
  - Несколько дней.
  - Ради бога, Крейн, ты мог бы сказать мне вчера вечером...
  - Ты теряешь время, спускайся.
  Он услышал мурлыканье телефона. Он швырнул трубку на рычаг. Он натянул брюки и рубашку.
  Холт кипел от злости. Он ужинал с односложным Крейном и Перси Мартинсом. Крейн почти не разговаривал, только попросил передать ему соль и сахар для кофе. Мартинс сдерживал какой-то внутренний гнев. Холту никто ничего не сказал.
  Он сбежал по служебной лестнице и вошел в фойе отеля.
  
  Подошел к Крейну, который стоял у стеклянного фасада и скучающе смотрел на улицу.
  - Ты начнешь обращаться со мной как с чертовым партнером?
  Крейн ухмыльнулся ему. - Давай.
  Они прошли мимо стоянки такси отеля. Они прошли пешком всю дорогу до автобусной станции. Крейну хватило порядочности сказать, что прогулка пошла бы Холту на пользу, если бы он пропустил утреннюю тренировку. Крейн задал бешеный темп. Это было в его стиле. Трижды Холт пытался донести свою жалобу до уха Крейна, и трижды его игнорировали.
  Это был мрачный уголок города. Шумный, многолюдный, грязный, нищий. И это была новая автобусная станция.
  Холту стало интересно, как выглядел прежний. Воскресное утро, день военного похода. Холту казалось, что добрая половина израильской призывной армии находится в движении.
  Молодые мужчины и девушки, все в форме, все со своим снаряжением, большинство с оружием, возвращаются в свои подразделения после выходных. Крейн свободно пробирался сквозь толпу, сквозь очереди, как будто был здесь своим, и Холт плелся за ним по пятам.
  Ходили автобусы в Ашкелон, Беэр-Шебу, Нетанию, Хайфу, Кирьят-Шмону и Бит-Шеан.
  Автобусы по всей стране. Автобусы, чтобы вернуть армию к работе. Так что же, черт возьми, произошло, если враг пришел маршем в выходные? Холт догнал Крейна и схватил его за руку.
  - Так куда мы направляемся? - спросил я.
  "Сначала Иерусалим".
  - Почему бы тебе не рассказать мне, что мы делаем?
  "Сюрприз полезен для организма".
  - Почему бы нам не сесть за руль?
  "Потому что мне нравится ездить на автобусе".
  "Когда мы начнем сотрудничать?"
  "Когда я начну говорить тебе, куда ты направляешься, ты наложишь в штаны".
  Крейн ухмыльнулся и высвободился.
  
  Он указал на очередь. Он велел Холту встать там.
  Холт встал в очередь. Она тянулась перед ним.
  Он раздумывал, достанется ли им два места, когда водитель соизволил открыть дверь одноэтажного автобуса. Перед ним стояли солдаты, мужчины, женщины, была женщина с четырьмя маленькими детьми, двое из которых были у нее на руках, была пожилая пара, оживленно спорившая.
  Там были двое молодых людей.
  Там были двое молодых людей, которые выглядели, двигались, казались разными. Холт не мог сказать, насколько они выглядели, двигались, казались разными. Он был незнакомцем ... Светло -шоколадная кожа, но тогда у арабских евреев была светло - шоколадная кожа ... Длинные влажные вьющиеся волосы, но тогда были арабские евреи того же возраста, которые учились на последнем курсе школы или у которых было какое-то освобождение от военной службы ... Нервные движения, тревожные взгляды через плечо, отрывистый шепот друг другу ...
  выглядит, двигается, кажется другим. А потом очередь пришла в движение, и солдаты напирали, и женщина звала своих бездомных детей, и пожилая пара спорила о своей жизни.
  Оставшись один в очереди, Холт увидел двух молодых людей, которые выглядели, двигались, казались другими.
  Он был чужаком. Он ничего не принимал как должное. Он ничего не считал обычным.
  Он наблюдал. Он продвигался вперед. Он просто знал, что дойдет до ступенек автобуса, водитель и Крейн не вернутся с билетами. Холт немного отошел от очереди, чтобы легче было высматривать Крейна и крикнуть ему, чтобы он поторапливался. Он был всего в полушаге от очереди. Это дало ему возможность увидеть, как один из молодых людей, сунув руку в дешевую сумку, что-то возится с ней. Он увидел, как сосредоточенно нахмурился лоб одного из молодых людей, и заметил напряжение другого молодого человека, который наклонился поближе к своему другу. Он увидел, что руки этих двоих были в сумке. Облегчение на их лицах, руки вынуты из сумок. Он увидел, как они сцепили руки, словно скрепили узы, словно взобрались на гору.
  Он был один рядом с автобусом, один он видел их.
  Тот, что повыше, ускользнул. Тот, что пониже, поднялся по узким ступенькам в автобус. Холт искал Крейна - несчастного мужчину, как будто тому нравилось заставлять Холта потеть... Холт увидел более высокого из двух молодых людей, стоявших у киоска с мороженым. Только что обезумевший из-за чего-то в сумке, в следующий момент покупающий мороженое ... Крейн неторопливо возвращается от билетной кассы, Холт машет ему, чтобы он поторопился.
  Он увидел, как более высокий мужчина перебежал дорогу от киоска к автобусу.
  Очередь выстроилась у всепогодного навеса. Толстая кирпичная стена, покрытая граффити, скрывала окна автобуса из Холта. Будь он проклят, если собирался стоять как послушный пес, ожидая Крейна. Холт двинулся к Крейну...
  Он почувствовал горячий ветер. Он услышал рев огненного ветра. Он слетел с ног и полетел. Не мог поставить ноги на землю, не мог контролировать свое тело, разум, руки.
  Двигаясь над дорогой, направляясь к киоску с мороженым. Он мог видеть киоск, он мог видеть более высокого мужчину с разбрызганным мороженым по груди. Он почувствовал резкий удар дубинки о кирпичи у себя под ногами. Он услышал раскат взрыва.
  Холт налетел на мужчину повыше ростом, ударил его со всей силы, разбив о разбрызганные рожки с мороженым.
  Глаза закрыты. Знание огня, уверенность в катастрофе. В ушах резануло, зазвенело от удара пластиковой взрывчатки.
  Тело лежало под ним. Тело более высокого мужчины корчилось.
  
  Холт не понимал. Взрыв, пожар, разрушения - все это было ему знакомо. Он понял, что более высокий мужчина, на котором он лежал, вытащил из-за пояса короткий обоюдоострый нож. Не мог понять, почему более высокий мужчина, на котором он лежал, держал обоюдоострый нож и полосовал его. Все были такими чертовски безумными. Взбешенный тем, что он улетел, что не мог контролировать свои ноги, что вокруг них валялись обломки, что более высокий мужчина полоснул его блестящим лезвием ножа. Нож был вытянут на всю длину руки. Мужчина повыше закричал словами, которых Холт не знал.
  Он увидел приближающийся к нему нож. Он увидел старую грязную кроссовку. Он увидел, как нож отделился от кулака и со звоном улетел прочь. Он увидел замах хвостовой части удара Крейна.
  Холт выпалил: "Его друг забрал пакет. Он пошел за мороженым. Он пытался ударить меня ножом".
  Из груди Холта вышибло дыхание. Крейн придушил его. Он хватал ртом воздух.
  Он почувствовал, как его оттолкнули в сторону, откатился в сторону, а Крейн перевернул более высокого мужчину на живот и, заведя руку за спину, удерживал ее, лишая более высокого мужчину всякой свободы движений. Холт увидел слюну во рту более высокого мужчины и услышал шипящие слова, которых он не понимал.
  Снова отрывистое объяснение Холта. - В очереди их было двое. У них была сумка. Один залез в автобус, другой пошел за мороженым. Меня просто подобрали, перебросили через дорогу. Я ударила его, упала на него. Он наставил на меня нож.
  - Ублюдочный террорист, - сказал Крейн со свистком в зубах.
  "Арабский ублюдочный террорист".
  Холт посмотрел в лицо Крейну. Его удерживали глаза. Безжалостные глаза. Как будто гнев Крейна убил их жизни; безжалостные глаза.
  "Он кричал на тебя по-арабски", - сказал Крейн.
  Крейн действовал быстро. Холт был предоставлен самому себе. Крейн двигался вместе с арабом, подталкиваемым перед собой за фиксатор руки, а Холт поднимался на ноги и изо всех сил пытался последовать за ним. Крейн гнал араба вперед, как будто его единственной заботой было убраться подальше от автобусной станции. Холт подумал, что его сейчас стошнит. Его нога задела оторванную ногу.
  Перешагнув через сундук с телом пожилой женщины, которая спорила со своим престарелым мужем, он узнал разорванные остатки ее платья. Его ботинок поскользнулся в реке кровавой слизи, и он отскочил в сторону, чтобы избежать столкновения с молодой девушкой-солдатом, которая перебиралась через дорогу на локтях и коленях и пыталась руками остановить кровотечение.
  В воздухе оборвались крики и раздался первый пронзительный вой сирен.
  Холт пошатнулся и поплелся за Крейном и арабом.
  Они шли против потока покупателей, продавцов, таксистов, пассажиров из других очередей, которые бежали к дымящемуся остову иерусалимского автобуса.
  Полицейская машина свернула за угол, взвыв шинами. Крейн выскочил на дорогу перед ней, заставил остановиться.
  Все так быстро. Крейн, что-то бормоча водителю и его помощнику, рывком открывает заднюю дверь и втаскивает араба внутрь вслед за собой, затем протягивает руку, чтобы втащить Холта на борт. Дверь с грохотом захлопнулась.
  Полицейская машина дала задний ход, развернулась и умчалась прочь. Холт почувствовал запах страха от араба, который был прижат к нему, зажат между ним и Крейном.
  - Скажи мне, что я хорошо справился, Крейн.
  - Хвастаться нечем.
  - Я хорошо справился.
  "Вы сделали то, что сделал бы любой израильтянин. Ни больше, ни меньше".
  Они оставили его в коридоре, который вел вниз, к тюремному блоку. Он находился там более трех часов.
  На него не обратили внимания. Он сел на жесткую деревянную скамью и устало прислонился спиной к выкрашенным в белый цвет кирпичным стенам коридора.
  В течение всех трех часов по коридору взад и вперед проходила процессия мужчин. Там были солдаты, офицеры со значками отличия на плечах, были старшие полицейские в форме, были следователи Шин Бет в обычной гражданской одежде. С ним никто не разговаривал. Ему не принесли ни кофе, ни чая. Тяжелая деревянная дверь с глубокой замочной скважиной и маленьким глазком осталась пустой. Холт слышал вопросы, и он слышал стук и избиение, и он слышал крики и хныканье араба. Крики были редкими, хныканье было постоянным. Холт мог различить удары кулаков и ботинок, мог найти образы для этих звуков.
  Крейн вышел из тюремного блока.
  Холт встал. "Я должен сказать, мистер Крейн, что бы ни происходило на автобусной станции, я не одобряю пытки заключенных ... "
  Крейн уставился на Холта. "Пятеро погибших, двое из них дети. 51 раненый, из которых восемь находятся в критическом состоянии".
  "Вы побеждаете этих людей благодаря верховенству закона, а не правилу джунглей".
  "Приводит ли вас в бекаа потребность в верховенстве закона?"
  "Абу Хамид в Бекаа вне закона, этот человек находится под стражей закона".
  - Аккуратно и трогательно. Будешь ли ты жив через две недели или нет, вполне могло зависеть от того, какую взбучку получит этот арабский говнюк прямо сейчас ".
  -Какимобразом?
  - Я предпочитаю кофе.
  
  -Какимобразом?
  "Потому что мы били его ногами и ремнями, и он разговаривал с нами. Абу Хамид выбрал его для этой миссии.
  Он был новобранцем Народного фронта в лагере, которым руководил Абу Хамид. Учитывая состояние его рук, он нарисовал нам чертовски хороший план лагеря и составил довольно хорошую карту расположения лагеря. Справедливый обмен на то, чтобы задать трепку, как ты думаешь, зная, где найти Абу Хамида в Бекаа?"
  - Я просто имел в виду...
  - Притормози, Холт. Не думаю, что мне понравится ехать в Ливан с тобой, истекающим кровью из-за твоей чувствительности.
  - Я вас слышу, - сказал Холт.
  Полицейская машина отвезла их обратно на автобусную станцию.
  Здание находилось в Бейт-Соколове, на противоположной стороне дороги и ниже по склону на Каплан от комплекса Министерства обороны.
  Главный военный представитель был широкогрудым суетливым мужчиной, хорошо одетым в форму, демонстрируя паракрылки на груди. Он вошел в комнату для совещаний.
  Он подошел к помосту. Его появление заставило их замолчать. Он повернулся к аудитории. Они сидели под ним, держа карандаши и ручки наготове над чистыми листами своих блокнотов.
  Они были военными корреспондентами израильской вещательной корпорации и Маарив а Едиот и "Джерузалем пост", и Бюро Комитета начальников американских и европейских вещательных сетей, а старший из мужчин на иностранных информационных агентств. Он огляделся вокруг. Он был удовлетворен отсутствием микрофонов, которые могли бы уловить его слова.
  "Джентльмены, по вопросу, имеющему для нас величайшую важность, вопросу, непосредственно затрагивающему безопасность государства, мы требуем вашего сотрудничества. Что касается взрыва бомбы террористами на Новом Центральном автовокзале сегодня утром, вам будет передано наше заявление в конце этого неофициального брифинга. В заявлении будет сказано, что два члена террористической организации "Народный фронт освобождения Палестины" были причастны к установке бомбы, и что оба погибли в результате взрыва. Ваши репортеры могут в беседе с очевидцами привести истории о том, как одного террориста арестовали и увезли с места взрыва. Мы требуем, чтобы эта информация не появлялась. Крайне важно, чтобы лидеры террористов, убившие этих двух человек, не знали, что в настоящее время мы допрашиваем одного выжившего.
  Это вопрос жизни и смерти, джентльмены. Любая попытка переправить информацию об этом выжившем за пределы штата без цензуры приведет к судебному преследованию и самым суровым наказаниям по закону. Вопросы ..."
  Глава бюро Columbia Broadcasting Systems протянул: "Мы что, ввязались в еще одно сокрытие поездки на автобусе?"
  Военный представитель предвидел этот вопрос.
  Четыре года назад четверо арабов из сектора Газа захватили переполненный автобус на юге Израиля и пригрозили убить пассажиров, если 25 палестинцев не будут освобождены из израильских тюрем. Автобус был остановлен и взят штурмом. Двое арабов погибли во время военного вмешательства, видели, как Шабак уводил двоих других в темноту на обочине дороги. В поле, вне поля зрения, эти двое были забиты до смерти. Высокопоставленные должностные лица Шин Бет впоследствии получили иммунитет от судебного преследования и ушли в отставку.
  "Переезд временный. Сокрытия не будет, потому что выживший жив. В течение месяца ему будет предъявлено обвинение в убийстве, и он предстанет перед открытым судом.
  Вопросы..."
  
  Старший репортер информационного агентства Reuters из Тель-Авива спросил: "Скажут ли нам когда-нибудь, что это вопрос жизни и смерти?"
  - Кто может сказать?
  Брифинг был завершен.
  В течение пятнадцати минут IBC передал новость о том, что, по словам военного представителя, теперь установлено, что двое арабов, предположительно составлявших взрывную группу, погибли в результате взрыва.
  Из-за уродства его черт другим офицерам, находившимся в комнате, было трудно понять чувства майора Саида Хазана.
  Майор отодвинул свой стул от стола.
  Он склонился над радиоприемником, внимательно прислушиваясь, как и к каждой утренней передаче новостей из Израиля.
  Он выключил радио. Он возобновил ход совещания. Он знал масштаб потерь. Он знал судьбу двух новобранцев. Он знал, что улики, ведущие к лагерю Ярмук на окраине Дамаска, были перерезаны.
  Больше мучеников за фольклор палестинской революции, больше жертв у врага, которым был Израиль.
  Сотрудник радиостанции позвонил майору Цви Дану сразу после выпуска новостей.
  "Я просто хочу еще раз выразить свою благодарность. Если бы они знали, что кто-то выжил..."
  " ... Они перенесли бы лагерь, контакт был бы потерян. Мы дали вам шанс и надеемся, что вы сможете им воспользоваться".
  
  11
  Они ночевали в общежитии для транзитных солдат.
  Крейн ничего не объяснил, и Холта с каждым днем, проведенным в обществе этого человека, молчание беспокоило все меньше. Он вошел в привычку ходить по пятам, говорить, когда к нему обращались, следовать примеру Крейна.
  На завтрак у них были фрукты и сыр. Ему показалось, что у него начала отрастать борода, достаточно медленно, но начинало казаться чем-то большим, чем просто нежелание пользоваться бритвой. Когда он стоял перед зеркалом, когда он занял свою очередь у умывальника, когда он посмотрел на себя, то подумал, как бы Джейн понравилась его борода ... Всего лишь короткая мысль, мысль, которая была прервана, прежде чем прозвучал ответ, потому что Крейн был у него за спиной и сказал ему убрать зубную пасту, сказал ему привыкать к жизни без зубной щетки. Никаких объяснений, просто инструкция.
  Его удивляло, почему они не могли остановиться в отеле, когда у них были все доступные деньги на расходы, чтобы оплатить номер в Hilton, почему им приходилось спать в хостеле за восемь шекелей за ночь.
  Он задумался. Его мысли вернулись к путешествию в Крым, к полю Легкой бригады, по которому он должен был пройти с Беном Армитиджем.
  "Мы не должны рассуждать почему".
  Такой была жизнь с Ноем Крейном.
  "Наше дело - сделать и умереть".
  Моли Бога, чтобы это была не жизнь с Ноем Крейном.
  Покончив с завтраком, Крейн встал и отошел от стола. Он не стал ждать, пока Холт доест то, что ел сам. Холт засунул два яблока в карманы брюк, прихватил ломтик сыра и последовал за ним к выходу. За столиком в коридоре Крейн положил свои банкноты и стал ждать сдачи в четыре шекеля. Никаких чаевых.
  Они пошли пешком. Крейн сказал, что Холт пропускает утреннюю зарядку, поэтому они не поедут на автобусе. Холт уже привык к походке Крейна, к его стремительному шагу. Они начали со старого еврейского Иерусалима, за которым остались стены старого города и золотой полушар Купола Скалы. Если он когда-нибудь вернется в Лондон. . .
  Конечно, он вернется ... Когда он вернется в Лондон, никто не поверит, что он был в Иерусалиме и никогда не посещал старый город, никогда не ходил Крестным путем. И он был в лучшей форме. Он мог сказать это, он начинал соответствовать шагу Крейна за шагом. Прочь по широким улицам, под деревьями с мягкой листвой, по крутым холмам и в новый еврейский Иерусалим, через пригороды вилл, построенных из искусно ограненного песчаного камня.
  Они были на окраине города, поднялись на последний холм.
  Когда они подъезжали к мемориалу, их обогнали туристические автобусы.
  - Яд Ва-Шем, Холт, - сказал Крейн. "Это место, где мы вспоминаем шесть миллионов наших людей, убитых гуннами".
  "История делает человека самодовольным, не толкает людей вперед. Возьмите ирландцев ... "
  "Не неси мне университетскую чушь. Исаия, 56, 5. "Даже им Я дам в доме моем и в стенах Моих место и имя лучшее, чем сыновьям и дочерям: я дам им вечное имя, которое не будет изглажено". Мы помним, что случилось с нашим народом. Если мы когда-нибудь забудем о них, то настанет день, когда то же самое может случиться и с нами ".
  
  "Я не верю , что история говорит нам ... "
  "Холт, шесть миллионов наших людей отправились в газовые камеры и печи. Они не сражались, они легли.
  Поскольку мы помним, что произошло, сегодня мы всегда будем бороться, мы никогда не ляжем. Я не хочу спорить, я просто говорю тебе".
  Они вошли в бункер с низким потолком, который был сердцем мемориала. Они стояли у перил и смотрели вниз, на каменный пол, на котором были вырезаны названия 21 крупнейшего концентрационного лагеря.
  Дальше от перил виднелись увядающие венки, а рядом с задней стеной из грубо обтесанных лавовых пород горел огонь. Холт был туристом, он смотрел по сторонам, как будто смотрел на кремлевские купола, или на арки Колизея, или на Триумфальную арку, или на Статую Свободы. Он обернулся, чтобы посмотреть, готов ли Крейн двигаться дальше. Он увидел блеск слезы, скатившейся по щеке Ноя Крейна. Он ничего не мог с собой поделать и откровенно уставился на него. Он прочитал названия: Треблинка, Освенцим, Дахау, Бельзен, Львов-Яновска, Четмно ... Он встал позади Крейна, чтобы тот больше не вторгался в уединение его бдения.
  Крейн резко развернулся и вышел на солнечный свет. Они шли быстро.
  Крейн впереди, Холт за ним.
  Они прошли по садово-парковой зоне, разбитой в память о Теодоре Герцле, создателе концепции еврейского государства. Они шли мимо молодых деревьев, клумб с цветами на берегу, по аллеям, заросшим ярким кустарником. Когда они пересекли парковую зону и посмотрели вниз по склону холма, Холт увидел расположенные террасами ряды могил с надгробными плитами. Он стоял на возвышенности, он оставил аккуратные дорожки из щебня Ною Крейну. Это было личное паломничество. Долгое время он наблюдал за медленным продвижением Крейна среди могил.
  
  Холт смахнул мух со лба. Он понимал, что ему преподают урок. Он думал, что Крейн ничего не делает случайно.
  В дальнем конце кладбища Ной Крейн поднял голову и крикнул Холту: "Они все здесь, Холт, высокие, могущественные и неизвестные. Люди из банды Стерна, участники Освободительной войны 48-го, Синай, Шесть дней, Судный день, Нетаньяху, возглавивший рейд в Энтеббе, Ливан, все мужчины, которые отдали свои жизни за наше государство. Мы ценим каждого из них, будь то герой вроде Нетаньяху, будь то прыщавый водитель грузовика, подорвавшийся на мине в Ливане. Что бы ни случилось со мной в Бекаа, они вернут меня сюда, это лучшее, что я знаю".
  - Это слащаво, Крейн.
  "Не смейся надо мной. Это не та страна, которая смягчается. Знаешь, Холт, в кабинете президента Сирии есть одна картина, только одна. На картине изображена битва при Хаттине. Вы когда-нибудь слышали об этой битве, вы, со всей вашей историей? - Конечно, нет ... В битве при Хаттине великий Саладин надрал задницы крестоносцам. Президент Сирии намерен повторить то же самое. Он намерен предать нас мечу, а остальных - морю. Понятно?
  - Понял, мистер Крейн.
  - В мои намерения не входило оказаться здесь, Холт.
  - Рад это слышать, мистер Крейн.
  - Так что ты просто запомни каждую чертову мелочь, которую я тебе скажу, каждую последнюю чертову мелочь. Ты делаешь только то, что я говорю, без вопросов, без колебаний",
  Голос Крейна прогремел на склоне холма. "Таким образом, я мог бы избежать необходимости вырубать для меня яму"
  - Будем надеяться, что нам удастся избавить их от лишних хлопот, мистер Крейн.
  Позже, ближе к концу утра, их со снаряжением высадили в точке старта, выбранной Ноем Крейном.
  Они собирались прогуляться по Самарии, к северу от Рамаллеха в сторону Наблуса, на Оккупированных территориях.
  По зашифрованной телефонной линии Перси Мартинс доложил Генеральному директору о достигнутом прогрессе.
  Из кабинета Торка в посольстве Тель-Авива он обратился непосредственно на девятнадцатый этаж в "Сенчури". По протоколу он должен был поговорить с Феннером. Он горячо надеялся, что Феннер услышит, что он обошел его.
  "Крейн взял юношу на несколько дней на Оккупированные территории, чтобы он правильно мыслил, привык к снаряжению, к движению".
  - А потом они уходят?
  - Их заберут недалеко от Наблуса, отвезут в Кирьят-Шмона, они отдохнут несколько часов, а затем отправятся в путь.
  "В каком состоянии находится очевидец?"
  - Холт в хорошем состоянии. Он справится.
  - Как они выходят? - спросил я.
  "Им придется уйти".
  - Разве ты не согнул несколько спин?
  "Видит Бог, я пытался, но им придется уйти".
  - Есть что-нибудь новое?
  "У нас есть координаты тренировочного лагеря, которым руководит Абу Хамид. Мы точно знаем, куда обратиться за ним".
  Премьер-министр хочет, чтобы это было в память о Сильвестре Армитидже. Я хочу, чтобы это было в память о Джейн Каннинг.
  Я полагаюсь на тебя, Мартинс.
  Мартинс, наемный работник, третий человек за Столом, впервые руководящий собственным шоу, вызывающе сказал: "Вы можете положиться на нас, сэр".
  
  Крейн был на вахте, Холт дремал.
  Для Холта ночной переход с нагруженным рюкзаком был самым изматывающим испытанием в его жизни.
  - Они уезжают, премьер-министр, в течение недели.
  - Принести мне его голову?
  - К сожалению, не на подносе, а на его голове, несмотря ни на что. Генеральный директор улыбнулся.
  - Ему ужасно повезло.
  -Кто это, премьер-министр?
  -Этот молодой человек, которого мы туда послали.
  "Очевидец".
  - Вот именно, ужасно повезло, что так мало людей его возраста имеют предоставленный им шанс на настоящее приключение.
  - Будем надеяться, что он ценит свою удачу, премьер-министр.
  - Должен вам сказать, я был бы нечестен, если бы этого не сделал. Я уже наслаждаюсь моментом , когда смогу рассказать эту маленькую эпопею нашим друзьям в Штатах ... "
  - Простите меня, но им предстоит пройти долгий путь.
  "Если у меня не будет головы этого палестинского негодяя, то наверняка у меня будет другая голова. Я следую вашему плану и вашему совету".
  Генеральный директор уютно улыбнулся в другом конце гостиной на Даунинг-стрит.
  - Тогда это был очень точный расчет, премьер-министр, а в ряде деталей он еще более точный.
  Премьер-министр собирал бумаги. Совещание закончилось. - Его голова или твоя. Спокойной ночи.
  Это была вторая ночная прогулка, а шли они не больше полутора часов, и это был третий раз, когда Холт упал, опрокинутый на камни тяжестью своего рюкзака в тот момент, когда он потерял равновесие.
  Он услышал, как камни с грохотом покатились по склону холма.
  Он чуть не расплакался от отчаяния. Он слышал ядовитую ругань Крейна, доносившуюся спереди.
  Абу Хамид наблюдал за их приближением.
  Он стоял у полога своей палатки и наблюдал за медленным продвижением к лагерю девушки, которая вела осла, а за ним ползущий джип. Он слышал тихое покашливание двигателя джипа на холостых оборотах. Даже на таком расстоянии, более полумили, он знал, что это джип Фаузи.
  На ней были широкие брюки шиитов, короткая хлопчатобумажная юбка, широкая свободная блузка и шарф, туго повязанный на голове, а затем закрывающий рот, чтобы скрыть лицо. Она была одета как деревенская девушка из племени бекаа. Джип ехал в дюжине шагов позади нее, но она не сделала ни малейшей попытки ускорить шаг или отойти в сторону.
  Абу Хамид пососал едва созревший персик, проводя языком по грубой поверхности косточки. Он знал, что в Бекаа, под присмотром сирийской армии, под контролем сирийских спецслужб, ничего случайного не произойдет. Он знал, что не случайно девушка вела осла по тропинке, которая вела только к палаточному лагерю, и что за девушкой следовал джип Фаузи. Она была молода, он был уверен в этом, он мог видеть плавную правильную линию ее стройных бедер, брюки и юбка не могли скрыть стройных очертаний молодого тела.
  Абу Хамид вынул персиковую косточку изо рта и запустил ее высоко в проволоку, натянутую по периметру ограды.
  Он приказал новобранцам выйти вперед, прервать трапезу, встать с корточек и построиться. Он выстроил их в три неровных ряда.
  Он повернулся лицом ко входу в лагерь.
  Теперь джип набрал скорость и пронесся мимо девушки.
  Осел шарахнулся в сторону, а девушка продолжала двигаться своим курсом и, казалось, не замечала джипа. На мгновение она потерялась в пыли, поднятой колесами джипа, а когда появилась снова, то все еще шла вперед легким шагом, ведя за собой осла. Абу Хамид увидел, что к бокам осла была привязана пара старых кожаных сумок.
  Размашистым шагом Фавзи подошел к Абу Хамиду. Его руки поднялись, чтобы обхватить Абу Хамида за плечи, он расцеловал его в обе щеки. Абу Хамид почувствовал запах лосьона, попавшего ему в ноздри. Фаузи хлопнул в ладоши, привлекая внимание, изображая большого человека. Для Абу Хамида было позором для палестинской революции, что Фаузи и его неуклюжее тщеславие контролируют новобранцев, самого себя. Он наблюдал, как девушка и ослик приближаются ко входу в лагерь. Фаузи стоял спиной к девушке и ослу, как будто их время еще не пришло. Фаузи обратился к новобранцам:
  "Бойцы палестинской революции, у меня есть для вас новости об эпическом наступлении Народного фронта вглубь вражеской территории. Отряд коммандос Народного фронта отправился в сердце сионистского государства и тем самым опроверг утверждение сионистов о том, что их границы надежно защищены. Целью был главный автобусный вокзал Тель-Авива. Нападение было приурочено к утру прошлого воскресенья, в тот момент, когда максимальное количество вражеских солдат садилось в транспорт, чтобы вернуться в свои части. Сионисты, конечно, попытались свести к минимуму эффективность нашего удара коммандос, опубликовав смехотворно ложные данные о нанесенных потерях. Их ложь не искажает правду. Сорок восемь их солдат были убиты, более сотни ранены. Героизм коммандос не знал границ. Они, наши люди, совершили атаку, причинившую врагу больше боли, чем успешный обстрел из ручных гранатометов Навозных ворот в Иерусалиме во время военного парада. Бойцы, я говорил вам, что героизм коммандос не знает ограничений. Я преклоняюсь перед таким героизмом. План нападения позволял спецназовцу заложить бомбу в автобус, следовавший из Тель-Авива в Иерусалим. Бомба была оснащена устройством синхронизации, которое позволяло спецназовцу покидать автобус по пути следования с бомбой, оставленной под сиденьем. Этого было недостаточно, бойцы, для этого героического спецназовца. Они опасались, что после того, как они выйдут из автобуса, останется небольшой шанс на обнаружение бомбы, которая сведет на нет теракт.
  Такой героизм, бойцы ... Коммандос руководствовались полной преданностью делу палестинской революции ... Они установили таймер заранее. Они оставались с бомбой, пока она не взорвалась. Своими самоотверженными действиями они убедились, что нет никакой возможности обнаружить бомбу и обезвредить ее. За успех революции они отдали свои жизни.
  Бойцы, ударная группа коммандос прибыла из этого лагеря. Они были вашими братьями по оружию. Бойцы, Мохаммед и Ибрагим, были вашей крови. Они разделяли ваши трудности, они делились вашей едой, они делили ваши палатки. Им был дан шанс вести тотальную войну против врага, против вашего врага, они не подвели дело палестинской революции".
  Абу Хамид стоял, оцепенев. Человек, который был постоянной занозой в заднице, теперь стал героем. Вор стал мучеником.
  Девушка с ослом медленно прошла через входную щель в проволоке.
  Новобранцы с благоговением смотрели на Фаузи. Они цеплялись за каждое произнесенное им слово. Как будто каждый стремился к себе, восхищение теперь сосредоточилось на Ибрагиме и Мухаммеде.
  Девушка теперь стояла рядом с Фаузи. Она небрежно держала в руке кусок веревки, прикрепленный к уздечке.
  Осел был старым и терпеливым.
  Фаузи с удовольствием посмотрел на девушку.
  "Без большого мужества, без великой отваги палестинская революция не будет выиграна. Но у нас есть мужество, у нас есть отвага, и поэтому победа революции неизбежна. Смотрите на нее, бойцы, смотрите на нее и радуйтесь мужеству и отваге революции. Ей шестнадцать лет, она в полном расцвете юности. У нее нет других амбиций, кроме как отдать свою жизнь, свое дыхание, свой дух революции".
  Абу Хамид уставился на девушку. Он не мог сказать, услышала ли она Фаузи. Ее лицо ничего не выражало, глаза были мертвы. Он видел людей, которые обычно курили мак или затягивались сигаретами, сделанными из урожая марихуаны, и их глаза тоже были мертвы, а лица ничего не выражали. Он не мог сказать, была ли ее любовь к революции или к маку и волокнам гашиша.
  - Эта девушка отправится в зону безопасности одна. Без поддержки товарищей, с помощью только горячей веры в конечный успех революции, она отправляется в зону безопасности со своим ослом. Осел - ее друг. Осел был с ней с тех пор, как она была ребенком у груди матери. В мешках, которые понесет осел, будет сто килограммов промышленного динамита. Вы понимаете меня, бойцы?
  Эта девушка отправится на контрольно-пропускной пункт на въезде в зону безопасности, где находятся израильские суррогаты фашистской армии Южного Ливана, и израильтяне со своими бронетранспортерами, и палачи из Шин Бет. Когда она окажется среди них, она приведет в действие взрывчатку. Они отправятся в свой ад, она - в свой рай".
  
  Его глаза не отрывались от девушки. Она была призраком. То, что Абу Хамид мог видеть в ее лице, было сухим и бледным. Он не мог видеть страха, он не мог видеть скуку. Могло ли это быть реальным? Может ли у девушки быть такая любовь к мученичеству, что она поведет осла, нагруженного взрывчаткой, к врагу, что она уничтожит себя и своего врага? Он знал о шиитских подрывниках автомобилей, героях, которые врезались на своих машинах в американское посольство, французское посольство и лагерь морской пехоты в Бейруте. Он знал о заминированном автомобиле, который был подогнан к стенам штаб-квартиры Шин Бет в Тире во время вражеской оккупации города. Он знал, что к машинам, приближающимся к зоне безопасности, относились с таким подозрением, что теперь было больше шансов подъехать поближе на осле, муле или вьючной лошади. Может ли у девушки быть так мало любви к жизни?
  "Она пример для всех нас. Видеть ее, знать о ней - большая честь для нас. Она навещает вас, чтобы вы могли воодушевиться памятью о ее храбрости, когда для вас самих придет время отправиться на юг и сражаться с врагом, который лишает вас вашей законной родины. Покажи ей свою любовь, покажи ей свое восхищение".
  Абу Хамид поднял кулак в воздух. Костяшки пальцев побелели, кулак наносил удары.
  "Да здравствует Палестинская революция".
  Новобранцы прокричали свой ответ, вторя его словам.
  "Вся слава мученикам Палестинской революции"."
  Возгласы возросли.
  "Сила врагам государства Сион".
  "Мужество бойцам, чье дело правое".
  Девушка не улыбнулась. Она медленно повернула голову так, чтобы пристально посмотреть на каждого из новобранцев, которые кричали в ее поддержку. Она обернулась. Казалось, она что-то сказала на ухо ослу. Мгновение она стояла в профиль к Абу Хамиду. Он увидел выпуклость, он увидел, как она опустила живот вперед. Он знал, что она беременна. Она увела осла прочь из лагеря. Новобранцы подбадривали ее всю дорогу, но она ни разу не оглянулась.
  Абу Хамид отпустил новобранцев, и они молча стояли у ворот лагеря, наблюдая, как девушка и ослик превратились в маленькие фигурки на неровной дороге.
  Фаузи просиял. Он подошел к Абу Хамиду.
  - Она должна пройти через все деревни отсюда до зоны безопасности. Это произведет большое впечатление на жителей деревни, точно так же, как она произвела большое впечатление на ваших мужчин. Когда она совершит свое нападение, по телевидению покажут фильм о ней, он уже снят".
  - Она...?
  - Накачанный наркотиками? Ты удивляешь меня, Абу Хамид... Она боец, она такая же, как ты.
  Фаузи уехал на своем джипе. Он догнал девушку и ее осла прежде, чем они добрались до асфальтированной дороги.
  Напрягши зрение, Абу Хамид смог их разглядеть. Девушка и ослик, а сразу за ними джип сирийской армии.
  В то утро они усердно тренировались. Никаких перепалок, только тренировали концентрацию. Они отработали на занятии взвода атаку на склоне холма против обороняемой позиции при поддержке пулеметов 50-го калибра и пусковых установок РПГ-7.
  В то утро Абу Хамид не счел нужным повторять какую-либо часть своего учения.
  Холт выпил воду. Для него это была новая дисциплина - ограничивать себя. Должно быть, он с явной тоской посмотрел на свою бутылку с водой, потому что заметил усмешку во рту Ноя Крейна.
  
  Торговец затормозил, сбавив скорость своего "Мерседеса".
  Впереди него по прямой дороге, идущей с севера на юг под восточным склоном долины Бекаа, двигалась колонна грузовиков сирийской армии. Грузовики, по его прикидкам, их было больше дюжины, выехали на твердую обочину дороги. Он медленно двинулся вперед. Он всегда старался медленно проезжать мимо военной колонны, чтобы увидеть, что везет колонна. И всегда лучше медленно проходить мимо сирийских военных с опущенным окном, чтобы лучше слышать любые выкрикиваемые инструкции - они прокричат только один раз, они будут кричать, и если их крик проигнорируют, они будут стрелять.
  Во главе колонны остановился джип, и он увидел очень толстого молодого лейтенанта, который разговаривал, размахивая рукой, с другим офицером. Хех, кто он такой, Менахем, чтобы смеяться над грубостью молодого солдата?
  Торговец взвесил на весах около девятнадцати стоунов ... Он увидел молодую девушку, ведущую осла.
  Девушка и ее ослик были в дальнем конце колонны, проезжая мимо нее. Он въехал на ту же жесткую обочину и заглушил двигатель. Никто не смотрел на него. Он прислушался, но не услышал никаких выкрикиваемых инструкций.
  Брезентовые крыши грузовиков были опущены.
  Он увидел, что они везут войска. Дюжина грузовиков могла перевозить две роты пехоты, арифметика в уме была второй натурой торговца. Солдаты столпились по бокам грузовика и смотрели, как девушка и ее ослик поравнялись с ними и двинулись вперед. Он смутно слышал крикливый голос грубого молодого лейтенанта, который отошел от офицера и теперь давал объяснения солдатам. Когда девушка вела своего осла мимо каждого грузовика, солдаты подбадривали ее.
  Глубоко в своем сознании, где была скрыта правда о его существовании, торговец выругался. Он распознал признаки, и прошло два дня, прежде чем он снова оказался в состоянии совершить посадку. Давным-давно ему предложили радио. Он отказался, сказав, что не сможет научиться им пользоваться, и в любом случае он знал, что сигнал, отправленный в Израиль, был сигналом, отправленным также сотрудникам сирийской разведки. Он предпочитал мертвую букву.
  Бомбардировщик должен был пройти парадом через Бекаа.
  Бомбардировщик будет использоваться для того, чтобы подтолкнуть молодежь к самоотдаче. Он мог видеть, что сама бомбардировщица была едва ли старше ребенка.
  Торговец Менахем редко виделся со своим начальником, майором Цви Даном. Не чаще двух раз в год. В последний раз, когда ЦАХАЛ ночью тайно переправлял его через границу, он разговаривал с Цви Даном о террористах.
  Подрывница была всего лишь девушкой-недоучкой. Он мог собрать воедино то, что Цви Дан рассказал ему поздно вечером за виски о подрывниках.
  "Знаешь, Менни, ирландская летучая мышь нашла брошенную заминированную машину в своем секторе. Они обезопасили ее, а потом посмотрели, почему ее бросили. Знаешь почему, Менни? Машину бросили, потому что в ней кончился бензин... " Торговец помнил, как они смеялись, надрывая животы от смеха.
  "Не все они самоубийцы, у нас был один, который подошел к контрольно-пропускному пункту и сдался, сказав, что девушка, которая была с ним, уже убежала. Знаешь ли ты, что с другим, Менни, эти ублюдочные сирийцы дали ему бронежилет и сказали, что таким образом он выживет при взрыве собственной машины, а в машине было более 150 килограммов взрывчатки. Совсем недавно они перешли к дистанционной стрельбе. Террорист направляется к контрольно-пропускному пункту, но взрыв происходит дистанционно, по командному сигналу, от человека, который спрятан примерно в километре отсюда. Это потому, что они знают, что не каждый новобранец желает принять мученическую смерть. Мы узнали, Менни, что подрывники - не столько фанатики, сколько простые неуравновешенные дети. Была одна, которая была беременна и не осмеливалась встретиться лицом к лицу со своим отцом, был мальчик, который поссорился со своим отцом и сбежал, был один, чей отец был обвинен сирийскими военными в преступлениях и который вызвался спасти своего отца от тюрьмы. Поверь мне, Менни, не все они фанатики Хомейни. Большинство - больные дети. Мы знаем, что захватили одиннадцать из последних шестнадцати, отправленных в зону безопасности. Я скажу вам, что самое печальное. О детях снимают фильм и показывают его по телевидению, и из детей делают великих героев. В зоне безопасности есть деревня, где живут родители мальчика, который водил машину во время одной из крупных бомбежек в Бейруте, и теперь его дом стал туристической достопримечательностью, а его отец знаменитостью, и фотографии ребенка повсюду на стенах. Хех, Менни, какой кретин поедет отдыхать в южный Ливан? Только еврей, если скидка хорошая. Еще смех, еще виски. Разговор многомесячной давности.
  В одиночестве своей скрытной жизни бывали моменты, когда торговец сомневался в собственном здравомыслии. Были времена, когда его разум жаждал вернуться к жизнерадостным, беззаботным студентам в кампусе в пустыне Негев. Он увидел девушку, ведущую осла. Цви Дан рассказал ему, что люди сирийской разведки прочесывали деревни Бекаа в поисках детей, которые могли бы управлять заминированным автомобилем, или детей, которые могли бы управлять бомбой на осле. Он считал, что девушка, осел и тяжелые сумки, подвешенные к грудной клетке животного, были мерзостью.
  Однажды он вернется к своим студентам ... В день, когда больше не будет ни бомб на ослах, ни заминированных автомобилей, Менахем вернется в свой лекционный зал.
  Что бы он ни увидел, какой бы важности это ни имело, он не нарушит своего распорядка. Пройдет два дня, прежде чем он сможет сообщить о надвигающейся угрозе на блокпост, ведущий в зону безопасности.
  Она миновала припаркованные грузовики. Он слышал шарканье ее ног, цоканье копыт осла. Он увидел, как вспотевший лейтенант неторопливо идет к своему джипу. Для солдат парад закончился.
  Он увидел лицо девушки, лишенное всякого выражения.
  - Крикнул он в открытое окно.
  "Бог велик".
  Они были высоко над деревней. Крейн указал это место на своей карте: "Акраба. Холт наблюдал в бинокль, как дети запускали в солдат камнями и "молотовыми". Это было похоже на то, что он видел по телевизору из Северной Ирландии. Со своего наблюдательного пункта, Холт не осмеливался пошевелиться, опасаясь критики Крейна, они наблюдали за длившейся целый день битвой между детьми и солдатами, которая велась на деревенской площади, окутанной дымом от разрывов, и в переулках за мечетью. Иногда, когда драка велась не на стороне солдат, Холт слышал смешок Крейна. Иногда, когда солдаты ловили юношу и били его прикладами винтовок, Холт скрипел зубами.
  Он услышал голос в коридоре и топот ног.
  Мартинс привел в порядок газету. Он просмотрел вчерашние "Таймс", "Геральд трибюн" и сегодняшнюю "Джерузалем пост". Прочтите их все от корки до корки, вплоть до стоимости десятилетней аренды квартиры с двумя спальнями в Западном Кенсингтоне, скидок, доступных на распродаже ювелирных изделий в Париже, и цен на подержанный автомобиль Subaru в Беэр-Шеве.
  Его терзало разочарование. Мартинс мог распознать, что он был посторонним, он был вмешательством в гладкие отношения между Торком, сотрудником резидентуры в Тель-Авиве, и его местными контактами.
  
  Он привел в порядок свою газету. Он соскреб остатки из трубки в блюдце кофейной чашки, которую ему дали три часа назад. Он проигнорировал табличку "Не курить", прикрепленную к окну комнаты дежурного по станции.
  Дверь открылась. Мартинс увидел, как дежурный по станции моргнул, когда дым попал ему в глаза. Черт бы его побрал ... Дежурный по станции притащил с собой неглубокую длинную деревянную коробку оливково-зеленого цвета. Никаких приветствий, пока нет. Первоочередной задачей дежурного по станции было добраться до окна, распахнуть его, затем добраться до кондиционера и выключить его.
  - Удалось чем-нибудь занять себя? коротко спросил дежурный по станции.
  - Я скоротал время. Что ты принес?
  -Винтовка.
  Мартинс попытался улыбнуться. - Подарок для аятоллы и мулл?
  - Прошу прощения? - спросил я.
  - Просто шутка.
  - На самом деле это винтовка для Крейна.
  - Мы привезли винтовку Крейна из Англии - довольно много бумажной волокиты.
  - Это была не та винтовка, которая ему была нужна.
  - Почему этот чертов человек не сказал, чего он хотел? Он тестировал "Паркер Хейл", он не жаловался.
  - Возможно, вы никогда не спрашивали его, чего он хочет.
  Возможно, вы просто сказали ему, что он получит.
  "Этот человек невозможен".
  "Просто не тратит время на споры. Если бы его спросили, он бы сказал, что хочет стать образцовым премьер-министром из Accuracy International, небольшой фирмы в Хэмпшире.
  - Как он сюда попал? - спросил я.
  "Израильтяне забрали его вчера, отправили в сумке DipCorps, чтобы сэкономить время и избежать получения экспортной лицензии. Я забрал его сегодня утром".
  
  Мартинс пыхтел: "Это выставляет меня полным дураком".
  Дежурный по станции спросил: "Не хотите ли еще кофе?"
  "Есть вещи поважнее кофе. Если от тебя это не ускользнуло, я главный ... Черт возьми, чувак, я не знал, что ты контрабандой вывозишь винтовку из Великобритании, я не знаю, где Холт и Крейн, я не знаю, когда начнется высадка, мне не дали доступа к последним разведданным о лагере ".
  "Прискорбно".
  -Чтоэтозначит?
  - Тебе придется с этим жить.
  - Я высокопоставленный человек в Лондоне, Торк ...
  И это Израиль. Извините . . . Принятие решений находится в руках Крейна и остается там. Крейн примет решение о старте, о маршруте. Он будет принимать решения, потому что он будет в Бекаа, а мы нет, за что я искренне благодарю Бога ".
  - Нам с тобой нужно прояснить одну или две вещи.
  Дежурный поднял глаза, услышав хрипотцу в голосе. Он подумал, что человек, одетый в костюм-тройку в израильскую жару, - страшный осел.
  - Насколько я понимаю, мистер Мартинс, вы получили работу, вас послали сюда, потому что не нужно было принимать никаких решений - извините.
  "Феннер сказал тебе это ...? Что ж, тебя ждет неприятный сюрприз. Контроль за этой миссией был доверен мне Генеральным директором, и я имею в виду контроль. И еще одно: в работе Службы есть нечто большее, чем анализы, которыми вы заполняете свой день в письменной форме. Я прочитал кое- что из ваших материалов - 15 страниц о будущем Коалиции здесь, восемь страниц о перспективе негативной реакции правого крыла, 21 страницу о будущих поселениях на Западном берегу, всю ту чушь, которую хочет Феннер, ту тарабарщину, которая не дает покоя " .
  "Мне жаль, если мой материал слишком сложен для вас, мистер Мартинс".
  "Ты можешь считать это сложным, если хочешь, Торк, но тебе лучше вбить себе в голову, что эта миссия в Бекаа бесконечно важнее для интересов Соединенного Королевства, чем мелочи, с которыми ты проводишь свои дни, и если все пойдет не так, из-за твоего нежелания сотрудничать я прикажу тебе выпотрошить кишки", - сказал Мартинс.
  Дежурный посмотрел на него сверху вниз. Дважды за последнюю неделю жена спрашивала его, не обязаны ли они пригласить мистера Мартинса из Лондона к себе на ужин. Дважды участковый говорил своей жене, чтобы она забыла об этом и оставила мужчину в его гостиничном номере.
  Дежурному станции показалось, что он слышит хвастливые разговоры в Лондоне на верхних этажах "Сенчури". Проблемы, почему должны быть проблемы? Трудности? Трудности существовали только для того, чтобы их преодолевать. Хорошее шоу, супер большое шоу.
  Словно в знак вызова, Мартинс высыпал табак из кисета в чашечку трубки.
  - Я собираюсь быть в Кирьят-Шмоне.
  - Для чего? - спросил я.
  - Потому что я, черт возьми, несу за это ответственность.
  "Как только они перейдут границу, как только они уйдут, ты уже ничего не сможешь сделать".
  "Я должен где-то быть, и именно там я и собираюсь быть", - сказал Мартинс.
  Участковый офицер обдумал альтернативу. Он подумал о том, чтобы оставить его раздражаться в своем кабинете на следующую неделю, возможно, дольше.
  - Я провожу тебя наверх.
  
  Ребекка была личным помощником майора. Она проработала у него более двух лет. Майор Цви Дан любил говорить, когда представлял ее, что она - его глаза и уши, что она одна разбирается в тайнах ныне компьютеризированной системы подачи документов. Кроме того, по его словам, она была наделена слоновьей памятью. В конце каждого рабочего дня он делился с ней своими мыслями, новообретенной информацией, и они хранились в электронном виде в компьютере и мысленно в ее голове.
  Ребекка сидела на переднем пассажирском сиденье пикапа. На ней не было формы. На ней были джинсы и ярко-оранжевая блузка. Сначала она пригладила ногти маникюрной палочкой, теперь покрасила их в фиолетовый цвет, пальцы рук и ног.
  Ребекка была неотъемлемой частью жизни майора Цви Дана. Возможно, он слишком полагался на нее, на ее память и организаторские способности. Она издевалась над ним - не то чтобы он жаловался, кроме как ей в лицо. Она заставляла его ходить к врачу на Защите, когда у него невыносимо болела культя ноги, она заставляла его есть, когда нагрузка на работе сводила его с ума, она приходила раз в неделю в его холостяцкую квартиру на высоком этаже с видом на квартал Рамат-Ган, чтобы забрать его грязную одежду и отнести ее в прачечную самообслуживания.
  Они стояли на обочине дороги Наблус-Дженин чуть больше часа.
  Ребекка время от времени отвлекалась от своих размышлений, чтобы поразвлечься над растущим беспокойством майора Цви Дана. Майор расхаживал вокруг пикапа.
  Он посмотрел на часы. Он потрогал автоматический пистолет, заткнутый за пояс брюк. В бинокль он изучал холмы, усыпанные светлыми камнями, и небольшие террасированные поля, с которых были сняты камни для возведения стен.
  Она услышала раздраженное фырканье майора Цви Дана.
  Когда они впервые остановились, он сказал ей, что через пять минут они отправятся на свидание с Крейном и мальчиком-англичанином. Пять минут растянулись больше чем на час. Он тихо ругался, он смотрел на дорогу, он высматривал приближение двух маленьких и далеких фигурок.
  - Вам следует что-нибудь сделать с вашими глазами, майор.
  Она услышала голос. Она повернула голову. Майор Цви Дан застыл как вкопанный, вглядываясь вниз по неровному склону холма, который отходил от дороги. Только небольшие камни, низкие и выносливые кусты. Она смотрела, как голова майора наклоняется и вертится, когда он пытается найти источник звука. Она не видела места, где можно было бы спрятаться.
  - Крейн? - Крикнул майор Цви Дан. - Поднимайся сюда, черт возьми.
  Земля, казалось, поднялась. Фигура, казалось, материализовалась. Там, где был навозно-серый камень, стоял человек.
  - Вам нужно, чтобы на них посмотрели, майор.
  Она громко рассмеялась.
  - Пошевеливайся, Холт.
  Появилась вторая фигура. Они стояли вместе примерно в пятнадцати ярдах от дороги, поравнявшись с пикапом.
  Они были в униформе, их кожа была измазана грязью.
  - Я занятой человек, Крейн. У меня есть дела поважнее.
  Крейн вышел вперед.
  - Вам следует познакомиться с Холтом, майор.
  Майор Цви Дан смерил Холта взглядом с головы до ног. - Как у него дела?
  "Приемлемо".
  - Он достаточно хорош, чтобы уйти?
  - В первый день он бы трижды опознал нас. Во второй день - один раз, в третий - один раз. Он всего час пробыл под твоими очками, это делает его приемлемым.
  - Садитесь на заднее сиденье, - холодно сказал майор.
  
  Ребекка наблюдала. Она увидела, что Крейн легко нес свой рюкзак, как будто это была часть его тела, вместе с винтовкой с удлиненным оптическим прицелом. Она увидела, что молодой человек шел медленнее, как будто рюкзак на спине был обузой, как будто он никогда раньше не носил армалитовую винтовку.
  - Какое у тебя расписание, Крейн?
  - Сначала обосраться и принять душ, потом хорошенько выспаться. Завтра - аэрофотоснимки и карты, собирай вещи. Выдвигаемся завтра ночью.
  Она наблюдала, как Крейн легко забрался в открытый кузов грузовика, перекинув свой рюкзак перед собой, она видела, как молодой человек изо всех сил пытался вскарабкаться на борт, но помощи не получал.
  "Мерседес" был чистым, продавец держал код в голове.
  В темноте ранней ночи, еще до того, как взошли звезды, торговец поднял капот машины и отсоединил кабель аккумуляторной батареи.
  Он был немного в стороне от главной дороги. Он припарковался над редкими огнями деревни Квиллайя.
  Для него это было привычным делом. Если бы его сбил сирийский патруль, или группа шиитского ополчения, или банда "Хезболлы", тогда у него было бы объяснение, что у его машины сломался двигатель, что он не смог починить ее в темноте.
  Он написал свое послание - мешанину цифр на клочке бумаги.
  Ему пришлось пройти около пятидесяти ярдов от машины до поворота дороги. В такие моменты, на подходе к тайнику, всегда была опасность. Он мог принять все меры предосторожности во время путешествия, во время привалов, но момент максимальной опасности был неизбежен. Если тайная передача письма была раскрыта, он пропал. Он тяжело дышал. Под углом к дороге была проложена дождевая канава, вырубленная для предотвращения размыва асфальтобетонного покрытия во время весенних паводков, когда таяли более высокие слои снега. В канаве валялась ржавая бочка из-под бензина с дырками. Он оставлял свои сообщения в бочке, он получал свои сообщения из бочки. Он находился не более чем в 2000 ярдах от зоны контроля ООН, в 2000 ярдах вниз по главной дороге находился контрольно-пропускной пункт НОРБАТ. Он был в одиннадцати милях от Хорошего забора, израильской границы. Он был в нескольких минутах ходьбы, в нескольких минутах езды от святилища НОРБАТА
  контрольно-пропускной пункт, находящийся в безопасности на границе его страны.
  Это всегда было худшее время для него, когда он был в пределах досягаемости убежища, безопасности, когда он был в нескольких шагах от того, чтобы повернуться спиной к контрольно-пропускному пункту и Добротному Забору и начать движение обратно в Бекаа.
  В руке у него был листок бумаги. Торговец склонился над барабаном, ища отверстие, в которое он поместил бы свой зашифрованный отчет о продвижении на юг через долину девушки с бомбой на осле.
  Свет факела упал на его лицо.
  Ему показалось, что у него опорожняется кишечник.
  Он ничего не мог разглядеть позади, вокруг, в ослепляющем луче фонарика.
  Он ждал выстрела.
  Моча текла из его мочевого пузыря.
  - Это Цви, Менни. Хех, мне очень жаль.
  Свет факела погас. Торговец стоял на месте, ничего не видя.
  Чья-то рука обняла его за плечо, унимая дрожь во всем теле.
  "Я думаю, ты описался. Хех, мне действительно жаль.
  Там был кто-то, кто должен был увидеть твое лицо.
  Торговец увидел тень, маячившую за спиной его друга, но тень не приблизилась.
  
  - А ты не мог воспользоваться ночным прицелом? - прошептал торговец.
  "Он хотел, чтобы на твое лицо падал яркий свет, это было важно ... "
  Десять минут торговец и Цви Дан сидели у дождевой канавы. Торговец подробно изложил свой отчет. Цви Дан дал свои инструкции и передал посылку.
  Продавец вернулся к своей машине. Сначала он достал из багажника старые брюки и быстро переоделся в них, затем снова пристегнул кабель аккумулятора. Он поехал обратно на главную дорогу, а затем в деревню Йохмор, где ему предстояло провести ночь. Утром он давал советы старейшинам деревни о запасных частях, которые им необходимо было приобрести для ремонта их общего генератора, и о том, сколько эти детали будут стоить.
  Холт подскочил в кресле. Он дремал. Его вернул к жизни стук сапог по дощатым перекладинам веранды. Боже, и как же ему повезло, что он задремал. Перси Мартинс все еще был в ударе, и дежурный по станции, казалось, страдал от какой-то личной агонии, а девушка читала роман на иврите в аляповатой обложке.
  Веранда находилась рядом с офицерской столовой на армейской базе. Там были горшки с цветами и джунгли виноградных листьев над головой, а еще там были кофе и кока-кола, которые можно было выпить, если кто-нибудь потрудится зайти к стойке и взять их себе.
  Девушка читала книгу и игнорировала Мартинса, как это удавалось Джейн, когда они были в его или ее лондонской квартире и он смотрел крикет по телевизору. У дежурного по станции не хватило духу отвернуться от воспоминаний. Мартинс вспомнил
  
  проводя время на Кипре, спук работал в Доме правительства, рекомендуя свои старые стратегии для применения на Оккупированных территориях.
  Холт оглянулся и повернулся на стуле. Он мог видеть, что и у майора, и у Крейна все еще были влажные от умывания лица, и он мог видеть, что это была быстрая работа, потому что под мочками ушей и у основания горла у них все еще были пятна темного маскировочного крема.
  - Завтра долгий день, черт возьми... - сказал Крейн
  Мартинс сказал: "Рад, что вы вернулись откуда бы то ни было, майор. Я хотел бы кое-что уладить. Мне сообщили, что я должен переночевать в отеле. Я бы подумал, что ты мог бы приютить меня в лагере.
  - Это невозможно, - сказал майор Цви Дан.
  - Ты любишь какао? - спросила Ребекка у девушки.
  - Сто лет я его не пробовал, - сказал Холт. Вполне.
  - Иди к себе в постель, Холт, - сказал Крейн. Сейчас же.
  OceanofPDF.com
  Дежурный сказал: "Я уезжаю рано утром, возвращаюсь в Тель-Авив, я уеду до того, как вы появитесь
  ... Приложите к этому все усилия. С нетерпением жду вашего возвращения. Холт. Сержант."
  Холт встал и пожал руку дежурного - влажную руку с вялым пожатием. Крейн побрел к стойке в поисках еды.
  Перси Мартинс побарабанил пальцами по столу. - Я хотел бы подробнее обсудить вопрос о моем жилье.
  Девушка, Ребекка, вернулась к своей книге. Холт увидел грязь на ботинках майора.
  - Всем спокойной ночи, - сказал Холт.
  Он прошел в комнату, которую ему выделили. Выкрашенная в белый цвет каморка с кроватью, столом и стулом и тремя вешалками на гвозде за дверью. Он не потрудился умыться, и ему не разрешили пользоваться зубной пастой.
  Он снял кроссовки, рубашку и брюки. Он выключил свет и плюхнулся на кровать.
  Прошлой ночью он проспал четырнадцать часов и все еще чувствовал усталость. День был разделен на две части. Часть дня была посвящена снаряжению, а часть дня - планированию маршрута. Он не думал, что это было по собственному выбору, он предполагал, что это было по необходимости, но, по крайней мере, Крейн поговорил с ним, с ним. Дальше по коридору находилась комната Крейна, а за соседней дверью был разложен набор для утренней упаковки. Крейн разговаривал с ним, с ним, когда они были с ребятами из разведки, когда они рассматривали аэрофотоснимки, на которых были запечатлены следы Бекаа.
  Он услышал стук в дверь.
  У него не было времени ответить. Дверь открылась.
  Он увидел силуэт девушки на фоне освещенного коридора. Он увидел, что она держит дымящуюся кружку.
  Холт громко рассмеялся: "Не из-за этого чертова какао?"
  Она рассмеялась в ответ. Занавески были тонкими, и когда она пинком захлопнула за собой дверь, сквозь них пробился свет прожекторов снаружи. Он видел, что она смеется.
  "Это лучшее средство, от которого ты засыпаешь".
  -Вы очень добры.
  - А ты завтра уезжаешь в Ливан, так что тебе нужно выспаться. Она села на кровать. На ней были зеленая блузка с глубоким вырезом и пышная юбка.
  Он подумал, что ее смех дался ей с трудом. Ему показалось, что у нее грустные глаза, а в уголках рта залегли озабоченные морщинки. Он взял у нее кружку, держа ее обеими руками, отхлебнул густого размешанного какао. Он не пил какао с тех пор, как поступил в школу-интернат, с тех пор как его мать готовила его для него холодными зимними вечерами, когда он был маленьким мальчиком.
  Холт попытался улыбнуться. - Предполагается, что это будет секретом, что я завтра отправляюсь в Ливан.
  
  "Мой муж был в Ливане. Он уехал после первого толчка, а затем вернулся снова в последний год нашей оккупации. После первого раза он изменился. Он был очень озлоблен, когда вернулся ко мне домой. До отъезда он играл на саксофоне в небольшом джазовом оркестре, где мы жили. После возвращения он больше не играл. Мой муж был архитектором. В его подразделении "Танки" было много потерь. Раньше я задавалась вопросом, что архитектор, саксофонист, делал за рулем танка в Ливане. Мой муж сказал , что когда армия обороны Израиля
  когда они впервые прибыли в Ливан, их приветствовал шиитский народ, жители деревень бросали в цистерны ароматный рис, а к тому времени, как они уехали в тот первый раз, те же шииты возненавидели их. На дорогах были мины, на деревьях - снайперы. В 85-м его снова призвали в Ливан, как раз перед началом отступления. Лидеры, генералы, конечно, они не называли это отступлением, они называли это передислокацией. Он часто писал мне. Письма были жалкими. Раньше он говорил, что никогда больше туда не вернется, что скорее сядет в тюрьму, чем отсидит еще одно турне по Ливану. Он обычно говорил, что основное правило выживания - в каждый момент предполагать худшее, стрелять первым. Ливан жестоко обошелся с ним. За неделю до того, как он должен был вернуться из второго тура, он написал мне. Он написал, что они нарисовали на своем танке слова: "Когда я умру, я попаду в Рай, я уже прошел через ад".
  Он был убит на следующий день. Его застрелил деревенский мальчик недалеко от Джуб Джанин. Они знали, что это был деревенский мальчик, потому что они поймали его во время последующих поисков, ему было 13 лет. Ему было 13 лет, и из ненависти он застрелил моего саксофониста, моего мужа. Это Ливан, Холт.
  - Мне очень жаль.
  "Для нас это образ жизни. Мы евреи, мы обречены на постоянную погибель в войне".
  
  "Мне очень жаль, но моя точка зрения исходит издалека. Я не пытаюсь быть дерзким аутсайдером, но я думаю, что вы сами во многом виноваты. Еще раз прошу прощения, но это то, что я чувствую ".
  "Когда ты отправишься в Ливан, ты станешь частью нас.
  От этого никуда не деться".
  "Ты знаешь о моей ссоре, почему я ухожу?"
  - Мне сказали. Ваши лидеры, ваши генералы хотят убить человека. Вы нужны им для помощи при казни.
  - Этот человек убил девушку, которую я любил, - сказал Холт. Он поднес кружку с какао ко рту. Какао пролилось с его губ, капнув на его новообретенный загар на пляже в Тель-Авиве.
  "Вы едете в Ливан ради девушки, которую любили, или ради своих лидеров и генералов?"
  Холт покачал головой. - Я не знаю, - тихо сказал он.
  - Тебе лучше пойти за своей девушкой.
  - Он любил вас, вашего мужа, когда тот умер?
  - Он писал в своих письмах, что любит меня.
  "Моя девочка, она набросилась на меня, это были ее последние слова. Мы ссорились ... Ты понимаешь, что это значит? Последний раз, когда мы разговаривали, последнее воспоминание, которое у меня осталось о ней, - это ссора. Это чертовски тяжелый груз.
  - Закрой глаза, Холт.
  Он прислонился спиной к подушке, прислоненной к стене. Его глаза закрылись. Он почувствовал, как она пошевелилась на кровати. Он почувствовал мягкость ее губ на своей щеке.
  Он почувствовал влагу ее губ на своем рту. Он ощутил нежность ее пальцев на своем плече.
  "Мой муж Холт, мой саксофонист, часто писал мне из Ливана, что ощущение моего рта, моих рук и моего тела - единственное здравомыслие, которое он знает".
  Ладонями он дотронулся до гладких уголков, где ее щеки спускались к шее. Он поцеловал ее, словно в отчаянии.
  - Помни только о ее любви, Холт. Заставь ее полюбить твой талисман.
  Воспоминания нахлынули волной. Прогулка с Джейн под весенним солнцем по вересковым холмам. Сидение с Джейн в темноте лондонского кинотеатра. Лежать с Джейн во влажном тепле ее постели.
  Его глаза были плотно закрыты. Он отодвинулся в кровати.
  Он услышал, как она снимает блузку, сбрасывает туфли, опускает юбку. Он почувствовал, как ей приятно прижиматься к его телу.
  Он закричал: "Это не поможет ей, не может помочь ей, убивая его".
  Пока он не умрет, у тебя не будет покоя. Память о ней будет только мучением. Люби меня, Холт, люби меня так, как ты любил бы ее. Люби меня, чтобы ты мог лучше помнить ее, когда будешь в Ливане".
  Когда он проснулся, ее уже не было.
  Как будто ее никогда и не было рядом. Как будто Джейн ему приснилась.
  
  12
  У него болели глаза, болел лоб.
  Крейн разложил перед собой карты и аэрофотоснимки. Офицер разведки показал Крейну фотографии.
  Именно пристальная работа причиняла ему боль, заставляла моргать, но эта пристальная работа была неизбежной, критической. Беспилотный летательный аппарат совершил полет накануне. Беспилотник "Далила" вылетел с территории Израиля и взял курс на север от Метуллы и пролетел над Марджаюном в зоне безопасности. Беспилотник задел край НОРБАТА
  сектора и продолжил полет на высоте 15 000 футов в направлении Йохмора. К тому времени, когда он преодолел озеро Караун на южной оконечности долины Бекаа, камера, установленная в брюхе "Далилы", запечатлела землю под ним. Траектория полета беспилотника пролегала вдоль западной стороны долины, над небольшими деревнями, над стадами коз и мальчишками, которые за ними присматривали, над женщинами, выпалывающими сорняки с каменистых полей при подготовке к посадке кукурузы, над крутыми черепичными крышами шиитских деревень, над позициями сирийской армии, над главной дорогой, идущей на северо-восток от Хирбет Канафар к Кабб Элиас, над небольшими виноградниками, с которых осенью будут доставлять восхитительные бутылки каберне Совиньон и Пино Нуар, над штабом сирийского гарнизона в Шауре. через дорогу Бейрут-Дамаск, затем на восток, а затем на юг по Бар-Элиас до Газзе-роуд. И, конечно же, Далила, пятнышко в ясном полуденном небе, пролетела над палаточным лагерем, окруженным забором из свернутой в спираль колючей проволоки и срытым бульдозером рвом. Беспилотник видели многие люди. Это видели мальчики с козами, и фермерские женщины, и мужчины, сидевшие возле своих деревенских кофеен, и скучающие сирийские солдаты, и Абу Хамид, читавший лекцию своему классу о работе тяжелого зенитного пулемета ДШКМ, и Фаузи, когда он договаривался о сделке со старостой, и торговец, который водил старый автомобиль Mercedes. Замеченный многими людьми, но ничем не примечательный для всех них. Беспилотник летал два раза в неделю, это было принято.
  Фотографии были сделаны специально для сержанта Крейна.
  Он изучал каждый из них с помощью стереоскопа.
  Именно стереоскоп убил его зрение, вызвал пульсацию в глубоком углублении, где была поражена сетчатка.
  Пришлось использовать стереоскоп, потому что это был инструмент, который превращал плоское видение фотографий в трехмерную реальность.
  Крейн очень редко разговаривал с юношей. Он думал о нем как о "юнце". Он считал, что он не нянька, и его опыт обращения с новичками научил его, что слишком часто говорить - значит сбивать с толку. Он ожидал, что Холт должен слушать, и прежде всего, что тот должен наблюдать. Ноа Крейн мало что делал случайно. Он требовал, чтобы Холт сосредоточился, наблюдал за всем, реагировал на это, запоминал это.
  Чаще всего он разговаривал с офицером разведки. Он доверял этому человеку. Планирование маршрута требовало доверия, и этот человек хорошо ему служил. Совсем недавно этот неуклюжий, похожий на паука офицер разведки детально спланировал снайперскую стрельбу по командиру подразделения "Хезболлы". Его заботливость заслужила доверие Ноа Крейна. Они разговаривали на древнееврейском языке.
  Перед Крейном на столе лежали две карты. На одной он пометил маршрут жирными линиями, решительные крестики обозначили места остановок, другую он оставил чистой.
  Офицер разведки собрал фотографии.
  Ноа Крейн сложил карту, на которой не было пометок. Он заговорил с Холтом уголком рта, отрывисто, как будто это было очевидно.
  "Посмотри, как я это складываю. То, как я это складываю, не показывает, какая секция меня интересует, она получается согласованной. И я никогда не прикасаюсь к ней пальцами. Когда мы там, когда мы используем его, мы всегда будем использовать указатель, например палку, для указания. Мы никогда не оставляем отметок на карте, отпечатков пальцев ".
  - Чтобы, если нас схватят, они не знали, какова была наша цель?
  Крейн сказал, как ни в чем не бывало: "Мы не говорим о поимке. Поимка немыслима. Это на случай, если мы потеряем карту.
  Он увидел, как юноша отвел взгляд.
  Он повел Холта в аптечку, комнату рядом с его собственной.
  Он был одиночкой. В течение многих лет, будучи снайпером, он брал на себя ответственность за себя, за свою шкуру. Ноа Крейн никогда не стремился к повышению, он избегал брать под свое крыло солдат-новичков. Он чертовски плохо знал, как поднять дух юноши, просто не знал. Он видел, что юноша был напуган до полусмерти, стоя рядом с ним и проигрывая ему, но он, черт возьми, не знал, как вдохнуть в него уверенность. И это беспокоило его. Ему нужно было, чтобы юноша хорошо начал
  .. и как? Как заставить ребенка делать это правильно. Это было агонией для Ноя Крейна, второй агонией по сравнению с болью, скрывающейся за усталостью его стреляющего глаза.
  Холт был достаточно молод, чтобы годиться Ною Крейну в сыновья, и он никогда не был отцом сына, никогда не воспитывал сына.
  Конечно, он не знал, как общаться с этим подростком.
  
  Он разложил набор так же, как делал это всегда.
  Два рюкзака "Берген" ближе всего к двери, аптечка растянута в стороны.
  - Ты ведь узнаешь его, не так ли?
  - Я узнаю его.
  - Я бы с тебя шкуру спустил, если бы мы зашли так далеко и в конце ты бы его не узнал.
  "Мистер Крейн, я вижу его почти каждый час своей бодрствующей жизни. Я вижу его лицо, я вижу его движения, я вижу, как он бежит. Если он там, нет ни малейшего шанса, что я его не узнаю".
  - Ничего личного, я просто хотел убедиться.
  - Мистер Крейн, вам никогда не приходило в голову, что я могу быть в вас не уверен?
  "Ты дерзкий мальчишка, ты ни о чем не знаешь".
  "Я знаю о многом. О вещах, которые знают нормальные люди. Я просто слаб, когда лезу в чужие
  задние дворы и убийства людей - Они не изучают это на курсах повышения квалификации ".
  "Ты копируешь все, что я делаю. Ты делаешь все, что я говорю, и мы вернемся".
  - Я слышу вас, мистер Крейн, и могу ли я что-нибудь сказать?
  - В чем дело? - спросил я.
  "Было бы здорово увидеть твою улыбку, и услышать твой смех было бы просто чудесно".
  Крейн нахмурился.
  "Мы берем с собой больше, чем было на разминке. Мы берем то, что я могу унести, а это значит, что вам придется обходиться тем же. Мы берем на себя пять дней
  вода, которая весит 50 фунтов. Мы берем с собой пайки на пять дней. У нас будут средства первой помощи и выживания. У нас будет снайперская винтовка с прицелами дневного и ночного видения, а также винтовка Armalite с шестью магазинами. Следи за тем, как я упаковываю твои вещи, я не буду упаковывать их для тебя снова, знаешь, мне нелегко, когда у меня зеленая задница ".
  - Я сделаю все, что в моих силах, мистер Крейн.
  "Слишком правильно сделаешь, потому что я сильно бью ногой".
  Когда бергены были упакованы, а оружие еще раз почищено, Крейн надел оливково-зеленые военные брюки и рубашку..Он увидел, что Холт наблюдает за тем, как он опускает рукава и застегивает их, скрывая кожу предплечий. Он видел, как Холт копировал его, продевая мешковину из коричневого, желтого и черного материала в резиновые ремни, вшитые в униформу, чтобы подчеркнуть очертания тела. Он увидел, что Холт подражает ему, нанося крем от насекомых на лицо и шею, но не на лоб. Он мог бы объяснить, что кремы никогда не наносятся на лоб, потому что пот попадет в глаза, но не видел смысла объяснять. Юноше оставалось только наблюдать, копировать, подражать. Когда Холт оделся, он взвалил рюкзак Bergen на плечи Холта, велел ему походить вокруг, сказал ему почувствовать рюкзак, который снова был вдвое тяжелее того, с которым Холт боролся на Оккупированных территориях. Шесть раз обошел комнату, а затем произвел необходимые регулировки ремней.
  Дополнительные регулировки для поясного ремня. И регулировки для ремня Armalite.
  - Почему вы не дали мне попрактиковаться с Армалитом? - спросил Холт.
  - Потому что, если наши жизни зависят от тебя с Армалитом, то они немногого стоят.
  - Я должен уметь стрелять из него.
  "Если из него придется стрелять, то стрелять буду я.
  Ты здесь только для того, чтобы нести это".
  Крейн протянул руку. Он снял наручные часы с руки Холта. Мгновение он читал надпись на обратной стороне.
  "Нашему дорогому сыну 21 год, маме и папе". Он почувствовал себя вандалом. Он оторвал ремешок. Он продел в прорези отрезок парашютного шнура и завязал концы узлом.
  Клейкой лентой он прикрепил к шнуру две ампулы с морфином, по одной с каждой стороны часов. Он перекинул шнурок через шею Холта и увидел, как часы вместе с ампулами опустились под рубашку Холта.
  Словно наряжая ребенка на вечеринку, он повязал Холту на лоб тускло-зеленую сетку. Он отступил назад и оглядел Холта с головы до ног.
  - Лучше тебе не станет, - сказал Крейн. Он ткнул Холта кулаком в плечо, тот печально усмехнулся.
  "Если они когда-нибудь пройдут прослушивание на главную роль в " Великом коммуникаторе", вы будете уверены, мистер Крейн. Возможно, ты даже получишь "Оскар".
  - Давайте двигаться.
  Он думал, что юноша великолепен, и не знал, как сказать ему об этом. Он думал, что он не одинок.
  Он видел, как Перси Мартинс смотрел на Холта, когда Холт его не видел. Он думал, что они оба пытаются достучаться до юноши, и оба терпят неудачу, оба слишком стары, черт возьми.
  Крейн сказал: "Ты, наверное, не заметил, Холт, но в модели PM Long Range нет магазина. Это только один выстрел. У тебя нет возможности перезарядить ружье. У тебя есть один шанс, один выстрел. Я должен попасть в пятидюймовый круг на расстоянии около тысячи ярдов с первого выстрела, единственного выстрела "
  Он увидел искренность в глазах Холта. - Вот почему им пришлось отобрать шафера, мистера Крейна. Слава Богу, они нашли его.
  Они вошли в дверь.
  Собственная одежда Холта и Крейна была сложена в отдельные пластиковые пакеты, на каждом из которых была табличка с именем.
  Нагруженные Бергенами, они прошли по коридору j к транспортному отсеку.
  
  Перси Мартинс разговаривал с ним, шагая рядом с Холтом. Он вышел вслед за Крейном на солнечный свет и направился к заминированному грузовику для сафари.
  - Я буду здесь, Холт, я буду в Кирьят-Шмоне, и через Тель-Авив у меня будет надежная связь с Лондоном.
  Все, что я в человеческих силах для вас сделать, будет сделано, будьте уверены ... "
  Он увидел девушку, стоящую на веранде офицерской столовой. Этим утром на ней было алое. Он хотел бы подойти к ней, поцеловать в знак благодарности за то, что она дала ему. Она смотрела прямо сквозь него, как будто он был незнакомцем.
  - Ты поможешь сделать мир лучше и безопаснее для порядочных людей, юный Холт. Иди за этим ублюдком и разнеси его вдребезги. Дайте им понять, что здесь нет безопасных убежищ, нет тайников, что мы можем видеть их и добраться до них, даже когда они находятся по другую сторону холма. Я буду ждать тебя".
  -Отлично, мистер Мартинс.
  Он последовал за Крейном в заднюю часть "Сафари", майор подал ему руку и перевалил через задний борт.
  "Да поможет Бог ... "
  Больше Холт ничего не слышал. "Сафари" рванулось вперед. Мартинс стоял на дороге, беззвучно крича и размахивая руками, как будто это было важно, с белым пластиковым щитком для носа в виде яблочка в центре его загорелой головы, и свет падал на цепочку от часов, висевшую у него на жилете. Когда он посмотрел на веранду, девушка сидела, уткнувшись в книгу.
  Он почувствовал, как острый палец постучал по его руке.
  Крейн сказал: "Забудь об этом, сейчас тебе есть о чем подумать, кроме какой-то тупоглазой попки".
  Он не думал, что какая-либо женщина когда-либо любила Ноя Крейна. Он думал, что Ною Крейну было больно из-за того, что его лицо было перекошено, а лоб прорезали морщины. Задняя часть Сафари была покрыта брезентовой крышей и бортами, и они втроем сидели как можно ближе к кабине водителя. Для других машин, для людей, идущих по дороге, они были невидимы.
  Их собственное видение было через открытую заднюю дверь. Майор и Ноа Крейн сидели на решетчатых сиденьях лицом внутрь, а Холт опустился на пол между ними на мешки с песком. Мешки с песком покрывали весь пол в задней части "Сафари". Холт понял, что они были там, чтобы смягчить взрыв мины. Он улыбнулся про себя, не показав остальным своего мрачного веселья.
  Однажды он читал о человеке, потерпевшем кораблекрушение и одиноком в резиновой лодке, и этот человек сказал, что худшим моментом его 100-дневного дрейфа до спасения было то, что акулы подплыли под лодку и ткнулись мордами в тонкое резиновое основание. Он задавался вопросом, что было бы хуже: морда тигровой акулы под его задом или взрыв фугаса - отличный выбор, прекрасные варианты.
  Он держал винтовку Armalite вертикально между колен и даже не знал, как за ней ухаживать, как ее снимать, как чистить. Он был молодым Холтом. Он был молодым дипломатом третьего ранга секретаря. Все так ужасно нереально.
  Они проехали деревню Метулла, и через заднюю часть Сафари Холт увидел, что почти сразу же они проехали мимо пограничного контрольно-пропускного пункта и через широкую брешь в высоком проволочном заборе. Крейн без предисловий протянул руку, взял "Армалайт" и быстрыми движениями руки взвел курок. Холт услышал лязг, когда охранник, сидевший впереди рядом с водителем, взводил оружие.
  - Добро пожаловать в нашу зону безопасности, Холт. Майор, казалось, улыбнулся и скрипнул ногой, когда подвинулся, чтобы удобнее было доставать служебный пистолет из кожаной кобуры на поясе. "Это наш буфер, или защитная планка. У забора наша последняя линия обороны, чтобы не допустить свиней в нашу страну. У забора у нас электронные лучи, датчики температуры тела, поля телекамер, заминированные участки. Но это последняя черта. Мы пытаемся остановить их, лазутчиков, здесь, в зоне безопасности. Вы знаете, что каждый месяц мы предпринимаем около девяноста попыток прорваться через зону безопасности, но им это не удается. Зона безопасности имеет для нас самое большое значение. Нам действительно повезло, Холт, что у нас в зоне безопасности есть несколько тысяч вооруженных людей армии Южного Ливана, это христиане, которые были изолированы здесь, когда Ливан распался. Мы платим им очень много, намного больше, чем нашим собственным солдатам, и поскольку им приходится зажигать свет для собственного выживания, они хорошо защищают нас. Зона безопасности, Холт, - это место анклавов. Помимо христианских анклавов, существуют группировки мусульман-шиитов, мусульман-исламских фундаменталистов и мусульман "Хезболлы". Шиитов, фундаменталистов и "Хезболлу" объединяет ненависть ко всему еврейскому и всему христианскому.
  Это создает интересную зону. Но мы сократили наши похороны. Похороны наших солдат разрушали нашу нацию. ОАС теперь умирают от нашего имени, щедро вознагражденные за свою жертву. Наши люди для нас дороже шекелей, мы можем заплатить эту цену ".
  Они поехали дальше. Поверх опущенного заднего борта Холт увидел, что они взбираются по сухому и бесплодному ландшафту. Он увидел дорожные заграждения, которые они проехали, не проверив. Он увидел седан Subaru без опознавательных знаков, припаркованный на жесткой обочине, а на капоте сидели двое мужчин в гражданской одежде, один держал на коленях автомат, а у другого через плечо была перекинута винтовка Galil.
  У машины была низкая подвеска. Он предположил, что они из Шин Бет, что машина бронированная. Они миновали поворот на Хиам, и Холт увидел заборы и сторожевые вышки того, что казалось лагерем для военнопленных. Они миновали поворот на Марджаюн, который, как знал Холт, был главным христианским городом в зоне.
  Они полезли наверх.
  Майор и Крейн теперь быстро разговаривали на иврите.
  Они разговаривали поверх Холта, как будто его здесь не было, и дважды майор наклонялся над Холтом и энергично постукивал пальцем по какому-то оборудованию на ремне Крейна. Это был единственный предмет снаряжения, который не был продублирован на его собственном ремне безопасности.
  Грузовик замедлял ход, переключая передачи. Автомобиль покачнулся, когда он съехал с дороги и направился к крутому спуску по неровной дороге.
  Они резко остановились.
  - Откуда ты идешь, Холт, - сказал майор.
  Крейн разобрал Armalite, очистил его, затем передал Холту. Он нес свой "Берген" и модель PM
  добрался до заднего борта, спрыгнул вниз. Майор неуклюже последовал за ним. Холт протащил свой "Берген" через всю "Сафари" и спрыгнул с конца. Все трое пробежали несколько ярдов до наблюдательного пункта, построенного из бетона и камня. Был ранний полдень. В наблюдательном пункте было тошнотворно жарко, как будто армированные стены удерживали тепло.
  Он сразу почувствовал напряжение.
  Там были два солдата и офицер. Раздавался треск радиоприемника со вспышками статических помех, и один из солдат сидел у радиоприемника с наушниками на голове, крепко зажатыми руками. Другой солдат и офицер осматривали в бинокли землю перед своими разделенными отверстиями иллюминаторов.
  Он видел, как майор заговорил с офицером, увидел, как офицер покачал головой и вернулся к своей вахте.
  Холт вышел вперед. Он встал у плеча офицера. Он уставился наружу.
  
  Контрольно-пропускной пункт находился примерно в сотне ярдов дальше по дороге - хитроумное сооружение из бетонных блоков, расположенное так, что автомобилю приходилось замедляться и делать зигзаги, чтобы проехать. Дорога тянулась вдаль, петляя и спускаясь к зеленой полосе русла реки Литани. Наблюдательный пункт находился, по прикидкам Холта, в сотне футов над дорогой. Огромная пустота. Тишина растянулась на всю дорогу, ведущую на север. Внизу, на контрольно-пропускном пункте, он увидел, что все солдаты вглядываются в дорогу, некоторые в бинокли, некоторые прижимают ладони ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца.
  - Когда мы отправляемся? - Спросил Холт, раздраженный тем, что его проигнорировали.
  - Когда стемнеет, - сказал майор, все время глядя на дорогу.
  - Так почему мы здесь так рано? - спросил я.
  - Потому что транспорт должен вернуться до наступления темноты.
  - Так что нам теперь делать? - спросил я.
  - Подожди, потому что мне нужно подумать о других вещах.
  Холт вспыхнул: "Почему мне никто не может сказать...?"
  - Оставь это, - рявкнул Крейн.
  Ему захотелось топнуть ногой от ярости и явного бессилия. Офицер отвернулся от смотровой щели, через которую наблюдал, и быстрыми, нервными движениями подошел к столу, за которым работал радист. Офицер достал сигарету из пачки рядом с аппаратом, прикурил, энергично затянулся, затем предложил сигарету ему. Крейн смотрел на него.
  Он угрюмо покачал головой. Сигареты были запрещены.
  Зубная паста была запрещена. Мыло было запрещено . . . .Крейн сказал, что сигареты, зубная паста и мыло были запрещены, потому что они оставляли запаховую подпись. Что, черт возьми, такое запаховая подпись? Что это был за язык? Характерный запах. Он поднял глаза, у него вертелся на кончике языка вопрос, какая разница, если бы у него была одна сигарета.
  Они стояли к нему спиной. Он уставился в спины офицера, солдата, майора и Крейна.
  Сгорбленные спины, головы прижаты к деревянной оправе смотровых щелей.
  Он мог видеть через плечо Крейна.
  В ярком послеполуденном свете ему приходилось моргать, чтобы разглядеть что-нибудь на залитой солнцем каменистой земле и узкой серой карандашной линии дороги.
  Радист что-то строчил, затем вырвал листок из своего блокнота, протягивая руку офицеру, чтобы тот принял сообщение.
  Он увидел девушку, ведущую осла.
  Солдаты на блокпосту бежали, чтобы укрыться за блоками шиканы, а двое мужчин сидели на корточках в укрытии своей машины, отъезжая от торгового квартала.
  Холту показалось невероятным. Солдаты укрылись, потому что в тысяче ярдов дальше по дороге была девушка, ведущая осла. Девушка и бежево-коричневый осел, и Армия Этого Человека лежала ничком. Девушка и осел, что-то из урока воскресной школы, когда он был еще в коротких брюках. Представление маленького мальчика о Святой Земле - яркой и солнечной, и о желтой скале, и о девочке с ослом.
  Майор обратился к Крейну. Крейн пожал плечами, кивнул.
  Майор обратился к офицеру. Офицер подошел к рации, взял наушники у оператора, что-то коротко сказал в микрофон.
  Девушка, идущая по дороге и ведущая осла. Единственное движение, которое Холт мог разглядеть через смотровую щель.
  Крейн отошел в заднюю часть наблюдательного пункта и рылся в своем снаряжении. Холт увидел, что двое солдат, которые стояли за цементными блоками, теперь спешили, низко пригнувшись, отойти подальше. Все это невероятно. Крейн оттолкнул Холта в сторону, желая, чтобы вся смотровая щель была в его распоряжении, и он просунул в нее ствол модели "ПМ".
  - Ради бога, мистер Крейн, это девочка.
  - Не отвлекайте его, - тихо сказал майор.
  - Так что же, во имя всего Святого, он делает?
  - Помолчи, пожалуйста.
  Девушка с ослом, что-то милое, что-то пасторальное.
  Крейн вставил пулю в загрузочное отверстие перед рукояткой затвора и прижал винтовку к плечу.
  - Что, черт возьми, происходит? Это девушка. Ты целишься из винтовки? Разве ты не видишь, что это всего лишь девушка? Это твоя идея сделать пробный выстрел?.."
  -Тихо, - прошипел майор. Крейн по-прежнему ничего не замечает.
  "Это чертов человек, это не просто цель..."
  Крейн выстрелил.
  По наблюдательному пункту разнеслось отрывистое эхо выстрела. Глаза Холта непроизвольно закрылись. Он услышал грохот вылетевшей гильзы от приземления.
  Он посмотрел в смотровую щель.
  Ослик стоял на обочине дороги рядом с маленьким тряпичным свертком, в котором была девушка.
  Холт посмотрел на них, переводя взгляд с одного на другого.
  "Чертовски молодец, что держишь свою винтовку на прицеле.
  Всего лишь арабская девушка, хорошая мишень для прицеливания из винтовки. Первоклассная стрельба."
  Кран перезаряжен.
  Осел отошел на шаг от тела девушки, он жевал траву на обочине дороги.
  - Я не знал этого, Крейн, я не знал, что ты гребаное животное.
  Крейн тяжело вдохнул. Холт увидел, как вздулась его грудь.
  Винтовка была почти неподвижна. Крейн выдохнул, проверил.
  Холт наблюдал за первым нажатием на спусковой крючок, видел, как побелел палец от второго нажатия.
  Снова грохот выстрела эхом отозвался в пределах наблюдательного пункта. Крейн испустил последний вздох.
  Холт увидел оранжевое пламя.
  Холт увидел огненный шар на том месте, где только что был осел.
  Раздался раскат грома. Ветер обжигал его лицо у смотровой щели.
  Осел исчез. Девушка исчезла. На дороге была воронка, в которую могла провалиться большая машина. Холт уставился на нее. Боже, и ему было так страшно. Он был обнажен, потому что ничего не знал.
  Крейн выбросил гильзу. Его голос был шепотом, как прилив по гальке, как легкий ветерок в осенней роще. - Ты наблюдал за мной?
  - Я просто сожалею о том, что сказал.
  - Пока ты наблюдал за мной, видел все, что я делал.
  Он видел, что голова Крейна не двигалась. Он видел характер дыхания. Он видел, как бровь и скула Крейна сливались в трубу оптического прицела. Он видел двухступенчатое нажатие на спусковой крючок.
  - Я видел все, что ты делал.
  Майор сказал: "Ты здесь в Ливане, Холт, все не так, как кажется".
  Им подали чай.
  Крейн почистил винтовку, отстегнул затворный механизм, чтобы протянуть ткань через ствол.
  Майор Цви Дан присел на корточки рядом с Холтом.
  "Я не думаю, и это не критика, что вы что-либо знаете о военном мире".
  - Мне не жаль.
  "Если бы ты родился израильтянином, ты бы служил в армии".
  - Это не моя ссора.
  
  "Ты можешь не считать это своей ссорой, но когда ты уйдешь отсюда, когда ты уйдешь из-под нашей защиты, тогда каждый мужчина, женщина и ребенок в деревнях и городах Бекаа возненавидят тебя, если узнают о тебе. Поверите ли вы мне, Холт, если я скажу вам, что в Бекаа не признают Женевские конвенции об обращении с заключенными ? .. "
  Холт поморщился, этот человек ему нравился. - Я тебе верю.
  "Я очень серьезен. Это место без условностей. Там не было бы офицеров, которые могли бы вас защитить. Твоя жизнь ничего не стоила бы после того, как я тебя помучил.
  - Я и так напуган, - мягко сказал Холт, - не нужно усугублять ситуацию.
  "Я не пытаюсь напугать вас, я пытаюсь только подчеркнуть, что вы должны следовать за Ноем, точно следовать за ним. Ноа - меткий стрелок, он снайпер. Знаете ли вы, что в вашей собственной армии на протяжении многих лет к снайперской стрельбе относились неодобрительно? Это было не совсем правильно, это было даже грязно. Изучите работу снайпера. Он стреляет первым по офицеру. Когда он стреляет в офицера? Он убивает офицера, когда тот выходит на утреннюю дефекацию. Офицер мертв, у его людей нет лидера, и они не осмеливаются покинуть свой окоп по зову природы. Они устраивают беспорядок в своих траншеях, что плохо сказывается на их моральном духе, Холт. Враг ненавидит снайпера, его ценят его собственные силы, которые стоят за ним. Часто они остаются далеко позади него, где они не могут ему помочь. Это своеобразный человек, который сражается далеко за пределами помощи.
  Ваш мистер Крейн, который никогда не получал медали, странный и разборчивый. Следуйте за ним".
  Холт сел на спину как можно дальше от смотровых щелей. До тех пор, пока он мог избегать этого, он больше не хотел видеть поля боя, где врагом была молодая девушка, а ее арсеналом - осел.
  Самолет опоздал.
  
  Летный ресурс самолета подходил к концу. При каждой промежуточной посадке он требовал проведения комплексных технических испытаний. Самолет был старым, потому что таким образом премии, выплачиваемые Lloyds of London ближневосточными авиалиниями за комплексное страхование, можно было сохранить на разумном уровне.
  Самолет из Парижа приземлился в середине дня. Он заходил на посадку над морем, и в мареве жары вид на Бейрут был минимальным.
  Это был Генрих Гюнтер, пассажир, которому не терпелось избежать очереди за паспортом в изрешеченном пулями терминале аэропорта.
  Ему было 45 лет, и это был тридцать девятый его визит в Бейрут с тех пор, как в 1976 году началась стрельба.
  Он был менеджером среднего звена в Кредитном банке Цюриха и лично отвечал за управление многими миллионами долларов Соединенных Штатов, вложенными в его банк богатыми ливанскими предпринимателями, живущими тихой жизнью.
  Он был женат, у него было трое детей, и в то утро он сказал своей жене, что в Бейруте все в порядке, если у тебя есть нужные контакты и правильные приготовления.
  Он ожидал, что его встретят. Он не должен был знать, что дорога в аэропорт была закрыта на три часа, что рост напряженности между бойцами друзского ополчения и шиитского ополчения "Амаль" помешал его агенту добраться до аэропорта, чтобы встретить его.
  Он поспешил прочь от паспортного контроля. Он полковник- 1
  взял свой единственный чемодан, которого хватало максимум на два дня пребывания. Он прошел через часто ремонтируемые стеклянные двери главного входа в аэропорт. Он j не мог видеть своего агента.
  Прождав 25 минут, Генрих Гюнтер договорился с настойчивым таксистом, что оплатит запрошенную стоимость проезда твердой валютой. Ему сказали, что водитель знал безопасный путь, минуя зону напряженности, к отелю, в котором он был забронирован. День и так был долгим. Ссора с женой за завтраком, потому что он собирался в Бейрут, ссора в аэропорту Цюриха из-за перебронирования билетов на рейс Swissair, а он опоздал, выпивка в баре аэропорта Шарль де Голль, потому что Ближневосточные авиалинии вылетали поздно, еще выпивка в самолете, потому что он направлялся в Бейрут.
  Это был долгий день, он был пьян и взял такси.
  Генрих Гюнтер так толком и не понял, что произошло. Генрих Гюнтер откинулся на спинку заднего сиденья такси, понемногу ощущая пьянящую миниатюру парижского аэропорта и салона первого класса ближневосточных авиалиний.
  К тому времени, как он открыл глаза, такси уже остановилось на обочине, задняя дверца распахнулась, чья-то рука схватила его за рукав куртки. Первое, что он отчетливо увидел, было дуло винтовки в полудюжине дюймов от его груди. Первое, что он почувствовал, это то, что его выталкивают из машины.
  Он рухнул на тротуар. Его схватили под мышки и потащили по переулку. Он мельком увидел двух молодых людей стройного телосложения, каждый в хлопчатобумажной маске, имитирующей балаклаву, и у каждого в руках винтовка. В переулке на его шнуровке был намотан кусок ткани, закрывавший глаза. Его сильно пнули по ноге, а по затылку ударили прикладом винтовки.
  Когда Генриха Гюнтера утаскивали, он не сопротивлялся.
  Он знал, что с ним случилось. Он рыдал, когда его ботинки шаркали по поверхности дорожки. Он даже не позвал на помощь. Он знал, что ему уже ничем не поможешь.
  Фаузи показал свои документы часовому НОРБАТА. В документах было указано, что он ливанский дантист.
  Он выехал из сектора Ю Н И Ф И Л. Проверка его машины часовым не была тщательной. Тщательная проверка обнаружила бы испачканный комбинезон, в котором он лежал на склоне холма в полутора милях от блокпоста. Также был бы обнаружен мощный восточногерманский бинокль. Если бы машина была разобрана до панелей, то часовой обнаружил бы радиоуправляемый командный детонатор, который привел бы в действие взрывчатку в мешках, подвешенных к бокам осла.
  Он шел быстро, сердито.
  Он видел, как недели манипуляций были уничтожены стрелком с дальнего расстояния.
  Он не смог доложить майору Саиду Хазану.
  Он видел в девушке сокровище, и ее долгое победоносное путешествие закончилось в нескольких сотнях ярдов от цели. Фаузи почувствовал вкус унижения.
  Перси Мартинс, заполняя регистрационную форму в гостевом доме, указал свою профессию как "государственный служащий", а причину своего визита - как "отпуск".
  Его не спросили, где он хотел бы остановиться. Его перевезли из армейского лагеря в Кирьят-Шмоне в кибуц Кфар-Гилади. Он не был настолько разочарован. На стойке регистрации его встретили как ВИ П.
  Его сумку понесли. К нему относились с уважением. Ему понравился шестиэтажный гостевой дом, окруженный цветущими садами.
  Ему дали ключ.
  "Мне было интересно, - сказал он черноволосой и бровастой секретарше в приемной, - можно ли в этих краях порыбачить?" Можно ли было бы нанять удочку?"
  Перси Мартинс был никем иным, как прагматиком. Он понимал, что его брак находится в состоянии окончательного краха, что его отношения с сыном можно считать завершенными.
  Он мог трезво смотреть на свою карьеру, дважды его переводили на должность заместителя или руководителя ближневосточного отдела. Но его больше не ранили неудачи. Он мог справиться со своей домашней жизнью. Он мог смириться с тем, что для других мужчин было бы унижением в офисе. Он мог терпеть молчаливого Холта и властных израильтян. Это то, что он сказал себе. Он сказал себе: "Черт бы побрал их всех". Он бы, черт возьми, порыбачил.
  "Я бы подумал, что в этих милых маленьких ручейках, сбегающих с горы Хермон, водится форель. Обычно я предпочитаю не форель - вообще-то я любитель щуки. Не думаю, что вы знаете о щуке. Если вы любите форель, то вы бы отнеслись к щуке как к чему-то сродни паразитам. Вы увидите, что сможете выяснить для меня, конечно, узнаете. Вы очень добры.
  С ключом в руке он поплелся вверх по лестнице в свою комнату на втором этаже. Он представил, как проводит молодого Холта в кабинет Генерального директора и тихо стоит в дальнем конце комнаты. Действительно, отличная работа, Перси. Мы все гордимся тобой.
  Он сел на кровать. Он расстегнул жилет спереди. Он ослабил галстук. Черт бы побрал их всех.
  Он обхватил голову руками. Невидимый, одинокий, готовый разрыдаться.
  На ворсистом ковре рядом с креслом майора Саида Хазана лежал смятый бумажный комок. Это был чистый лист бумаги, который он смял изо всех сил в кулаке, когда телефонный звонок сообщил ему, что девушка и ее бомба не достигли цели.
  Он дал свои инструкции. В вечернем выпуске телевизионных новостей, транслируемом сирийским государственным телеканалом, девушка сделает заявление. Она говорила о своей приверженности Ливану, свободному от израильского террора, и о своей приверженности сирийскому делу и палестинской революции. А затем читатель новостей сообщал фактическую информацию о тяжелых потерях, нанесенных ЦАХАЛу и их суррогатной ОАС жертвенным героизмом девушки.
  Правда, и это было четко признано майором Саидом Хазаном, не имела значения. Северная граница зоны безопасности была закрытой территорией, там не было независимых свидетелей. Большая часть арабского мира поверила бы заявлению сирийской государственной радиостанции, чем опровержению, опубликованному Израильской телерадиовещательной корпорацией. В эфир должно было выйти сообщение о том, что молодая мусульманская девушка образцовой чистоты отдала свою жизнь в борьбе с сионистскими зверями -
  она была тщательно сфотографирована камерой, ее беременность не была замечена. По оценке майора Саида Хазана, заминированный автомобиль или заминированный осел оказали большее влияние на встревоженных шейхов, эмиров и султанов богатого нефтью Персидского залива, чем любой другой рычаг для извлечения средств. Великая истина в древней арабской пословице гласит: Враг моего друга - мой враг, враг моего врага - мой друг. Его страна нуждалась в средствах Персидского залива. Путь к этим средствам лежал через постоянные дерзкие нападения на Израиль, совершаемые молодым авангардом арабских народов.
  Может, правда и не имеет значения, но ему было неприятно сознавать, что бомба не долетела до цели. Смятая бумага лежала у его ног.
  Он потянулся к телефону. Некоторые из тех, кто приходил в его офис, были поражены, обнаружив на столе рядом с его столом четыре телефона. Однажды ходила шутка, что у него было только два уха и две руки. Неудачная шутка, потому что его уши были сожжены, остались только культи, а пальцы правой руки ампутированы. Один телефон давал ему прямой доступ к столу бригадного генерала, командующего разведкой ВВС. Второй телефон обеспечивал ему зашифрованную связь со штабом вооруженных сил в Шауре в долине Бекаа. Третий телефон дал ему внешнюю линию, четвертый подключил его к системе обмена данными разведки ВВС. Он снял трубку третьего телефона.
  Он набрал номер.
  Он разговаривал с силком. "Это ты?... Тысяча извинений, я был в отъезде, и с тех пор, как я вернулся, только встречи, еще раз встречи. Слишком долго был вдали от тебя . . .
  Как он себя чувствовал, мой питомец?... Каков был его дух? Какова была его решимость?... Питомец мой, ты бы поднял орган мертвеца ... Превосходно. Я увижу тебя, мой питомец, как только смогу покончить с этой проклятой работой. Прощай, мой питомец.
  Раздался стук в дверь, который заставил его положить трубку. Ему нравилось слышать ее гортанный иностранный голос. Ему нравилось задерживаться мыслями на гладких , чистых изгибах ее тела ...
  Он пригласил своего посетителя войти.
  Майор сказал, что Хазан протянул левую руку в знак приветствия.
  " Брат мой, добро пожаловать ... "
  В течение часа он обсуждал с этим военным командиром Народного фронта планы нападения на комплекс Министерства обороны в Тель-Авиве. Та секция, в которой располагались помещения крыла военной разведки, была обведена красными чернилами. Они обсудили метод проникновения и склонялись к морской высадке, а также размышляли о том, какой человек мог бы обладать решимостью возглавить такую миссию.
  Через час майор сказал, что Хазан вполне преодолел свою острую ярость из-за неудачи с девушкой и ее бомбой на контрольно-пропускном пункте в зоне безопасности.
  Далеко позади них, вне поля зрения, доносились приглушенные выстрелы артиллерии, а далеко впереди них ярко вспыхивали и затем опадали сигнальные ракеты, рассеивая свой белый свет в темноте.
  Холт потянул за ремни "Бергена", поерзал для большего удобства. Они были за пределами наблюдательного пункта.
  Крейн сказал: "Я же говорил тебе не смотреть на них".
  Крейн стоял спиной к сигнальным ракетам.
  - И ты так и не сказал мне, для чего они нужны.
  - Я, черт возьми, не туристический гид.
  - Почему они запускают сигнальные ракеты, мистер Крейн?
  "Из-за того, что ты смотришь на вспышки, ты теряешь способность видеть в темноте. Нам приходится проходить через участок земли НОРБАТОВ, поэтому мы устанавливаем сигнальные ракеты для освещения между позициями НОРБАТОВ и тем местом, где мы идем, мы сжигаем их приборы ночного видения. Понял?"
  - Мне бы помогло, если бы ты сказал мне об этом с самого начала.
  - Отвали, юнец.
  - Тогда давайте отправим это шоу в турне.
  Они обняли друг друга. Короткий миг. Руки обнимают друг друга, и поясной комплект впивается в живот другого, и оружие впивается в грудные клетки друг друга, и вес рюкзаков "Берген" раскачивает их.
  Это были две тени.
  Только что взошли звезды. Луна будет над ними в полночь, старая луна в последней четверти.
  Они перешли дорогу под наблюдательным пунктом.
  
  Они направились в темноту, прочь от дороги, прочь от медленно падающих вспышек.
  Они покинули безопасную зону безопасности.
  В его голове не было ничего, кроме сосредоточенности на своем дурацком падении и неясной фигуре, идущей перед ним. Ничего о Джейн, которая была его любовью всю предыдущую жизнь, ни о девушке, которая была его утешением прошлой ночью, ни о лидерах и генералах, ни о его стране. Только забота о том, куда он положил свой ботинок, и его наблюдение за Ноем Крейном впереди.
  
  13
  Все началось как непринужденная беседа.
  На аэродроме к югу от Кирьят-Шмоны была хижина, где пассажиры вертолета могли ждать своего вылета, сидя в удобных креслах из ротанга. Там был стюард, раздававший апельсиновый сок, там было радио, настроенное на армейскую радиостанцию, там было несколько горшечных цветов, которые даже полили.
  Пилот зашел в хижину, чтобы сообщить майору Цви Дану, что будет небольшая задержка, прежде чем он сможет взлететь вместе с майором и его помощником.
  - По уши? - спросил майор.
  Пилот знал Цви Дана. Пилот иногда шутил, что он водитель автобуса, что Цви Дан чаще ездит из Тель-Авива в Кирьят-Шмону, чем любая бабушка в поисках своих внуков.
  "Я стою в очереди на заправку, на техосмотр. Впереди нас завтра вылетают вертолеты".
  Поскольку пилот знал Цви Дана, он знал также, что майор работал в военной разведке. Он мог говорить свободно.
  -Где? - спросиля.
  "Большое шоу на дороге".
  "Я был вне пределов досягаемости". Цви Дан отхлебнул сока из пластикового стакана.
  "Утром по дороге поднимутся бомбардировщики, мы готовы к спасению".
  "Итак, мы в очереди, и что нового? Это старый армейский девиз "Поторопись и жди".
  
  Ребекка прочитала свою книгу почти до конца с пристальным вниманием.
  "В готовности к спасению должны быть большие силы вертолетов, это сложная цель, к которой они стремятся".
  "Каким образом?"
  "Бекаа, но не непосредственно под ракетным зонтиком, а в пограничной зоне. Проблема не в ракете, просто цель маленькая, а для маленьких целей им приходится выстраиваться более тщательно, что является обычным недостатком бомбардировщиков ".
  "Какова цель?"
  Пилот наклонился вперед и тихо сказал: "Нам сказали, что они хорошо допросили одну из тех дерьмовых свиней, которые устроили погром на автобусной станции - ну, вы знаете об этом больше меня, что все это было сделано для того, чтобы их обоих убили. Кажется, они вышли из тренировочного лагеря в Бекаа, именно туда направляются бомбардировщики ... "
  Майор Цви Дан застыл на стуле. Апельсиновый сок пролился ему на мундир.
  - Хех, я что-то не то сказал?
  Он увидел спину майора, выходящего за дверь.
  Ребекка подняла глаза и поморщилась. Она не слушала. Она вернулась к своей книге.
  Майор Цви Дан, обезумев от гнева, ворвался в ночь.
  Он распахнул дверь зала управления полетами на аэродроме. Он протопал к креслу офицера по управлению полетами. Он развернул кресло лицом к себе.
  "Я майор Цви Дан, военная разведка. Я офицер с приоритетной категорией уровня А. По секретному делу особой важности я требую немедленного вылета в Тель-Авив".
  Он запугал офицера по управлению полетами, назначив его подчиненным.
  Он едва мог в это поверить: двое мужчин направились к Бекаа, к палаточному лагерю, чтобы определить цель, уничтожить террориста, а Военно-воздушные силы планировали опередить их там на два дня и разбросать по земле кассетные бомбы. Правая рука и левая рука, разделенные световыми годами. Почему его чертова страна не может объединить свои кровавые действия?
  Он ворвался обратно в хижину. Прихрамывая, он прошелся взад-вперед по комнате, сдерживая нетерпение.
  Вошел пилот. - Вы подложили бомбу под кого-то, майор. У нас есть разрешение на взлет через десять минут.
  Это был тот же ритм продвижения, которому Холт научился во время похода по Оккупированным территориям. Но это была только репетиция. Теперь все по-другому. На оккупированных территориях Крейн шипел в его адрес проклятия, когда он пинал россыпь камней, когда он стоял на сухом дереве, когда он спотыкался и убегал от небольшой каменистой осыпи. Теперь он сам по себе, не так ли? Пришлось обходиться без посторонней помощи.
  Не то чтобы ему нужно было ругаться, когда он натыкался на камень, ему каждый раз хотелось ударить себя кулаком от отчаяния.
  Холт знал, что заданный темп рассчитан на преодоление одной мили в час. В шесть часов стемнело, в шесть снова будет светло. Они отправились через час после наступления темноты, они доберутся до своего пункта назначения за час до рассвета. Он бессознательно впитывал жаргон, положение лежа стало пунктом назначения. Десять часов в пути, нужно преодолеть десять миль. Раздетый Холт весил 168 фунтов. Он нес еще 80 фунтов"
  вес его одежды, бергена и пояса. Кроме того, он перевозил модель PM, потому что у Крейна был Armalite. Он вспомнил гонку по лужайкам перед домом в Англии, когда у него ничего не было с собой, а у Крейна был рюкзак, полный камней. Господи, какая тяжесть давила ему на спину, на бедра, на руки.
  В первый час он пинал камни, во второй - меньше. Шел третий час, и он двигался так, как показывал ему Крейн. Его нога, обутая в ботинок, продвигалась вперед, нащупывала землю, перекатывалась подушечкой стопы, проверялась. Если проверка проходила нормально, если камень держался крепко, то следовал вес. Это был проверенный ритм каждого шага, каждая поступь.
  Они могли двигаться только при свете звезд.
  Крейн был в пятнадцати ярдах впереди. В обязанности Холта входило следить за скоростью Крейна. Крейн задавал темп, Холту приходилось следовать. Крейн вырисовывался перед ним силуэтом, размытым по краям из-за мешковатых нашивок на его фигуре и на массивном Бергене. Все время он должен был находиться в пределах видимости Крейна, потому что Крейн не останавливался через каждые несколько ярдов и не оборачивался, чтобы посмотреть, поддерживает ли Холт контакт.
  Неделей раньше, перед походом на Оккупированные территории, Холт и представить себе не мог, что для передвижения по земле ночью потребуется столько мастерства и осторожности.
  Это действительно был ритм.
  Это был тот же ритм с того момента, как они пересекли дорогу под наблюдательным пунктом и направились прочь.
  Каждые 30 минут они останавливались. Холт видел, как Крейн поднимал руку, а затем отходил в сторону от линии марша. Несколько мгновений мы прислушивались, вглядываясь в темноту, Крейн и Холт сидели спина к спине, каждый охватывая 180-градусную дугу обзора. Никаких разговоров, никакого шепота, только напряжение ушей и зрения.
  На Оккупированных территориях Крейн сказал Холту, что им всегда следует пригибаться, когда они прислушиваются, присматриваются, ищут информацию о том, что за ними следят или что впереди них происходит какое-то движение.
  Крейн сказал, что собака или кошка обладают хорошим зрением ночью, потому что низкий разрез глаз позволяет им видеть силуэты большинства фигур на фоне горизонта. В те короткие моменты, когда они останавливались, Крейн сверялся со своей картой, держа над ней линзу своего бета-фонаря, работающего на тритии, который давал ему небольшое свечение, скрытое от посторонних глаз, достаточное для того, чтобы он мог видеть.
  В течение третьего часа они пересекли реку Литани.
  По пояс в быстрой воде, срываясь со скал и взбираясь обратно на скалы, так что они не оставляли следов в грязи.
  Дорог не было, и Холт видел, что Крейн избегал даже неровных дорог, которыми могли бы пользоваться жители деревни Киллайя, расположенной за рекой на востоке, или Котрани, расположенного за вершиной холма на западе.
  Холту было странно, как много он мог увидеть только при свете звезд, чего он никогда раньше не думал узнать. Он предположил, что след, по которому они шли, мог быть оставлен дикими животными, возможно, стадом горных козлов, возможно, бегом низкопробного дамана, возможно, обычной тропой гиены или лисицы.
  К северу от узкой дороги между Киллайей и Котрани, на четвертый час пути, они были высоко над Литани, пересекая круто уходящий вдаль склон скалы. На склоне они двигались боком, как крабы. Когда им пришлось пересечь верхние границы боковой долины, Холт увидел, что Крейн немедленно изменил направление, как только они были обозначены. Ему объяснили, почему они не стали подниматься на верхние гребни холмов, Крейн сказал ему, что военные, скорее всего, находятся на возвышенности, базовая подготовка офицеров заключалась в поиске наиболее выгодной точки обзора. Мышцы ног Холта испытывали адское напряжение, когда он пытался удержать равновесие под весом Бергена, когда они ползли по наклонной, неровной земле.
  К пятому часу он начал проседать на RP. Ему показалось, что точки сбора, где они останавливались на несколько минут каждые полчаса, расходятся все дальше друг от друга. Он знал, что это для отвода глаз, он знал, что чувствует усталость от ночного марша. На RPS он сел, прислонившись к плечу Крейна, и ему пришлось сильно ткнуть его локтем в ребра, чтобы напомнить ему, что остановка на RP была не для восстановления, а для проверки того, что путь впереди свободен, что путь позади не скомпрометирован.
  Он прошел половину первой ночи, и ему предстояло пройти три ночи маршем, чтобы добраться до палаточного лагеря, а затем предстоял марш-бросок обратно. Боже, и он устал, а ведь прошла только половина первой ночи. Он слышал, как вздымается его грудь, он чувствовал, как тяжело дышат его легкие. Крейн молчит, как будто вышел прогуляться в парк....
  Чертов мужик.
  Ребекка ехала из аэропорта Sde Dove в северной части Тель-Авива, через весь город.
  Майор Цви Дан сидел рядом с ней, все еще сердитый, молчаливый. Улицы были полностью освещены. Яркие витрины магазинов, толпы на тротуарах, переполненные кафе. Гнев разъедал его. Старики и молодежь прогуливались по улицам, разглядывали витрины, смеялись, шутили и пели, а двое мужчин, менее чем в сотне миль к северу, пробирались в темноте через реки, по скалистым склонам, все дальше и глубже углубляясь на территорию врага. Логика вылетела у него из головы, унесенная его вспыльчивостью.
  Он бы не сказал, что хочет, чтобы жители Тель-Авива поспешили в синагоги и вознесли молитвы, или что они должны заткнуть рты, выключить музыку, на цыпочках пройти по Дизенгофф, но его гнев усилился при виде стольких людей, которые так мало знали и еще меньше заботились.
  Она высадила его на Каплан, за Давидовыми воротами министерства. Она что-то сказала ему о том, во сколько она приедет утром, но он не расслышал ее. Он побежал так быстро, как только позволяла его искусственная нога, к барьеру и ночным часовым. И он не мог найти свой пропуск ... И его пропуска не было в нагрудном кармане ... И его пропуск был в его окровавленном заднем кармане. Он мог бы быть премьер-министром, мог бы быть главой администрации, он не вошел бы в ворота Дэвида, если бы не нашел свой пропуск в бумажнике в заднем кармане брюк.
  Ему позволили пройти. Сами они не торопились. Такова была манера часовых, маленьких людей, наделенных властью, никогда не лезть за человеком, который спешит.
  Он направился к зданию крыла , занимаемого ВВС
  Персонал.
  И как он повредил ногу, когда пытался вбежать в здание, еще одна проверка его пропуска Вверх по лестнице и в коридор, используемый ночными дежурными, еще одна проверка его пропуска ... по коридору и в освещенную флуоресцентными лампами комнату, которая была отделом военного управления израильских ВВС. Большая, тихая комната, где дежурные мужчины и женщины разговаривали тихим шепотом, где радио было выключено, где телетайпы мурлыкали свои бумажные сообщения.
  Комната, по бокам которой висят огромные настенные карты, а в центре - стол с операционным пультом. Именно из этой комнаты поддерживалась голосовая связь на большом расстоянии с транспортниками Hercules, выполнявшими медленную одинокую миссию по спасению в Энтеббе, и из этой комнаты также F16 направлялись за тысячи миль к месту нанесения ударов по штаб-квартире Организации освобождения Палестины в Тунисе и иракскому ядерному реактору ОСИРАК за пределами Багдада. Те, кто работал в этом зале, считали себя элитной резервной силой элитного подразделения израильского потенциала нанесения ответного удара. Те, кто работал в комнате, сначала с недоумением, затем с весельем посмотрели на входящего, прихрамывая, армейского майора.
  В этой комнате царило полное спокойствие. Сдержанное спокойствие было силой мужчин и женщин, которые поддерживали боевых пилотов. Майор Цви Дан отказался от спокойствия. Он был грязным, он устал, его волосы были растрепаны.
  Все взгляды были устремлены на него.
  Девушка-офицер со знаками отличия лейтенанта на погонах соскользнула со стула, чтобы перехватить его.
  - Мне нужно немедленно встретиться с дежурным бригадиром.
  Майор Цви Дан тяжело дышал. Ни в каком состоянии, только не с искусственной ногой.
  - В связи с чем, майор?
  "В связи с секретным делом".
  - Хотите верьте, майор, хотите нет, но все мы, кто здесь работает, имеем определенный допуск к секретной работе.
  Позади нее раздался тихий взрыв смеха. Она была хорошенькой девушкой с каштановыми волосами, собранными высоко на макушке, в обтягивающей блузке-батисте, юбке почти мини и коротких белых носках, аккуратно сложенных.
  - Пожалуйста, немедленно организуйте мне встречу с дежурным бригадиром.
  - Он спит.
  - Тогда ты должен разбудить его, - прорычал Цви Дан.
  "Правила требуют , чтобы ... "
  Цви Дан склонился над ней. - Юная леди, я сражался за эту забытую Богом страну еще до того, как вы стали достаточно взрослой, чтобы подтирать свою крошечную попку. Так что избавьте меня от ваших правил и немедленно идите и разбудите его.
  На этот раз он заорал на нее, и она заорала. Сначала она бросила на него неприязненный взгляд, но пошла и разбудила дежурного бригадира.
  Он был не в духе. Это был усталый, бледный мужчина с седыми растрепанными волосами и шепелявым голосом.
  - Майор, я дежурю по восемнадцать часов в ночную смену.
  В течение этого времени я отдыхаю два часа. Мои сотрудники знают, что меня можно отвлекать от отдыха только по делу чрезвычайной важности. В чем дело?"
  
  "Завтра у вас забастовка против лагеря Народного фронта в Бекаа, расположенного на 35.45 долготы и 33.38 мили
  широта".
  - У нас есть.
  "Это должно быть отменено".
  - С чьего разрешения?
  -Мой.
  "Забастовка была санкционирована начальником штаба".
  - Тогда он не понимал, что делает.
  - Расскажите мне еще, майор.
  - Этот лагерь не должен подвергаться нападению.
  - В чем дело? У нас там есть пленники?
  "Нет".
  Дежурный бригадир проницательно посмотрел на майора Цви Дана, как будто его раздражение исчезло, как будто теперь его забавляла эта головоломка.
  - У нас намечается наземная операция, о которой начальник штаба не знает?
  "Есть задание. Начальник штаба не был бы осведомлен о мелких деталях".
  - В тот лагерь?
  - Против этого лагеря проводится операция.
  - Миссия ЦАХАЛА? - спросил я.
  "Нет".
  "Очаровательно, так кто же это может быть? Американцы, "мальчики с пончиками"?"
  "Британцы".
  - Значит, британцы отправились гулять по Бекаа, не так ли? Сколько их?
  -Двое.
  "Двое британцев в Бекаа. Что они пошли делать, собирать грейпфруты...?"
  - В этом деле нет ничего, что могло бы вас позабавить. - Майор Цви Дан долгое время холодно смотрел в лицо дежурному бригадиру. Холод исходил от свежести его воспоминаний. Двое мужчин в боевых костюмах, с тяжелыми рюкзаками "Берген", с бородатыми темными лицами, намазанными кремом, с оружием для убийства. "Во взаимодействии с нашим отделом военной разведки британцы направили двух человек в Бекаа, чтобы проникнуть в этот лагерь, опознать убийцу их посла в Советском Союзе и застрелить этого человека".
  "Политика Израиля, майор, политика страны, которая платит вам зарплату, заключается в том, чтобы нанести удар по источнику терроризма. Из этого лагеря было предпринято нападение на вашу страну. От нас ожидают и требуют, чтобы мы нанесли ответный удар".
  "Если вы разбросаете несколько бомб, вы можете нанести ущерб, а можете и нет".
  - От нас этого ждут.
  "Вы разобьете лагерь. Вы уничтожите реальный шанс убить одного человека, чья смерть важна. Отправьте эту атаку завтра утром, и вы убедитесь, что через два дня пара отважных людей прибудет на свою целевую позицию и не обнаружит ничего, по чему можно было бы стрелять.
  Бригадир, сколько раз вы убиваете людей, которых хотите убить, несмотря на все Фантомы и вес бомбы?
  - Благодарю вас, майор.
  - Что это значит?
  - Что я разбужу начальника штаба ВВС. Где ты будешь?
  Он записал в блокноте свой добавочный номер. Он вырвал страницу и протянул ее дежурному бригадиру.
  "Всю ночь".
  "Я ничего не обещаю, я просто ставлю проблему выше".
  В комнату вернулась тишина.
  Все они, сидя за своими столами, консолями, таблицами и картами, вместе с дежурным бригадиром смотрели на хлопающую вращающуюся дверь и слышали неровные удаляющиеся шаги.
  Девушка-офицер спросила: "Чем мы обязаны британцам, сэр, их эмбарго на поставки оружия, их критике в наш адрес?"
  Дежурный бригадный генерал сказал: "Британцы собирались повесить моего брата в 1947 году, когда он служил в Иргун.
  Они дали ему отсрочку на 48 часов, прежде чем он должен был отправиться к палачу. Я был тогда маленьким мальчиком, и первыми людьми, которых я научился ненавидеть, были британские солдаты, захватившие в плен и пытавшие моего брата, а двадцать лет спустя я был гостем в их штабном колледже Королевских военно-воздушных сил. Мы обязаны им только тем, что лучше для нас, и это решение, к счастью, не мое".
  Ранним вечером голова майора Цви Дана лежала на его руках, которые были разложены на столе.
  Телефон стоял совсем рядом с ним и молчал.
  Конец седьмого часа первого ночного марша, время четырнадцатого перерыва на точке сбора.
  Над ними, высоко на крутом склоне, виднелись огни деревни Мейдун. На предыдущем пункте сбора Крейн показал обозначение деревни на карте, включил бета-подсветку, чтобы Холт мог ее увидеть, а затем Крейн покачал головой, как будто это место было плохой новостью.
  Холт знал, что Крейн уже нарушил один из своих библейских законов. В Библии, согласно пророку Крейну, говорилось, что они не должны приближаться к деревне ближе чем на тысячу ярдов. Но, черт возьми, другого выхода не было. Они двигались по склону ниже деревни и выше Литани, где она быстро текла в узком ущелье. Они были зажаты. Это было ублюдочное место, и правила были нарушены. На дальней стороне ущелья Холт мог следить за движением фар, извивающихся на дороге, ведущей на север. На западе была шиитская деревня, под ними протекала стремительная река. На востоке проходила главная военная дорога.
  
  Холт услышал, как упал камень. Он услышал, как камень сдвинулся с места под ним. После долгой ночной прогулки в тишине его слух стал чище, чем когда-либо прежде.
  Он замер. Крейн, стоявший рядом с ним, наполовину приподнялся. Крейн превратился в согнутую статую. Внизу по склону заскользили еще камни. Крейн показал Холту ладонь в знак того, что ему не следует двигаться.
  Послышался молодой пронзительный свистящий голос, а затем резкий собачий лай. Свист, лай и падающие камни приближались.
  Рука Крейна лежала на плече Холта, подталкивая его вниз, пока его лицо не коснулось прохладной пыли скалистого склона.
  Боже, неужели здесь все закончилось? Не преодолев и трети пути, не пройдя и восьми миль от стартовой площадки. Моли Бога, чтобы это не закончилось из-за того, что деревенский мальчишка отправился со своей собакой за кроликами в кустарник на берегу реки Литани. Он попытался контролировать ритм своего дыхания.
  Дыхание было еще одной главой библии Крейна.
  Все сводилось к контролю дыхания, поддержанию его регулярности, плавности, глотанию. Сначала он почувствовал запах мальчика, а потом увидел его.
  Пахло мочой и кормом для животных. Это был плодородный сладкий запах. Ни привкуса сигарет во рту, ни приторного запаха зубной пасты, ни запаха мыла на лице.
  Он отчетливо почувствовал запах мальчика за мгновение до того, как увидел его.
  Сначала мальчик был теневой фигурой. Мальчик материализовался как призрак из темноты внизу, но приближался быстро, легко взбираясь по крутой тропинке, сбегающей от деревни к речному ущелью. Это был момент, когда все могло закончиться. Крик был бы услышан в деревне, крик разбудил бы деревню. Крик страха заставил бы мужчин деревни бежать, хватаясь за свое оружие. И там была собака.
  
  Собака следовала за мальчиком по пятам, вприпрыжку следуя за ним, то останавливаясь, чтобы понюхать или поднять заднюю лапу, то догоняя мальчика. Он знал, что в каждой деревне есть арсенал.
  В каждой деревенской общине должны были быть автоматические винтовки, реактивные гранатометы и пулеметы. Ему стало интересно, держал ли Крейн руку на рукояти своего ножа из плетеного шнура. Он мог проследить за линией подъема мальчика и увидел, что мальчик с собакой, следовавшей за ним по пятам, пройдет менее чем в дюжине ярдов от них. Он попытался замедлить дыхание, совладать с бешеным сердцебиением.
  Мальчик шел вровень с ними, не сбавляя шага.
  Мальчик не подозревал о них. Долгие секунды в жизни молодого Холта. Не хотел смотреть, не хотел видеть.
  Закрыл глаза. Не хотел знать о моменте открытия, если такова была их судьба. Если Крейн зарежет мальчика ножом, то мальчика хватятся и будут искать, а когда его найдут, то нападут на след его убийц. Камень, который, казалось, вонзался в плоть у него в паху, становился острее и резче с каждым мгновением, пока он лежал на нем ничком. Он был прижат к телу Крейна, и не было ни малейшего движения. Его мочевой пузырь, казалось, наполнился до боли. Под коленом впервые почувствовалась судорога. В ноздре застрял сухой лист. Он хотел пописать, хотел выпрямить ногу, хотел чихнуть, и если он описывался, двигал ногой или чихал, то миссия заканчивалась, не успев начаться.
  Он услышал рычание собаки.
  Мальчик был выше их, он шел быстро. Мальчик позвал собаку, чтобы она поймала его.
  Холт чуть приоткрыл глаза. Собака была в двух-трех ярдах от них. Собака была худая, как щепка, тигрово-коричневая, как он полагал, она встала на задние лапы, защищаясь, и зарычала на Крейна.
  
  Мальчик бросил камень и громче позвал собаку.
  Рычание было рокотом подозрения. Его мочевой пузырь разрывался, спазматическая боль распространялась, чихание усиливалось.
  Собака взвизгнула. Второй камень, брошенный мальчиком, попал ей прямо в шею.
  Мальчик повысил голос, чтобы крикнуть, чтобы собака подошла.
  Он слышал, как звуки удаляются. Он слышал, как мальчик и его собака удаляются по тропинке на склоне холма. Он лежал ничком. Он чувствовал только изнеможение, он чувствовал себя слишком усталым, чтобы испытывать облегчение.
  Он почувствовал, как рука Крейна легла ему на плечо и потянула его встать.
  Губы Крейна приблизились к его уху, почти беззвучно прошептав:
  - У нас есть время помириться.
  - Я все сделал правильно?
  "Это было не ополчение, не солдаты, просто ребенок. Это ничего не значило".
  Крейн поднялся на ноги и направился прочь. Холт дал ему пройти пятнадцать шагов, затем сделал первый шаг сам.
  Он вспомнил слова песни и беззвучно произнес их про себя:
  "Пожелай мне удачи, когда машешь мне на прощание, пожелай мне удачи, пожелай мне удачи, пожелай мне удачи ... "
  И ему показалось, что он услышал ее голос.
  - Не веди себя по-детски, Холт.
  Он думал, что ненавидит себя. Он мог бы видеть, как мальчика зарезали. Он никогда не видел лица мальчика, он не знал его имени. Он ничего не знал о мальчике и мог бы обрадоваться, если бы Крейн почувствовал необходимость вонзить свой нож с коротким лезвием в живот мальчика, если бы Крейн провел острой сталью по горлу мальчика. Если бы мальчик свернул с тропинки, если бы мальчик пришел посмотреть, почему зарычала его собака, тогда Холт приветствовал бы убийство мальчика. Как будто в нем произошла кардинальная перемена, как будто он больше не был тем человеком, который жаловался Ною Крейну на пытки палестинца. Он был запятнан душой.
  Он мог вспомнить, как вчера, когда ему было десять лет, прошло три дня после его десятого дня рождения, и он гулял со своим другом на каникулах у реки, протекавшей недалеко от его дома. Он нашел лису с задней лапой, удерживаемой тонкой режущей проволокой от кроличьего силка. Вокруг проволоки было пятно крови, немного выше сустава задней лапы лисицы, где проволока глубоко вошла в мех и кожу. Под проволокой задняя лапа свисала под дурацким углом. Он знал, и ему исполнилось всего три дня после его десятого дня рождения, что собаку-лису уже не спасти, потому что лапа была серьезно повреждена. И он все равно не смог бы освободить ее, потому что собака-лиса оскалила зубы на него и на его друга и укусила бы любого из них, если бы они подошли достаточно близко, чтобы снять другой конец проволоки с пня орешника, вокруг которого она была намотана. Они взяли с берега реки отшлифованные камни и бросали их в лису до тех пор, пока не оглушили ее, не смогли приблизиться к ней, и еще большим количеством камней они забили лису до смерти. Все время, пока он убивал лису, он громко плакал. Он до сих пор помнил, как плакал по-детски в своей спальне той ночью. И теперь он мог бы ликовать, если бы мальчика пырнули ножом.
  Он последовал за Крейном. Продолжение "Библии Крейна". Он смотрел справа от Крейна, так что движущаяся фигура находилась на периферии его зрения. Крейн сказал, что так ему будет лучше видно.
  Он учился. Он менялся.
  Каждую позднюю весну и каждую позднюю осень посол Соединенных Штатов приглашал премьер-министра Соединенного Королевства на ужин в великолепной официальной резиденции в лондонском Риджентс-парке. В течение этих двух вечеров в году горел свет, напитки лились рекой, гостеприимство было теплым. Таков был стиль этих двух вечеров, на которых премьер-министр должен был присутствовать в компании избранных членов Кабинета министров, чьи обязанности особенно влияли на отношения
  "через канализацию" вместе с крупнейшими промышленниками, имеющими коммерческие связи с Соединенными Штатами. С американской стороны перелет через Атлантику совершит государственный секретарь. В первую очередь это были общественные мероприятия, но они позволяли свободно обмениваться идеями и взглядами.
  Теплая влажная ночь. Туман, поднимающийся с лугов парка. Туман снаружи сгущался на подъездной дорожке из-за выхлопных газов автомобилей с шоферами.
  Ночной воздух был насыщен хорошим настроением, гости шумно прощались.
  Премьер-министр тепло пожал руку послу.
  - Чудесный вечер, как всегда.
  - Хорошая ночь для празднования, премьер-министр.
  У подножия лестницы люди из Отдела окружили машину премьер-министра, освещенный салон манил к себе. В полицейской машине, стоявшей на заднем сиденье, раздалась трель радиосвязи. Если и был какой-то недостаток в организации вечера, то он заключался в том, что посол и премьер-министр сидели за ужином на противоположных концах стола и едва обменялись парой слов.
  "У тебя есть преимущество передо мной, что же тут особенного праздновать?"
  "Американский триумф в войне с терроризмом.
  Мы очень гордимся вами, я хотел сказать вам об этом весь вечер".
  -Какой триумф?
  "У нас есть база ВВС в Виченце на севере Италии. Две ночи назад охрана нашей базы, американские сотрудники, подобрали ливанца на заборе по периметру. Он был в укрытии и проверял систему безопасности с помощью карманного прицела PNV. Извините, это пассивное ночное видение. Наши ребята втолкнули его прямо внутрь, прямо в караульное помещение.
  Служители Ветви заерзали. Другие гости почтительно стояли вне пределов слышимости и выстроились в очередь, чтобы выразить свою благодарность.
  - А что говорят итальянцы? - спросил я.
  - В этом вся прелесть. Примерно сейчас мой коллега в Риме проинформирует итальянцев, что наш пленник в настоящее время находится на транспортнике ВВС США и направляется в Штаты. На этот раз никакой путаницы. Но я прыгаю ... Я еще не добрался до части выбора ".
  Очередь гостей росла. Водитель премьер-министра заглушил двигатель "Ровера".
  "Часть выбора такова ... Рейс 840, Рим - Афины весной 86-го, взрыв на высоте 15 000
  футс отрывает кусок от фюзеляжа, через который всасываются четверо пассажиров. Трое из этих четверых - граждане США. Источник взрыва находился под сиденьем, которое занимала ливанка, которая спрятала взрывчатку перед выходом в Риме. Хорошо, ты со мной? Выбор есть. Эта женщина села на борт в Каире, чтобы переправиться в Рим. Ее провожал мужчина, помеченный как палестинец, у нас есть его описание, у нас есть отпечатки его пальцев на корешках билетов, оставленных в Каире при регистрации.
  Он у нас организатор, а женщина - просто курьер. Этот мужчина - тот самый джокер на ограблении в Виченце. Отпечатки совпадают. Этот ублюдок сейчас на большой птице, премьер-министр, он направляется на базу Эндрюс, а затем в тесную военную ячейку. Вот почему вы можете присоединиться ко мне в праздновании ".
  - Замечательно, - мягко произнес премьер-министр.
  "Вы помните, что сказал президент. Он сказал этим свиньям: "Вы можете бежать, но вы не можете спрятаться". Это то, что мы доказываем. Впервые мы можем облечь дела в слова, превратить разговор в действие. Мы считаем, что это поворотный момент в войне с международным терроризмом. Вам не холодно, премьер-министр? ..
  - Не холодный.
  "Это происходит впервые, и это первый раз, который имеет значение. Сэм идет впереди, Сэм входит первым, это наш праздник ".
  "Прекрасная удача", - отстраненно произнес премьер-министр.
  "В этой игре вы зарабатываете свою удачу. Послушайте, мы уже год знаем, что этот человек был в Ливане и за его пределами, в Дамаске или в долине Бекаа. Мы рассмотрели все военные оценки относительно ввода войск в Бекаа, чтобы высадить его там. Это невозможно, ни за что. Бекаа поглотила бы дивизию морской пехоты, это был наш лучший совет, и даже если бы мы вошли, нам бы никогда не выбраться ".
  - Вы очень хорошо информированы.
  "Во-вторых, мой номер три здесь раньше был в Бейруте ... Мы бы столкнулись с риском того, что заключенных проведут парадом по Дамаску, в адском беспорядке. Поездка в Ливан не была целью этого отвлекающего маневра. Это первое, что имеет значение. Премьер-министр, не за ваш счет, конечно, но в данный момент мы чувствуем себя очень комфортно, очень оптимистично. Видите ли, что действительно важно, так это не просто очная ставка с этими людьми, а передача их в суд. Убийство - это мелочь на фоне всей строгости суда ".
  Премьер-министр улыбнулся в знак поздравления и спустился по ступенькам к машине. Двигатель кашлянул, дверцы захлопнулись. Машина тронулась с места, за ней последовала резервная копия.
  Возраст премьер-министра свидетельствовал об усталости от должности и ответственности. Раздался долгий вздох усталости.
  - Сообщите в мой офис, чтобы генеральный директор был наготове. Я позвоню ему с Даунинг-стрит, как только доберусь туда.
  Премьер-министр откинулся на спинку сиденья. Сотрудник отделения, сидевший на переднем пассажирском сиденье, передал инструкцию.
  - Что вы должны сделать? - тихо спросил личный секретарь.
  - Мне просто нужно кое-что отменить. Тебе не о чем беспокоиться.
  Он мечтал о рыбе, которую поймает, в тайниках его сознания во сне было воспоминание о разговоре, который состоялся у него в баре гостевого дома с трактористом из кибуца Кфар Гилади. Не быстрая река для ловли рыбы, а пруд рыбной фермы, не мухи и не приманки в качестве наживки, а черви из компостной кучи. И к черту традиции. Перси Мартинс мечтал о плотных линиях ...
  пока колокол не взорвался у него в ухе, как большая прыгающая радуга.
  Пошарив на ощупь, он нашел выключатель. Он снял телефонную трубку.
  "Мартинс".
  - Это безопасная линия?
  "Нет".
  "Черт возьми, я здесь".
  - Боже... Добрый вечер, сэр.
  - Доброе утро, Перси. Наши друзья, где они?
  "Исчез".
  - Ты можешь связаться с ними?
  "Нет".
  - Почему бы и нет?
  
  Мартинс выпрямился в постели. - Потому что, сэр, у них нет, э-э, телефона. На самом деле они несут более восьмидесяти фунтов веса. Я бы рискнул, сэр, предположить, что вы или я едва ли смогли бы поднять восемьдесят фунтов веса, не говоря уже о том, чтобы пройти с ним долгий путь.
  Спасибо, Перси. Это все детали, которые мне нужны. Просто подтверди для меня, что у тебя есть какие-то средства связи с ними на случай, если ты захочешь вернуть их в срочном порядке ".
  - Это не включено, сэр. На самом деле об этом не может быть и речи. У нас вообще нет средств.
  - Спасибо, Перси. Продолжай в том же духе. И до свидания.
  Мартинс положил трубку. Он выключил свет.
  Он не мог снова найти для своего разума удовольствие от выгибающегося стержня. Он подумал о двух мужчинах, борющихся всю ночь, удаляясь все дальше от безопасности, и был чертовски рад, что у этих двоих не было при себе радиопередатчика / приемника, их невозможно было вспомнить.
  Медленно, как кошка у камина, которую потревожили, майор Цви Дан открыл глаза. Он посмотрел поверх своих рук в другой конец комнаты.
  Девушка, Ребекка, сидела в единственном мягком кресле в комнате, в руках у нее была новая книга.
  -Сообщение?
  Она покачала головой.
  Он поморщился. "Я больше ничего не могу сделать. Если я поднимусь выше, то начну противодействовать".
  - Тебе придется подождать. Кофе?
  Он махнул рукой, отказываясь. Они не будут пить кофе, Ноа Крейн и Холт, которые направлялись в Бекаа.
  
  "Если они нанесут удар по палаточному лагерю, я уволюсь. Если они разбомбят этот лагерь, они добьются моей отставки".
  Она с любопытством посмотрела на него. - Почему это так важно для тебя?
  "Потому что ... потому что ... " Майор Цви Дан сильно потер глаза, чтобы прогнать сон. Он закашлялся от мокроты, застрявшей в горле. "Потому что ... из-за этого мальчика, из-за Холта. Он не должен быть там, он не подготовлен для этого. Было бы преступлением, если бы мы сорвали их усилия ".
  Он уронил голову на руки. Его глаза закрылись.
  Телефон рядом с ним молчал.
  "Премьер-министр, они не могут быть отозваны, потому что у них нет радиопередатчика / приемника. Вес каждого из них, без радиопередатчика / приемника, превышает восемьдесят фунтов. Я бы рискнул предположить, что вы или я едва сможем поднять восемьдесят фунтов веса, не говоря уже о том, чтобы пройти с ним через всю страну.
  Премьер-министр сидел в толстом халате перед потухшим камином в отдельной гостиной. Генеральный директор раскурил свою трубку, не обращая внимания на клубы дыма, которые он пускал по маленькой комнате.
  "У них нет с собой рации, потому что рация и резервные батареи увеличили бы вес каждого человека как минимум на 10 фунтов. Кроме того, радиопередачи, какими бы тщательно замаскированными они ни были, предупреждают врага.... Могу ли я спросить вас, что подорвало ваш энтузиазм по поводу этой миссии?"
  Премьер-министр подыскивал слова, запинаясь от усталости. Сообщалось о разговоре с американским послом. Премьер-министр тяжело опустился в кресло.
  - Я хочу, чтобы им перезвонили.
  - И ты не можешь получить то, что хочешь.
  Четыре часа утра. Бой курантов Биг-Бена разносился порывами ветра, огибая огромные тихие здания Уайтхолла.
  "Меня уговорили на то, с чем я никогда не должен был позволить себе согласиться".
  "Мы независимая страна, мы не считаемся с мнением Соединенных Штатов Америки".
  - Ты втянул меня в нечто идиотское.
  - Ты сказал мне, что тогда потребуешь мою голову.
  Генеральный директор не испытывал страха перед главой правительства. Холодная улыбка. "Может быть, вы волнуетесь из-за своей головы?"
  - Это дерзко.
  - Премьер-министр, мне было бы неприятно думать, что единственной причиной, по которой вы санкционировали эту миссию, было желание похвастаться перед нашими кузенами за морем.
  - Вы сделали меня заложницей.
  -К чему? - спросиля.
  "За удачу, за судьбу этих двух мужчин. Подумайте о том, что я буду думать, если их схватят, подумайте, если их проведут парадом по Дамаску, подумайте, что сирийский режим может сделать из этого, подумайте об унижении для нас ".
  Генеральный директор рубанул воздух своей трубкой. "Послушайте меня. Это не имеет никакого отношения к тому, чтобы выиграть очко у наших американских союзников, к хвастовству перед Овальным кабинетом.... Послушайте меня. Ваш посол был убит. Этого было бы достаточно, чтобы оправдать гораздо более разрушительный ответ, чем эта миссия, но мисс Джейн Каннинг была одной из моих. Мисс Джейн Каннинг тоже была убита. Я не потерплю убийства одного из моих людей. Рука моей мести тянется по другую сторону холма, к горлу несчастного человека, который был настолько глуп, что убил мисс Джейн Каннинг. Вы слышите меня, премьер-министр?
  Он возвышался над премьер-министром. Он сердито посмотрел премьер-министру в лицо. Он пососал трубку. Он потянулся за спичками.
  
  - Как скоро я узнаю?
  "На подносе лежит голова Абу Хамида, моя или ваша?" Генеральный директор усмехнулся. - Три или четыре дня.
  Он вышел сам. Премьер-министру показалось, что закрывшаяся за его спиной дверь была подобна пробуждению от кошмара.
  Ровно за час до рассвета они достигли первого положения лежа.
  Место для посадки было выбрано Крейном по аэрофотоснимкам. На фотографиях этого участка верхней местности высоко над Литани и деревней Йохмор не было видно ни следов войск, ни пасущихся стад.
  Там была масса больших, зазубренных, потрескавшихся от ветра и снега камней.
  Они миновали ЛУП, продвинулись еще на двести ярдов, а затем сделали осторожный круг.
  Согласно библии Крейна, это способ убедиться, что за ними никто не следит.
  Среди камней Крейн помог Холту снять "Берген". Целый час они сидели спина к спине, насторожившись, прислушиваясь и наблюдая.
  - Полагаю, ты считаешь, что заслужил немного сна, - прошептал Крейн.
  Холт был слишком измотан, чтобы ударить его, слишком измучен, чтобы смеяться.
  Быстро наступил рассвет, распространяя серую пелену над неровными хребтами Джебель-бир-эд-Дахра. Новое утро в Ливане.
  
  14
  Абу Хамид потянулся, сплюнул на земляной пол рядом со своей раскладушкой и встряхнулся, просыпаясь.
  Свет пробивался сквозь плохо закрепленные щели в пологах палатки. Он окинул взглядом короткую внутреннюю часть и увидел, что на кровати Фаузи никто не спал.
  Так и не было получено никакого объяснения того, почему Фавзи приходил и уходил. Абу Хамид снова сплюнул, затем развязал тесемки, скреплявшие клапаны. Он зевнул, запрокинув голову. Он проспал семь часов и все еще был измотан. Он выспался, но не отдохнул, потому что всю ночь в его голове царила суматоха, мысли разбегались со скоростью старого двигателя. В его голове звенели воспоминания, накопившиеся за многие годы его жизни.
  Солнце било в палатку. То, что он открыл клапаны, было сигналом для мух начать их ежедневное преследование.
  Из-под кровати он достал свой личный рулон туалетной бумаги. В этом мире у него было так мало своего, что он так высоко ценил свою личную туалетную бумагу. Он направился в уборную.
  В зоне для приготовления пищи горел огонь. В воздухе витал густой запах тушеного мяса и сухой аромат готовящегося хлеба. Он хорошо подобрал их повара, хорошего парня, который заслужил свое отсутствие на стрельбище и на дневных учениях на склонах холмов и в вади. Он мог бы сделать из каждого из них бойца, кроме повара. Повар никогда не стал бы бойцом против Израиля, но ни один из других новобранцев не приготовил бы тушеную козлятину так, как этот мальчик. Он заслужил, чтобы его оставили заготавливать дрова, ставить силки на кроликов, выкапывать холодильную камеру, ходить в деревню за овощами. Он прошел мимо кухни. Он окунул палец в медленно бурлящий водоворот в кастрюле. Он склонил голову, изобразив удовлетворение, и повар с широкой улыбкой наклонил голову, принимая комплимент.
  За ширмой уборной выстроилась очередь новобранцев. С расстояния в несколько ярдов Абу Хамид слышал жужжание мух.
  Его воспоминания были связаны с тем, что ему рассказывали о давно минувших временах, о временах до его рождения, о его дедушке, который был торговцем зерном, достаточно успешным, чтобы владеть виллой недалеко от моря в Яффо, городке, который сионисты теперь называют Яффо и который был поглощен ростом Тель-Авива. С тех пор, как он был маленьким ребенком, ему рассказывали о доме его дедушки на территории нынешнего Израиля. Его отец сказал ему, что в здании теперь находится ресторан итальянской кухни. В его семье не было фотографий дома, но ему сказали, что комнаты выходили в небольшой внутренний дворик, который в давние времена был затенен решеткой из виноградных лоз.
  Однажды, много лет назад, он сказал своему отцу, что однажды переступит порог этого дома, будет стоять в этом дворе или умрет по дороге к этому дому.
  Его отец пожал плечами, пробормотал: "Если Богу будет угодно..." - и поцеловал его в щеку, когда он уходил в ряды Народного фронта.
  Унаследованная память подсказала ему, что его дедушка и его бабушка, его отец и его мать, его дяди и тети были изгнаны из своих домов в Яффо в 1948 году, когда началась война с арабскими армиями. Дом его деда остался позади, зернохранилище в доках было заброшено и разграблено, чтобы прокормить поток еврейских поселенцев, прибывающих из Европы.
  Абу Хамид встал в очередь, чтобы воспользоваться уборной. Он подошел к началу очереди, встал во главе и крикнул новобранцу внутри, чтобы тот пошевелился и выходил.
  Его дед и племя, которое он возглавлял, поселились в лагере беженцев на холмах над Иерихоном зимой 1948 года. Он узнал о голоде, холоде и отсутствии крова в лагере на Западном берегу реки Иордан, об отсутствии средств у правительства юного короля Хусейна, об отсутствии материалов, предоставляемых начинающими организациями по оказанию помощи. Его родители поженились в Яффо, были немногим старше детей, его отец работал у его деда в бухгалтерии предприятия, но их собственные первенцы родились только после того, как попали в сырой холод лагеря беженцев. Ему сказали , что он родился в 1960 году
  В палатке, что его мать чуть не умерла от пневмонии после его рождения.
  Новобранец вышел из уборной. Вместе с ним повеяло запахом, словно выпущенным из-за ширмы.
  Он глубоко вздохнул и поспешил внутрь. Он присел на корточки над ямой. Он задержал дыхание. Он сжимал рулон мягкой желтой бумаги.
  Первые воспоминания были о лагере беженцев. О жестокой летней жаре, когда солнце с ясного неба падало на пыль и камни на склонах холмов, о холоде, дожде и ветрах зимой, когда тропинки лагеря напоминали бегущие по реке реки, а стоки выгребных ям переполнялись, и не было школы для детей, и не было для них места за колючей проволокой по краям лагеря. Было отчетливое воспоминание о боях на холмах над лагерем, когда ему было семь лет, и о виде отступающих иорданских войск, и о вздымающихся облаках пыли от преследующих их израильских танков с полугусеницами гусениц. Теперь он отчетливо помнил, как его дед уводил свое племя еще дальше от дома, который теперь был итальянским рестораном. Они присоединились к толпе беженцев - их ноги покрылись волдырями, а живот раздулся от голода, - которые пересекли мост Алленби через реку Иордан под прицелами израильтян и перебрались в новые палатки в новом лагере на окраине города Амман.
  Там поблескивали две яркие булавочные головки.
  Ему светили два рубиново-красных огонька. Огни находились в теневом сгибе экрана, там, где он достигал земли вокруг ямы. Он знал, что видит, но смотрел зачарованно, принужденно вниз, на огни, пока не разглядел пожелтевшие обрубки оскаленных зубов и серые иглы усов. Крыса. Дыхание вырывалось из его тела. Ему пришлось снова глотнуть воздуха, зловонного воздуха внутри экрана. Он наблюдал за крысой, он молился, чтобы крыса не зашла ему за спину, где он не смог бы увидеть, приблизилась ли она к спущенным штанинам у его лодыжек.
  Он тщательно ощупал шрам на своем лице. Он боялся глаз-бусинок крысы. Со спущенными штанами на лодыжках у него не было возможности ударить крысу ногой.
  Он вспомнил школу в лагере под названием Вахдат. Он помнил поддержку светловолосой учительницы из Швейцарии и заботу дамы из Франции, которая руководила клиникой в Вахдате. Он помнил день, когда танки Хусейна ворвались в Вахдат. Ему было десять лет, и его память была совершенно ясной. Он мог представить себе черепахообразные очертания танков, въезжающих в Вахдат, стреляющих по зданию школы, которое было построено из бетона и поэтому защищалось палестинскими боевиками, бьющих по клинике, потому что она тоже защищалась как крепость. Они были палестинцами, они были арабами, они были семьями граждан Вахдата. Их врагом были не израильтяне, их врагом была армия арабского короля.
  Он двигался медленно. Он подумал, что резкое движение может напугать крысу, спровоцировать ее.
  Это были воспоминания, которые не давали ему покоя, когда он спал в своей палатке. Ему было десять лет, и он снова был беженцем. Его дед не выводил племя из лагеря Вахдат, его дед был похоронен в неглубокой могиле на краю лагеря, одной из многих. Его отец возглавил массовый исход семьи из Аммана.
  Десятилетний мальчик был в том возрасте, когда можно было познать славу борьбы, которую вел Народный фронт доктора Джорджа Хаббаша. Народный фронт доставил самолеты империалистических врагов на пустынную посадочную полосу в Га'Ханне, они доставили в Иорданию авиалайнеры американцев, британцев и швейцарцев.
  Десятилетний мальчик мог понять успех Народного фронта в захвате авиалайнеров врагов, но десятилетний мальчик не понимал, что такой захват может быть расценен как законная провокация короля Иордании, оправдание прекращения существования государства в государстве, палестинской автономии внутри королевства. Его дед был мертв, его бабушка ослепла, семейное племя снова обнищало, снова было вырвано с корнем.
  Лицо Абу Хамида было бледным, когда он вышел из уборной. Он оставил крысу наблюдать за следующим человеком. Он отошел к ограждению по периметру, вдыхая чистый воздух. И каждое утро было одно и то же. Каждое утро он думал, что его стошнит на глазах у новобранцев, когда он выходил из уборной.
  Воспоминания о семье, поселившейся в другой палатке на окраине лагеря Рашадие недалеко от прибрежного ливанского города Тир. Семейное племя было перекатывающимся камнем, перекатывающимся из палатки в Иерихоне в палатку в Аммане, а затем в палатку в Тире. К тому времени, когда ему исполнилось 15 лет, к тому времени, когда Абу Хамид принял присягу Народного фронта, его невидящая бабушка умерла. Это был конец 1975 года.
  Он знал обо всех событиях того года. Он знал о мученической смерти товарищей, захвативших отель "Савой" в Тель-Авиве и дорого отдавших свои жизни врагу. Он знал о героизме коммандос, который убил и ранил почти сотню врагов своей бомбой в кафе на площади Сион в Иерусалиме.
  Он знал о людях, которые захватили конференцию ОПЕК и обратили внимание всего мира на страдания палестинского народа.
  Он посмотрел на тихий склон холма за оградой по периметру. Он наблюдал за тишиной. Он прислушался к тишине. Такая великая тишина, такое великое безмолвие, как будто возможности войны не существовало.
  Его воспоминания рассказали ему о рассеянии его семейного племени. Он не знал, где были его дяди и тети, двоюродные братья, племянники и племянницы. Он знал, что его брат, на два года старше его, погиб, сражаясь с израильтянами в 1982 году в Сидоне. Он знал, что его сестра была ранена в Дамуре тем же суровым летом. Он знал, что его родители были осаждены шиитским ополчением в лагере в Рачадие.
  Он медленно прошел вдоль ограждения по периметру. Он увидел крысиные норы и бумажный мусор, застрявший в мотке проволоки. С тех пор как двенадцать лет назад он вступил в Народный фронт, его преследовала мечта. Мечтой было пройтись по улице в Яффо, пока он не дойдет до дома, в котором сейчас находится итальянский ресторан. Мечта состояла в том, чтобы выгнать из дома его деда тех, кто превратил дом в ресторан, выставить их на улицу и там заколоть штыками. Мечтой было взять за руки его отца и мать и увести их из Рахадийе в Яффо, отвести их в дом, который когда-то принадлежал его деду, отдать им ключ и сказать им, что то, что принадлежит им по праву, снова принадлежит им.
  
  Этот сон был у него в голове, когда он перелезал через забор.
  Когда ему приснился сон, у него появились силы. Девушка дала ему силы мечтать о доме в Яффо.
  Девушка взяла с него обещание поехать в Израиль, обещание убивать евреев. Как будто он никогда не колебался. Маргарет придала ему смелости мечтать о прогулке по улице в Яффо. Он увидел ее в плохо освещенном общежитии для сирот.
  Его вырвало из раздумий.
  Он споткнулся о столб ограждения, отмечавший вход в бункер, предназначенный для воздушной атаки.
  Абу Хамид посмотрел на наполненный спальный мешок у подножия лестницы, он увидел черные волосы, которые были макушкой головы, выглядывающей из мешка.
  Его охватил гнев. Он подумал, что новобранец прячется в бункере, чтобы избежать дежурства. Он наскреб горсть мелких камней и бросил их на голову. Он слышал ругательство, он наблюдал за конвульсивным движением, он видел лицо Фаузи.
  Он чуть не рассмеялся, каким бы ни был его собственный инстинктивный гнев, это было ничто по сравнению с возмущенной яростью сирийского офицера.
  "Я думал, ты симулянт", - сказал Абу Хамид.
  "Я не думал, что найду нашего Политического Связного, прячущегося в бункере во время воздушной атаки".
  "Это попадает мне в глаза".
  - Тебе там спится лучше, чем в постели?
  "Ты дурак или все еще спишь?"
  "Ты хочешь сказать, что если я не возьму свой спальный мешок в бункер, то я дурак?"
  Фаузи высвободил плечи из мешка. Он кричал из сырой темноты у подножия лестницы. "Я вернулся поздно ночью. Я вошел в это место, как будто это был отель на Бейрутской набережной. Попробуй встать ночью со своей кровати, герой, и попробуй проверить своих часовых. Попробуй сосчитать, сколько из них спят. Я вошел сюда, и если бы я был врагом, ты был бы мертв.
  Абу Хамид усмехнулся: "Я думал, мы находимся под защитой всемогущих сил армии Сирийской Арабской Республики. Неужели ты настолько низкого мнения об этой защите, что спишь в бункере?"
  "Когда я буду спать в этом лагере, теперь, когда я снова с вами, я буду спать в бункере, пока ... "
  -До каких пор?
  "До воздушного налета".
  - Какой воздушный налет?
  - Тогда ты дурак, Абу Хамид, ты просто глуп.
  "Покажи мне широту твоей мудрости".
  "Даже дурак знает, что будет воздушный налет ... Шесть дней назад на автобусной станции в Тель-Авиве была взорвана бомба ... Дураку известно, что каждый раз, когда происходит крупная атака внутри Израиля, они отвечают своей авиацией, или Абу Хамид забыл? На нас еще не было воздушного налета, но не думайте, что израильтянин спит, он никогда не спит. Израильтянин будет бомбить нас. Израильтянин должен найти цель. Я не хочу, чтобы меня разбудили звуки того, как вы, идиоты, пытаетесь запустить "Стрелы", пытаетесь стрелять из ДШКМШ. Я хочу иметь возможность просто проползти на несколько метров в глубину бункера, если они нападут на наш лагерь. Пока они не разбомбят, только идиот предпочтет спать в палатке".
  Абу Хамид перестал сопротивляться. Он тихо спросил: "Почему наш лагерь? Они погибли оба, их не допрашивали".
  "Я просто осторожен, потому что я осторожен, что доживу до старости. Я намерен умереть в своей постели, Абу Хамид.
  Он увидел, как удивление быстро омрачило лицо старика на ступеньках отеля "Ореанда". Он увидел шок в глазах девушки, которая шла перед ним. Он не мог знать, отмечен ли он, опознали ли его. Он задрожал.
  "Если мы спрячемся в норах в земле, мы покажем им наш страх".
  Фаузи свернул сумку, поднялся по ступенькам и рыгнул.
  - А для меня это пустяк.
  - Тогда ты трус.
  "Тогда я выживший".
  Абу Хамид вгляделся в ясное небо. Он увидел орла, кружащего высоко на тепловой тяге. Он увидел покой долины.
  Зазвонил телефон.
  Ребекка потянулась к трубке.
  Она что-то записала в блокноте. Она так и не произнесла ни слова. Она положила трубку.
  - Начальник штаба ВВС примет вас в своем кабинете немедленно, - сказала она. - И, ради всего святого, приведите себя в порядок.
  - Итак, они оба погибли, храбрые мальчики.
  "Они погибли за дело свободы".
  Путешественник-араб пожал плечами. Он прислонился к стене из мешков с песком. Марихуана была передана в упаковке, завернутой в свернутую газету, для распространения среди взвода НОРБАТ.
  Путешественник и Хендрик Олаффсон тихо разговаривали.
  Другие военнослужащие, находившиеся на посту ВСООНЛ, были заняты обыском транспортных средств. Их разговор никто не мог подслушать.
  "С нашей позиции мы смогли увидеть девушку, которая вчера приехала с бомбой на своем осле. Она не прошла нашу проверку, должно быть, она обогнула нас и пересекла страну, но мы могли видеть, как она приближалась к ОАС и израильскому блокпосту. Вот что я тебе скажу, друг, они ждали ее. Это несомненно. Еще до того, как она появилась в пределах видимости, они отвели своих людей обратно за укрепления, как только она появилась, когда она была в сотнях метров от них, все они были в укрытии. Наверняка они ждали ее, были готовы к встрече с ней".
  "Милое дитя мужества".
  - У них был стрелок на позиции, - пробормотал Хендрик Олаффсон. Мы выяснили это позже. Они застрелили ее с расстояния не менее тысячи метров. Одна пуля, один выстрел, и она упала. Затем еще один выстрел, чтобы взорвать осла. Это была невероятная стрельба ".
  - Ты наблюдателен, друг.
  - Больше, мне нужно сказать тебе больше.
  - Расскажи мне.
  "Прошлой ночью, сразу после наступления сумерек, израильтяне выпустили много сигнальных ракет к западу от наших операций. Артиллерии не было, только сигнальные ракеты. Теперь это для них необычно. Да, часто это сигнальные ракеты, а затем артиллерия, но на этот раз только сигнальные ракеты".
  Путешественник развел руками. "Я всего лишь скромный путник на дороге, в то время как ты, друг, тренированный и образованный солдат. О чем вам говорит запуск сигнальных ракет?"
  Молодой норвежец наклонился вперед. Он не сказал, что объяснение, предложенное для запуска сигнальных ракет, было мнением командира его роты, кадрового офицера в звании капитана и с четырнадцатью годами службы в армии. Он выдал это за свое собственное. "Они ослепили наше оборудование. Если бы они верили, что происходит вторжение палестинцев или "Хезболлы", то они бы также выпустили снаряды. Они сделали бесполезным наше ночное наблюдение. Мое предположение, они действовали, чтобы помешать нам увидеть, что они делают. Зачем им это делать?
  Повторяю мое предположение, они проходили через район НОРБАТА. Я предлагаю вам кое-что еще. Ночью ни один транспорт не выезжал с контрольно-пропускного пункта в Израиль, поэтому нет никаких указаний на то, что мужчин, прибывающих из Ливана, ждали, а затем забирали обратно в Израиль. Я полагаю, что израильтяне вводили подразделение в Ливан".
  - Ты в это веришь?
  - Я уверен в этом.
  "Друг, ты очень помогаешь делу свободы".
  Допив остатки густого подслащенного чая из кружки, путешественник помахал рукой на прощание.
  Марихуана была распространена среди НОРБАТОВ
  мужчины на контрольно-пропускном пункте, жадно разбираемые для дальнейшей продажи среди тех бойцов батальона, которые нуждались в обработанной травке, чтобы сносно нести службу в ВСООНЛ.
  Хендрик Олаффсон становился, по меркам рядового норвежской армии, богатым молодым человеком. Внутри НОРБАТА текли деньги в избытке, солдаты лишь изредка совершали четырехдневные визиты в Тель-Авив и более частые вечерние визиты на север Израиля, чтобы потратить свое жалованье. Он хранил свои деньги, норвежские банкноты, спрятанными в прорези в нижней части его вещевого мешка.
  У него не было ни чувства вины, ни какого-либо страха разоблачения.
  -Это он.
  - Вы уверены? - спросил я.
  - Это тот, что против мешков с песком.
  - Никаких сомнений.
  - Я уверен.
  В течение трех дней двое мужчин из Шин Бет сопровождали высокого арабского подростка Ибрагима с одного наблюдательного пункта на другой, по самым крайним точкам и немного вглубь сектора, контролируемого НОРБАТОМ. Оба члена Шин Бет свободно говорили по-арабски, оба были вооружены автоматами "Узи". Все это время один из них был связан наручниками с Ибрагимом.
  Они были в полутора километрах от НОРБАТА
  контрольно-пропускной пункт на неровной возвышенности и через долину с позиции, огороженной мешками с песком.
  Для сотрудников Шин Бет не было неожиданностью, что подросток горел желанием сотрудничать с ними в расследовании.
  По их опыту, пыл атакующего коммандос быстро улетучивался из-за отчаяния, вызванного пленением. Следователи, которые били, пинали, выбивали первоначальную информацию из Ибрагима, были заменены несколькими днями ранее. Они выполнили свою работу, они не были частью новой ситуации вокруг подростка. В своих первых показаниях, разумеется, в перерывах между криками, Ибрагим рассказал следователям, как они с Мохаммедом добрались до Израиля, рассказал им о грузовике U N I F I L. В течение последних трех дней с помощью мощных цейсовских биноклей двое сотрудников Шин Бет и их пленник искали через увеличительные стекла водителя грузовика U N I F I L.
  В бинокль был виден хорошо сложенный молодой солдат с приятным лицом, с копной светлых волос, выбивающихся из-под щегольски надетого синего берета.
  - Абсолютно уверен?
  - Это тот, кто пригнал грузовик в Тель-Авив.
  Они хвалили подростка. Они заставили его поверить, что они его друзья. Они сделали ему вид, что его будущее может лежать не в крыле строгого режима тюрьмы Рамла.
  Они отвели его обратно в зону безопасности. Они привезли его в Израиль с головой, прикрытой одеялом. Когда они вернулись на свою базу и доложили о своих находках, вторая группа была направлена вперед, чтобы вести наблюдение на расстоянии за норвежским солдатом.
  
  * * *
  - Насколько я понимаю, Дэн, прошлой ночью ты ворвался в Воздушное управление, требуя отменить задание.
  - Совершенно верно, сэр.
  Начальник штаба ВВС холодно посмотрел на майора Цви Дана. "Я полагаю, это не было легкомысленной просьбой".
  "Крайне важно, чтобы миссия была отменена".
  - Они вылетают через десять минут ...
  "Преступник".
  " ... если только мне не укажут причину отмены. У тебя есть одна минута, Дэн".
  Майор Цви Дан посмотрел на циферблат своих часов. Он подождал, пока секундная стрелка поднимется до вертикали.
  "Во-первых, налет на лагерь, из которого были запущены взрывы на автобусной станции, сообщит военному командованию Народного фронта, что по крайней мере один из их бойцов был похищен и успешно допрошен, что приведет к разгону лагеря. Во-вторых, такое рассредоточение означало бы исчезновение Абу Хамида, командующего Народным фронтом в лагере. В-третьих, прошлой ночью группа из двух человек покинула Израиль, чтобы отправиться в Бекаа с конкретной и единственной задачей - застрелить Абу Хамида, который при попустительстве Сирии был убийцей британского посла в Советском Союзе. В-четвертых, команда британская, и наша страна нуждается в
  друзья там, где он может их найти. Если мы провалим это задание, у нас вряд ли будет Великобритания в руках. В-пятых, спланированный обстрел дает большую гарантию уничтожения известного и эффективного террориста, в то время как авиаудар может убить несколько новобранцев второго разряда, но не дает уверенности в успехе. В - шестых, я бы не хотел, чтобы два очень храбрых человека, один из которых еврей, пошли навстречу такой опасности ни за что ... "
  Он сделал паузу. Секундная стрелка его часов снова поползла вверх.
  Он глубоко вдохнул.
  Начальник штаба ВВС потянулся к телефону, снял трубку, подождал с минуту ответа. Он взглянул на майора с холодной улыбкой.
  "Задан позывной Сьерра Дельта 6, целью должен быть второй вариант".
  Телефон был заменен.
  - Благодарю вас, сэр.
  "Вы должны благодарить не меня, а своего собственного генерал-майора. На прошлой неделе я присутствовал на брифинге, проведенном нашим главой разведки. В своем обращении он сослался на то, что сказал во время резни в синагоге в Стамбуле, где группировка Абу Нидаля унесла жизни 22 евреев. В то время он сказал и повторил это для нас: "Вы не можете нападать вслепую.
  Это война не на дни, недели и даже месяцы; виновных будут преследовать на край света. Но у нас должен быть четкий адрес, прежде чем мы начнем действовать, тогда мы будем действовать". Я оценил то, что он сказал... У вас есть адрес, у вас есть имя. Я молю Бога, чтобы вы смогли доставить товар по этому адресу ".
  Майор Цви Дан склонил голову в знак согласия.
  Он вышел из кабинета. Он почувствовал, как его охватывает огромная усталость.
  Холт лежал в расщелине скалы и спал. Он был плотно сжат, как зародыш в утробе матери, его колени были подняты и прижаты к груди настолько близко, насколько позволяли громоздкие формы на его поясе.
  Солнце уже поднималось, приближаясь к зениту, но он не снял ни одежды, ни сапог чукка. Его укрыли легким одеялом.
  Он слишком устал, чтобы видеть сны. Он лежал в черной бездне сна.
  С небольшого расстояния нельзя было заметить, что двое мужчин отдыхали в расщелине скалы. С воздуха его тоже нельзя было разглядеть, так как эта небольшая щель в пожелтевшей скале была прикрыта оливково-зеленой тканевой сеткой. Его рюкзак "Берген" лежал у него на плече, ему не разрешалось спать рядом с ним из опасения, что вес его тела может повредить содержимое.
  Холт проснулся, когда Крейн потряс его за плечо.
  Был момент, когда он не понимал, где находится. Были несколько секунд медленного понимания. Ни в своей постели в доме доктора на Эксмур, ни в своей постели в лондонской квартире, ни в своей постели в московской квартире, ни в своей постели в тель-авивском отеле. Рука Крейна безжалостно лежала у него на плече, призывая проснуться.
  Поскольку они оказались в ловушке под защитной сеткой, пары гексаминовых кубиков твердого топлива проникали в его ноздри. Пары подсказали Холту, где он находится. В первый раз за время похода по Оккупированным территориям, когда он почувствовал запах гексамина из-под защитной сетки, его чуть не стошнило. Он услышал журчание воды.
  - Пора выпить, юноша.
  Он увидел, как два чайных пакетика запрыгали в кипящей воде.
  - Как долго я был без сознания?
  "Я дал тебе два часа, ты выглядел так, словно тебе нужно было два часа".
  "Я могу сделать то же самое, что и ты".
  - Никаких шансов, - отмахнулся от него Крейн.
  Они говорили тихим шепотом. Каждый раз, когда Крейн заговаривал, Холту приходилось наклоняться к нему, чтобы понять, что он говорит.
  Крейн передал ему флягу и начал намазывать себя кремом от комаров. Холт быстро отпил обжигающий чай, обжег мягкую ткань на внутренней стороне рта, сглотнул. Пока он размазывал крем по поверхности своей кожи, Крейн водил биноклем взад и вперед, осматривая землю под ними и вокруг них.
  -Понятно?
  - Пока что.
  
  Холт вернул флягу. - Я хочу пописать, куда мне пойти?
  - Ты не можешь просто пойти погулять.
  -Где? - спросиля.
  "Ты переворачиваешься на бок, расстегиваешь ширинки и мочишься. Все просто".
  "Тогда я должен спать на нем и сидеть на нем".
  - Тогда тебе придется научиться мочиться в темноте, прежде чем мы устроимся и перед тем, как уедем. Вот когда ты мочишься и вот когда ты срешь, как я тебе показывал ... И разбуди меня через час, и не делай никаких глупостей. Просто делай то, что я тебе сказал.
  "Если я поспал два часа, ты можешь поспать два".
  - Ты думаешь, я просплю два часа, зная, что ты прикрываешь мне спину?
  Крейн ушел. С головой укрытый одеялом, свернувшийся в клубок, дышащий ровно, с низким рычанием, похожим на храп.
  Боже, и это было благословенно - чувствовать себя неуютно в расщелине.
  Он, должно быть, смертельно устал, раз смог уснуть на этих камнях, и отдельная боль ощущалась в каждом дюйме его бока, в плече, ребрах, бедре и ляжке.
  Раньше, до того, как он узнал, что значит идти ночью и принимать положение лежа на весь день, он подумал бы, что ночь - враг, а день - союзник. Больше нет. Ночь была другом, темнота - сообщницей. Ночью и в темноте он мог раствориться в тени, он был на ногах и мог двигаться. Пламенный был ублюдком, при дневном свете он был пойман в ловушку в расщелине между двумя скалами и не мог ни стоять, ни ходить. Укрытие было по пояс, и если бы он встал или пошел, его бы увидели. Он долго смотрел на Крейна через несколько дюймов. Господи, разве он не хотел бы разбудить его, поговорить с ним? На это нет ни малейшего шанса.
  Как раз время для нескольких слов в перерывах между сном и несением караульной службы, и еще несколько слов перед уходом, и еще несколько слов перед тем, как лечь спать на duylight. Это был ублюдок ... и он наблюдал за спокойным учащенным дыханием Крейна.
  Первое задание дня. Библия Крейна. Холт выложил шесть магазинов к "Армалайту", которые несли с собой. Заряжено было только пять. Работа Холта заключалась в замене тридцати патронов из одного магазина в другой, так что каждый раз, когда он выполнял маневр, другой магазин оставался пустым.
  В библии Крейна говорится, что незанятые магазины приводят к ослаблению пружины. В тексте Крейна говорится, что большинство неудач при стрельбе на самом деле были поломками магазина. В первый раз на Оккупированных территориях Холту потребовалось почти час, чтобы перезарядить 150 патронов; теперь он двигался в два раза быстрее.
  Вторая работа за день. Протрите сухой тканью и графитовой смазкой наружные поверхности Armalite и модели PM. В сообщении Крейна говорилось, что чистящее масло ни в коем случае не следует использовать, потому что оно оставит дымный след от сгоревшего масла при стрельбе. Он проверил, плотно ли закреплены презервативы на стволах обоих видов оружия.
  Он был ужасно голоден. Мог бы продать свою мать за плитку шоколада, ну, или заложить ее наверняка. В Библии Крейна сказано, что нельзя сосать сладости, потому что, когда ты сосешь сладости, ты их еще и откусываешь, а когда ты их откусываешь, у тебя в голове так шумит, что ты отключаешь слух, никаких вареных сладостей. Перед сном он съел печенье и кусочек сливочного сыра.
  Крейн сказал, что их основная трапеза состоится в конце дня. Старый козел сказал, что это будет настоящий кровавый пир. Крейн сказал, что быть голодным - это хорошо, что голод порождает бдительность.
  Он слышал их издалека. Ему казалось, что он слышит шум самолета чертовски издалека, потому что он был очень голоден.
  Сквозь квадраты сетки ему показалось, что он видит серебристые фигуры, возглавляющие движение паровых следов, летящих с юга на север. Ему было странно неприятно сознавать, что израильские самолеты находятся над головой и летят свободно, в то время как молодой Холт лежит на спине в расщелине в скале. Он наблюдал за тропами, пока они не скрылись из виду.
  У него был бинокль. Он посмотрел вниз на деревню Йохмор. Он мог видеть людей, вяло передвигающихся между домами и кофейней в центре деревни. Он мог видеть детей, бегущих к реке Литани, чтобы поплавать и понырять. Между расщелиной в скале и рекой он увидел парня, пасущего овец, крепких маленьких негодяев, уверенных в себе, карабкающихся к небольшому плато, где, должно быть, есть вода или где должен быть родник, потому что на платке ровной земли была зелень.
  За Йохмором, выше по дальней долине, тянулась извилистая дорога. Первым он заметил облако грязи, а затем до него донесся гул двигателей через долину. Шесть танков-транспортеров, каждый нагруженный, пара грузовиков и пара джипов. В бинокль он изучал танки. В бинокль он мог видеть опознавательные знаки подразделений на башнях. Он никогда раньше не видел танков, тем более 6-тонных основных боевых машин. Он увидел длинные тонкие стволы танков. Холту показалось, что он вдавился в каменное основание расщелины.
  Над полем боя пролетели две пары многомиллионных ударных самолетов, по полю боя тащили шесть танков-монстров. Они были кровавой валютой поля боя. Холт - нет. Холт был самым обычным. Холт даже не знал, как стрелять из проклятого армалита ... Крейн спал. Холт раньше не знал никого, кто мог бы спать так же легко, как Крейн. Точно, мужчина пнул его, и он пошевелился. Точно, мужчина храпел. Но он спал.
  Крейн гортанно кашлянул. Он повернулся со своего бока на спину Ину, затем встряхнулся и снова закашлялся. Холт поговорит с ним об этом. Крейн повернулся на другой бок. Нужно поговорить с пророком Крейном о том, что он так шумит, кашляя. Холту бы это понравилось.
  Ему бы это понравилось, потому что он мог бы изобразить подобающую случаю обиду и со всей серьезностью заявить, что кашель Крейна ставит миссию под угрозу ...
  Так тихо.
  Холт не двигается. Холт хватается за что-то, чтобы задержать дыхание.
  Не смея пошевелиться, не смея дышать.
  Каблук Крейна сдвинул камни.
  Холт наблюдал, как змея выбирается из своей потревоженной норы.
  Крейн лежал на камнях, а под камнями была спрятана змея.
  У Холта за поясом был нож, в руке - бинокль.
  Тело Крейна перекатилось.
  Если бы Крейн снова перевернулся на спину, то лег бы на змею.
  В детстве у Холта были все книги. Холт разбирался в змеях. В Эксмуре водились змеи, дети всегда знали о змеях.
  Пилообразная гадюка, Echis carinatus. Злобная, убийца, распространена по всей Северной Африке, Ближнему Востоку и субконтиненту.
  Змея медленно скользнула по камню у поясницы Крейна.
  Боже, не дай ему перевернуться. Боже, не дай старому козлу закашляться.
  Змея была чуть меньше двух футов длиной. Она была песочно-коричневой с бледными вкраплениями и отметинами цвета красного дерева.
  
  Холт увидел, как дрогнула змеиная пасть.
  Ему показалось, что Крейн крепко спит. Он подумал, что если окликнет его, чтобы разбудить, тот вздрогнет от резкого движения. Он не мог наклониться к нему, не мог обнять его, когда будил, потому что наклониться вперед означало бы накрыть змею своим телом.
  Чертова штуковина осела. Чертова штуковина перестала двигаться. Солнечный свет просачивался сквозь сетку. Два теплых камня для змеи. Холту показалось, что змеиная голова, змеиная пасть находились в четырех или, может быть, в пяти дюймах от поясницы Крейна.
  Не мог дотянуться до своего ножа. Дотянуться до ножа означало извернуться всем телом, расстегнуть застежку на рукоятке ножа, вытащить нож из холщовых ножен.
  За три движения до решающего движения - удара по шее змеи. Не смог воспользоваться своим ножом.
  Крейн хмыкнул. Холт увидел, как напряглись мышцы под легкой тканью брюк Крейна. Старый козел готовится перекатиться, пророк подтягивается, чтобы сменить позу.
  Библия, согласно Крейну. Когда тебе нужно что-то сделать, делай это. Когда тебе нужно действовать, перестань ссать.
  Холт посмотрел на свою руку. Он был весьма удивлен. Его рука была твердой. Не должна была дрожать. Его рука была твердой.
  Сделай это, перестань придуриваться.
  Голова змеи была над камнем. Он отметил это место в уме. Пятно было в дюйме от головы змеи.
  Один шанс для Холта. Как и единственный шанс, который мог быть у Крейна, когда он выстрелил.
  Его рука была размытым пятном.
  В бинокле виднелось какое-то движение.
  
  Он почувствовал, как дужка бинокля впилась в тело змеи толщиной в дюйм.
  Он вложил всю силу, которая была в нем, вонзаясь в толщу змеи в точке в дюйме от головы змеи. Тело и хвост змеи бились о его руку, обвивались вокруг запястья, холодные и сухие, гладкие. Пасть змеи била по пластиковому покрытию линз бинокля. Он увидел брызнувшую жидкость на пластик.
  Когда движения ослабли, когда тело и хвост больше не обвивали его руку, он снял с пояса нож и отпилил голову змеи в том месте, где она прижималась к камню дужкой бинокля.
  Голова упала. Лезвием ножа Холт просунул голову между камнями.
  Он весь дрожал. Он увидел, как лезвие блеснуло у него перед глазами. Он не мог держать лезвие неподвижно. Его руки начали дрожать.
  Его глаза затуманились.
  Холт услышал рычащий шепот.
  - Теперь я могу двигаться?
  - Ты можешь двигаться.
  - Что это было? - спросил я.
  "Чешуйчатая гадюка".
  - Я могу двигаться?
  - Ты можешь заняться танцами, если хочешь.
  Голова Крейна высунулась из-под одеяла. Он внимательно огляделся. Холт увидел, что, когда Крейн сосредоточился на теле змеи, распиленном до обрубка, он прикусил губу.
  Холт сдвинул камни кончиком лезвия ножа, обнажив голову змеи, и укус на губе Крейна стал сильнее.
  - Не желаете ли чего-нибудь выпить, юноша?
  Холт кивнул.
  
  "Юноша, никогда и никому не позволяй говорить тебе, что с тобой не все в порядке".
  
  15
  Когда они поели, дочиста вытерли свои фляги и снова убрали их в поясные сумки, Крейн заговорил.
  Его голос всегда был низким, как шепот. Бывали моменты, когда Холт вставлял свои вопросы и в волнении общения терял контроль над высотой звука в своих аккордах, и тогда Крейн молча грозил пальцем, чтобы показать свое неодобрение. Но неодобрение больше не было подавлением. Юный Холт как будто доказал свою правоту в глазах Крейна.
  Они сидели спина к спине. После того, как еда была съедена, дневной сон закончился. Их головы были близко друг к другу, рот к уху. Остатки пищевой упаковки Холт собрал и положил в пластиковый пакет, предназначенный для мусора. Через час стемнеет, когда стемнеет, они подождут еще час, чтобы их глаза и уши привыкли к ночи, а затем уйдут.
  Крейн посмотрел вниз, в ущелье, и наблюдал за главной дорогой, ведущей в Бекаа. При следующей лежачей позиции они должны были обозревать долину. Внимание Холта было приковано к крутым склонам выше и к западу, он смотрел на солнце, которое вскоре должно было осветить вершины Джабаль-Ниха и Джабаль-эль-Барук, которые находились на высоте шести тысяч футов над уровнем моря.
  Для Холта это были моменты глубокого счастья.
  В основном он слушал, в основном Крейн говорил шепотом.
  Крейн говорил о снайперских навыках, навыках выживания, навыках чтения карт и навыках уклонения? Он провел Холта по маршруту предстоящего ночного марша, его палец парил над картой, но так и не коснулся ее. Он показал ему следующий этап, а затем показал трассу, по которой они будут совершать третий ночной марш-бросок, и где они совершат последний этап на земле над палаточным лагерем. Он показал ему, каким путем они будут огибать высокогорную деревню над долиной Хирбет-Канафар, как они будут зажаты между Хирбет-Канафаром и деревней-близнецом Кафрайей, он показал ему, где над ними, на Джабаль-эль-Барук, был расположен чувствительный сирийский пост прослушивания и радиолокации. Он показал Холту на карте, откуда тот будет стрелять, когда солнце будет у него за спиной, когда солнце будет светить в глаза тем, кто находится в лагере.
  Счастье для Холта, потому что он завоевал признание.
  Ему доверяли.
  - И вы хотите его смерти, мистер Крейн?
  - Просто солдат, которому платят за то, что он делает то, что мне говорят.
  "Мне чертовски много платят".
  "Цена куриного дерьма за то, что я делаю".
  "Мне не платят", - сказал Холт.
  - Это твои проблемы, юноша.
  "Я видел твою комнату в базовом лагере, но не мог понять, на что ты потратишь свои деньги".
  Крейн улыбнулся без всякого выражения, но в его глазах появился острый блеск. - Слишком долго, чтобы рассказывать тебе об этом.
  В этот момент опустился занавес, затем лицо Крейна дрогнуло. Холт заметил проблеск сожаления. Он подумал, что скальпель задел корешковый нерв.
  - Вам когда-нибудь раньше платили за убийство человека?
  - Только что забрал свое армейское жалованье.
  - Вы убили много людей, мистер Крейн?
  "Юноша, я не принижаю их ... Я делаю то, за что мне платят, я стараюсь быть хорошим в том, за что мне платят".
  - Ты убил нескольких человек, много ли их?
  
  - Это как бы между ними двумя, юноша.
  Холт наблюдал за ним, наблюдал за тем, как он небрежно счищает грязь из-под ногтей, затем бросил это занятие и принялся ковырять зубочисткой во рту.
  - Отличается ли убийство человека в условиях поля боя от убийства человека, которого ты выслеживал, отметил?
  - Для меня - нет.
  - Ты думаешь о человеке, которого собираешься убить с большого расстояния? Вы задаетесь вопросом о нем, о том, виновен он или невиновен?"
  - Не очень много.
  - Это бы меня ужасно встревожило.
  - Будем надеяться, тебе никогда не придется беспокоиться самому. Посмотри на себя, ты привилегированный, ты образованный, ты умный, такие люди, как ты, не ввязываются в подобную грязь ".
  - На этот раз у меня получилось.
  " ... в большинстве случаев такие люди, как ты, платят придуркам, чтобы те делали такие вещи. Понял меня?"
  - Но разве ты ничего не чувствуешь?
  "Я как бы прикрываю свои чувства, чтобы они не плюнули тебе в лицо".
  -Каково ваше будущее, мистер Крейн?
  Снова спокойная улыбка. - А тебе что нравится, юноша?
  Холт наблюдал за птицей, похожей на орла, парящей к вершинам над ним. Красивая, величественная птица.
  Он подумал, что это, должно быть, из семейства орлиных. Никакого взмаха крыльев, просто плавное скольжение силы, свободы.
  Он ухмыльнулся: "Я полагаю, мы выбираемся отсюда?"
  "Иначе я бы не приехал. Я не покупаю билеты в один конец, я пришел и собираюсь уехать".
  "Я вернусь в Англию, а потом мне нужно будет принять важное решение о том, куда двигаться дальше. Я могу остаться в Министерстве иностранных дел и по делам Содружества, как будто ничего никогда не происходило, как будто Джейн Каннинг не существовало. Или я могу уволиться ... Я мог бы уйти от них, я мог бы преподавать, заняться бизнесом.
  Теперь я не знаю. Там, откуда я приехал, суровая, дикая страна. Там царит мир. Там никогда ничего не происходит. В нашей деревне, если бы они знали, что я был в Ливане, что ж, половина из них не знала бы, где это находится ".
  "Вам повезло, что у вас есть выбор", - сказал Крейн.
  "Какое у тебя будущее?"
  "Я становлюсь стар для этого вздора".
  Птица блестела на фоне заходящего солнца. Свет в ущелье позади него становился серым. Птица была размером с высоких канюков, которых он знал по Эксмуру.
  "Чем занимается старый снайпер на пенсии?"
  "Сидит в уличном кафе на Дизенгофф, слушает все разговоры, и ему нечего сказать. Вы не можете похвастаться моей работой, моей работы никогда не существовало. Старый снайпер на пенсии, юноша, - одинокий ублюдок.
  "Приезжай в Англию".
  Крейн фыркнул.
  - Там, где я живу, тебе бы это понравилось.
  - Оставь это, Холт.
  - Настаивал он. - Для тебя это было бы фантастически. - Он улыбнулся, планируя отставку Крейна. - Ты мог бы работать у водяных, судебным приставом на лососевых промыслах.
  Ты мог бы стать егерем. Это огромная парковая зона, им нужны рейнджеры для этого ... "
  - Ты в порядке, юноша, но не настолько, чтобы организовать меня.
  - У тебя будут деньги, чтобы обустроиться, ты сможешь купить ...
  - О деньгах сказано.
  Он поискал птицу, но не смог найти эту чертову штуку. Его глаза обшарили гребень холма. Он посмотрел на солнце. Он выругался. Вечным проклятием в библии Ноя Крейна было смотреть прямо на свет, навлекая на себя слепоту.
  - Сегодня нам предстоит трудная прогулка, юноша, - сказал Крейн.
  Именно там мы можем нанести удар по патрулям регулярной армии Сирии, или по "Хезболле", или просто по шиитскому деревенскому отребью. Сегодня вечером все становится серьезно ".
  - Я слышу вас, мистер Крейн.
  У него на левой пятке начал покрываться волдырь, но Холт не упомянул об этом, как и о язвах, появившихся на плечах из-за бергенских ремней.
  Он начал менять патроны в магазинах для "Армалайта".
  Позже, когда полностью стемнеет, он отойдет от расщелины в скале и присядет на корточки, а затем научится вытирать зад гладким камнем. Он с нетерпением ждал этого, не так ли?
  Сделка была заключена в прихожей дома, хотя Генрих Гюнтер и не знал об этой сделке.
  Генрих Гюнтер, банкир из Европы с прекрасной квартирой и соответствующей зарплатой и пенсионным планом, лежал крепко связанный на полу подвала под прихожей.
  Он знал, что находится в подвале, потому что почти сразу, как его привели с улицы, его поволокли вниз по лестнице. У него все еще были завязаны глаза. Его запястья были надежно связаны за спиной. Веревка впивалась в кожу лодыжек. Он потерял очки, когда его вытаскивали из такси. Его язык мог пробежаться по сколотому краю сломанного зуба, за припухшей разбитой губой.
  В коридоре дома Гюнтер был продан.
  Была легкая ирония в том, что среди людей, которые считали Соединенные Штаты Америки Великим сатаной, валютой сделки должны были быть американские доллары, наличные.
  За 25 000 американских долларов швейцарский банкир перешел в собственность не похитивших его авантюристов-фрилансеров, а Партии Бога "Хезболла".
  
  Деньги были переложены в сумку, пожаты руки, обменены поцелуями. Через несколько минут, потраченных на то, чтобы залпом выпить бутылку теплой пепси-колы, погреб был открыт, и Гюнтера без церемоний и раздумий подняли по ступенькам, вывели на улицу и усадили в багажник машины.
  Он был в темноте, в ужасе, наполовину задыхаясь от выхлопных газов.
  Поскольку информация, предоставленная путешественником, поступала сырой и необработанной любым другим офицером разведки непосредственно на стол майора Саида Хазана, звонок, который он сделал, доставил ему истинное удовлетворение.
  В Сирийской Арабской Республике сегодня существует множество конкурирующих разведывательных служб. Это, конечно, было намерением президента, чтобы они соревновались, чтобы каждый получал удовольствие от государственного переворота. Президент убежден, что конкурирующие державы отрицают слишком большое влияние какого-либо отдельного агентства. Слишком многочисленный аппарат мог бы угрожать стабильности президентского режима. Но президент был пилотом, а в сегодняшней Сирийской Арабской Республике организация военно-воздушных сил по сбору разведданных имеет первостепенное значение.
  Майор сказал, что Хазан воспользовался своим вторым телефоном. Этот телефон был оснащен шифратором и давал ему безопасную линию связи с военным штабом в Шауре на западной стороне Бекаа.
  "Перехват "девушки с ослом" наводит нас на мысль, что у врага есть свободный агент в Бекаа, а также что этот агент часто общается с контролером. Требуется особая бдительность ... "
  Он глубоко затянулся сигаретой. Он курил только американские "Мальборо", которые ему бесплатно приносил жаба Фаузи. Майор сказал, что Хазан считал его не лучше рептилии, которую раздавили ногой, потому что он никогда не участвовал в бою. Он привозил сигареты "Майор Саид Хазан" и многое другое в обмен на его лицензию на передвижение взад и вперед между Бейрутом, Бекаа и Дамаском. Жаб был содержанцем, таким же блудником, как и его собственный заграничный милый питомец.
  " ... У нас также есть основания полагать , что около 24
  несколько часов назад противник внедрил группу с контрольно-пропускного пункта к северо-западу от Марджаюна в район НОРБАТ между деревнями Блат и Каукаба. Следует предположить, что эта группа прошла через сектор НОРБАТ и будет двигаться в направлении Бекаа. Необходимо приложить максимум усилий для перехвата этой группы".
  Стол перед ним был чист. Его бумаги, и в особенности план Министерства обороны по делу Каплана в Тель-Авиве, были заперты в его сейфе. Вечер был свободен для его милого питомца. Здоровые пальцы его левой руки играли с застежкой кожаной коробки. Он подумал, что кулон с сапфиром и бриллиантами прекрасно смотрелся бы на белизне ее шеи. Кулон ничего ему не стоил. В Дамаске было много торговцев, которые добивались расположения майора Саида Хазана.
  "Я хотел бы подчеркнуть, что оба эти вопроса имеют наивысший приоритет. Мы будем следить за результатами".
  Он не видел ничего странного, ничего даже отдаленно забавного в том факте, что он передавал инструкции к действию полноправному армейскому бригадиру. Майор сказал, что Хазан служил в разведке ВВС.
  Если бы шпион был пойман и группа вторжения перехвачена, это стало бы триумфом майора Саида Хазана.
  Если бы они не были пойманы, это означало бы провал штаб-квартиры в Бекаа.
  Теперь о его милой любимице, единственной женщине, которая не пялилась на него, не вздрагивала.
  
  * * *
  Они вернулись на грузовике.
  Абу Хамид первым сошел с борта. Как старший инструктор, он имел право мыться первым.
  Он был грязный. Пыль облепила его лицо. Его форменные джинсы были испачканы черным из-за того, что он возился с рухнувшими балками, которые загорелись.
  Он видел результаты воздушных налетов на Тир, Сидон, Дамур и Западный Бейрут, но это было много лет назад. Много лет прошло с тех пор, как он стоял в шеренге мужчин, разбиравших острые обломки упавшего бетона. Много лет прошло с тех пор, как он помогал управлять тяжелыми цепями кранов, которые в одиночку могли поднимать целые сборные перекрытия, обрушившиеся при взрыве мощного взрывчатого вещества.
  Они были в десяти милях к северу. Они прорыли туннель в руинах в деревне Майдель-Анжар.
  Когда-то это здание было гостиницей; до того утра в нем размещалось спальное помещение подразделения Фронта народной борьбы. Они были среди многих, копаясь в обломках, осторожно вытаскивая тела. Там были армейские подразделения с тяжелым грузоподъемным оборудованием, там были местные жители, там были бойцы Демократического фронта и фракции Абу Муссы, а также из Сайики. Те, кто представлял Демократический фронт, фракцию Абу Муссы и "Сайика", были доставлены на грузовиках не только для того, чтобы помочь в восстановлении пострадавших, но и для того, чтобы увидеть ущерб, нанесенный авиаударом противника.
  Когда они закончили, когда стало темнеть, Абу Хамид созвал своих собственных новобранцев. Яростно читал им лекции о варварстве сионистских угнетателей, говорил им, что придет их время, когда они получат привилегию нанести ответный удар.
  Он направлялся к своей палатке, он кричал повару, чтобы тот принес ему теплой воды, он был полон решимости стащить с себя одежду. Он обогнул одну из палаток "белл".
  
  Он увидел Фаузи, сидящего перед закрылками его собственного магазина.
  Абу Хамид сказал: "Судя по тому, что я видел, ты мог спать в бункере, и тебя бы не спасли".
  Фаузи сказал: "Сегодня я буду спать в нашей палатке, сионистский жест был сделан".
  "Это было ужасно. Куски людей... "
  "Нам повезло, что наши товарищи приняли мученическую смерть, иначе это были бы мы".
  Абу Хамид сказал: "Мы более решительны, мы никогда не откажемся от нашей борьбы. Скажите это им в Дамаске".
  - Скажи им сам, герой, что утром за тобой приедет транспорт.
  Войдя в свою палатку, Абу Хамид сбросил с себя грязную одежду. Он стоял голый. В его палатку принесли оцинкованное ведро с теплой водой. Он подумал о детях-сиротах. Он подумал об изуродованных телах. Он не мог поверить, что когда-либо колебался из-за страха. Он подумал о доме своего деда. Он подумал о крови, которая хлынет из штыковой раны.
  "У меня нет к нему никаких чувств", - сказал Холт.
  - Для кого? Крейн помог ему взвалить на плечи "Берген хай".
  - Ради Абу Хамида. Я не испытываю к нему отвращения и не испытываю жалости.
  "Так будет лучше".
  "Если я собираюсь помочь убить его, то я должен что-то чувствовать".
  "Чувства мешают эффективности", - сказал Крейн.
  Они съехали.
  Их сопровождал слабый свет звезд. Техники, работавшие на небольшом укрепленном посту прослушивания на вершине третьего по высоте пика хребта Хермон, хвастались, что им удалось подслушать телефонный разговор президента Сирии из его офиса в Дамаске с его матерью, в котором он сообщал ей, когда он позвонит, чтобы выпить с ней чашечку чая с ароматом лимона.
  Пост прослушивания, состоящий из сборных домиков и тяжелых каменных кругов форта, находился на высоте 7500 футов над уровнем моря. В Судный день он был захвачен. Девушки-техники были изнасилованы и зарезаны. Мальчики-техники были изувечены, подвергнуты пыткам, убиты. В последний день боев, после ожесточенной битвы, пост прослушивания был отбит. Пост прослушивания имел огромную стратегическую и тактическую ценность для военной машины Израиля. Под его антеннами находилось самое сложное оборудование для сбора электронной информации и передачи сигналов, произведенное в Соединенных Штатах Америки и на собственных заводах государства. Пост прослушивания находился примерно в 35 милях от Дамаска и примерно в 40 милях от Шауры на западной стороне аллеи Бекаа.
  Хребет Хермон отмечал северо-восточную оконечность израильских завоеваний под предводительством Моисея и Иисуса Навина. Глаза Моисея, уши Иисуса Навина - вот как современные техники рассматривали свои остроконечные антенны, забетонированные в скальном основании горной вершины.
  Проблема заключалась не в перехвате телефонных и радиосообщений из Дамаска в военный штаб в Шауре, а в анализе и оценке массового двустороннего движения, проводимых далеко в тылу внутри государства Израиль.
  Полным потоком необработанные данные хлынули из Дамаска и Бекаа на радиусы антенн, прежде чем компьютеры Министерства обороны на Каплане попытались разобраться в жаргоне закодированных радиосообщений, зашифрованных телефонных разговорах.
  Некоторые сообщения, полученные глазами Моисея и ушами Иисуса Навина, были более сложными в расшифровке, чем другие. Телефонный звонок из Дамаска в Шауру по зашифрованной линии связи давал мало возможностей для интерпретации. Но радиосообщения, передаваемые из Шауры подразделениям коммандос размером с батальон, дислоцированным в Рачайе, Карауне и Айтаните, облегчали работу компьютеров.
  Приказы, поступавшие из Шауры в Рачайю, Караун и Айтанит, ясно давали понять местным командирам, что они исходили из Дамаска. Приказы выполнялись.
  В ту ночь патрулирование было усилено, дорожные заграждения усилены.
  Майор Цви Дан намеревался поработать допоздна в своем кабинете, покопаться в небольшой горке бумаг, скопившейся на его столе, пока он был в Кирьят-Шмоне.
  Позади был потраченный впустую день. Он не смог побороть апатию, которая овладела им после напряженной утренней битвы за отражение авиаудара. Он не торопился со своей работой, но он работал всю ночь, а утром возвращался в Кирьят-Шмону. Девушка, Ребекка, ушла домой.
  Иногда, когда она уходила, он чувствовал себя таким же искалеченным ее отсутствием, как потеря ноги. Он в третий раз прочитал недавно полученную оценку Центрального разведывательного управления по результатам предварительного опроса палестинца, захваченного в плен на севере Италии. Израиль так долго стоял в одиночестве на передовой войны с международным терроризмом, что его забавляло наблюдать, как западные страны теперь выстраиваются в очередь, чтобы продемонстрировать свою мужественность.
  Он помнил придирчивую реакцию тех же стран, когда ВВС перехватили зарегистрированный в Ливии представительский самолет Gulfstream, следовавший из Триполи в Дамаск. Разведка полагала, что на борту находился Абу Нидаль. В предыдущем месяце "шакалы Абу Нидаля" убили и ранили 135 гражданских лиц на стойках регистрации в аэропортах Рима и Вены.
  Эти западные страны выразили свое санкционное неодобрение, поскольку разведданные были необоснованными. Он мог вспомнить многочисленные случаи публичной критики со стороны правительства Соединенного Королевства израильских ответных ударов, но теперь их люди с трудом врывались в Бекаа ... Конечно, это был блеф. Он бы никогда не ушел в отставку. Конечно, он бы просто вернулся к своему столу и снова принялся за работу, если бы самолеты попали в палаточный лагерь. Он не знал другой жизни, кроме жизни защиты своей страны - если бы он был христианином - а у него было много друзей-христиан, - тогда он бы сказал, что это был крест, который он должен был нести.
  Он задавался вопросом, хватит ли у американцев мужества встать на передовую. Он подумал о тысячах, десятках тысяч американских граждан, живущих за границей, которые окажутся в опасности, когда палестинец предстанет перед судом в Вашингтоне, отправится в камеру смертников, отправится на бесконечные адвокатские конференции, отправится на электрический стул.
  Раздался легкий стук в дверь.
  Он вздрогнул. Он был далеко.
  Ему вручили сложенный лист бумаги для телетайпа.
  Дверь закрылась.
  Он прочитал газету.
  
  Он почувствовал это как удар в живот, как взрывная волна, оторвавшая ему ногу.
  Он потянулся к телефону и набрал номер.
  "Здравствуйте, это Цви. Вам следует немедленно зайти в мой офис .."
  Он услышал, как дежурный по станции заколебался: на ужин были люди, не могло бы это подождать до завтра?
  - Это не относится к телефону, и вам следует немедленно приехать сюда.
  Люди из Шин Бет наблюдали, как норвежец покидал штаб-квартиру своей компании. Им было хорошо видно его в прицел ночного видения. Они увидели, что он сменил свою форменную форму на гражданскую одежду. В белой футболке и бледно-желтых брюках молодой человек хорошо выделялся в зеленом свете объектива. Они наблюдали, как он вместе с тремя другими сел в джип с опознавательными знаками UNIFIL и направился на юг, к израильской границе.
  Автомобиль свернул на боковую полосу, чтобы объехать блокпосты сирийской армии на шоссе, ведущем из Бейрута. На столбе, который был прочно вбит в верхнюю щель в переднем окне, развевался флаг "Хезболлы". На белой ткани было нарисовано слово "Аллах", но вторая цифра "1" была преобразована в форму автомата Калашникова.
  Машина ехала по изрытой колеями пустынной дороге и, петляя, карабкалась к горам на востоке.
  Дежурный по станции прочитал распечатку с телетайпа. Дома местное вино лилось рекой. Его пиджак висел на спинке стула. Он снял галстук, ослабил воротник.
  
  " С чего бы это ... "
  Его не интересовал спрос на
  "особая бдительность" для шпиона в Бекаа. Он снова и снова перечитывал приказ о том, что "перехвату этой группы должно быть уделено максимальное внимание".
  " ... Чертовски скоро".
  - Для Крейна было бы естественно предположить, что враг настороже. Майор Цви Дан колебался. - Но у него есть Холт.
  - А мальчишка совсем зеленый. Мне придется рассказать им об этом через сто лет...
  - Скажите им также, что ни вы, ни мы ничего не можем сделать.
  Должно было пройти два часа, прежде чем станционный смотритель, протрезвев, вернется к своим гостям.
  В его сообщении, отправленном шифром из офиса его посольства, сообщалось о вероятности, основанной на перехваченных передачах сирийской армии, того, что миссия Ноа Крейна и Холта была скомпрометирована.
  Он подумал, что выставил себя дураком у пруда с рыбой.
  Первая рыба была захватывающей, вторая - интересной, следующие 34 рыбы были просто скучными. Если бы он не вытащил откормленную форель, то они бы использовали для этой работы сеть.
  Но время было упущено, и ему ясно дали понять, что ему отказано в доступе в разведывательный отдел на базе Кирьят-Шмона и что новости - какими бы они ни были - первыми дойдут до Тель-Авива.
  Он принял ванну. Он надел чистую рубашку и достал выглаженные брюки из-под матраса своей кровати. Перси Мартинс пригладил волосы своими щетками.
  
  Ужин в столовой. Форель, конечно. Полбутылки белого Авдата, чтобы смыть привкус искусственно выращенной радуги.
  Перед обедом и после ужина он пытался дозвониться до сотрудника резидентуры. По его прямой линии в посольстве никто не отвечал. На коммутаторе ему не помогли. Для него было непостижимо, что дежурный по станции не оставил контактный номер на коммутаторе посольства, но оператор отрицал наличие такого номера. Он подошел к бару. Он мог прочитать заговор, эти ублюдки из Сенчури в сговоре с этим высокомерным подонком Торком за милю отсюда. Они отгородились от него. На самом деле это было преступлением - так обращались с человеком с его преданностью Службе и опытом. Служба менялась, вербовка таких существ, как Феннер и Анструтер, и их продвижение по службе вместо него показали, насколько сильно Служба отклонилась от курса.
  За долгие годы службы он проделал хорошую работу. У него были свои перевороты, и будь проклято всякое признание. Он считал, что все его перевороты были скрыты от Генерального директора ... Если бы Генеральный директор знал только половину, Перси Мартинс давно бы руководил Ближневосточным отделом, сидел в кресле Анструтера и надирал задницу Феннеру. Он готов был поспорить на половину своей пенсии, что Генеральному директору никогда не говорили о том, что он увенчал свою публикацию в Аммане, черт возьми, почти предсказанием о том, что Народный фронт собирается устроить праздничный угон самолета. За три года своего пребывания на Кипре он действительно ходил к своему коллеге по номеру в американском магазине, предупреждал его о личной опасности для посла, все это было в его отчете - он держал пари, что Генеральному директору никогда не говорили, и уж точно никогда не напоминали, когда посол был застрелен. Первые тематические и конкретные новости об израильской ядерной программе из Димоны, которые стали его кульминационным моментом в турне по Тель-Авиву - у него не было заслуг, заслуга досталась янки. Бог, и он принес жертвы ради Служения. Жертвы, которые начались с его женитьбы, последовали за его сыном. Он не жаловался, ни когда ему дали назначение, ни когда его жена сказала, что не собирается выходить замуж в сопровождении, ни когда его сын вырос, обращаясь с ним как с нежеланным незнакомцем.
  Рекорд полного разочарования дома, и он ни разу не показал этого, не позволил своей работе пострадать.
  Холт и Крейн заходят в "Бекаа", последнее большое заведение Перси Мартинса, клянусь Иисусом, он не позволил бы последнему большому заведению остаться незамеченным на девятнадцатом этаже "Сенчури".
  У него был хороший послужной список, ему нечего было стыдиться, и за это его узнавали меньше, чем человека, сидевшего за стойкой администратора в "Сенчури". Тем временем он застрял в кибуце, где не было возможности порыбачить, где не было доступа к чертовски хорошей миссии, направляющейся в Ливан. Конечно, ему следовало настоять на надлежащей подготовке основных правил, прежде чем он вообще покинул Лондон. И никакой чертовой поддержки со стороны офицера станции. Яйца офицера станции были бы достаточно приличной мишенью, когда он вернется в Сенчури . . .
  Он подписал счет, ему полагалась полная бутылка "Авдата", но он никогда не переборщил с расходами, просто подошел к бару.
  Перси Мартинс никогда не мог понять, почему так много отелей требуют, чтобы распитие спиртных напитков происходило в полумраке и под аккомпанемент музыки из громкоговорителей. В тени стояли американцы из автобуса с кондиционером, который прибыл днем. Он предпочитал им одиночество. Синяя смокинг, клетчатые брюки и чертовски громкие голоса для обоих полов.
  Американцы заняли все столики, кроме одного. За столом сидели двое мужчин, и Мартинсу они показались чертовски несчастными, потому что перед каждым из них стояло по высокому стакану свежевыжатого апельсинового сока. Эти двое были не молоды и не стары. Очевидно, израильтяне. На одном была старая кожаная куртка со шрамами на манжетах и локтях, на другом - джинсовая куртка, вытертая отбеливателем. Они не разговаривали; они смотрели прямо перед собой.
  И там были молодые скандинавы. Он знал, что они скандинавы, они говорили на невероятном языке, похожем на английский, записанный на пленку и воспроизведенный задом наперед. И пили, и шумели. Все это Мартинс ассоциировал со скандинавами.
  Их было четверо. У него был выбор между несколькими крикливыми американками и их мужьями, непьющими израильтянами и четырьмя веселыми скандинавами. Они были в баре, заказывали еще по кружке. Он предположил, что это ЮНИФИЛ. У стойки он кивнул им, дал знать о своем присутствии, затем заказал себе пива.
  Он выпил половину своего пива, но не дотронулся до него, когда ближайший к нему молодой человек отшатнулся назад на кульминации шутки, споткнулся о локоть Мартинса, когда тот потягивал, и пролил глоток на выстиранную рубашку.
  Это было началом разговора. Раздача носовых платков, извинения сначала по-норвежски, а затем по-английски, когда заговорил Мартинс. Представления.
  Он узнал, что молодого человека, который пробежал его трусцой, звали Хендрик. Он узнал, что Хендрик был в НОРБАТЕ ЮНИФИЛ. Он узнал, что Хендрику и его друзьям разрешалось проводить в Кирьят-Шмоне один вечер в неделю.
  Он был весьма доволен. Испачканная рубашка была дешевой платой за знакомство.
  Хендрик потребовал заменить пиво.
  - Вы англичанин, мистер Мартин?
  "Мартинс. Да, я англичанин ... Ваше здоровье".
  - Приехал на каникулы?
  - Можно сказать, я здесь на каникулах, Хендрик.
  
  "Для нас это не праздник, вы понимаете. В южном Ливане нет праздников. Что находит англичанин для отдыха в Кирьят-Шмоне?"
  - Просто смотрю по сторонам, просто общий интерес ... Ваш бокал пуст, вы должны мне позволить.
  Мартинс щелкнул пальцами, подзывая бармена. Если бы он оглянулся, то увидел бы, что два стакана с апельсиновым соком остались нетронутыми, что израильтяне наклонились вперед с сосредоточенными лицами. Четыре кружки пива для солдат, виски с водой для мартинса.
  - Ну и как тебе здесь нравится, Хендрик, служить в Организации Объединенных Наций?
  "Вы еврей?" 1
  Лицо молодого человека приблизилось к его собственному. - Безусловно, нет.
  "Евреи обращаются с нами как с грязью. У них такое большое высокомерие. Они создают нам много проблем".
  - Ах да. Это так?
  Его виски было выпито меньше половины, но бармен потянулся за ним по подсказке одного из солдат. Стакан снова наполнили.
  - Это очень вежливо с вашей стороны. Ты что-то говорил, Хендрик
  "
  - Я говорил, что евреи создают нам много проблем.
  - Не только для тебя, мой мальчик, - тихо сказал Мартинс, и в его речи впервые прозвучала невнятность.
  "Каждый день они нарушают авторитет Организации Объединенных Наций".
  - Это правда? - спросил я
  "Каждый божий день они приходят в район Ю Н И Ф И Л".
  - В самом деле? В самом деле?
  "Они приходят и создают проблемы, но именно мы должны устранить ущерб".
  -Совершенноверно.
  В этом молодом человеке, подумал Мартинс, была привлекательная искренность по сравнению с его собственным неоперившимся сыном, жалким маленьким сопляком, не нашедшим ни единого вежливого слова для своего отца.
  - Это очень благородно с вашей стороны... - Стакан с виски снова исчез. Перси Мартинс почувствовал, как по его телу разливается тепло беззаботности.
  - Они всегда создавали проблемы, евреи. С давних пор, еще до твоего рождения, мой мальчик. Это часть их натуры. Не поймите меня неправильно, я не антисемит и никогда им не был, но, клянусь Богом, они испытывают мое терпение. Они всегда так делали, чертовски трудные люди для ведения бизнеса, когда тебе нужно сотрудничество ".
  "Бизнес или отпуск?"
  Мартинс наклонился вперед, по-отечески доверительный. - Немного больше по делу, чем в отпуске.
  - Какого рода бизнес?
  Мартинс покачнулся: "Осторожнее, мой мальчик. Через твою юную головку... "
  Он редко пил в Лондоне. Пинту пива в пабе или на скорую руку виски, когда он выскользнул из "Сенчури" вечером, чтобы перекусить рыбой с жареной картошкой или пиццей навынос, прежде чем вернуться на работу допоздна. Он не держал дома спиртного. Если бы он оставил алкоголь в доме, его выпила бы его жена или мальчик, когда он возвращался домой из колледжа. Но это был первоклассный молодой человек, с хорошим пониманием событий, очень уравновешенный молодой человек. Боже, зачем им понадобилась эта чертова музыка? И почему эти чертовы американцы обращаются друг к другу так, как будто они находятся в соседнем штате?
  - Как прошлой ночью.
  - Прости, мой мальчик, что было прошлой ночью?
  "Они послали группу проникновения через наши позиции ... "
  Мартинс отшатнулся. - Как ты узнал об этом?
  Он был близок к тому, чтобы потерять равновесие. Он повис на краю перекладины.
  
  - Прошлой ночью они послали сюда группу проникновения.
  - Крикнул Мартинс. - Черт возьми, я тебя услышал, не повторяйся. Я задал тебе вопрос. Откуда ты, черт возьми, узнал, что произошло прошлой ночью?
  Он не осознавал, что его повышенный голос заставил американцев замолчать. Он не видел, как мужчина позади него, тот, что был в кожаной куртке, соскользнул со стула и быстро направился к двери.
  - Почему ты кричишь? - спросил я.
  - Потому что мне нужен ответ, мой мальчик.
  "На что, ответ?"
  - Откуда вы узнали о том, что прошлой ночью выехала группа проникновения?
  - Тебя это касается?
  - Мне нужен твой ответ.
  Его зрение было затуманенным. Он не мог уловить странного сосредоточенного интереса мальчика Хендрика.
  - Англичанин в отпуске - почему его беспокоит проникновение?
  - Меня чертовски беспокоит, откуда ты узнал.
  - Вы пьяны, мистер.
  Сидевший перед ним молодой человек отвернулся, как будто его это больше не интересовало. Мартинс схватил его за белую футболку и развернул к себе.
  - Как вы узнали о проникновении прошлой ночью?
  - Убери от меня свои руки.
  - Как ты узнал?..
  Последовало быстрое движение. Как будто норвежцам внезапно наскучил пожилой британец.
  Крик Мартинса все еще висел в воздухе, когда они протискивались мимо него, прочь от бара, к вращающейся двери.
  Играла музыка в стиле рэгтайм.
  Мужчина, сидевший за столиком позади, оставил два апельсиновых сока и поспешил выйти за дверь, чтобы оттащить своего коллегу от телефона.
  
  На автостоянке с ревом ожил американский транспорт.
  - Что он сказал, Хендрик, этот взбешенный пердун?
  За рулем был Хендрик Олаффсон. "Хех, спасибо, что оттащил меня от этой задницы".
  - О чем это было? - спросил я.
  Он говорил медленно. "Он был англичанином. Он сказал, что он турист, но он не одевался как турист, и здесь нет туризма, это первое. Во-вторых, он свихнулся, когда я сказал, что израильтяне проникли в наш сектор прошлой ночью. Он сказал: "Как вы узнали о группе проникновения прошлой ночью?" - это были его слова.
  Голос из темноты на заднем сиденье джипа.
  - Хендрик, возможно ли, что британцы перебросили группу проникновения через наш сектор на север?
  - В Бекаа? Это было бы безумием.
  "Безумие, да. Но стоит много травы, Хендрик... "
  Они смеялись, полные хорошего настроения.
  Их пропустили через контрольно-пропускной пункт в Метулле.
  В фойе гостевого дома кибуца Кфар Гилади секретарша передала мужчине в потертой кожаной куртке свою гостевую книгу. Ее палец указал на имя и подпись Перси Мартинса, с британским паспортом, государственного служащего.
  Они двигались по звериной тропе. Он подумал, что это может быть козья тропа. В Эксмуре водились дикие козы, и Холт знал их запах. Он решил, что это обычная трасса. Шел пятый час ночного марша, и взошла старая луна в последней четверти, что, согласно библии Крейна, было лучшим временем для ночного проникновения. При максимально безопасном освещении они могли двигаться, и для Холта было адской работой следовать по следу. Для него это было бы невозможно, если бы впереди не было направляющего призрака Крейна. Будь он проклят, если мог понять, как Крейну удалось идентифицировать след животного по аэрофотоснимкам, сделанным с большой высоты.
  Шел пятый час, и марш теперь продвигался успешно.
  Два часа назад все было не очень хорошо, они перебежали через асфальтированную дорогу на своем пути. Плохая была дорога, потому что им пришлось залечь на четверть часа, прежде чем двинуться на открытое место, и в ожидании Холт почувствовал приступы страха. Теперь страх исчез, исчез, потому что дорога была позади них и под ними. Склон холма был крутым, и большую часть времени Холт шел крабом, двигаясь боком, потому что это был самый простой способ с весом "Бергена". "Берген" должен был быть легче. Он выпил галлон воды, похудел на десять фунтов, и, казалось, это не имело никакого значения. Он чувствовал себя хорошо, волдырь не усилился, и он думал, что сможет жить с язвами под лямками рюкзака. Он был сыном профессионала, учился в частной школе, изучал современную историю, был принят "быстрым потоком" в Министерство иностранных дел и по делам Содружества. И ни черта из этого не подходило ему для ходьбы крабом по склону холма в южном Ливане, ни черта не помогло бы ему, если бы волдырь на пятке лопнул, если бы язвы на плечах загноились.
  Он думал, что начинает двигаться инстинктивно. Он думал, что входит в ритм марша.
  Он попытался подумать о своей девушке. Так трудно было представить себе свою девушку в его мыслях, потому что его мысли были заняты поступью, положением лежа, рационом воды, наблюдением за Крейном впереди и следованием за ним. Старый козел на старой козьей тропе ... Трудно думать о Джейн. Это казалось ему предательством по отношению к ее памяти, к причине, по которой он здесь оказался. Она была всего лишь вспышкой в его сознании, как лампочка, перегоревшая в полосе света. Хорошие времена с Джейн не имели ничего общего ни с заменой патронов в магазинах дважды в день, ни с тем, чтобы сидеть на корточках с подветренной стороны скалы после наступления темноты, вытирая зад гладкими камнями, ни с чисткой зубов отмычкой, потому что паста оставляет характерный запах, ни с ношением дальнобойной снайперской винтовки модели FM, которая давала один шанс, один выстрел. Он чувствовал свою Джейн. Она могла касаться его кожи, как боль от ремней рюкзака касалась его кожи, как каблук его правого ботинка "чукка" касался его кожи, он мог чувствовать ее, но не мог видеть.
  Каждый раз, когда он пытался увидеть ее, ему казалось, что он видит именно ту девушку, Ребекку.
  Он не знал, ускорил ли Крейн свой шаг, или он сам замедлился. Ощущая тело Джейн на своей коже, видя тело Ребекки на своей коже. Это был ублюдок, как будто он недооценивал свою Джейн.
  Он изо всех сил старался не отставать от Крейна, он изо всех сил старался увидеть нежное лицо, губы, шею, глаза своих девочек.
  Он пнул ногой камень.
  Тропа была шириной не более фута. Справа от него была пологая черная пропасть. Он вытянул левую руку, чтобы удержаться на скалистом склоне, возвышающемся над ним.
  Он прошел прямо сквозь камень. Он не остановился, не проверил почву под своей ведущей ногой. Он начал двигаться инстинктивно.
  Незакрепленный камень покатился.
  Камень соскользнул с дорожки.
  Камень, казалось, смеялся над ним. Камень упал с дорожки и отскочил ниже, потревожив еще больше камней. Еще больше камней падало, подпрыгивало и было потревожено.
  Он стоял неподвижно, как статуя. Головокружение, казалось, охватывало его, как будто он пытался сбросить вес рюкзака "Берген" вниз, в пропасть, вслед за падающими камнями.
  Приди в себя, Холт. Возьми себя в руки, Холт. В его голове нет места для его девушки, любой девушки. Ни ран от ремней, ни волдырей на пятках. Возьми себя в руки, Холт. Он резко выставил ногу вперед. Он покатал подошву ботинка по земле дороги впереди. Проверил его, осторожно взобрался на него. Первый камень, который он пнул за всю ночь. Крейн не остановился ради него. Тень Крейна стала меньше, удаляясь.
  Все время слышался гулкий стук камней, подпрыгивающих, падающих, мчащихся под ним.
  Он снова перешел на шаг, когда вспыхнула сигнальная ракета.
  Глухой удар снизу и сзади. Взмывающая ввысь точка белого света... Библия Крейна. Растяжка вспыхивает на уровне земли, застывает в форме дерева и очень медленно опускается. Вспышка высокого уровня, падай лицом вниз, как будто завтрашнего дня не наступит.
  За мгновение до того, как вспыхнула вспышка, Холт лежал на лице, на животе, на коленях.
  Вспышка, когда она вспыхнула, казалось, боролась с силой тяжести. Она висела высоко. Полоса растущего света на склоне холма. Эпицентр находился позади него, но он чувствовал, как свет омывает его руки, очертания тела и спины и проникает в глаза. Он лежал совершенно неподвижно. Впереди он мог видеть обнаженные подошвы ботинок Крейна.
  Сигнальная ракета упала и погасла.
  Крейн зашипел. Холт заметил быстрое движение руки Крейна, подталкивающей его вперед. Он стоял наполовину вертикально, а Крейн двигался. Он пытался сбросить вес "Бергена", удерживающего его на ногах, и вес модели "ПМ", и вес своего ремня безопасности.
  
  Крейн исчез. Чернота там, где раньше был свет.
  Надо было, черт возьми, закрыть глаза. Не надо было пускать свет в глаза.
  Была выпущена вторая сигнальная ракета.
  Холт упал. Теперь глаза закрыты, крепко сжаты.
  Пытался делать то, что сказал ему Крейн, пытался следовать стихам и главам из Библии Крейна. Ничего за пределами его ушей, его слух был острым, незамутненным. Он услышал голоса внизу. Понятия не имею, как далеко внизу. Голоса, но слов не было.
  Когда свет перестал резать глаза, он посмотрел вперед. Сигнальная ракета вот-вот должна была приземлиться. Путь впереди был свободен. Крейна он не видел.
  Раздались еще две вспышки.
  Со стороны холма раздались автоматные очереди. Холту показалось, что красные трассирующие пули падают на склон Холма без какой-либо закономерности, как будто это была беспорядочная стрельба. Он познакомился с этим жаргоном. Он считал, что это была профилактическая стрельба. Ему было чертовски интересно, есть ли у них тепловизионные прицелы, есть ли у них пассивные ночные очки. Внизу послышалось движение. Ему показалось, что он слышит звуки людей, передвигающихся в темноте, карабкающихся по склонам. Он снова слышал голоса. Господи, он был один. Его единоличное решение - двигаться или оставаться замороженным. Его решение, считать ли его невидимым для людей внизу, чтобы он мог двигаться, была ли стрельба направлена на то, чтобы выманить его из поля зрения прицелов TI и PN
  защитныеочки.
  Адски одинокий. Он не мог ползти, а если бы полз, то издавал бы шум, как слон. Если он хотел пошевелиться, то должен был встать на ноги, идти прямо, медленно, взвешивая каждый шаг.
  Он лег ничком. Он подумал о том, как сильно зависит от молчаливого подстрекательства Крейна. Он подтянулся. Он прислушивался к голосам и движениям на склоне холма. В голове у него вертелась мысль о том, что он один на склоне холма, что его обнаружат, что в этот момент он разлучен с Ноем Крейном.
  Одиночество гнало его вперед.
  Стрельбы больше не было. Сигнальных ракет больше не было. Голоса стихли, шаги стихли.
  Он попытался вспомнить, далеко ли до места следующего привала. Он попытался вспомнить карту, которую Крейн показал ему перед тем, как они тронулись в путь. Шел шестой час. Холт не обращал особого внимания на карту, в этом не было необходимости, потому что его вел Крейн.
  Оставшись один, Холт возобновил свой ночной марш.
  Может быть, прошло пять минут, а может быть, и полчаса, когда он обнаружил Крейна сидящим верхом на звериной тропе.
  Он мог бы поцеловать его.
  - Патруль регулярной сирийской армии, - прошептал Крейн.
  Холт прошептал Крейну на ухо: - Обычная процедура?
  - Обычно они не выходят на улицу по ночам. Обычно они поджаты и придерживают свои члены.
  - С чего бы им выходить на улицу?
  - Это ты у нас образованный, юноша.
  - Они ждали нас? - спросил я.
  - Ты учился в университете.
  - Скажи мне. - прошипел Холт.
  "Просто не уверен, что это был тот самый брошенный камень, но жду".
  - Мы что, сдулись?
  Холт увидел в слабом лунном свете невеселую улыбку Крейна. "Они позади нас, есть только один разумный способ уйти".
  Они двинулись прочь.
  Он не подозревал о язвах на плече и волдырях на пятке. Холт осознавал только каждый отдельный шаг.
  
  Они миновали спящую деревню Айтанит и безмолвную деревню Баб-Мараа, забрались высоко, чтобы не попасть в деревню Сагбайн, где ночную тишину нарушали собаки.
  Под ним, на востоке, виднелась залитая лунным светом равнина долины Бекаа. Холт думал о долине как о петле.
  
  16
  Перед ним, под ним, в ослепительном солнечном свете, лежала долина.
  Он мог видеть вплоть до серо-голубого подъема на дальней стене. В мягкой дымке ему было трудно разглядеть четкие очертания стены. За возвышенностью находились джебели, которые отмечали линию границы между Ливаном и Сирией. С трудом он смог разглядеть далекую громаду хребта Хермон.
  Холт и Крейн заняли положение лежа в темноте, и Холт заступил на дежурство первым, так что настала его очередь завернуться в легкое одеяло и попытаться уснуть под сеткой, пока рассвет разливался по склонам далеких холмов. Крейн, должно быть, позволил ему поспать дольше положенного часа. Они были над деревней Сагбайн. Крейн установил свой ЛЮП на выступе выветренной бесформенной скалы, поверх которой была натянута парусиновая сеть. Холт знал, что библия Крейна предписывала им никогда не устраивать тайников в изолированных, очевидных укрытиях, но местность вокруг них была какой-то голой и бесплодной.
  По его оценкам, ближайшее подобное обнажение должно было находиться, и ему было трудно делать такие оценки на этой местности, по крайней мере, в сотне ярдов от их позиции. Лежа среди камней, в отфильтрованной тени полотняной сетки, он ощущал наготу их укрытия. Ему казалось невозможным, чтобы их не заметили, если враг будет прочесывать склон холма в бинокль. Но Крейн спал, храпел и кряхтел, как человек, для которого опасности не существует. Между этими камнями, под тонкой сеткой, была мама, доступная им двоим только в том случае, если они были прижаты друг к другу.
  Стена их долины, на которой изредка выступали скальные выступы, уходила далеко в пол. Он мог видеть, что скалистые склоны уступили место хорошей почве внизу, поля были аккуратно распаханы, очерчены различными культурами. Стены долины пожелтели, побурели, дно долины приобрело ряд зеленых оттенков, и Холт мог разглядеть поток Литани, извивающийся посреди долины, и он мог видеть также прямые канавы, которые несли поливную воду из реки на поля. Он поиграл сам с собой в игру и попытался разглядеть продукты на полях носового платка. Он мог видеть столбы, поддерживающие виноградные лозы, которые только начинали давать свои весенние побеги, и обрезанные деревья фруктовых садов, и прополки между рядами зерновых культур, и более мощные выступы растений марихуаны, и белые ленты пластиковых туннелей, под которыми процветал салат-латук.
  Холт считал, что роскошь - это теплая ванна, бритва и тюбик зубной пасты. . . .
  Те немногие деревья, что там были, сосны или кипарисы, росли небольшими группами на дне долины. По его подсчетам, деревня Сагбайн находилась примерно в миле под ними. В бинокль деревня была достаточно видна, но ему было трудно разглядеть отдельные здания, когда он полагался только на свое зрение. Его заинтересовала деревня, потому что в своем воображении он заменил деревенские дома на аэрофотоснимок лагеря, который он видел, и попытался представить, как это будет, когда они окажутся в тысяче ярдов от лагеря. Ужасающе открытый ... Если бы лагерь находился там, где был Сагбайн ... Если бы им пришлось маневрировать на расстоянии тысячи ярдов от Сагбайна и отдыхать в течение долгих дневных часов ... он не мог понять, как это можно было сделать.
  А Крейн, похрапывая и прижимаясь к нему, просто спал, спал так, словно завтра был другой день, другая проблема.
  Деревня представляла собой беспорядочное нагромождение домов из бетонных блоков и старых каменных построек с мечетью и башней-минаретом в центре. До него донеслось пронзительное пение, призывающее к молитве с башни минарета.
  - Хочешь чего-нибудь выпить?
  Крейн лежал с открытым глазом. То храпел, то думал о чае. Холт подумал, что Крейн может просто перевернуться с ног на голову и испустить дух, если в Ассаме и Шри-Ланке будет неурожай.
  - Не возражал бы.
  -Закончили с журналами?
  - Покончил с ними.
  - Что нового? - спросил я.
  "Место похоже на могилу".
  Крейн вытянулся во весь рост. Холт услышал, как хрустнули его суставы.
  - Тогда ты опасен для меня, юноша.
  - Как же так? - спросил я.
  "Потому что, юноша, когда ты начинаешь думать, что в Бекаа тихо, как в могиле, тогда ты начинаешь проявлять беспечность".
  - Я просто сказал, что место было довольно тихим, так оно и есть.
  Крейн взял бинокль. С чаем придется подождать. Холт сдерживался, а Крейну было наплевать.
  Крейн начал с того, что посмотрел на юг.
  "Довольно мирно, да, это то, что я слышал? Там, где ты прошлой ночью пнул камень, где они выпустили сигнальные ракеты, есть войска. Довольно слепо, если ты их не видел, но они есть..."
  Он повернул голову, его взгляд устремился на север.
  "... Там ребенок с овцами, или ты его не видел? Он в миле отсюда, не намного больше, он примерно в четырехстах футах под нами. Он будет высматривать гиену, потому что с ним ягнята. Если он увидит что-нибудь, указывающее на гиену, он заорет: "Держу пари на свою задницу..."
  Снова поворот головы. Крейн посмотрел вниз, на деревню.
  "Банда парней направляется в мечеть, чтобы преклонить колени, или вы их не видели? Они в камуфляже, или вы этого не видели? Это будет "Хезболла", или вы этого не знали? Если войска найдут след, если этот парнишка заметит тебя, когда ты пойдешь почесать задницу, тогда богочеловеки будут здесь, черт возьми, совершенно правы.
  - Я слышу вас, мистер Крейн.
  "Так что не вешай мне лапшу на уши насчет того, что все было тихо".
  "Все выглядело тихо".
  "Посмотрел? Хех, присмотри за малышом..."
  Крейн передал бинокль Холту. Он указал, куда Холту следует смотреть. Холт мысленно выругался. Когда мальчику указали на овец, он увидел их.
  Мог бы ударить себя ногой. Мальчик с овцами был одет в широкие серовато-коричневые брюки, на плечи у него было наброшено серое одеяло, а овцы и ягнята были грязно-коричнево-белыми с черными мордочками. Он не видел их, не увидел бы без подсказки.
  - Мне очень жаль.
  - Тебе это не поможет, юноша. Помогает пробуждение.
  Холт наблюдал за мальчиком с овцами. Казалось, что он танцует под музыку флейты. Приватный танец, потому что мальчик был уверен, что за ним не наблюдают. Мальчик споткнулся в воздухе, и его руки закружились над головой, переступая с ноги на ногу, кланяясь чему-то воображаемому.
  Крейн прошептал: "Если он прекратит свое представление, если начнет убегать, тогда мне достанется. Я тебя разозлил, юноша?
  Холт ухмыльнулся: "Зачем тебе это делать?"
  OceanofPDF.com
  - Я прочту тебе лекцию. Солдаты там, сзади, они тебя ненавидят. Малыш с овцами, он тебя ненавидит. Парни в мечети, они ненавидят тебя. Здесь я единственный на твоей стороне. Не вбивай себе в голову, что каким-то образом из-за того, что ты британец, из-за того, что ты не янки и не евреи, солдаты и дети тебя не ненавидят. Наша проблема заключалась в том, что до того, как мы пришли сюда в 82-м, мы никогда не задумывались, насколько сильно они нас возненавидят.
  Когда они начали издеваться над нами, мы надрали им задницы, мы взорвали их дома, мы отправили их парней в лагеря для военнопленных. Они ненавидят нас очень сильно. Они опасны, потому что у них в черепах застряла эта мученическая хрень, они не боятся укусить патроном калибра 762. Сражайся с ними, и ты проиграешь, ты убиваешь их и отправляешь в Райский сад, против чего они не возражают. Они действуют жестко. Убейте их, и придут другие, еще больше людей выстраивается в очередь, чтобы попасть в этот Сад. Они превратили нашу жизнь в трехлетнее мучение для грешников, когда мы были в Бекаа. Они стреляли в нас из снайперских винтовок, они минировали нас, они никогда не отпускали нас. Бомбить их - то же самое, что вербовать их. И они не воюют по вашим милым правилам.
  Когда я нахожусь в Бекаа, я забываю все, до последней мелочи, что я узнал о Сердцах и умах, когда был в британском Парасе. Обращайся с каждым из них, как с врагом, как будто он хочет тебя перерезать, вот чему я здесь научился. Никогда не колеблясь, просто убивай, потому что у них нет страха. Девушка с ослом, у нее не было жены... "
  - Вы испытываете страх, мистер Крейн?
  - Только когда ты будешь висеть у меня на хвосте и говорить, что все мирно.
  Пение с минарета прекратилось. На полях возобновлялась работа. Холт мог видеть женщин с мотыгами, вилами, лопатами.
  
  Крейн выхватил бинокль у Холта.
  Он посмотрел вниз, на подъездную дорогу к Сагбайну.
  Казалось, он улыбнулся.
  На дороге поднялось облако пыли. Крейн вернул бинокль Холту.
  Холт увидел машину, из-под колес которой валила пыль.
  "Никогда не забывай, как выглядит эта машина".
  -Почему? - спросиля.
  "Потому что я говорю: никогда не забывай об этой машине".
  Машина была древним "Мерседесом". Холту показалось не меньшим чудом, что она все еще двигалась. Панели были ржаво-охристого цвета. Переднее крыло, похоже, побывало в ссоре. На крыше виднелись белые пятна наполнителя. Он мог видеть упаковочные ящики сзади, что сиденья позади водителя были вырваны. Под таким углом он не мог видеть лица водителя, только ширину его живота.
  - Я вижу машину.
  - Самое время тебе научиться варить самогон. Займись этим.
  На столе майора Цви Дана зазвонил телефон. Ребекка подняла трубку.
  Она выслушала и передала это ему.
  Она заметила его раздражение, потому что ему нравилось, когда ему первому сообщали, кто ему звонит.
  - Это Дэн... Как его зовут? Перси Мартинс. Да, я осведомлен о присутствии Перси Мартинса в Кфар-Гилади
  ... Что вы имеете в виду, он чувствительный? ... Нет, я просто подтверждаю, что он чувствительный, но также и то, что его роль в Израиле не может рассматриваться как законное дело Шин Бет . . . . Я вам не верю . . . Вы, должно быть, шутите . . . У меня был рейс на этот вечер, но я поведу машину . . . слушайте, слушайте, все, что связано с этим человеком, чувствительно ... три часа ".
  Он положил трубку. Его голова опустилась на руки.
  Ребекка посмотрела на него. - Это плохо?
  "Невероятно". Как будто это ранение касалось лично майора Цви Дана.
  - Это плохо для молодого человека?
  - На него обрушивается крыша.
  Была середина утра, и Перси Мартинс лежал в постели в своей затемненной комнате. Он накричал на женщину, которая пришла убрать и поменять его постельное белье, отправил ее собирать вещи. Он проигнорировал звонок будильника. В висках у него стучала барабанная дробь. Он знал, что в воздухе витает беда, но не мог определить ее источник. Казалось, он думал, что если встанет, умоется, побреется и оденется, то докопается до сути катастрофы... А ему этого не хотелось. Он уклонился от открытия.
  Пока он оставался в своей комнате, пока лежал в пижаме, он не знал, что человек из Шин Бет сел на стул рядом с лестницей, откуда он мог смотреть в конец коридора, наблюдать за дверью комнаты Перси Мартинса. -
  Тихое утро в Северном секторе.
  За предыдущие три часа военнослужащие проверили и обыскали только четыре автомобиля и две повозки с продуктами с рынка. Солнце распростерлось в небесах, летаргия нависла над дорожным заграждением, мерцание полировалось с проезжей части. Двое норвежцев дремали в зоне для приготовления пищи под жестяной крышей, которая венчала их позицию, огороженную мешками с песком, третий раскладывал пасьянс за легким столиком у входа на позицию.
  
  Хендрик Олаффсон, нарядно одетый в свежевыстиранную форму, легко держал на сгибе локтя самозарядную винтовку НАТО. Он смотрел на дорогу.
  Он наблюдал за поворотом. Он ждал, не придет ли путешественник в гости.
  Он понял, что они предприняли отвлекающий маневр.
  Водитель джипа часто оборачивался, чтобы бросить острый взгляд на туза Абу Хамида, как будто тот был автором личной шутки. У водителя было мало зубов. Ухмылка, которую мог видеть Абу Хамид, и зловонное дыхание, просачивающееся через щели над и под теми немногими, что там были.
  Абу Хамид был недостаточно знаком с Дамаском, чтобы знать, куда они направились. Он не стал бы спрашивать, почему они свернули с обычных дорог, которыми они пользовались, чтобы добраться от бейрутской дороги через весь город к штаб-квартире ВВС, не доставил бы ублюдку такого удовольствия.
  Они ехали по узким улочкам. Абу Хамид подумал, что водитель сумасшедший. Он был пристегнут ремнем, и это было признаком страха, и он знал, что на него не обратят внимания, если он попросит этого ублюдка ехать медленнее или обращать внимание на пешеходов и велосипедистов. Он просто доставил бы ублюдку удовольствие, если бы сказал ему обращать внимание на дорожные знаки.
  Толчками, которые сотрясали Абу Хамида, швыряли его вперед, прижимая к поясу, джип мчался по узким улочкам, разбрасывая женщин с их сумками с покупками, задел телегу, запряженную оборванной, тощей лошадью.
  Они вышли на площадь. Площадь казалась раздавленной зданиями вокруг. Это была темная площадь, потому что здания были высокими и закрывали солнце. Абу Хамид думал, что только в середине дня солнце упадет на мощеный булыжником центр площади. На многих уровнях окружающих зданий были балконы, на которых висело белье, а оштукатуренные фасады были необработанными.
  Он почувствовал, как кто-то дернул его за рукав. Он понял, что водитель сбавил скорость. Он увидел прищуренное веселье в глазах водителя. Водитель ткнул прокуренным кончиком пальца в Абу Хамида, показывая, что тот должен смотреть в центр площади.
  Он не был готов.
  Его вырвало, он поперхнулся, он попытался проглотить желчь, которая хлынула ему в рот.
  К балке виселицы были подвешены трое мужчин.
  Было позднее утро. Там была суета уличного движения, крики лоточников и торговцев, а на трех веревках, свисавших с эшафота, висели трое мужчин. Их головы были закутаны в капюшоны, руки заведены за спину, лодыжки связаны веревкой. Он знал, что это мужчины, потому что под длинными белыми одеждами, в которые они были облачены, он мог видеть концы их брюк, а также то, что на них были мужские ботинки. Три тела не двигались, потому что никакой свежий ветер не мог проникнуть за пределы площади. К мантии каждого мужчины был прикреплен большой знак, нарисованный черной краской.
  Лицо водителя расплылось в довольной ухмылке.
  - Тебе нравится?
  - Кто они? - спросил я.
  - Ты что, читать не умеешь?
  - Кто они? - спросил я.
  "Они иракцы".
  - Что они сделали? - спросил я.
  "Кто знает, что они сделали? Их обвинили в
  "угроза государственной безопасности израильскому врагу". Они иракцы, они взорвали бомбы в Дамаске, они убили много людей..."
  Джип проехал на холостом ходу мимо грубо срубленной виселицы из свежего дерева.
  
  Абу Хамид вытаращил глаза. Он увидел, что шнурок на ботинке одного человека развязался, что его ботинок почти свалился с ноги. Быстрая вспышка мысли пронеслась у Абу Хамида. Он увидел человека в ужасе, скорчившегося на полу камеры. Он услышал топот ног в коридоре. Он испытывал стыд человека, которого должны были вывести на повешение на общественной площади и чьи пальцы не позволяли себе даже малейшего достоинства снова завязать шнурок на ботинке.
  "... Это то, что я слышал, что они заложили бомбы в городе. Правительство говорит, что они агенты Израиля.
  Кто я такой, чтобы утверждать обратное? Их повесили на рассвете. Тебе нравится это видеть?"
  Водитель усмехнулся. Абу Хамид увидел пятна в паху у каждого мужчины. Абу Хамид молча кивнул.
  "Это хорошо", - сказал водитель. "Не так часто врагов государства вешают там, где мы можем их видеть. Это должно происходить чаще ... "
  Водитель нажал ногой на сцепление, переключил передачи. Он нажал на клаксон.
  Они быстро покинули площадь. Через несколько минут они вернулись на систему широких бульваров, которые были общественным лицом Дамаска. Они направлялись в штаб-квартиру министерства авиации.
  - Майор Саид Хазан отдавал приказ доставить меня сюда, чтобы я встретился с ними?
  Абу Хамид увидел черные щели между зубами и пожелтевшие пни и услышал веселое кудахтанье водителя.
  "Мы сами в нем не уверены", - сказал Брат.
  - Он зарекомендовал себя.
  - Мы не уверены в его решимости.
  Майор сказал, что Хазан заерзал на стуле. Ему показалось, что он все еще ощущает остроту ее ногтей на коже у себя на пояснице. Кожа на его спине и ниже ягодиц была особенно чувствительной, потому что именно оттуда хирурги взяли живую ткань для пересадки на непокрытую плоть его лица. "Он был лучшим студентом в Симферополе, и в военной академии он показал нам степень своей решительности".
  Брат пожал плечами. Прошло много лет с тех пор, как Народный фронт мог принимать решения самостоятельно.
  - Если вы уверены...
  - Это то, что я решил.
  Майор Саид Хазан подошел к двери своего кабинета. В приемной он увидел молодого палестинца, сидящего с опущенной головой. Ему показалось, что молодой человек выглядит усталым.
  Он изобразил приветливую улыбку и жестом пригласил Абу Хамида в свой кабинет.
  - У тебя было хорошее путешествие, Хамид?
  - У меня было хорошее путешествие, - пробормотал Абу Хамид.
  - Вы осмотрели достопримечательности Дамаска?
  - Я видел повешенные тела.
  Майор сказал, что Хазан вытянул руки, расправил плечи. "Мы похожи на старый город, Хамид, с врагами у каждых ворот, но если мы будем безжалостны в нашей борьбе, наши враги никогда не взберутся на наши стены и не взломают наши ворота. Пожалуйста, Хамид, садись." Майор Саид Хазан достал из шкафа-холодильника охлажденную бутылку фруктового сока и налил его Абу Хамиду. Он вернулся к своему столу, достал из ящика план Министерства обороны по Каплану и разложил его на поверхности стола. Тыльной стороной руки, на которой не было пальцев, он разгладил план.
  - Ты счастливый молодой человек, Хамид. Тебя выбрали раньше других. Ты был избран , чтобы нанести сильный удар за свою жизнь ... "
  
  Брат сказал: "Мы просим тебя возглавить атаку на Израиль".
  Майор Саид Хазан заметил, как задрожала челюсть молодого человека. Он заметил, что подошвы его ботинок задевают ворс ковра.
  В голосе майора Саида Хазана слышались нотки сиропа,
  - Ты колеблешься, Хамид, конечно, колеблешься. Ты спрашиваешь себя, достаточно ли широки твои плечи, чтобы выдержать груз такой ответственности? Ваша непосредственная забота заключается в том, достаточно ли у вас компетентности для выполнения миссии такой важности ... Хамид, из-за того, что вы колеблетесь, могут найтись другие, которые воспримут такие колебания как признак трусости, не я. Хамид, это я верю в вас. Я не мог поверить, что у тебя меньше мужества, чем у девочки, которая пошла бы против своего врага на осле и со взрывчаткой".
  Он увидел, как взгляд Абу Хамида дрогнул и переместился на Брата.
  - Я отказываюсь верить, что у вас было меньше мужества, чем у Мухаммеда и Ибрагима, избранных вами ради славы - пронести бомбу по Иерусалиму ...
  Он увидел, что молодой человек обхватил голову руками.
  " ... Посмотри на меня, Хамид, посмотри на мое лицо. У меня шрамы от того, что я был на передовой в борьбе против Израиля. Я не был бы среди тех, кто мог бы сказать, что из-за того, что ты колеблешься, у тебя не хватает смелости следовать туда, куда я веду..."
  Он увидел, как Абу Хамид поднял голову. Он посмотрел ему прямо в глаза.
  "Я знаю, Хамид, что денежный чек Центрального банка Сирии никогда не был обналичен. Я также знаю, что в присутствии сирот палестинской революции вы поклялись в своей верности борьбе..."
  Он увидел, как широко раскрылись глаза Абу Хамида. Он увидел, как распространилось замешательство.
  
  "Поскольку я знаю о тебе все, я выбрал тебя".
  "Мы просим вас возглавить нападение на Министерство обороны сионистского государства", - сказал Брат.
  - Ты бы пошел отсюда в постель к своей девушке.
  Ты современный наследник мантии Ассасинов, Хамид. Тебя чтут среди равных, тебя любят слабые, молодые и пожилые, которые не могут сражаться, но которые стоят за тобой, которые молятся за тебя".
  "Мы должны получить твой ответ, Хамид", - сказал Брат.
  "Ты бы ушел из постели своей девушки, от аромата ее тела ... Выбор очевиден, Хамид.
  Либо ты достоин любви своего народа, либо тебя заклеймят трусом. Ты не докажешь, что я ошибаюсь, Хамид, я, который доверял тебе.
  Майор Саид Хазан увидел транс в глазах Абу Хамида. Он знал, что победил. Он задавался вопросом, почему этому до чертиков напуганному ублюдку потребовалось так много времени, чтобы развеять его сомнения. Его не волновало, что Абу Хамид будет до чертиков напуган, когда поведет свой отряд против министерства обороны в Тель-Авиве. Выхода нет, значит, спасения нет, крыса под сапогом, и крыса будет драться. Крыса будет царапаться и кусаться, чтобы выжить. Напуганный до чертиков - это отчаянно, напуганный до чертиков - это хорошо. Он думал, что мальчик будет хорошо драться.
  "Я так и сделаю", - сказал Абу Хамид.
  Все было кончено. Майор Саид Хазан сказал, что Брат может взять Абу Хамида с собой для первоначального инструктажа по планированию, что он должен остаться на ночь в Дамаске, что он должен вернуться в лагерь в Бекаа и выбрать десять человек, которые будут сопровождать его в Израиль.
  Майор Саид Хазан быстро повернулся к своему столу. "У меня есть работа", - коротко сказал он.
  
  За последние 24 часа он ел только хлеб, пил только воду. Каждые несколько часов его перевозили в черном багажнике автомобиля, его глаза были скрыты в темноте капотом. Он не говорил по-арабски, поэтому не понимал тихих голосов своих похитителей. Генрих Гюнтер, связанный, стянутый ремнями, слепой, уже давно перестал интересоваться внешним миром, миром за пределами багажника автомобиля и подвала здания. Он больше не думал ни о своей жене и детях, ни о действиях своего правительства, ни о позиции, которую занял бы его банк. Если бы его руки были свободны, если бы галстук все еще болтался у него на шее, он попытался бы покончить с собой. Он знал достаточно, чтобы признать, что был классической жертвой похищения. Он был тем человеком, который пренебрег предупреждениями, который думал, что обеспечил безопасный проход в город.
  Мучительно ворочаясь в багажнике машины, Гюнтер познал бездонную бездну отчаяния. Он не мог представить себе уголка, в который он мог бы заползти, где нашел бы утешение. Он не мог придумать никакой силы, которая могла бы ему помочь.
  Он вытирал слезы в грубую ткань капюшона. Дома он видел по телевизору фотографии мужчин, взятых в заложники. Жизнерадостные, улыбающиеся лица на семейных снимках и в архивах компаний журналистов, бизнесменов, священников и ученых.
  Он также видел фотографии тех немногих, кто вернулся из плена, - измученных людей, чьи щеки ввалились, а глаза запали в темные глазницы. Те немногие, кого удалось вывести на свободу.
  Но Гюнтера больше не заботили ни многие из тех, кого держали в плену, ни те немногие, кто был освобожден. Он не верил в возможность свободы, он верил только в благословение смерти.
  
  В середине дня, когда машина остановилась, съехав с дороги, ему дали поесть. Капот был приподнят на дюйм или два. Его кормили хлебом, давали маленькими кусочками, каждый кусочек заменяли, когда он прожевывал и проглатывал.
  Он понятия не имел, где он может быть, в какой части Ливана находится, и, казалось, это не имело значения.
  Холт играл шеф-повара. Между ними была небольшая шутка, что Холту разрешили составлять меню для главного блюда дня.
  У него свело живот от голода. Еще библия Крейна.
  В Библии сказано, что быть голодным полезно. Если вы были голодны, вас не клонило в сон. Если вы были сонливы, вы были на полпути к тому, чтобы попасть в засаду.
  Крейн сидел под сеткой, скрестив ноги и выпрямив спину, поднеся бинокль к лицу. Холт стоял на четвереньках над нагревающимися в раме таблетками гексамина, а на раме кипела фляга с водой. В библии Крейна говорилось, что таблетки гексамина были единственным источником огня, который они могли использовать, все остальное издавало бы запах дыма. Две таблетки размером с кусочки растопки, которые его мать использовала дома, чтобы разжечь поленья в гостиной.
  Их ждал чертовски вкусный ужин. Это должен был быть хороший ужин. Одному Богу известно, где они будут через 24 часа. С видом на лагерь, вот где они должны быть весь завтрашний день, наблюдая в бинокль за Абу Хамидом. План Крейна гласил, что они должны сделать снимок в сумерках. Холт и представить себе не мог, что у него будет много места для приготовления блюда или большой аппетит к нему, когда приближалось время действовать с моделью PM. Итак, в тот день мы хорошо поели, долго рылись в холодильнике в поисках продуктовых упаковок - всего самого отборного и лучшего в пакетиках.
  Холт услышал тихий свист сквозь зубы Крейна. Он посмотрел и увидел, что Крейн отвел бинокль от пояса, что его нижняя губа побелела из-за верхних зубов. Крейн заметил внимание Холта, разжал губы и снова поднес бинокль к глазам. Холт отвел взгляд.
  Это был не первый раз, и не второй, и не третий, когда Холт мог вспомнить выражение боли на лбу Крейна, в глазах Крейна, у рта Крейна.
  Он отвел взгляд. Он не хотел смотреть в лицо Крейну, потому что боялся.
  Это было лучшее меню, которое он смог придумать.
  Не коктейль с креветками и маринованную скумбрию для ПП шедевр, но пакетик izotonic порошок смешивают с водой до получения лимон на вкус витаминный бум. Не суп-пюре или консоме для супа, а короткую и толстую палочку пепероне, которую можно жевать. Не стейк с жареной картошкой или котлеты из баранины на первое блюдо, а кипящую воду в пластиковый пакет, в котором хранились обезвоженная курица и рисовые хлопья. Не клубничный флан и не шерри-блинчик на десерт, а батончик с мюсли, который, казалось, взрывался, расширялся и выпячивался при полном рте. Не кофе, чтобы запить, а заварку с пакетиком чая. И кусочек жевательной резинки, чтобы завершить пиршество. В сумме, по мнению Холта, получился отличный обед.
  Он уже приготовил пудру, разложил пепероне, приготовил гранолы. Когда он смешал курицу и рис, они могли застрять в них, пока нагревалась вода для чайных пакетиков.
  Холт поднял голову. Он увидел голову Крейна, склоненную, с плотно закрытыми глазами. Не стоило, черт возьми, смотреть...
  - Обед подан, мистер Крейн.
  Он увидел, как лицо ожило, увидел, как Крейн ухмыльнулся, как будто не было никакой проблемы.
  - Блестяще сработано, юный Холт.
  
  Они поели. Холт учился, наблюдая за Крейном.
  Изотоник был выпит, пакетик держали перевернутым ко рту, чтобы капало, пепероне задержали на языке, чтобы придать ему пикантный вкус, пальцы вытирали остатки курицы и риса со стенок фляжки, чай был выпит.
  - В чем ваша проблема, мистер Крейн?
  Крейн покрутил головой, как будто его застали не с той ноги. - У меня нет проблем.
  - Дай это мне.
  " Находясь в гребаном Ливане, это проблема ...?"
  - Если у тебя проблемы, то я имею право знать.
  Крейн зарычал: "Быть здесь с тобой - это достаточная проблема".
  "Мистер Крейн, мы вместе, и вам больно. Мне кажется, у вас боль в глазах ... "
  "Убери столовые, убери мусор".
  "Если у тебя проблемы со зрением, я должен помочь".
  Крейн был рядом с ним. Холт увидел гнев на его лице.
  - Как ты собираешься помочь?
  Холт покачал головой. - Не знаю, но я...
  "Для чего мне нужны глаза?"
  "За все".
  - Стрелять, дерьмовый пацан. Мне нужны глаза, чтобы стрелять. Мне нужны глаза, которые могут видеть меня на расстоянии пяти дюймов с тысячи ярдов.
  -Что это у тебя с глазами? - спросил я.
  Крейн откинулся назад. Он потер глаза тыльной стороной ладони, как будто пытался выдавить из них что-то. "Заболевание сетчатки".
  - Ты умеешь стрелять?
  "Я стрелял в дорожное заграждение".
  - Вас дважды сбили на блокпосту.
  - Честно говоря, я не знаю почему. Ладно, я нанес два удара, но она никуда не уходила. Полагаю, это не имело значения.
  Возможно , именно поэтому у меня были хиты ...
  - Ты поэтому взялся за работу, за деньги, за лечение?
  - В Хьюстоне есть одно заведение. У них показатель успеха один к пяти, это на единицу больше, чем где-либо еще. Это мой стреляющий глаз, юноша.
  - Мистер Крейн, если вы не умеете стрелять, то что же тогда произойдет?
  Холт посмотрел в правый глаз Крейна. Он увидел кроваво-красные прожилки, ползущие к радужке.
  - Держу пари на свою жизнь, Холт, я выстрелю в последний раз.
  Холт вытер фляги. Он убрал мусор и сложил его в пластиковый пакет. Он протер модель PM и Armalite. Он сменил патроны в магазинах. Ему показалось, что свет погас. Он намазал кремом от насекомых щеки, шею и тыльную сторону ладоней. Он почувствовал, что его обманули. Он снял ботинки и стянул носки, чтобы сменить пластырь на волдырях. Они дали ему человека, который был за холмом. Он позволил таблетке глюкозы раствориться во рту. Он пошел в Бекаа с метким стрелком, у которого ухудшалось зрение. Это был хороший смех.
  "Это хуже, не так ли, хуже, чем было раньше?"
  Крейн кивнул.
  По периметру базового лагеря в Кирьят-Шмоне, вдали от главных ворот лагеря, располагались сборные офисы, используемые Шин Бет. В прежние времена основным занятием израильского аппарата внутренней безопасности было наблюдение за арабским населением Западного берега реки Иордан. После вторжения в Ливан в 1982 году основное направление работы Шин Бет было сосредоточено на северной границе и зоне безопасности. Строительство не поспевало за развитием новых и обременительных обязанностей.
  Создавалось впечатление, что сборные, разделенные на секции здания олицетворяли благочестивую надежду на то, что перенаправление ресурсов на решение вопросов, затрагивающих Ливан, носит лишь временный характер. Единственная надежда. Бойцы Шин Бет обнаружили, что их ресурсы поглощены яростной жаждой насилия и мести среди жителей шиитских деревень в зоне безопасности и сельской местности на севере. Не было никаких признаков того, что переполненные офисы в базовом лагере в ближайшем будущем опустеют.
  Майор Цви Дан оставил Ребекку снаружи, оставив ее сидеть под послеполуденным солнцем на бетонной ступеньке. Он находился в укромном уголке комнаты с тремя официальными лицами Шин Бет. Он с грустью размышлял о том, что в их временных помещениях не смогли установить хотя бы наполовину приличную кофеварку.
  Он чертовски устал после поездки из Тель-Авива.
  " ... Итак, майор, такова ситуация, касающаяся норвежского солдата, и ситуация, касающаяся британца Мартинса".
  "Мартинс мой".
  - Дело рядового Олаффсона - очень деликатный вопрос.
  - Я не знаю, чем ты занимаешься. Пока он находится на территории США, у нас нет над ним юрисдикции, и командование США не отреагирует положительно на запрос о его допросе ".
  Старший сотрудник Шин Бет собрал свои бумаги.
  - Этот Олаффсон, он водил два бомбардировщика Народного фронта в Тель-Авив?
  -Подтверждаю.
  - Он знал об их миссии?
  - Вероятно, нет, но он должен был предположить, что они направлялись к цели террористов.
  
  - Тогда рядовому Олаффсону придется узнать из первых рук, что является целью террористов.
  Майору Цви Дану был передан отчет, составленный двумя агентами, которые следили за Олаффсоном до гостевого дома кибуца Кфар Гилади, которые сидели в баре и слушали разговор между норвежским солдатом и сотрудником британской секретной разведывательной службы.
  Он читал быстро. Он поморщился.
  -С Мартинсом я разберусь.
  "Друг, ты воин за дело свободы".
  - Я рассказываю тебе только то, что слышал.
  - Повтори это для меня, друг.
  "Он сказал:"Как вы узнали о том, что группа проникновения выехала прошлой ночью?", вот что он сказал ".
  Хендрик Олаффсон произнес это по буквам. Он говорил медленно. Он дал путешественнику время записать слова на листе бумаги.
  Путешественник отложил газету. Он взял руки молодого человека и расцеловал его в обе щеки.
  - Это чего-то стоит?
  "Это дорогого стоит", - сказал путешественник. "Мы выкажем вам нашу благодарность".
  Когда он ушел, четверо солдат на контрольно-пропускном пункте сбились в кучу. Они говорили о количестве, они говорили о деньгах, которые можно было бы получить за количество гашиша, которое было бы поставлено в качестве благодарности.
  Далеко за долиной, невидимый среди кустарников, фотограф склонился над фотоаппаратом, на котором был установлен 2000-миллиметровый объектив, и осторожно извлек рулон пленки.
  
  Мартинс сделал себя пленником в своей комнате, он не задернул шторы. Через центральную щель он видел начало дня, его середину, а затем и его конец. Уже стемнело, и он оставил свою неубранную постель и сел, скрестив ноги, на полу, прислонившись спиной к самой дальней от двери стене. Он знал, что они придут за ним.
  На нем были брюки, рубашка и носки от костюма, и он не побрился. Хотя он ничего не ел в течение дня, голода не чувствовал. Он был погружен в жалость к самому себе.
  Когда раздался стук в дверь, он вздрогнул.
  Не вопросительный стук горничной, а стук сжатого кулака по дверной панели.
  Он не ответил.
  Он наблюдал, как дверь с грохотом распахнулась, и в комнату, пошатываясь, ввалился человек, который прислонился к ней плечом. На мужчине была кожаная куртка, потертая на запястьях и локтях. Он откуда-то знал этого человека, но его измученная память не могла сказать, откуда. В дверном проеме стоял еще один мужчина. Мартинс медленно выпрямился. В словах не было необходимости. Мартинс подошел к своей потревоженной кровати и наклонился, чтобы найти свои ботинки. Интересно, знают ли уже в Сенчури? Он задавался вопросом, сколько из них будут праздновать его грехопадение.
  Он направился к двери. Когда они вышли в коридор, мужчина в кожаной куртке положил руку на рукав рубашки Мартинса, и тот стряхнул ее.
  Один из мужчин был впереди него, другой позади. Он освободился от них. Он чувствовал огромную усталость, огромную печаль. Они вышли на свежий воздух, на пожарную лестницу. Мартинс понял. Если бы он был человеком в кожаной куртке, он поступил бы так же.
  
  Его отвезли в базовый лагерь в Кирьят-Шмоне, там использовалась стандартная процедура. Он нырнул на заднее сиденье машины, и ему помахали рукой в сторону дальней двери. Он знал, что на двери должно быть запирающее устройство. Мужчина в кожаной куртке сидел рядом с ним. Он думал, что именно так поступили бы с предателем, опасным преступником или сексуальным маньяком. Он смотрел прямо перед собой. Он покачал головой, когда мужчина в кожаной куртке предложил ему сигарету.
  Однажды в лагере его отвели в маленькую пустую комнату. Он сел за стол. Он уставился поверх стола на майора Цви Дана. Двое мужчин сидели на жестких стульях, отделенные друг от друга узким столом с пластиковой столешницей. Он услышал, как за ним закрылась дверь.
  Мартинсу показалось, что он никогда не смотрел в глаза, полные такого презрения.
  - Нас будут снимать на пленку?
  -Конечно.
  "Я не думаю, что это действительно уместно".
  - Мистер Мартинс, в вашем положении вы не должны указывать мне, что уместно.
  - Со мной не следует обращаться как с вражеским агентом. Он почувствовал, как уверенность медленно возвращается к нему. Он выпрямился в кресле.
  "Именно так мы к вам относимся".
  - Это абсурдно.
  Майор Цви Дан говорил очень тихо, он говорил так, как будто нервничал из-за того, что мог потерять контроль над своим нравом.
  "Вы вели себя как вражеский агент. Вы подвергли опасности жизни".
  - Чушь. Я был просто глуп. Я слишком много выпил.
  - Вы подвергли опасности жизни Холта и Ноа Крейна и, по меньшей мере, поставили под угрозу их миссию.
  
  - Довольно нелепо. Я был пьян, мужчины напиваются. Я был неосторожен, такое случается. Что бы я ни сказал, для этого скандинава это было бы чушью, он бы не понял ни слова из этого".
  - Вы передали врагу жизненно важную информацию.
  - Враг? Мартинс фыркнул. - Ваше чувство театра делает вам честь, майор. Я разговаривал всего лишь с рядовым из знати ...
  - Агенту врага. На лице майора Цви Дана было написано, что он думает, что разговаривает с идиотом, с умственно отсталым созданием. Он произносил каждое слово по буквам. "Возможно, вы помните, что на центральной автобусной станции в Тель-Авиве взорвалась бомба. Холт и Крейн этого не забыли. Ответственность несут два террориста.
  Террористы проникли в Израиль через долину Бекаа в Ливане ... "
  "Не читай мне лекцию о вчерашней газете".
  " ... в Ливане. Их провезли через сектор газа, через зону безопасности, через границу, спрятав в транспорте Организации Объединенных Наций".
  -Ичто?
  - Этим транспортом управлял ваш рядовой.
  - Боже ... - у Перси Мартинса перехватило дыхание.
  - Ваш рядовой, которому вы сообщили о существовании группы проникновения, является агентом врага.
  - Господи... - Мартинс обмяк. Он почувствовал слабость в животе, в ногах. "Я не думаю, что
  ... Он не понял ...
  - Мы полагаем, что информация, которой вы его снабдили, уже находится на пути в Дамаск.
  - Ты не можешь этого знать наверняка, - сказал Мартинс.
  С большой осторожностью майор Цви Дан поднял с пола конверт из коричневой бумаги. Из конверта он разложил на столе серию фотографий.
  
  Его палец остановился на одном, и он подтолкнул его к Мартинсу.
  Мартинс увидел затылок члена ВСООНЛ
  рядовой. Он увидел мужчину, который наклонился вперед, чтобы поцеловать Олаффсона в щеку.
  "Так они выражают свою благодарность", - сказал майор Цви Дан.
  "Я понятия не имел", - сказал Мартинс.
  "Ты был пьян, ты ничего не знал". Дикий ответ.
  "Что я могу сделать?"
  "Если вы не слишком горды, чтобы молиться, вы можете молиться. Вы пришли сюда в своей наивности, чтобы сыграть партию в политические шахматы. Вы пришли сюда, чтобы продолжить свою карьеру. Теперь все, что вы можете сделать, это молиться за жизни людей, которым вы подвергли преступную опасность".
  - Ты расскажешь им в Лондоне? - спросил я.
  - Что они послали сюда идиота? Может быть, в Лондоне все идиоты, может быть, они все хотят поиграть в игры.
  - Что ты предлагаешь со мной сделать?
  "Вы будете заключены на территории лагеря, где не сможете причинить дальнейшего вреда".
  -А потом?
  "Потом ты будешь жить со своим позором".
  - Что я наделал? - спросил я.
  "Вы подтвердили сирийцам, что существует миссия. Вы рассказали сирийцам об интересе Великобритании к этой миссии. Если сирийцы смогут сопоставить миссию и убийства в Ялте, тогда они узнают цель. Они уберут цель из поля зрения, а также устроят засаду на вашего и моего человека.
  Если сирийцы составят уравнение, то миссия проиграна, наши люди потеряны".
  Мартинс пробормотал: "Боже, мне так жаль".
  "Молись , чтобы сирийцы были такими же идиотами , как ты .
  Лично я не думаю, что это возможно".
  
  Послышался скрип отодвигаемого стула майора Цви Дана, когда он вставал. Дверь открылась. Двое мужчин увели Мартинса в камеру, его голова поникла.
  Они изучили карту, наметили маршрут, которым будут пользоваться, и расположение точек сбора.
  - Сколько продлится сегодняшний вечер?
  - Восемь часов.
  - А потом лагерь? - спросил я.
  - Через восемь часов мы будем над лагерем, юноша.
  - Как твои глаза? - спросил я.
  "Просто продолжай беспокоиться о себе, узнаешь ли ты цель. Мне не нужно твое беспокойство".
  - Вам следует вернуться со мной, мистер Крейн, потом, обратно в Англию.
  - Ты слишком много болтаешь, Холт.
  "Я ничего не сделал в своей жизни. Если бы я делал все, что ты делал в своей жизни, я бы ничего так не хотел, как уйти, похоронить себя, жить на болотах, гулять вдоль рек, познать покой там, где я живу. Я не заслужил этого покоя, мистер Крейн. Вы заслужили.
  - Там так вкусно? - Спросил Крейн.
  "Ты мог бы гулять на свободе. Животные свободны, люди свободны, свет и воздух прекрасны. Никаких винтовок, никаких истребителей-бомбардировщиков, никаких чертовых минных полей, вы заслужили этот мир, мистер Крейн. Вы подумаете об этом?"
  "Возможно".
  Они держали бергенов высоко на спине. Холт пропустил Крейна вперед на пятнадцать ярдов, затем двинулся за ним.
  Начало последнего ночного марша.
  Как обычно, майор Саид Хазан рано вечером получил отчет, охватывающий предыдущий 24-часовой период, подготовленный штабом армии в Шауре.
  Он, как всегда, прочитал каждую деталь отчета. В самом конце списка он прочитал, что патруль на позициях к западу и югу от деревни Бекаа Айтанит выпустил сигнальные ракеты в ответ на неопознанное движение дальше к западу от них. В отчете говорилось, что последующие поиски при дневном свете были сосредоточены на следе животного, но не было представлено доказательств, которые оправдали бы дальнейшие зачистные поиски в этом районе.
  Майор подошел к своей настенной карте. Он воткнул красную булавку в карту над районом сектора Ю Н И Ф И Л, через который, как сообщалось, было произведено проникновение. Он вогнал еще одну булавку с красной головкой в точку неподтвержденного контакта с патрулем.
  Он отступил назад. Он протянул линию от точки проникновения к предполагаемому контакту. Они направлялись на север, кратчайшим из возможных маршрутов к предгорьям на западной стороне Бекаа.
  В долине, отмеченной на его карте, находились лагеря 18 различных группировок сирийской армии, а также, кроме того, лагеря Народного фронта, Народно-демократического фронта, группировки Абу Муссы, группы Сайика, Фронта народной борьбы. Там также были деревни, используемые "Хезболлой", и дома, занятые бойцами "Исламского джихада". Были общины, которые принимали у себя стражей исламской революции, которые неподвижно сидели в Бекаа после их отправки из Ирана. Всего на его карте было указано 43 места, которые могли представлять интерес для группы проникновения противника.
  В тот момент он был беспомощен. Но он был человеком терпеливым.
  В лагере потух костер повара. Повар думал, что утром он использует последние дрова, чтобы приготовить завтрак, и потратит все утро на поиски новых.
  
  17
  Ночь выдалась морозной.
  Дневная жара рассеялась на каменистых склонах. Ночью дул свежий ветер, который прихватывал пот, ручьями стекавший по горлу и груди молодого Холта. Темп ночного марша был не больше и не меньше, чем двумя предыдущими ночами, но он вспотел, как ему показалось, как свинья. Темп ночного марша оставался, плюс-минус несколько ярдов или несколько минут, на уровне одной мили в час. Идти должно было быть легче, потому что каждый человек стал легче от выпитой воды, было израсходовано около половины воды, но все равно он вспотел в прохладе ночного марша. Он чувствовал, как вместе с потом из его тела вытекает сила. Когда они
  добравшись туда, когда они были на возвышенности с видом на палаточный лагерь, Холт подумал, что сейчас превратится в выжатую тряпку. Больше не было отброшенных камней, не было треснувших сучьев, не было шуршания по обожженным солнцем листьям. Каждый шаг был сосредоточенным, каждый короткий выверенный шаг был осторожным.
  Впереди виднелась фигура Крейна. Это была размытая фигура, которая оживала только в точках сбора, когда Крейн останавливался и садился на корточки, а Холт подходил к нему и опускался рядом. Они не разговаривали на первых точках сбора этой ночью. Они сели, позволив мышцам ног размякнуть, и Холт позволил своему разуму отвлечься от сосредоточенности, заботы и изнурительного марша.
  Не было ни слов, ни шепота, потому что Холту не нужно было говорить, что они сейчас глубоко в тылу. Все это было у него в голове, все это было сказано ему и он помнил. Они двигались на север по склонам холмов между дном долины и вершинами Джабаль аль-Барук. На "Джабаль аль-Барук" был установлен современный советский комплекс радиолокационных тарелок и антенн, обслуживаемый сирийскими военно-воздушными силами. Чувствительная страна. Тарелки и антенны были защищены от внезапного нападения. Согласно библейскому тексту Крейна, вокруг оборудования противовоздушной обороны и прослушивания сигналов будут разбросаны радары наблюдения дивизионного уровня GS-13, работающие от блоков питания мощностью 50 кВт и обладающие двенадцатикилометровой дальностью обнаружения личного состава и 25-километровой дальностью обнаружения движения транспортных средств.
  Двигаясь по склонам над долиной и ниже сооружений на вершине Джабаль-эль-Барук, Крейн вел Холта стремительными рывками, как моряк лавирует против ветра. Они меняли угол своего продвижения каждые пятьдесят-шестьдесят ярдов, как будто Крейн полагал, что этим маневром сможет привлечь внимание дремлющего оператора наземного радара наблюдения. Конечно, было бы быстрее спуститься ниже, на более пологие склоны долины, но Крейн объяснил на последней позиции лежа, что дальше за сирийскими позициями возрастает риск наткнуться на минные поля, попасть в вади, где противопехотные мины будут установлены вокруг скоплений тяжелой бронетехники. В ту ночь, во время марш-бросков между пунктами сбора, Холт многому научился.
  Он узнал о методах уклонения от тарелок наземных радаров наблюдения и о том, как можно использовать прикрытие местности, чтобы предотвратить обнаружение их продвижения с помощью оборудования тепловизионной съемки. Он узнал об опасности низко летящего самолета, гудящего над ними даже без навигационных огней, когда Крейн проложил курс самолета и поспешил уйти с линии его полета на случай, если на нем установлены инфракрасные экраны наведения.
  Они двинулись дальше. Холт не мог оценить угрозу. Он помнил только предупреждения, которые были сделаны ему еле слышным шепотом перед тем, как они покинули положение лежа. Они переходили от точки сбора к точке сбора. Усталость распространилась по ногам Холта, по спине, по плечам. Его восстановление во время коротких перерывов на точках сбора становилось все менее восстановительным.
  Он понял, почему усталость охватила его ... Он был беспомощен ... Его все время вел за собой человек с болезнью, царапающей сетчатку его правого глаза.
  Он был с метким стрелком, который заключил контракт, чтобы профинансировать операцию с одним шансом из пяти обратить вспять ухудшение зрения стреляющего глаза. Он сам был слеп, здоровый глаз его короля был потерян ... И ему приходилось жить с этим. В первой части ночного марша, вплоть до первой точки сбора, он чувствовал, как его распирает гнев по отношению к Крейну. Гнев прошел, его сменила усталость в ногах, боль в ступнях. Он почувствовал что-то вроде сочувствия. Но это было чертовски бессмысленно - испытывать сочувствие к Крейну. Сочувствие не было бальзамом от болезни сетчатки.
  Они пошли на запад и выше, чтобы обойти деревню Айн-Зебде. Они поднимутся, чтобы обойти деревню Хирбет Канафар. За заревом Хирбет-Канафара, в двух с половиной милях впереди, они спускались по склону холма, пока не увидели палаточный лагерь.
  Был уже поздний вечер.
  Город был таинственным местом с мерцающими фарами и отбрасываемыми свечами тенями.
  Очередное отключение электроэнергии в Дамаске. В том месяце перебои с подачей электроэнергии происходили чаще, они длились пять часов, и в этом не было ничего примечательного. Машины двигались сквозь призрачную дымку выхлопных газов. Кафе были освещены колеблющимся пламенем свечей. Абу Хамид увидел, что фонари горят лишь в нескольких кафе. Ощущалась нехватка нефти для электростанции, а также парафина для населения.
  Его разум был подавлен грузом деталей, навязанных ему Братом. В течение дня, во время собрания, он слушал и пытался усвоить план нападения на Министерство обороны Каплана, описанный ему Братом. Ему разрешили ничего не записывать, все, что ему сказали, нужно было запомнить. Он знал количество задействованных людей. Он знал, какой огневой мощью они будут обладать. Он знал гавань Кипра, из которой ему предстояло отплыть, он знал время смены приливов, которые определяли время отплытия. Он знал скорость, с которой будет двигаться судно прибрежных бродяг. Он знал о отвлекающей тактике, которая была спланирована, чтобы отвлечь патрульные ракетные катера. Он знал о двух закрытых фургонах, на которых сочувствующие подъедут к береговой линии в Пальмахиме, к югу от Тель-Авива. Он знал о времени в пути от береговой линии до зданий на Каплан. Он знал об обороне министерского комплекса.
  Сквозь какофонию гудков, сквозь затемненные светофоры, сквозь бурлящую толпу на базаре , джип прокладывал себе путь к аллее.
  Джип, вздрогнув, остановился. Фары осветили погонщика, который бил по спине лошадь, которая отказывалась тащить дальше тележку, груженную овощами. Судя по тому, как лошадь отказывалась цокать левым передним копытом, Абу Хамид подумал, что лошадь захромала. Водитель джипа кричал на погонщика. Погонщик кричал на свою лошадь. Он скользнул к своей двери. Он захлопнул ее за собой. Он исчез в ночи, в потоке толпы. Он больше не был тем палестинцем, которого выбрали для высадки на пляж в Пальмахиме, расположенном к югу от города Тель-Авив. Он больше не был тем человеком, на лбу которого было нарисовано пятно мученика. Он мог бы развернуться, он мог бы свернуть в узкие переулки. Он мог бы убежать. Он был мотыльком, переулок - лампой, женщина - светом.
  Когда он постучал в дверь, она открыла ему.
  На ней было свободное платье арабской женщины.
  Он увидел нежную белизну кожи у нее на шее.
  Он увидел округлую полноту ее грудей и бедер.
  Он увидел руки, которые приветственно потянулись к его лицу.
  Ее звали Маргарет Аннелизе Шульц.
  В Висбадене, Федеративная Республика Германия, в отделе компьютеризированных записей Bundesamt fur Verfassungsschutz распечатка, непосредственно касающаяся ее биографии и деятельности, на непрерывном рулоне бумаги растянулась бы на 235 дюймов. Та часть Федерального управления внутренней безопасности, которая занималась уничтожением городских партизанских движений внутри штата, действительно была знакома с Маргарет Аннелизе Шульц.
  Сейчас ей было 33 года. Она родилась единственной дочерью пастора, служащего небольшой общине в нескольких километрах к северу от Мюнхена. Будучи единственной дочерью, она была избалованным и привилегированным ребенком.
  Рано в своей жизни она научилась искусству добиваться своего либо истериками, либо милыми улыбками. В рамках бюджета родительского дома исполнялись все ее прихоти.
  Отличные оценки на выпускных школьных экзаменах привели к ее поступлению на факультет социальных наук в Свободный университет Западного Берлина. У ее отца был женатый двоюродный брат, живущий в городе. Ее отец считал, что для молодой девушки было бы хорошо продолжить свое образование вдали от дома, оставаясь в то же время под присмотром семьи. Это было летом 1974 года, когда Маргарет Аннелизе Шульц вышла из дома со своими двумя чемоданами, чтобы сесть на поезд до Франкфурта, а затем на другой поезд до Западного Берлина.
  Тем поздним летом Федеративная Республика оправилась от эксцессов, вызванных победой на чемпионате мира по футболу, и ожидала смерти судьи, застреленного у своей входной двери, и смерти Хольгера Майнса от причиненного самому себе голода, и вынесения приговора Ульрике Майнхоф.
  С того дня, как они помахали на прощание рукой, когда экспресс дальнего следования отошел от платформы мюнхенского вокзала Хауптбанхоф, доктор и фрау Шульц и в глаза не видели свою любимую дочь. Они получили только одно письмо, написанное через неделю после ее прибытия в Западный Берлин. Маргарет Аннелизе Шульц в течение месяца после своего прибытия в Западный Берлин бросила учебу и ушла в подполье. Она была завербована в ячейку фракции Красной Армии, которая стремилась возродить движение вооруженного восстания от имени угнетенного пролетариата, впервые инициированное Ульрике Майнхоф, Андреасом Баадером, Яном-Карлом Распе, Гудрун Энсслин и Хольгером Майнсом.
  В мире пьянящего возбуждения она стала частью небольшого ядра революционеров, живущих в городе сочувствующих
  квартиры, протягивала ноги новенькому молодому человеку, у которого был пистолет Firebird калибра 9 мм "Парабеллум", питалась в ресторанах на доходы от ограблений банков, передвигалась на угнанных BMW и Mercedes в салонах.
  Ее родители заявили о ее пропаже в городскую полицию Мюнхена.
  Через восемь месяцев после того, как она ушла от них, мужчины из
  "P0P0", политическая полиция, обратилась к пастору.
  
  взял у него интервью в гостиной его дома и через 35 минут оставил его молиться на коленях, утешаемый своей женой.
  Дочь пастора была грабительницей банков. Милая дочь пастора управляла машиной для побега после ограбления, в ходе которого был смертельно ранен полицейский.
  Ангел пастора был в списке тех, за кем охотилась политическая полиция, уголовная полиция и полиция безопасности.
  Ее приобщили к работе в кружке фотографии. Ее первоначальной ролью было фотографировать цели для убийств, цели для бомбардировок. Ее рука была твердой. Ее фотографии были кристально четкими в фокусе. Прошли годы. Фракция Красной Армии уничтожила высших и могущественных в государстве. Капиталистические эксплуататоры были уничтожены. Казнен главный федеральный прокурор Зигфрид Бубак. Казнен исполнительный директор Dresdner Bank Юрген Понто. Казнен военный атташе посольства ФРГ в Стокгольме барон фон Мирбах. Президент Федерации промышленников Ханнс-Мартин Шлейер казнен. Правительство оставалось непреклонным. Убийства не принесли свободы отцам и матерям-основателям движения. Была неделя, когда отчаяние превратилось в чуму. Туристический самолет Lufthansa, угнанный в Могадишо в африканском государстве Сомали, был возвращен благодаря вмешательству Grenzschutz Gruppe Neun. Основные заключенные активисты повесились или застрелились в своих камерах. Движение пошатнулось из-за провала действий и потери звездных участников. Маргарет Аннелизе Шульц, ее лицо на плакатах о розыске, ее имя в обвинительном заключении Федерального суда, ее будущее, вероятно, на 20 лет за решеткой, приехала в Швейцарию, села на поезд до Италии, купила авиабилет до Дамаска.
  Она отвергла дело крупного рогатого скота-пролетариата своей родины, она приняла дело палестинского народа. Она была осторожна со своими милостями, она раздавала их только там, где они могли принести ей пользу.
  Она искала защитника, человека с таким влиянием, чтобы ее не отправили обратно в женские тюрьмы строгого режима Западной Германии.
  Он был отвратительным ублюдком, майор разведки сирийских ВВС, но у него было влияние. Она согревала его постель. Она усердно работала, чтобы доставить ему удовольствие. Повинуясь желанию майора Саида Хазана, она много месяцев назад отдалась молодому палестинскому бойцу Народного фронта.
  Кулон висел у нее на шее.
  Подвеска представляла собой сапфир, удерживаемый бриллиантовым полумесяцем.
  Кулон висел у нее на шее на золотой цепочке из тонких звеньев.
  Он услышал эти слова. Слюнявые слова, слетающие с восстановленного рта майора Саида Хазана ... "В присутствии сирот палестинской революции вы поклялись в своей верности борьбе" ... Он услышал слова, которые использовались, чтобы насмехаться над ним.
  Цепочка, на которой висел кулон, лежала на гладкой коже ее шеи.
  Она целовала его губы и мочки ушей.
  Она призналась ему в любви. Ее плоский живот волнами касался его паха. Тепло ее грудей проникало сквозь хлопок его рубашки.
  Абу Хамид, стоя прямо в комнате, прислонившись спиной к закрытой двери, слыша приглушенные звуки базара, знал, что убьет девушку, которую любил.
  Он был спокоен. Он не испытывал страха. Все было не так, как тогда, когда женщина, которая была шпионкой израильтян, с презрением посмотрела ему в лицо. Все было так же, как тогда, когда он отправился на поиски человека, укравшего его транзисторный радиоприемник. Все было так же, как тогда, когда он с облегчением поднялся со скамейки у отеля "Ореанда", когда шел, лавируя между машинами, к ступенькам отеля. Как это было, когда он поднял штурмовую винтовку, чтобы противостоять старику и молодой женщине, протискивающимся через стеклянные вращающиеся двери.
  Майор сказал, что Хазан играл с ним в детстве.
  Игрушкой, которая покорила его, были груди и щель Маргарет Шульц. Он держал ее в своих объятиях.
  Он вдыхал запах чистоты ее волос и сухости ее тела.
  - Я люблю тебя, храбрый мальчик.
  "Так же, как ты любишь его?" Абу Хамид пробормотал где-то в глубине своего горла.
  - Я люблю тебя за твое мужество, храбрый мальчик.
  Она подняла голову и потянулась, чтобы поцеловать его в лоб. Ее шея была напряжена. Ему показалось, что кулон танцует на ее коже, а свет свечи отразился от сапфира, похожего на зимородка, и заиграл на богатстве бриллиантов.
  - Так же, как ты любишь его?
  Он держал ее затылок левой рукой, крепко вцепившись пальцами в распущенные волосы. Правой рукой он держал ее сзади за шею, пальцы сплелись в тонкую прочную цепочку.
  "Я люблю только тебя, храбрый мальчик".
  Она не смотрела ему в лицо. Она не видела его глаз. Она не видела, как улыбка тронула его губы. Он подумал о ее щеках на фоне воссозданного зверства, которым было лицо майора Саида Хазана. Он подумал о руке без пальцев, ощупывающей гладкую кожу ее бедер.
  Пальцы его левой руки, крепко вцепившиеся в ее волосы, рывком откинули голову Маргарет Шульц назад. Он увидел шок, отразившийся в ее глазах. Правой рукой он сорвал кулон с ее шеи, защелкнув застежку цепочки у нее на шее. Он наклонил ее голову так, что она оказалась ниже уровня его талии, так что она могла видеть только его ступни. Перед ней, между ее босыми ступнями, между его сапогами, он опустил кулон. Он поставил печать на сапфир, на бриллианты полумесяца. Он подумал о том, как она пристыдила его за то, что он взял деньги, как она сожгла письмо из Центрального банка Сирии.
  Она забрала кулон с сапфиром и бриллиантами, она забрала тело майора Саида Хазана. Он ударил каблуком по ковру. Он услышал ее прерывистое дыхание, когда отодвинул ногу в сторону, заставляя ее опустить голову так, чтобы она могла увидеть разбитый кулон.
  Она забрала любовь Абу Хамида. Она взяла с него обещание, что он поедет в Израиль, перенесет войну в Израиль, перенесет свою смерть в Израиль.
  Когда он приподнял ее голову, когда она смогла заглянуть ему в лицо, она плюнула.
  Она зарычала: "Ты подонок ... Ты даже не умеешь хорошо трахаться, даже не так хорош, как он ... "
  Он увидел, как она вытаращила на него глаза. Он увидел синий блеск у ее губ. Он увидел, как ее пальцы сжали его запястья. Он увидел, как ее язык выскочил изо рта.
  Когда он отпустил ее горло, когда она соскользнула на ковер, он склонился над ней.
  Он слышал, как его душат слезы. Он лежал поперек нее. Он чувствовал влажность ее кожи там, куда падали его слезы.
  Перси Мартинс лежал на своей кровати.
  Прошло несколько часов с тех пор, как он ходил по пустой комнате. Ему хватило всего одного раза, чтобы понять природу своего заключения. За занавесками на окнах он обнаружил металлические решетки. Он заметил, что в замочную скважину двери не проникает свет. Он услышал покашливание мужчины в коридоре.
  Он лежал на своей кровати.
  Он был близок ко сну, когда его разбудили приглушенные голоса за дверью. Он услышал скрежет поворачивающегося ключа. Он выпрямился на своей кровати.
  Это была девушка, ассистентка Цви Дана, Ребекка. Она несла кружку с чаем. Он видел, что чай был свежеприготовленным, от него шел пар в ее руке. Она передала ему кружку.
  - Это необычайно вежливо с вашей стороны.
  -Это ерунда.
  -Почему? - спросиля.
  "Я думал, тебя ударили, я думал, они выстроились в очередь, чтобы ударить тебя снова. Их было много в очереди, чтобы ударить тебя.
  "Людям нравится пинать дурака, когда тот лежит".
  Мартинс выпил чай, обжег небо.
  - Если я ударю тебя, это не поможет Холту.
  Он пристально посмотрел ей в лицо.
  - Наверное, глупо спрашивать, но никаких новостей не было?
  "Новости могли быть только по сирийскому радио.
  Мы отслеживаем их передачи, по их радио ничего не было".
  Мартинс рухнул обратно на кровать. "Ожидание, это так чертовски ужасно, ждать новостей о катастрофе и неизбежности позора".
  - Какие у тебя чувства к Холту?
  - Он один из лучших молодых людей, которых я когда-либо встречала, а у меня так и не нашлось времени сказать ему об этом.
  Она повернулась и вышла за дверь. Он услышал, как поворачивается ключ. Он лежал в темноте и потягивал горячий сладкий чай.
  Генрих Гюнтер в сопровождении трех человек споткнулся в темноте на неровной земле на склоне холма.
  Он был прикован наручниками к одному мужчине.
  Ему вернули ботинки, но они натерли и сделали мозолями ступни, и прошло больше лет, чем он мог вспомнить, с тех пор как он в последний раз надевал ботинки на шнуровке без носков. Ему вернули ботинки, но сохранили рубашку, пиджак и брюки. На нем были жилет и трусы, которые теперь запахнулись, а через плечо было наброшено одеяло из грубой ткани.
  Там, где они оставили машину, была сделана его фотография. Все произошло очень быстро, и он едва успел осознать процесс. Капюшон был сдернут с его лица, свет ослепил его. Пришло время ему опознать дуло пистолета, вызвавшее острую боль у него под подбородком, и маску на лице того, кто держал камеру на уровне его глаз. Два срабатывания камеры, вспышка и капюшон, разгоняющий темноту. Фотографирование встревожило его. Как будто фотография вернула его в мир, который он понимал, в мир требований выкупа и взяточничества, в заголовки газет и радиобулететы, в правительство в Бонне и в беспомощность мира, который он знал. Эта фотография заставила его вспомнить о своей семье, о жене и детях, о своем доме. Заставила его подумать о своей жене, оцепеневшей в их доме, и об ошеломленном замешательстве его детей.
  Ему было легче, когда он был в их мире, а не в своем собственном, когда он жил жизнью своих похитителей, а их миром были ствол пистолета и наручники, когда они вели заложника в капюшоне по неровному склону под Джабаль аль-Баруком.
  Крейн замер.
  Холт позади него сделал еще три шага, прежде чем заметил, что Крейн замер.
  Крейн держал вытянутую ладонь с растопыренными пальцами за спиной, чтобы Холт мог видеть предупреждение остановиться.
  Шел пятый час ночного марша. Холт едва держался на ногах. Луна, вошедшая в последнюю четверть, заливала их серебристым светом.
  Крейн очень медленно опустился на колени и корточки.
  Нежное движение, на которое ушла целая вечность.
  Холт последовал за ним. Ремни "Бергена" врезались ему в плечи. Чистое, благословенное облегчение - опуститься ниже и не трясти "Берген" на спине.
  Крейн повернул голову, его рука сделала Холту знак выйти вперед.
  Холт почувствовал, как в его теле нарастает тревога. Когда Крейн впервые остановился, он шел как автомат, не заботясь ни о чем, кроме как о том, чтобы не потревожить расшатанный камень или не наступить на сухую ветку. Он ушел, сосредоточившись только на своих шагах. Он шагнул вперед, вгляделся в серо-черную тишину впереди, но ничего не увидел. Он обнаружил, что его руки крепко сжимают приклад модели "ПМ", и эта чертова штуковина даже не заряжена, а светоотражатель на конце ствола все еще покрыт заляпанным грязью презервативом. От молодого Холта было бы чертовски много пользы защищать эту позицию ... Он был близко к Крейну, приседал, когда тот двигался, достаточно близко, чтобы Крейн мог протянуть руку назад и с силой заставить его опуститься.
  
  Крейн уложил его и толкнул Холта так, что тот растянулся во весь рост на узкой дорожке.
  Холт услышал, как впереди покатился камень. Ужасная тишина овладела им, дыхание застряло в горле. Впереди него пнули камень. Они шли по одной тропинке. Так чертовски близко к палаточному лагерю, и они шли по одной тропинке.
  Крейн потянулся к своему поясу, рука двигалась со скоростью ледника.
  Они разделили кровавый путь. Все тропы в южном Ливане, все тропы, проложенные по склонам холмов на западной стороне Бекаа, и они, клянусь Богом, разделяли это.
  Холт выдохнул, пытаясь взять себя в руки, стараясь не задыхаться.
  Он слышал голоса, отчетливые, как будто они были рядом с ним.
  Слова, которых он не понимал, иностранный язык, но послание гнева.
  Он ничего не мог разглядеть, но голоса доносились в ночной тишине.
  Гортанный акцент, говорит по-английски, ищет общения.
  "Я не вижу, я не могу знать, во что я попал".
  - Осторожнее.
  "Но я не вижу ... "
  Холт услышал звук удара ногой. Он услышал приглушенный вздох, затем всхлип.
  "Я не могу видеть, чтобы ходить".
  Впереди послышался шум, как будто тащили груз, и новые голоса, на арабском, ускоряющие шаг. Холт не понимал слов, но знал значение.
  У Крейна был карманный ночной прицел. Он редко им пользовался. В библии Крейна говорится, что полагаться на ночной прицел опасно, трудно переключаться между ночным прицелом и естественным ночным зрением. Впереди они производили столько же шума, сколько Холт вызвал в воображении во время первых ночных маршевых испытаний на Оккупированных территориях - так чертовски давно, еще до появления книг по истории, Холт думал, что человек, который жаловался, который не мог видеть, мог быть немцем, австрийцем или швейцарским немцем.
  Послышался топот камней в сторону от тропинки, звук еще одного пинка и еще один всхлип. Ему показалось, что они двигаются быстрее, ему показалось, что звуки отдалились.
  Холт ждал Крейна.
  Он услышал крик гиены наверху. Он услышал собачий лай позади и внизу, среди огней деревни Айн-Зебде. Он подождал Крейна.
  Методично, как это было в его привычках, Крейн убрал карманный ночной прицел в чехол на поясе.
  - Это европеец, - прошептал Крейн.
  "Что делает европеец...?"
  "Боже, тебя что, в школе не учили складывать? На нашем треке три бандита с заключенным-европейцем. Европеец с мешком на голове, который не видит, куда идет, с арабами, которые еще больше напоминают заложника".
  - Заложник ... - Холт повторил это слово, казалось, испытывая благоговейный трепет перед ним.
  "Перемещаю заложника по своему кровавому маршруту". В шепоте Крейна слышна жестокость.
  - Что нам делать? - спросил я.
  "Продолжай, я должен".
  - А что, обязательно?
  - Потому что, юноша, у нас есть расписание. У нас назначена встреча. Мы должны следовать за ними и двигаться в их темпе. У меня нет времени лежать. И мне лучше держать их в поле зрения, я лучше знаю, где они ".
  -Заложник?
  - Именно это я и сказал.
  - Точно заложник?
  - Он связан с одним из них. У него европейский акцент.
  На нем нет штанов, он укрыт только одеялом. Мы находимся в зоне, контролируемой Сирией, поэтому они перемещают его ночью, возможно, из "Исламского джихада" или "Хезболлы", они доверяют этим дерьмовым сирийцам не больше, чем я ... Не пинай чертов камень, юноша ".
  Осторожно, с огромной осторожностью Холт выпрямился. Он встал. Все это время он слышал затихающие звуки движения впереди. Он позволил Крейну отойти на пятнадцать шагов вперед. Он изо всех сил старался ослабить ремни на плечах.
  Лучше всего идти вперед, по общему пути.
  Он ничего не мог с собой поделать. Ему следовало сосредоточиться исключительно на каждом шаге. В его голове не должно было быть ничего другого, ни мякины, ни беспорядка, ничего, кроме тяжести подушечки его стопы, проверяющей, не упадет ли камешек, не упадет ли сухая ветка, не хрустнет ли лист.
  Мякиной и беспорядком в его голове были мысли о любви и мести.
  Он сказал своей девушке, Джейн Каннинг, которая была личным помощником военного атташе, что любит ее. Давным-давно он сказал своей девушке, что любит ее. Его девушка превратилась в пепел, он даже не знал, где родители его девушки развеяли ее прах. Слишком далеко от них, чтобы понять, перенесли ли они ее прах на берег моря, или в пустошь, заросшую вереском, или в безмятежный лес. Его девушка превратилась в пепел, исчезла, прах, землю. Так много всего, что он мог вспомнить о ней. Встреча в столовой Школы восточноевропейских и славянских исследований и мысль, что она сногсшибательна. Ждал ее, когда она опаздывала, а свидание было назначено на тротуаре перед кинотеатром "Одеон" на Лестер-сквер, и молил Бога, чтобы она его не обманула. Приходить в свою холостяцкую квартиру с букетом фрезий и бутылкой Божоле и гадать, вернется ли он к себе до конца выходных. Обнимал ее и целовал, когда она сказала ему, что прилетела в Москву по распределению, и разве это не было чудесно, потому что он направлялся туда через несколько недель, и проклинал то, что эти несколько недель он будет без нее, а она - без него. Хмурился на нее за то, что она бросила его на веки вечные, аминь, в коридоре гостиницы " Ореанда" в Ялте ...
  - Не веди себя по-детски, Холт.
  Он сказал своему куратору, мистеру Мартинсу, который работал в ближневосточном отделе Секретной разведывательной службы, что хочет отомстить. Кровавые световые годы назад. Он узнал бы человека, которого они называли Абу Хамид, в тот момент, когда смог бы навести на него линзы бинокля. Без сомнения. Он видел человека, которого они называли Абу Хамид, девять-десять секунд. Он не верил, что когда-нибудь забудет это лицо и шрам в виде гусиной лапки.
  Чертовы световые годы назад он жаждал мести, он сказал Мартинсу, что хочет получить и глаз, и зуб, и то, и другое.
  Он думал, что его жажда мести иссякла, он думал, что у него просто никогда не хватало смелости уйти от мистера Мартинса в Англии, уйти от мистера Крейна в Израиле. Он думал, что оказался на западных склонах Бекаа, потому что у него никогда не хватало смелости повернуться спиной к чему-то столь примитивному, как месть. Он думал, что ему ни в коей мере не пойдет на пользу убийство Абу Хамида. Он знал, что ни для Джейн, ни для ее родителей ничего не изменится, даже если они когда-нибудь узнают. И изменится ли что-нибудь для него?
  - Я бы хотел, чтобы его убили.
  Они были на седьмой точке сбора за ночь.
  Крейн сказал ему, что именно там они проведут несколько минут отдыха. Крейн был точным человеком, каждая точка сбора достигалась вовремя, идеальный инструмент мести.
  Холт прижался к Крейну. Ветер подхватил струившийся по его телу пот и охладил его.
  
  -Я могу поговорить?
  - Шепни, юноша.
  - Где они? - спросил я.
  - Впереди, примерно в четверти мили.
  - И это заложник? - спросил я.
  - То, что я думаю.
  Холт с трудом сглотнул. Он схватил Крейна за рукав форменной рубашки.
  "Он более ценен".
  - Загадывай загадки, юноша.
  "Заложник более ценен, чем убийство Абу Хамида".
  -Ты понимаешь, что говоришь?
  "Гораздо полезнее вернуть заложника живым, чем оставить Абу Хамида мертвым позади нас".
  - Я этого не слышал. - Крейн отдернул рукав.
  "Вернуть заложника живым - это настоящий акт милосердия".
  - Тогда ты кое о чем забываешь, юноша.
  "Я не забываю о собрате-человеке, находящемся в опасности".
  "Забываю кое-что важное".
  "Что может быть важнее, чем спасти человека из такого ада?"
  - Твое обещание, вот о чем ты забываешь.
  "Заложник жив, заложник невиновен..."
  Крейн отвернулся, его голос был мягким и перекрывал свист ночного ветра. - Я дал слово, юноша. Я не играю в кегли, ничего не обещая".
  "Заложника стоит спасти. Стоит ли убивать Абу Хамида?"
  - Я дал свое обещание. Жаль, что ты не понимаешь, насколько это важно.
  "Они того не стоят, люди, которые получили твое обещание".
  "Пора выдвигаться".
  - Свобода заложника стоит больше, чем ваше обещание.
  
  - Я сказал, что пришло время двигаться.
  Холт встал.
  - Если я когда-нибудь выберусь отсюда, я возненавижу вас, мистер Крейн, за то, что вы бросили заложника.
  - Если ты когда-нибудь выберешься отсюда, юноша, то только благодаря моему обещанию ... Просто перестань мочиться на ветер.
  Крейн осмотрел землю впереди с помощью карманного ночного прицела. Они двинулись дальше. Промежуток между ними материализовался. Холт слышал отдаленные звуки, сопровождавшие продвижение заложника и его похитителей. К востоку от них, под ними, находилась деревушка Кирбет Канафар. Они шли тихо, пересекая склон стены долины. Когда они остановятся в следующий раз, то окажутся в положении лежа, откуда открывается вид на палаточный лагерь.
  В деревенском городке Хирбет Канафар торговец лежал на веревочной кровати и храпел всю ночь напролет.
  Много лет назад, когда он впервые оставил свои лекционные занятия в Беэр-Шеве и начал вести подпольную жизнь в Ливане, ему было трудно заснуть, он испытывал постоянный страх разоблачения. Больше нет; он хорошо спал, укрытый одеялом, которое, как ему показалось, было взято с кровати самого старосты.
  Рядом со стулом, на котором была разложена его верхняя одежда, торговец разложил два пластиковых пакета из тех, что используются для перевозки сельскохозяйственных удобрений. На эти пустые мешки он положил все рабочие части двигателя насоса, который подавал воду из одной из трех ирригационных скважин Хирбета Канафара. Ближе к вечеру и рано вечером он разобрал двигатель насоса, а затем поужинал со старостой и его сыновьями. Утром, после того как он проснется, умоется и поест, он начнет собирать двигатель насоса. Он знал, что на повторную сборку у него уйдет много часов, возможно, большая часть дня. Он знал, что в сумерках следующего дня он все еще будет в Хирбет К а н а ф а р . Все было так, как он планировал. Крейн выстрелит в сумерках. Он спал спокойно, он был в том положении, в каком ему было велено находиться.
  Но как долго, сколько еще лет университетский преподаватель мог бы играть роль торговца запасными частями для электрических двигателей и спать в постели врага?
  Когда Абу Хамид почувствовал, что мягкость ее тела превратилась в холод, он поднялся на ноги.
  Свеча погасла, но подача электричества была восстановлена, и свет проникал в комнату из переулка.
  Она лежала у его ног. Только неловкость из-за наклона ее горла и положения головы.
  Он подошел к окну. Раздвинул тонкие занавески. Он увидел джип, припаркованный в конце переулка.
  В сигарете водителя виднелся рыжеватый огонек.
  Он был проинформирован о плане нападения на министерство обороны на Каплане. Они просили его сохранить свою жизнь и жизни людей, которые поедут с ним. Конечно, они будут присматривать за ним.
  Он лежал на ее кровати. Он вдыхал аромат простыней и подушек. Он вспомнил маленькие, ищущие ручки мальчика, которых она с нежностью положила ему на плечо.
  Генриха Гюнтера поставили на четвереньки. Продвигаясь вперед по грубому каменному полу, он почувствовал сырой затхлый запах пещеры.
  
  • * *
  Все согласно библии Крейна. Они прошли через положение лежа, затем вернулись, чтобы обойти его.
  Они устроились поудобнее. Далеко внизу виднелись огни лагеря, и пыхтящий двигатель генератора доносился до их возвышенности.
  
  18
  Заливая все золотым светом, рассвет скользнул за край дальней стены долины.
  Долина словно взорвалась ярким сиянием, и низкие лучи заходящего солнца осветили линии и цвета Бекаа. На рассвете, за несколько минут до
  »в этот час долина была местом тихой красоты. Солнце освещало четкие геометрические линии оросительных каналов, оно струилось по нежным зеленым оттенкам раннего роста ячменя и пшеницы, оно омывало грубую мощь серо-желтых скальных выступов, оно блестело на красных черепичных крышах Хирбет Канафар, оно сияло на крышах из гофрированного железа лагеря коммандос. Солнце играло на ветровом стекле движущегося автомобиля. Солнце отбрасывало длинные тени от тел отары овец, которую ребенок гнал в сторону возвышенности долины, на плато, где было прохладнее, когда солнце стояло высоко. Солнце сверкало на начищенной белизне флага, в центре которого был изображен контур сионистского государства, перекрашенный в скрещенные винтовки с примкнутыми штыками.
  А яркое солнце придавало форму коническим палаткам лагеря.
  Лагерь не вызвал удивления, он был знаком по аэрофотоснимкам.
  Там был проволочный периметр. Там был противотанковый ров. Там было скопление больших спальных палаток.
  Там была решетка для уборных. Там были дыры в земле от ям для воздушных налетов и от оружейного склада.
  Там была палатка командира, отведенная в сторону. Там была крыша над зоной приготовления пищи.
  Генератор выключили с первыми лучами дневного света, как будто свет был нужен только для защиты от ночных опасностей. В палаточном лагере стояла полная тишина. Единственным движением были поворот колеса и небрежный топот часового у входа в лагерь, и суетливость повара, разводящего огонь после ночи, и дрейф к солнечному шару колеблющегося столба дыма, и развевающийся флаг с эмблемой Народного фронта.
  Выше лагеря, в месте, где более крутые склоны стены долины сглаживались, создавая более пологий склон ко дну Бекаа, древние подвижки ледникового периода оставили выдолбленный скальный выступ. Пространство под выступающей скалой было неглубоким, глубиной не более трех футов, но выступ тянулся примерно на десять футов в длину. Выступ был ничем не примечательным. Примерно в полумиле по обе стороны от этого конкретного пласта было еще девять подобных разрушений на общей линии обвала грунта.
  Выступ скалы был местом, выбранным Крейном для окончательного положения лежа.
  Крейн спит.
  Холт на вахте.
  Солнце поднялось над Джабаль-Аарби на восточной стороне Бекаа. Холта поразило, как быстро чистый свет начал растворяться в дымке. Солнце поднималось. Он вытащил часы из-под туники, проверил время. Крейн спал хорошо, как будто ему нужно было выспаться. Он хотел бы оставить Крейна поспать подольше, чтобы у него была возможность дать отдых глазам и вернуть силу в мышцы и спокойствие в разум. Стражем был надсмотрщик. Он был бы взбешен, если бы позволил Крейну поспать сверх отведенного ему времени. Он тронул Крейна за плечо. С тех пор как они приняли лежачее положение, он проспал час, и Крейн тоже проспал час. Но солнце уже взошло, и в лагере царило оживление. Он не мог представить, когда они лягут спать в следующий раз.
  Крейн проснулся.
  Боже, и легко ли ему это удалось? Для Холта пробуждение Крейна было чудом света. Быстрое потирание глаза, едва сдерживаемый зевок, злобное почесывание подмышкой, хмурый взгляд и усмешка - и Крейн проснулся.
  Из палаток вышли маленькие фигурки, послышался первый звон транзисторного радиоприемника, играющего музыку и двигающегося против ветра.
  - Ты хорошо спал? - спросил я.
  "Я прекрасно спал... Что движется?"
  "Там, внизу, начинается время дерьмового душа и бритья.
  Вы знаете, мистер Крейн, это фантастика - мы здесь, они там. Я имею в виду, это то, что ты сказал, что произойдет, но пока я не был здесь, возможно, я никогда до конца в это не верил.
  - Ты слишком много думаешь, юноша, в этом проблема образования.
  - Как глаз? - спросил я.
  "Побеспокойся о себе".
  Холт услышал, как понизился тон голоса Крейна, и увидел, как тот отвернулся. Язык Крейна катался по щекам, как будто он чистил зубы языком, как будто это был заменитель зубной пасты.
  - Что еще движется? - спросил я.
  - Мальчик вон там с овцами, там... - Холт указал направо, сквозь маскировавшую их сетку.
  - Небольшое движение на дороге. Больше ничего. Когда мне начать поиски?
  Бинокль был в Крейнс-Бергене. Крейн покачал головой. - Подумай об этом, юноша. Где солнце?
  Солнце светит прямо в нас. Если наденешь очки, то рискуешь обжечь глаза и ослепнуть. Ни то, ни другое неумно. Не надо ничего искать, пока солнце не поднимется чертовски высоко. Терпение, юноша.
  " Мистер Крейн ... "
  -Ага.
  - Мистер Крейн, что случилось с заложником? - спросил я.
  По телу Крейна пробежала дрожь раздражения
  рот. - Тебе-то какое дело?
  - Я просто хотел знать.
  "Ты собираешься поднять шум по этому поводу, тебя вырвет из-за меня?"
  - Что с ним случилось? - спросил я.
  - В четверти мили отсюда есть пещера, - прошептал Крейн, - вот куда они пошли. Мы прошли примерно в ста ярдах выше. Я бы сказал, что они собираются держать его там. Иногда они держат их в Бейруте, иногда в Беке
  ... было бы лучше в Бейруте, здесь не будет отеля".
  " Мистер Крейн ... "
  -Ага.
  "Когда мы отстреляемся, когда будем возвращаться ... "
  "Нет".
  - Мы ничего не можем сделать?
  "Ты хочешь вернуться домой или хочешь умереть? Если ты хочешь вернуться домой, ты проходишь прямо мимо * пещеры, 1
  Если хочешь умереть, закажи чай с булочками ... Извини, юноша.
  Холт опустил голову, его слова были тихим шепотом, как ветер в парусиновой сетке. - Мне кажется, ужасно оставлять его одного.
  "Хех, здесь проходил Александр Македонский, здесь был Навуходоносор, римляне попробовали это, Были крестоносцы, и турки, и французы, и янки, и сирийцы, и мой народ попробовал это. Все пытались цивилизовать это место, и Ливан провожал их всех. Это просто факт, это не образование. И это факт, что ты ничего не можешь изменить, Холт, по крайней мере, в одиночку. Ты ничего не можешь изменить, черт возьми ... забудь о нем.
  "Отвратительно поворачиваться к нему спиной".
  Крейн пристально посмотрел на Холта, но ничего не сказал. Он развязал шнурки на ботинках, затем потуже затянул шнурки через проушины и отвесил двойной поклон.
  Из сумки в "Бергене" он достал полоску жевательной резинки. Он положил Armalite к себе на колени. Холт наблюдал за ним. Крейн прижался лицом к сетке, и его глаза блуждали по открывшемуся перед ним виду, направляясь вниз, к лагерю.
  Рука Крейна легла на плечо Холта.
  - С тобой все будет в порядке, юноша.
  Холт поперхнулся. - Что ты делаешь?
  - Иду на разведку, собираюсь найти себе укрытие пониже.
  - Ты сказал, что там, где мы будем лежать, будет 1000
  ярдов".
  -Я хочу шестьсот, - сказал Крейн.
  - Это из-за глаза?
  - Я просто хочу шестьсот.
  - А ты не можешь сделать это за тысячу?
  - Оставь это, Холт. Почти рычание.
  Холт покачал головой, не веря в это. Согласно библии Крейна, днем не должно быть никакого движения.
  Согласно тексту Крейна, даже идиот не пытался передвигаться по открытой местности после рассвета, до наступления сумерек.
  Согласно главе Крейна, команда никогда не раскалывалась.
  Согласно стихам Крейна, для снайпера лучше всего пройти тысячу ярдов. Он не мог спорить. Он уставился на Крейна.
  Казалось, что его страх, широко раскрытые глаза, смягчили Крейна.
  "Меня не будет долго, час, может быть, чуть больше. Через час вы начнете пользоваться очками... Они все там, внизу, в дерьме, они не видят своих задниц прямо сейчас. Я один, только сам, канюк над головой меня не увидит.
  Я нахожу место на расстоянии 600 ярдов и возвращаюсь. Ты обнаруживаешь ублюдка для меня, мы отмечаем его, следуем за ним, узнаем его получше. Ближе к вечеру, солнце садится, солнце позади нас, солнце проникает в них, вот когда я снова двигаюсь.
  Один выстрел на 600. Я остаюсь на месте, ты остаешься на месте, пока не стемнеет.
  Я вернусь за тобой, и мы съедем... Понял, юноша?
  - Понял, мистер Крейн. В голосе Холта слышалась дрожь, словно он был ребенком, боящимся остаться один.
  Полотняная сетка медленно приподнялась, а затем Крейн исчез. *
  Справа от выступа возвышался скалистый валун, и Холт увидел, как Крейн, чьи очертания были нарушены камуфляжными нашивками, добрался до валуна.
  После этого он его не видел.
  Холт крепко зажмурился. Он вгляделся вниз, на пустынную и невыразительную землю между ним и палаточным лагерем, и не смог уловить никакого движения. Он не мог поверить, что Ной Крейн исчез на этом ландшафте.
  Фаузи зажмурился от яркого солнечного света. Он потянулся, зевнул, потуже затянул брючный ремень.
  Он спал хорошо, крепко. На его лице появилась улыбка.
  У него было много поводов для веселья. Он прогонял сон, грелся на солнце и вспоминал предыдущий вечер. Прошлогодний урожай, хорошо сохраненные и хорошо высушенные листья, а также хорошо упакованные. Было чему улыбнуться, потому что в запертом заднем отсеке его джипа лежало пять упаковок, и каждая упаковка весила 10 килограммов, и каждый килограмм был высшего качества.
  Назначение в долину в качестве офицера связи в лагерь новобранцев имело единственное спасение - постоянный доступ к старому и новому урожаю марихуаны. Он преуспел за те недели, что потратил на создание лагеря, а затем на знакомство с ним этих ребят из Народного фронта.
  Его деньги были в долларах. Наличные доллары, банкноты. За доллары можно было договориться с таможенниками в аэропорту. Его доллары наличными, за вычетом стоимости соглашения, можно было носить с собой в заднем кармане брюк и в бумажнике в Рим, Париж и Афины. Это были святые города, в которые он совершит свое паломничество, когда мерзавец Хамид отправится с десятью избранными в Дамаск для последней подготовки перед полетом на Кипр и морским путешествием к береговой линии Израиля.
  Было много поводов для веселья, и больше всего лейтенанта Фаузи радовало то, что это были его последний день и последняя ночь в удушающей скуке Бекаа.
  К повару выстроилась очередь из новобранцев. Он заказал омлет из трех яиц. Он сказал, что хочет кофе. Он вернулся в свою палатку, выдвинул изнутри стул и стал ждать, когда ему принесут еду.
  Дым, едкий от влажного от росы дерева, коснулся его ноздрей.
  Он держал бинокль, как учил его Крейн. Его большой и указательный пальцы сжимали дальний край каждой линзы, а вытянутые ладони прикрывали полированное стекло от солнца.
  Холт перестал искать Крейна. Он лежал на животе совершенно неподвижно, лишь изредка поворачивая голову, когда всматривался в лица увеличенных фигур, вяло двигавшихся между палатками.
  Он обошел очередь перед зоной приготовления пищи и очередь перед решеткой уборной. Он следовал за мужчинами, когда они выходили из своих палаток, пока они не нырнули обратно в них.
  Он не мог поверить, что смотрел в мощный бинокль в лицо Абу Хамида и не узнал его. Он не видел ни одного человека со шрамом в виде гусиной лапки на щеке. Он не видел ни одного человека, переходящего улицу перед отелем "Ореанда" раскачивающейся походкой Абу Хамида. Он помнил, как долго сидел и ждал на жесткой скамье в коридоре, ведущем в тюремный блок полицейского участка в Тель-Авиве.
  Он помнил избиение, которому был подвергнут террорист. Что , если этот человек солгал ... Что , если этот человек солгал , чтобы спасти свою шкуру от кулаков и сапог ...
  В него закрались сомнения.
  Что, если бы он отправился в Бекаа, а Абу Хамида не было в лагере? Что, если бы он побывал в Бекаа и не смог узнать Абу Хамида?
  В четвертый раз он начал свои поиски с южной границы лагеря и двинулся на север, ища лицо и сомневаясь.
  Он положил ее тело на кровать.
  Он накрыл ее тело простыней, а затем покрывалом. Он натянул простыню достаточно высоко, чтобы скрыть синяк на ее горле.
  Он взял цветок из вазы у окна, розу. Он положил цветок на покрывало у нее на груди.
  Он закрыл за собой дверь. Он спустился по крутым ступенькам и вышел в шум и давку переулка.
  Он шел очень прямо, он шел с целеустремленностью молодого командира, принявшего на себя миссию возглавить штурмовой отряд против Министерства обороны на Каплане.
  Абу Хамид забрался на пассажирское сиденье джипа.
  Холт положил бинокль на каменистую почву рядом со своими руками. Долина под ним мерцала от жары.
  Солнце выжгло белизну на верхушках палаток и заиграло на тех участках проволоки, которые не заржавели. С биноклем все было в порядке, он видел, как крысы метались у основания колючей проволоки. Он изучал лагерную жизнь. Мужчины сидели полукругом, отмахиваясь от мух и наблюдая, как чрезвычайно толстый молодой человек демонстрирует разборку и сборку пулемета. Он не мог видеть всех их лиц, по крайней мере, в данный момент, но он проверил каждое из них перед тем, как они сели, и он проверил лицо инструктора в форме. Это было отчаянное желание увидеть, есть ли шрам в виде гусиной лапки на левой верхней щеке инструктора, последний бросок.
  Повар стоял на коленях, раздувая огонь. В занятии не участвовали только повар, часовой у входа в лагерь и мужчина, спящий на стуле возле своей палатки. Он зашел так далеко с Крейном, проделал трехдневный переход, потратил впустую всю жизнь, а Абу Хамида рядом не было. У него болели голова и тело, и все сердце сжималось от отчаяния.
  Майор Цви Дан вошел в тихую, плохо освещенную комнату, в которой располагался центр связи.
  Он осторожно прикрыл за собой дверь.
  Это был мир, где никто не повышал голоса, где ни один из мужчин или женщин в униформе не двигался иначе, как в заученном темпе. Комната была империей электроники.
  Послышалось урчание телетайпов, зеленоватые экраны визуальных дисплеев и слабый шепот записывающего оборудования. В силу характера событий, поскольку Крейн и Холт вошли в Бекаа, передачи сирийских военных, которые были перехвачены антеннами "Хермона", будут передаваться в центр связи в Кирьят-Шмоне.
  Понизив голос, он спросил капитана связи, есть ли какая-нибудь информация, которой ему следует располагать.
  Там ничего не было.
  Майор Цви Дан вырвал листок из маленького блокнота, который носил в нагрудном кармане мундира. На бумаге были написаны цифры, обозначающие радиоканал сверхвысокой частоты. Он попросил, чтобы с середины дня эта частота постоянно контролировалась.
  Он все еще наблюдал за лагерем. Он прокручивал в уме, что скажет ему Крейн, как он ответит.
  Определенно, его там нет ... Может быть, он немного изменился
  ... Если бы он был там , я бы узнал его ... Если бы у него была борода
  . . . ? Я бы узнал его ...
  В лагере больше нечего было искать. Мужчины по-прежнему стояли у пулемета, по трое за раз, отрабатывая то, чему научились. Мистеру Крейну было бы противно. Огонь в кухонной зоне погас, повар мыл посуду из нержавеющей стали, а часовой ходил взад-вперед по дороге к лагерю с таким видом, словно спал. В лагере для него ничего не было.
  С помощью бинокля он попытался найти Крейна.
  Не мог найти его, точно так же, как не мог найти человека, ради убийства которого проделал такой долгий путь.
  Холт был опустошен, он никогда еще не был так одинок.
  "Если нет никого, кому вы могли бы сообщить свою информацию, тогда вам придется подождать".
  Путешественник поглубже устроился в удобном кресле. В приемной было прохладно, приятно обставлено
  
  я рад. У него были грецкие орехи в пакете, их скорлупа уже раскололась. "Моя информация предназначена только для майора Саида Хазана".
  Клерк даже не потрудился скрыть свое презрение. От мужчины воняло, он был одет как крестьянин. На его ботинках была уличная грязь на ковре.
  "Он ушел на встречу, у меня нет времени ждать его возвращения".
  - Тогда я подожду.
  Кусочки скорлупы грецкого ореха рассыпались по ковру. Путешественник даже не попытался поднять их. Он с удовольствием жевал хрустящую мякоть.
  Холт увидел столб пыли, поднимающийся из-под колес джипа. Он потянулся за биноклем. Он увидел опознавательные знаки над двигателем джипа, предположительно сирийской армии. Он увидел, что рядом с водителем сидел единственный пассажир.
  Его зрение затуманилось. Голова Холта мотнулась вбок, прочь от дороги, прочь от джипа. Увеличенное видение перескочило с дороги на лагерь, с палаток на вход в лагерь, с часового на повара.
  Повар вышел из лагеря. Он обошел проволоку. Теперь повар взбирался по склону с западной стороны лагеря. Холт видел, что он роется в мусоре.
  В огромном туннельном зрении бинокля казалось, что повар вот-вот шагнет на выступ скалы. Холт заметил, что он присвистнул про себя. Он наблюдал, как тот довольный улыбается, потому что нашел сухую поленницу. Он наблюдал, как тот сунул полено под мышку и снова полез наверх. Он наблюдал, как тот медленно и неторопливо добывает еще дров и взбирается по склону.
  Холт не знал, где прятался Ной Крейн.
  
  На въезде в лагерь Абу Хамид выпрыгнул из джипа и шагнул в пролом в проволоке. Джип развернулся и уехал.
  Он видел урок Фаузи. Он подумал, что Фаузи испортил бы штаны, если бы ему когда-нибудь пришлось стрелять из крупнокалиберного пулемета в бою. В горле у него пересохло. Он подошел к месту приготовления пищи. Он увидел потухший костер. Кофе не грелся. Высоко на склоне холма над лагерем он увидел повара, собирающего дрова.
  Зрение в бинокль блуждало.
  У повара была охапка дров, теперь их было так много, что он дважды колебался, словно сомневался, нужно ли еще.
  Открытая осыпающаяся земля была лишена укрытия, за исключением давно засохших деревьев, лежащих разбросанными и окостеневшими. Солнце сожгло с них кору.
  Глубокая, неумело вырытая канава.
  Пакеты для мусора и листы выброшенной газеты, застрявшие на свернутой проволоке. Все мужчины сидели, скучающие и вялые, больше не обращая внимания на жестикулирующего офицера, стоявшего перед своим классом.
  Новоприбывший ...
  Новичок в лагере подошел и встал позади сидящего инструктора, несколько мгновений слушал, потом отвернулся.
  Бинокль следил за ним.
  Что-то в походке, что-то в осанке.
  Двойные окуляры были прижаты к бровям и скулам Холта. Он видел правую сторону лица, он видел все лицо целиком, он видел короткие завитые волосы на затылке.
  Теперь новый человек, казалось, шел бесцельно. Перед ним поплыла палатка. Холт выругался.
  
  Мужчина появился снова, согнувшись пополам, с дымящейся левой стороной лица.
  Холт с трудом удерживал бинокль ровно. Дыхание сбивалось, руки дрожали. Он набрал в легкие побольше воздуха. Он с трудом втянул воздух в горло, дыша как снайпер, обретая контроль над своим телом. Библия Крейна "критическое дыхание".
  Он увидел, как мужчина поднял левую руку к лицу. Он увидел, как палец прикусил место на левой щеке. Он увидел, как рука упала.
  Холт увидел шрам от гусиной лапки.
  Дыхание судорожно вырвалось из его груди.
  Изображение в бинокле дрогнуло. Туннель обзора дрогнул, опустился. Он увидел шрам от гусиной лапки.
  Теневая впадина колодца шрама, четыре линии шрама расходятся от темного центра.
  Повар ...
  Повар все еще взбирается на холм, беззаботно наклоняясь то тут, то там за деревяшкой.
  Абу Хамид . . . .
  Увидев Абу Хамида рядом с другими мужчинами в лагере, Холт подумал, что тот выше, чем он его помнил, и худее, а его волосы стали длиннее и ниспадали на оливково-зеленый воротник спортивной куртки. Все сомнения исчезли.
  Он почувствовал огромный прилив возбуждения - и узнал его, внезапный, острый, более сильный испуг. Но Ноа Крейн и янг Холт сделали это, они вошли в кровавую ужасную долину Бекаа и нашли его.
  Они взяли его с близкого расстояния, выследили за линией фронта, по другую сторону холма. И где, черт возьми, Ноа Крейн?
  Повар ...
  Повар поставил собранный узел на землю и поднялся выше. Он наберет еще одну охапку, а затем вернется за первой. Повар бродил по склону холма в поисках пищи.
  
  Абу Хамид . . . .
  Абу Хамид ходил между палатками. Холту он казался человеком без цели. Иногда он незаметно приближался к офицеру, который читал лекции молодым солдатам. Иногда он поворачивался и уходил, как будто лекция наскучивала ему. Он порхал, он был бесцельным. Холт мысленно видел Джейн и посла.
  Он увидел реки крови на ступенях отеля. Он увидел смертельную бледность на ее лице, на своем лице.
  Он задавался вопросом, действительно ли в мести есть сладость или это будет просто заменитель, доза сахара ... Ему было знакомо волнение, вызванное открытием Абу Хамида, он не мог представить, найдет ли он удовольствие, плоды, удовлетворение в смерти Абу Хамида. Он никогда в жизни не причинил вреда человеку, даже в школе, даже в драке на детской площадке. Ответов нет.
  Повар ...
  Словно пораженный электрическим током, повар отпрянул назад, разбрасывая за собой ветки.
  Появляется Крейн, который, казалось, выныривает из-под ног повара. Холт все видел. В поле зрения его бинокля был виден повар, пытающийся откинуться назад, а Крейн поднимался, нащупывал его и хватался за него. Повар закричал, пронзительным, раскатистым криком. Крик разнесся над холмом. Крик был слышен Холту, который находился в четырехстах ярдах от повара, и палаточному лагерю, который находился в шестистах ярдах от повара. Холт услышал нарастающий крик. Он увидел блеск лезвия.
  Он увидел, как тело Крейна слилось с телом повара. Он услышал, как крик оборвался.
  Слова Фаузи были утеряны. Новобранцы сначала напряглись, качнулись, затем вскочили на ноги. Они видели повара на склоне холма, видели, как он пытался вывернуться, броситься в бегство. Они видели нападавшего. Они слышали предсмертный крик. Абу Хамид бросился от входа в свою палатку к классу, к крупнокалиберному пулемету ДШКМ.
  Холт лег на живот, вжимаясь всем телом, насколько мог, в нишу скального выступа. Он увидел блеск лезвия и увидел, как повар рухнул на колени, затем упал лицом вниз. Он сразу осознал всю чудовищность произошедшего. Их прикрытие исчезло. Он прятался, но у Крейна не было места, где можно было бы спрятаться. Он подумал, что повар, возможно, даже наступил на Крейна, он подумал, что повар был достаточно близко к Крейну, чтобы действительно наступить ботинком на замаскированную голову Крейна или на заднюю часть замаскированного тела Крейна.
  Холт наблюдал за Крейном. Громадность туннельного обзора, казалось, придавала ему близость с Крейном, который находился в четырехстах ярдах ниже по склону. Ему показалось, что он видит смятение, вызванное принятием решения, на лице Крейна. Крейн оглянулся на склон холма, вниз по склону к палаточному лагерю. Холт проследил за направлением его взгляда, перевел бинокль на туннельный обзор в сторону палаточного лагеря. Новобранцы устремились к входу между намотанной проволокой. Вернемся к Крейну. Холт увидел, как руки Ноя Крейна шарили у него на талии, затем он увидел, как тот присел. Теперь резкие движения, решение принято, разум принят. Крейн снова поднялся на ноги.
  Холт увидел, что на нем больше нет ремня. Он снова вгляделся, чтобы убедиться. Крейн больше не носил свой ремень на талии. Согласно библии Крейна, пояс никогда не снимали с тела, ни для сна, ни для дефекации. Крейн больше не носил свой пояс. Крейн стоял спиной к Холту. Он смотрел высоко на склон холма, как будто линия его зрения была на полмили выше скального выступа, как будто линия его зрения была далеко на юге.
  
  Холт услышал крик Крейна. Крейн приложил руки ко рту, сложив их чашечкой, чтобы усилить крик. Крейн проревел в сторону места на склоне холма. Холту показалось, что Крейн крикнул что-то на иврите, что он назвал предупреждением.
  Крейн побежал под углом по склону холма.
  Больше понимания, но тогда и ребенок мог бы понять.
  Они были молоды, эти преследователи. Они быстро мчались по склону холма. Они кишели среди выступов скал, по неровной земле. Он уводил их прочь. Его предупреждение было обманом, он уводил их от Холта.
  Раздалась первая прицельная очередь из пулемета. Три, четыре выстрела. Загорелся первый красный огонек прицельной трассирующей пули.
  Холт не мог оторвать взгляда от Крейна. Преследователи, подростки, вдвое моложе Крейна, должно быть, выиграли, выиграют в карьере. Вторая очередь, второй размашистый полет трассирующего снаряда. Холт больше не мог видеть лица Крейна, видел только, как вздрагивает его спина, когда он бежит, прочь от Холта, бежит, спасая свою жизнь. Холт видел, как пули со свистом ударяются о скалы, осыпи и булыжники.
  Крейн обмяк. Он споткнулся и упал. Он снова поднялся.
  Абу Хамид громко прокричал о своем триумфе.
  Три-четыре очереди патронами калибра 12,7 мм.
  Прицельные очереди со штатива. Начальная скорость пули девятьсот ярдов в секунду. Он видел, как его цель падает, снова поднимается, падает, снова поднимается. Он попал.
  Холт увидел, как Крейн пошел вперед.
  Казалось, он прихрамывает. Он шел, пригибаясь и покачиваясь, но медленнее, с каждым шагом причиняя все большую боль. Он понял. Верность лисицы своему детенышу. Покрытая шрамами, уставшая от мира, стервозная старая лисица, дающая жизнь мокроухому детенышу. Стрельба прекратилась. Стрельба прекратилась. Холт видел, что преследователи теперь были слишком близко к Крейну, чтобы было безопасно или необходимо стрелять снова.
  Преследователи неслись по уменьшающейся площади, выслеживая своего человека. Он услышал, как Крейн снова закричал, в очередной раз делая вид, что предупреждает призрачных людей, занимавших позицию перед ним.
  Холт увидел вход в пещеру.
  Холт увидел первую голову, плечи, появившиеся у входа в пещеру. Вход в пещеру был в сотне ярдов впереди линии Крейна. Это было краем поля зрения Холта. Это было место, которое было наполовину скрыто от него.
  Из устья пещеры вышли четверо мужчин. На одном мужчине были только серо-белые трусы на розовой белизне его тела. Хаос на склоне холма, хаос для Крейна, который был ранен, хаос для троих бойцов "Хезболлы", которых обнаружили и вывели, хаос для заключенного в заложники. Трое мужчин побежали. Заключенный в заложниках остался один. Разрыв между Крейном и его преследователями сокращался.
  Холт наблюдал. Крейна поглотило.
  Он опустил бинокль с глаз.
  Его голова опустилась на земляной пол скального выступа.
  Слезы затуманили его глаза, горько потекли по губам.
  Крейна потащили вниз по склону холма. Заключенного в заложники сопроводили за ним.
  Момент, когда, казалось, погас свет, когда была потеряна надежда.
  Спор был ожесточенным.
  - Я ранил его, стреляя. Мои ребята схватили его. Я должен забрать его.
  
  - У тебя здесь есть работа.
  Абу Хамид и лейтенант Фаузи лицом к лицу.
  - Это мы его поймали ...
  "Я , который возьмет еврея ... "
  "Вы хотите присвоить себе заслуги у нас".
  - Тебе нужно выбирать людей, тебе нужно выполнить миссию. Ты останешься.
  - Чтобы ты присвоил себе все заслуги.
  - Чтобы ты мог подготовиться к своей миссии.
  В руке Фаузи был жетон, сорванный с шеи заключенного, который хранился в безопасности в руке Фаузи точно так же, как заключенный был бы в безопасности во владении Фаузи.
  - Я должен отвезти его в Дамаск.
  - Я приказываю тебе оставаться здесь. Ты выполнишь свой долг.
  Фаузи отошел. Он подошел к группе новобранцев, собравшихся вокруг пленника. Он плечом оттолкнул человека, пинавшего пленника. Он подумал, что к этому времени у них у всех должна была быть очередь с ботинком.
  Он увидел кровь, сочащуюся из колена пленника.
  Он увидел, как рот скривился в попытке подавить агонию. Он сказал новобранцам, что заключенного больше не следует бить ногами.
  Он пошел в свою палатку. Он знал достаточно общего между ними английского языка, чтобы выслушать сбивчивые благодарности заложника.
  Он сел за стол, который был установлен между его кроватью и кроватью, на которой спал Абу Хамид. Он включил питание радиоприемника. Он ждал. Когда горел свет, когда у него была возможность передавать информацию, он транслировал свой успех в Дамаск.
  Холт наблюдал.
  Тело повара несли вниз по склону холма на носилках, сделанных из ружейных строп и дров, которые он собирал, а вместе с телом была винтовка Armalite, которую нес Крейн. Вторая поисковая группа прочесала пещеру и принесла в лагерь ящики с едой, оружием и постельными принадлежностями.
  Холт все это видел. Он был спокоен. Новобранцы Народного фронта не проявляли никакого интереса к той части холма, где Холт лежал под навесом скалы и защитной сеткой.
  Холт наблюдал за лагерем. Он мог видеть Крейна, распростертого на земле, он мог видеть кровь на его ногах.
  Он мог видеть винтовки, которые прикрывали каждый болевой спазм Крейна.
  Они не нашли пояса Крейна. Пояс лежал среди камней, глубоко среди них, в том месте, откуда Крейн начал свой полет-приманку. Холт попытался запомнить это место, попытался вспомнить каждую деталь движения Крейна, чтобы точно вспомнить то место, где Крейн присел, чтобы спрятать свой пояс.
  Майор Саид Хазан развернул свой стул так, чтобы оказаться спиной к путешественнику, лицом к карте на стене. Он изучал две булавки с красными головками, которые воткнул в свою карту. Это был стиль майора Саида Хазана - повторять каждую часть предоставленной ему информации так, чтобы не было никакой возможной ошибки, никакой пропущенной интонации, никакой ложной интерпретации.
  - И эта информация поступила от англичанина?
  - Англичанин средних лет, остановившийся в гостевом доме кибуца Кфар Гилади, и он спросил: "Как вы узнали о проникновении прошлой ночью?" Вот что он сказал.
  - И в ту "прошлую ночь", по словам Олаффсона, израильтяне выпустили сигнальные ракеты, чтобы ослепить ночное оборудование?
  - Совершенно верно, майор.
  Он разговаривал сам с собой, не обращая внимания на путешественника. Он уставился на булавку с красным наконечником, отмечавшую необоснованный перехват.
  "Почему британцы идут в Бекаа?"
  Путешественник пожал плечами. Осколки орехового дерева посыпались с его одежды на белый ворс ковра.
  - Такой негодяй, как я, майор, откуда мне было знать?
  Ему нужно было подумать. Ему требовались моменты созерцания. Майор сказал, что Хазану было отказано в этих моментах.
  Резкий стук в дверь. Суетливый клерк, протягивающий ему лист бумаги. Он изучил его. Казалось, он больше не видел путешественника. Он потянулся к телефону. Он потребовал, чтобы заключенный еврей был доставлен в Дамаск вертолетом ВВС. Он потребовал, чтобы заключенный еврей был доставлен в распоряжение разведки ВВС. Чтобы добиться выполнения своих требований, он сослался на авторитет и страх перед этим авторитетом, на здание, в котором он работал.
  Майор Цви Дан покачнулся на ногах. Он стоял посреди центра связи. В руке он держал отчет о перехваченном сообщении. Он в третий раз перечитал сообщение, как будто в частоте чтения мог найти соломинку. Никакого утешения, не за что уцепиться.
  "ПЕРЕХВАТ.
  ВРЕМЯ ПЕРЕДАЧИ:
  1 0 - 4 7 ЧАСЫ РАБОТЫ ПО местному времени.
  ИСТОЧНИК ТРАФИКА:
  ТРЕНИРОВОЧНЫЙ ЛАГЕРЬ НФОП, Нью-Йорк
  ХИРБЕТ КАНАФАР,
  БЕКАА.
  ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ ТРАФИКА:
  ШТАБ-квартира AFI, ДАМАСК.
  КОД:
  СЕРИЯ 2 N D, AFI.
  Сообщение:
  АВТОМОБИЛЬ ИЗРАИЛЬСКОГО ВОЕННОСЛУЖАЩЕГО-
  ПОЛНАЯ ИДЕНТИФИКАЦИЯ
  
  НОА КРЕЙН, ОТН.: Д Е Ш, И / Д
  НОМЕР: 478391, ЗАХВАЧЕН
  НАХОДЯСЬ ПОД НАБЛЮДЕНИЕМ
  Из ЛАГЕРЯ, РАНЕНЫЙ. В
  ТА ЖЕ ОПЕРАЦИЯ, ССЫЛКА
  НЕУВЕРЕННО, ФРГ
  NATIONAL HEINRICH
  ГЮНТЕР, ЗАЛОЖНИК, ОСВОБОЖДЕН,
  НЕВРЕДИМ. ОБЫСК МЕСТНОСТИ
  В КАКОЙ КРАН
  БЕГЛЕЦОВ НАЙТИ НЕ УДАЛОСЬ
  ОСТАТОК ОТ I N F I L -
  СОГЛАСИТЕЛЬНАЯ СТОРОНА. ЗАПРОС
  ГЛАЗ ПРИВЕЗТИ В ДАМАСК.
  ПОДПИСЬ: ФАУЗИ ( Лат . ) .
  Ни утешения, ни соломинки, каждое чтение хуже предыдущего. Офицер связи тихо подошел к нему. Он спросил: "Частота, которую мы должны отслеживать, - мы все еще должны ее отслеживать?"
  "Да", - сказал майор Цви Дан.
  Он вышел наружу. Он вышел на яркий солнечный свет.
  Полдень, и солнце поднимает клубы пыли с плаца, и с жестяных крыш хижин, и с броневых листов бронетранспортеров. Из " войск"
  через четверть часа он услышал веселую музыку, доносившуюся с военной базы. Он прошел мимо веранды за столовой. Он знал, что Ребекка наблюдает за ним, но не мог заставить себя заговорить с ней. Она поняла бы это по его лицу.
  Он был знаком с катастрофами. Его работа часто сопровождалась катастрофами. Много раз он испытывал боль и горечь потери полевого агента. Боль никогда не была более управляемой из-за того, что была знакомой.
  Он вошел в здание. Он подошел к часовому, который развалился в кресле за дверью. Он жестом показал, чтобы дверь открыли. Перси Мартинс сел на кровать. Майор Цви Дан заметил, как Мартинс приветственно нахмурился. Он передал лист бумаги англичанину. Он дал англичанину подержать лист бумаги, словно для проверки подлинности, затем перевел строку за строкой с иврита.
  "Бог ... "
  - Ты имел право знать.
  - Холт, а как же Холт? - спросил я.
  - Он один.
  - Что мы можем для него сделать? - спросил я.
  - Он вне нашей досягаемости.
  - Он всего лишь мальчик.
  - Тогда его вообще не следовало посылать.
  - Неужели ему нельзя помочь?
  "Если бы Крейн был свободен, если бы Холта схватили, тогда, возможно, мы могли бы что-то сделать для Крейна, что угодно; но ему пришлось бы многое делать самому. Я сомневаюсь, что это работает с другой стороны медали ".
  Перси Мартинс закрыл лицо руками. Его голос был приглушен толщиной пальцев.
  - Это из-за того, что я сделал?
  - У меня нет возможности это узнать.
  - Что они сделают с Крейном? - спросил я.
  - Пытать его.
  - Он заговорит? - спросил я.
  - Как бы вы отреагировали на пытку, квалифицированную пытку, мистер Мартинс? Обуйте, пожалуйста.
  - Куда ты меня ведешь? - спросил я.
  На лице майора Цви Дана появилась холодная, печальная улыбка. "Лондон захочет узнать, что произошло.
  Они захотят задействовать все возможное оборудование, чтобы минимизировать ущерб ".
  Он отвел Мартинса в кабинет с защищенным телефоном.
  
  Он набрал номер дежурного по посольству в Тель-Авиве.
  Во время пыльной бури вертолет сирийских ВВС взлетел рядом с лагерем. Мощь несущих винтов, стремящихся к подъемной силе, сотрясала палатки, разбрасывая мусор, прилипший к свернутой проволоке по периметру.
  Генрих Гюнтер теперь носил тунику и брюки новобранца Народного фронта. Одежду ему выдали, объяснений никаких. Он не мог понять, как ему удалось сбежать от похитителей. Он думал, что свою свободу получил благодаря человеку, который лежал на полу вертолета. Мужчина был одет в военную одежду с камуфляжными нашивками, его нога была тяжело ранена, и никто не пытался перевязать рану, и он был прикован наручниками к переборке, и его прикрывал пистолет сирийского офицера, который поднялся на борт вертолета в лагере. Он увидел, что человек, который, как он верил, принес ему свободу, сильно прикусил нижнюю губу, как будто его пронизывала боль, как будто он не хотел показывать своему похитителю свою боль, как будто он отказывался кричать, задыхаться.
  Через иллюминаторы вертолета "Газель" Гюнтер увидел раскинувшуюся под ним светлую и спокойную долину Бекаа.
  Они захлопали в ладоши, мужчины и мальчики, а женщины из-под платков на лицах засопели от восторга.
  Слышался гул работающего генератора, плеск воды, поднятой с больших глубин и теперь свободно текущей по вырытым каналам.
  Торговец ухмыльнулся и поклонился, принимая поздравления.
  
  Староста Хирбета Канафара попросил купца сесть за его стол и разделить с ним полуденную трапезу. Он с радостью согласился. Ему показалось, что он чувствует запах готовящейся куропатки. Он был рад согласиться, потому что его устраивало оставаться в деревенском городке Хирбет Канафар до рассвета.
  Торговец слышал стрельбу примерно в двух милях к северу от долины. Пришло известие, что схвачен еврей и освобожден заложник.
  Только один человек попал в плен ... За долгие годы, проведенные в Ливане, он поднаторел в обмане, умел скрывать свои эмоции.
  Для него было бы честью разделить трапезу со старостой и его сыновьями.
  Он поступил так, как, по его мнению, поступил бы Крейн.
  Когда солнце наконец скрылось за его спиной, Холт выполз из-под хрупкого покрова сети и спустился по склону холма.
  Ему показалось, что он двигался чуть больше часа. Распластавшись на животе, прижавшись животом к земле и опаленным солнцем камням, он прошел четыреста ярдов от положения лежа до того места, где Крейн убил повара.
  Кровь была там. Кровь подтвердила правду.
  Правдой стало то, что Ноа Крейна схватили и выбросили через люк военного вертолета.
  Он слышал крики триумфа из лагеря. Пение и выкрикивание лозунгов, голоса соперничали друг с другом. Затем он нашел пояс Крейна. Он был зажат между двумя небольшими камнями и наполовину скрыт густой сетью подлеска.
  Крейн специально оставил свой пояс. Библия Крейна: "Ничего не делай без причины".
  Медленно, с большой осторожностью, взвешивая и обдумывая каждое движение, молодой Холт начал возвращать живот в положение лежа, и его обдало жаром, а солнце прожигало хлопок его туники.
  Как это сделал бы сам Крейн.
  
  19
  Было два часа дня.
  Это была та часть дневного времени, в течение которой долина спала. Низко над Бекаа, где река Литани и ирригационные каналы придавали оттенки зеленого, порхали только бабочки, порхая между цветами. Та часть дня, когда мужчины расходились по домам, а их женщины - в прохладу своих домов, а дети собирались под раскидистыми в тени деревьями. Солдаты в близлежащих временных казармах разошлись по своим койкам. Мальчики-пастухи дремали, их стада поджали ноги, опустились на колени и тяжело дышали. Долину окутал огромный ленивец.
  В два часа дня Холту удалось снова принять лежачее положение.
  Он лежал под защитной сеткой и жадно вдыхал теплый воздух. Он дышал, чтобы набраться сил в легкие. Он чувствовал, как по телу струится пот. Он пил воду до тех пор, пока его желудок, его мочевой пузырь больше не выдерживали.
  У него не было недостатка в воде. У него была вода из рюкзака Крейна. У него не было недостатка в еде, потому что у него была еда Крейна. Когда он втягивал воздух в грудь, когда он заливал воду в горло, он мог лежать, вытянувшись, под выступом скалы, потому что у него тоже было место Крейна. У него были вода Крейна, еда и его жилище. Он был один.
  Немного отдохнув и изрядно выпив, он повернулся к поясу Крейна. Он по очереди открыл каждый мешочек.
  Два пакета с литровыми бутылками воды.
  
  В одной сумке - аварийный обезвоженный паек на один день.
  В одной сумке лежат два запасных магазина к винтовке Armalite.
  В одной сумке лежит набор для выживания. Спички, свеча, кремень, увеличительное стекло, иголки и нитки, рыболовные крючки и леска, компас, Бета-лампа, гибкая пила, капсулы с успокоительным, антибиотиками и антигистаминными препаратами, хирургические лезвия, пластыри и нити для наложения швов бабочкой, а также презерватив.
  Один чехол для ножен. Нож был в поварне.
  Один маленький подсумок с пятью патронами для модели ПМ. Он снял подсумок с пояса, пристегнул его к своему собственному ремню.
  Он предполагал, что есть только один мешочек, который имеет для него значение. Это было несколько дней назад, точнее, ночей назад, когда он опознал единственный мешочек на поясе Крейна, который не был дубликатом его собственного. Возможно, он нервничал из-за вторжения в тайну, которая была присуща только Ною Крейну. Он не сомневался, что именно этот последний мешочек, самый большой на поясе Крейна, Крейн предназначал для него.
  Холт открыл крышку и вытащил прямоугольную металлическую коробку, окрашенную в зеленый цвет. Он увидел переключатели и циферблаты. На коробке были напечатаны указатели на английском языке.
  Он прочел. Его губы шевелились. Слова застревали в горле.
  "Собственность Вооруженных сил Соединенных Штатов Америки".
  Его глаза блеснули.
  "Поисковый воздушный спасательный маяк, отметка V."
  Он напрягся, пытаясь прочесть в пятнистой тени бумажной сетки информацию, напечатанную мелким шрифтом.
  "Трехсекундный звуковой сигнал ... Может привести к 100
  метров . . . На 14 дней . . . Удлините антенну для максимального эффекта . . . Выключатель питания . . . Красная точка, зеленый сигнал ... "
  
  Холт поежился. Из-за жары он дрожал. Он понял. Устройство радиомаяка было последней защитой. Это было сделано для оплошности, и поскольку Крейн не говорил о оплошностях, то он и не говорил об этом. Маяк был оставлен ему Крейном. Он увидел, что переключатель может переключаться на зеленую или красную полосу, и он не знал, на какой частоте они будут подключены, и он не знал, каков диапазон, и он не знал, как на передачу сигнала повлияет местность в горах и долинах, но это было оставлено для него его наставником ... Подожди, подожди, Холт. Никаких дурацких идей о том, чтобы поплакать на песке, переключиться на зеленое пятно или на красное пятно и, сидя на заднице, возносить молитвы. Он застрял между тренировочным лагерем в долине и лагерем коммандос дальше по долине и вооруженными людьми из деревенского городка Хирбет Канафар, и все это под ним, а над ним были войска, охранявшие объекты наблюдения в Джабаль-эль-Баруке ... Подожди, Холт ... Он задумался, было ли оставление маяка задумано как средство побега или как поощрение.
  Он снова упаковал мешочек. Он нашел для него место на своем собственном поясе.
  Это ободрение.
  Он повернулся, тяжело переваливаясь всем телом. Он поднял бинокль. Он увидел, что Абу Хамид не сел в вертолет. Он проследил, как Абу Хамид вошел в свою палатку. В лагере сейчас была сиеста. Двигался только часовой у входа, да и то редко.
  - Он ждет вас, майор.
  - Тебя следует поздравить, Фаузи.
  - За что я вам и благодарен, майор.
  - Расскажи мне, что произошло.
  
  Фаузи подался вперед в кресле. Он привлек внимание майора Саида Хазана, у которого когда-то были обожжены глаза и уши.
  "Я проводил урок по деталям сборки и разборки пулемета ДШКМ. Походный повар был на холме над лагерем, собирая дрова для костра, на котором он готовил. Я думаю, он, должно быть, споткнулся об этот Кран. Он закричал. У него был шанс крикнуть, прежде чем еврей зарезал его. Его крик насторожил нас. Я немедленно схватил автомат, и когда еврей начал убегать, я начал стрелять. Должен признаться, майор, что поначалу у меня ничего не получалось, но в какие-то моменты у меня была дистанция. Я добился выводящего из строя удара. Как только я это сделал и увидел, что еврей больше не может бежать, я организовал группу захвата. Я повел группу новобранцев Народного фронта на склон холма, и мы схватили еврея. Он был не в том состоянии, чтобы сопротивляться.
  - Это было хорошо сделано, Фаузи.
  - Я выполнял свой долг, майор.
  - А заложник, Генрих Гюнтер? - спросил я.
  Фаузи пожал плечами. - Я могу высказать вам только свое мнение, майор. Я думаю, что мы нашли его случайно.
  Я не вижу связи между евреем и заложником.
  И заложник не подал никаких признаков какой-либо связи между ними. Я полагаю, что бегство еврея привело его к пещере, где содержался заложник. Я полагаю, что в страхе "Хезболла" или "Исламский джихад" просто бросили своего заложника и много другого оборудования. Но для нас хорошо вернуть заложника?"
  "Это действительно очень хорошо. В силовой игре дипломатии в тот момент, когда наша нация сталкивается с ложью западноевропейских стран о том, что мы являемся государством, спонсирующим терроризм, прекрасно, что мы можем передать этого Генриха Гюнтера его послу, просто превосходно. Но главное - это еврей".
  
  Фаузи потеплел. " Для меня, судя по направлению его бегства, судя по его действиям, он пытался предупредить других членов своей группы проникновения об опасности ... "
  Майор Саид Хазан хлопнул в ладоши своими изуродованными руками. "Ближе к зоне безопасности мы блокируем их. Приказ отдан. Итак, он ждет меня".
  Майора Саида Хазана это сильно беспокоит. У него были доказательства проникновения. У него был неподтвержденный перехват. У него был отчет о разговоре англичанина в Кирьят-Шмоне. У него были подробности поимки еврея по имени Крейн на склоне холма над палаточным лагерем, занятым новобранцами Народного фронта.
  Майор Саид Хазан стоял перед зеркалом. Он одернул мундир, поправил галстук, пригладил несколько волос, оставшихся на голове.
  - У меня плохие новости, премьер-министр.
  Генеральный директор стоял в центре комнаты.
  Трубка лежала у него в кармане. Премьер-министр присутствовал на заседании Кабинета в полном составе. Была передана записка, обсуждение бедственного положения центральных городов было отложено в долгий ящик, премьер-министр вышел.
  Премьер-министр стоял у окна и смотрел вниз, на сад, расцветающий весной.
  - Ливан? Голос был шепотом.
  - Вы, наверное, помните, что мы послали туда двух человек. Мы послали эксперта по тайному проникновению, который также был опытным стрелком, и мы послали молодого дипломата, который был очевидцем ... "
  - Конечно, я помню.
  "Мы потеряли стрелка. Стрелок был захвачен сирийцами живым и доставлен вертолетом в Дамаск". Это был звук колокольного звона.
  - Это ни больше, ни меньше, чем я ожидал.
  
  "Дипломат задержан не был".
  - И я хотел, чтобы это было отменено.
  - Вы сказали, премьер-министр, что дипломату повезло, что у него был шанс на настоящее приключение. Теперь у него есть этот шанс.
  - Где это произошло? - спросил я.
  "В районе цели".
  - Холт, так, кажется, его зовут, дипломат? Он может выйти?
  "Честно говоря, нет", - коротко ответил Генеральный директор.
  - Они были у цели и не стреляли?
  "Если бы им удалось достичь цели, мы бы знали об этом. Информации нет".
  Премьер-министр изогнулся, яд в глазах, плевок в словах. "Вы сделали из меня дурака. Надо мной будут смеяться в европейских канцеляриях, в Вашингтоне.
  Этому правительству будет нанесен серьезный ущерб. Вы, конечно, не беспокоитесь о таких вещах".
  - Премьер-министр, в настоящее время меня беспокоит безопасность молодого Холта и жизнь Ноя Крейна.
  - А если твой мистер Холт будет схвачен или убит, что кажется наиболее вероятным, ты все еще будешь болтать мне о мести? Пошлете ли вы еще одну подпольную группу в Ливан? . . . Это было совершенно нелепо, на самом деле это было преступно глупо".
  - Взаимные обвинения, премьер-министр, к сожалению, им не помогают.
  - И что же им помогает, скажите на милость?
  - К сожалению, насколько мне известно, ничего подобного. Я буду держать вас в курсе, премьер-министр.
  Когда он ушел, в комнате воцарилась тишина. Премьер-министр прошелся по комнате. За закрытым окном ветер поднимал пыль с конных караулов и гнул деревья в саду, окруженном стеной. Облака плыли низко, свет в комнате был тусклым, и лицо Холта было незнакомо. Премьер-министр поджал губы в гневной сосредоточенности, но никакие усилия не могли вызвать в воображении ни лицо мальчика, находящегося в такой опасности, ни лицо убийцы Абу Хамида, ни далекую местность Бекаа.
  Премьер-министр снял телефонную трубку и попросил соединить его с секретарем Кабинета министров в его офисе на Даунинг-стрит.
  - Секретная миссия в Ливане провалилась, - отрывисто сказал премьер-министр. Я хочу, чтобы министр иностранных дел был здесь в два часа, я хочу, чтобы с ним были его главные специалисты по Ближнему Востоку ... - премьер-министр сделал паузу. - И я хотел бы, чтобы вы составили список имен, трех, четырех, если хотите, для рассмотрения нами в качестве замены Генерального директора ... Потери? Что вы имеете в виду, говоря "есть ли жертвы"? Дорогой мой, мы имеем дело с дипломатической катастрофой, а не с крушением поезда".
  Премьер-министр отправился на ланч - суп, цельный хлеб и стакан свежевыжатого апельсинового сока. Состоялся рабочий обед с близкими советниками, на повестке дня были будущие правительственные инициативы по стимулированию промышленных инвестиций в Шотландии.
  Он ел холодную еду. Холт не решился поджечь таблетки гексамина, чтобы подогреть воду. На упаковке было написано, что обезвоженные хлопья предназначены для приготовления гуляша из говядины. Он налил в пакет холодной воды и пальцем размешал до состояния темной каши. Он съел столько, сколько смог, столько, сколько смог без рвоты. Он выпил пинту воды. Он посмотрел на часы, прикидывая, сколько прошло времени после полудня. Он старался не думать о Ное Крейне.
  Когда он поел и когда он выпил, когда он заглушил боль голода и боль изоляции, Холт достал презерватив из ствола модели PM.
  Тщательно, шаг за шагом, он начал чистить винтовку графитовой смазкой.
  
  Со своего наблюдательного пункта, протирая рабочие части винтовки, он смотрел вниз на палаточный лагерь. Он полагал, что сиеста скоро закончится, он полагал, что они скоро выйдут.
  Как это сделал бы Крейн . . . .
  Холт ничего не мог с собой поделать, не мог выбросить из головы мысли о Крейне, пытался и потерпел неудачу. В темнице, в подвале, в камере. Следователи воют на него, удары сыплются на него градом.
  Он задавался вопросом, будет ли у него время подождать, пока он не будет готов, пока солнце не начнет клониться к закату ближе к вечеру.
  Он сказал: "Меня зовут Ноа Крейн. Мой номер IDF 478391".
  Удар швырнул его на кафельный пол.
  "Меня зовут Ноа Крейн ... "
  Снова армейский ботинок, в область почек на пояснице.
  - Мой номер IDF - 478391.
  Армейский ботинок наступил на костяшку его руки.
  Его глаза были закрыты. Сначала они нанесли удар кулаками в перчатках по его глазам. Его веки были плотно закрыты. Его нога, где пуля калибра 12,7 мм повредила плотную ткань и кость в колене, больше не причиняла ему боли.
  Слишком сильно болели свежие раны. На нем не было наручников, и его ноги не были связаны, но он был слишком слаб, слишком измучен, чтобы защитить себя. Он лег на бок, попытался свернуться калачиком в своей позе для сна, но это не было защитой, потому что тогда они могли ударить его по затылку, задней части шеи, пояснице, основанию позвоночника. Он знал, что в комнате их четверо. Он знал, что они находятся высоко в здании, потому что яркий свет проникал сквозь опущенные жалюзи. Он знал, что в комнате были двое мужчин в форме и с нарукавными знаками сержантов военно-воздушных сил. Он знал, что также в комнате был лейтенант, который привез его из Бекаа. Он знал, что эти трое мужчин не были теми, кто имел значение. Тот, кто имел значение, носил форму майора. Мужчина сидел на жестком деревянном стуле у стены и растирал окурки о кафель. Лицо мужчины было восстановлено. Прежде чем закрыть глаза, он увидел гладкую детскую кожу майора, который задавал вопросы на спокойном и культурном английском.
  - Мистер Крейн, вы сами себе враг.
  - Меня зовут Ноа Крейн.
  "Вам нужно позаботиться о вашей ноге, врачи, медсестры и хирурги ждут ... "
  - Мой номер IDF - 478391.
  "Вы должны рассказать мне , какова была задача вашей миссии в Бекаа ... "
  - Меня зовут Ноа Крейн.
  -Вы должны сказать мне, какова была цель вашей миссии.
  - Мой номер IDF - 478391.
  "Мистер Крейн, своей собственной рукой, своим собственным ножом вы убили бедного мальчика-повара. Вы не военнопленный, мистер Крейн. Для нас вы обычный преступник.
  Знаете ли вы, мистер Крейн, какова судьба обычных преступников, осужденных за убийство невинных ? ..
  - Меня зовут Ноа Крейн.
  - В нашем уголовном кодексе, мистер Крейн, есть исполнительный документ. На нашем родном языке мы называем этот инструмент хазук, к сожалению, у меня нет с собой такого инструмента, чтобы показать вам. Это, мистер Крейн, заостренный посох, который вонзается в тело приговоренного. Для наших судей хазук является сдерживающим фактором.
  Это решение палача, в какую часть тела он вонзает хазук. Результат тот же, просто время смерти отличается ... "
  - Мой номер IDF - 478391.
  Он услышал шелест пачки сигарет. Он услышал щелчок зажигалки. Он напряг мышцы. Он не мог защитить себя. Это был сигнал. Когда майор закурил сигарету, откинулся назад и затянулся, сапоги полетели в воздух. Лейтенант пнул сильнее всех. Крейн ахнул. Лейтенант пнул так, как будто от этого зависело его продвижение по службе. Ему хотелось плакать. Тяжелые башмаки врезались в его плечи, спину и позвоночник.
  "Мистер Крейн, я думаю, вы расист. Я думаю, вы верите, что, поскольку вы еврей, а я араб, вы выше меня. Я думаю , ты считаешь меня глупой ... "
  - Меня зовут Ноа Крейн.
  - Хотите, я продемонстрирую вам, мистер Крейн, что я не дурак?
  - Мой номер IDF - 478391.
  Снова удары ботинками, пинки и топанье, руки хватают его за коротко остриженные волосы и поднимают голову так, чтобы можно было ударить по лицу. Ему казалось, что он падает, падает в яму с темными стенами, черным дном. Он подумал о Холте, о белом свете на склоне холма, о белом свете траектории пули над холмом. Падающий, кувыркающийся, беспомощный.
  И он подумал о лице Холта, о лице юноши. Тысяча ярдов, и расстояние в пять дюймов ... Боже, какая боль ... Боже, какая боль в кости на конце позвоночника. И боль была чернотой, мраком, боль пронзила его насквозь, и он падал навзничь, вниз.
  Он чувствовал спокойствие. Он чувствовал умиротворение сквозь батарею ботинок. Склон холма. Розовые цветы, кусты олеандра и политый цикламен. Он слышал пение молитв раввина. Он слышал грохот залпа. Он слышал красоту игры горна. Он шел по склону горы Герцля. Он был чужаком среди мужчин из Кирьят-Шмона, пришедших на юг, на кладбище, и раввина в армейской форме, и начальника штаба в накрахмаленной форме. Это было дно ямы, это был конец тьмы, кромешной тьмы.
  На склонах горы Герцль сиял солнечный свет.
  "Мистер Крейн, поскольку я должен продемонстрировать вам, что я не дурак, ответьте мне ... Когда к вам проникли через сектор НОРБАТ, в гостевом доме кибуца Кфар Гилади остановился англичанин. Почему проникновение стало предметом беспокойства англичанина?"
  Он заставил себя открыть глаза. Его зрение было сужено из-за опухших щек и бровей.
  Он поколебался. - Меня зовут Ноа Крейн.
  - Когда к вам проникли, вы путешествовали с англичанином. Мистер Крейн, кто этот англичанин? Почему англичанин замешан в этом проникновении?"
  Он уставился на искусственное лицо, на розовую кожу. В его голосе не было вызова. "Мой IDF
  серийный номер 478391".
  Он заставил себя подняться, боль затопила его изнутри.
  Он опустился на колени перед майором. Он заглянул ему в лицо.
  Он проигрывал, он отреагировал. Он подумал о Холте, о чистом молодом лице Холта. Он думал, что любит этого мальчика.
  Он думал, что должен был стать отцом этого мальчика.
  И он попросил мальчика пробежать тысячу ярдов, и он попросил мальчика выстрелить в мишень диаметром пять дюймов. Он почувствовал прилив отчаяния.
  "Мистер Крейн, решение зависит от меня; мое решение заключается в том, отправитесь ли вы отсюда в военную тюрьму в ожидании какого-либо обмена, или же вы отправитесь отсюда в тюрьму Эль-Маср, чтобы ожидать удобства палача и хазука ... Мистер Крейн, почему англичанин замешан в проникновении? Почему вы вели наблюдение на склоне холма над лагерем новобранцев Народного фронта?
  
  - Меня зовут Ноа Крейн, - хрипло прошептал он.
  Как будто они были единственными мужчинами в комнате. Как будто мучители испарились. Майор с лицом хирурга, стрелок с изрезанным, опухшим, кровоточащим лицом.
  "Почему англичане так озабочены этим лагерем?
  Помогите мне, мистер Крейн, потому что я пытаюсь понять.
  Что особенного, что важного в этом лагере?"
  Майор покачал головой. Его смех зазвенел. Он взялся за руки - как он мог быть таким слепым. Майор лучезарно улыбнулся Крейну. Тихим голосом, как будто он доверял негодяю, стоявшему перед ним на коленях.
  "Абу Хамид?"
  - Мой номер IDF - 478391.
  Он увидел удовольствие в необычно широко расставленных глазах майора Саида Хазана. Он увидел, как удовлетворение искривило безгубый рот.
  - Вам известно имя Абу Хамида, мистер Крейн?
  - Меня зовут Ноа Крейн.
  "Абу Хамид - комендант лагеря , где проходят подготовку новобранцы Народного фронта . . . .
  Абу Хамид - убийца британского чиновника ... Абу Хамид для меня как игрушка ... "
  Майор снова рассмеялся.
  - Вы считали меня дураком. Вы меня неправильно поняли, мистер Крейн.
  - Мой номер IDF - 478391.
  - Вы мне надоели, мистер Крейн. У меня есть то, что мне нужно.
  У меня есть цель для вашего проникновения. Можете считать, мистер Крейн, что с этого момента цель выведена за пределы досягаемости вашего английского плана.
  Казалось, он увидел Холта. Казалось, он увидел торчащий ствол модели ПМ.
  
  Ной Крейн, пошатываясь, поднялся на ноги. Его раненое колено подогнулось. Он упал вперед. Он налетел на сидящего майора. Он увидел горло, он увидел пересаженную кожу над завязанным галстуком, ниже гладкого подбородка с щетиной. Его руки нашли горло. Его руки сомкнулись на горле.
  Ему показалось, что он видит узкое отверстие оптического прицела и колебание перекрестия на груди желтоватого темноволосого мужчины со шрамом в виде гусиной лапки на верхней левой щеке.
  Он вцепился в горло. Он чувствовал удары лейтенанта. Он чувствовал скребущие пальцы сержантов. Он слышал прерывистое дыхание.
  Казалось, он знал, что такое плавное двухступенчатое нажатие на спусковой крючок модели PM. На горе Герцль солнечный свет пробивался между водянисто-зелеными деревьями.
  Была рябь от пения, было колыхание цветов, была любовь его народа, и была любовь Холта.
  Он сжал. Они не могли оттащить его. Он слышал их крики, чувствовал их удары.
  Он вцепился в горло. Мужчина больше не сопротивлялся.
  Он увидел, как розоватость лица исчезла, смывшись до бледно-серо-голубого. Он увидел пистолет в руке лейтенанта.
  Ною Крейну показалось, что он услышал, как юноша, Холт, выстрелил.
  Министр иностранных дел хлопнул ладонью по полированной столешнице из красного дерева.
  Это был театральный жест, но он не стыдился его. Один из его помощников сделал стенографическую запись для потомков. Два его старших советника из отдела Ближнего Востока Министерства иностранных дел пожали друг другу руки. Он знал, что у них был роман ... Роман, пусть и внебрачный, между помощником госсекретаря и заместителем помощника госсекретаря, между двумя помощниками, работающими по 70 часов в неделю, был прискорбной, но терпимой неприятностью.
  Ливан, бекаа, был совершенно невыносим. Это был конец света.
  "Я не понимаю, как это могло произойти".
  Премьер-министр рисовал каракулями рожицы в блокноте и хранил молчание.
  Министр иностранных дел воспрянул духом: "Только в этот момент неудачи я впервые проинформирован о тайной авантюре в Ливане. Ни на каком этапе со мной не советовались, но для протокола я скажу вам, каким был бы мой совет: забудьте об этом, вот что вам бы сказали. Моего мнения не спросили, и где мы оказались? Мы послали двух оперативников. Один сейчас схвачен и, предположительно, изливает душу в Дамаске. Другой, необученный, будет бродить в Бекаа, как обезглавленный цыпленок, которого неизбежно поймают. Премьер-министр, имеете ли Вы хоть отдаленное представление о том ущербе, который будет нанесен британским интересам на Ближнем Востоке и в Персидском Заливе, когда Крейн и Холт предстанут перед открытым судом в Дамаске? Годы упорных экономических усилий, годы терпеливой дипломатии пойдут прахом из-за этой глупости. Само собой разумеется, что я буду вынужден учитывать свое положение члена правительства Ее Величества".
  "У этого были хорошие шансы на успех", - мрачно сказал премьер-министр.
  "Ах, успех ... Успех бывает разным, успех - это все важно, но у нас нет успеха. Вместо этого у нас миссия, настолько плохо подготовленная, что даже в подвале Белого дома на нее бы и глазом не моргнули".
  - Если бы это животное было убито ...
  "Если, премьер-министр, если... Но один схвачен, а другой уверен в поимке. Это катастрофа, и ее вполне можно было бы избежать, если бы вы решили довериться своим коллегам ".
  
  "Мы должны были показать нашу силу, силу свободного мира в борьбе с терроризмом".
  - Твое представление о силе отличается от моего. Не вижу, чем я могу тебе еще помочь.
  Министр иностранных дел отодвинул стул. Он смахнул свои бумаги и карту Ливана в отверстие своего дипломата. Он встал.
  "Тогда убирайтесь", - сказал премьер-министр. "Если все, что вы можете предложить, - это угроза своей отставки, просто уходите".
  Помощник, который вел протокол, яростно что-то написал, затем захлопнул свой блокнот и спрятал его во внутренний карман.
  Министр иностранных дел вывел свою команду.
  Долгое время премьер-министр сидел, согнувшись за столом, переваривая одиночество комнаты.
  И ни одного утешающего лица. Только молитва о том, чтобы молодой человек, Холт, бежал, бежал изо всех сил из этого Забытого Богом места, которым была Бекаа.
  Как это сделал бы Крейн . . . .
  Все, что Холт мог вспомнить.
  Свет клонился к закату. Тени от палаток под ним удлинились. Он увидел первые фигуры, выходящие из палаток, как будто в наступающей прохладе время их отдыха подошло к концу.
  Он делил скальный выступ с маленькой ящерицей. Рептилия не выказывала страха перед ним. Ему показалось, что в ящерице была какая-то жизнерадостность, как он сказал бы, что была жизнерадостность в зябликах и малиновках, которые приходили к покрытому лишайником птичьему столу на лужайке перед домом его родителей.
  Он почистил винтовку. Согласно библии Крейна, он протянул ткань размером 4 х 2 дюйма через ствол, потянув за конец затвора, потому что тянуть за дульный срез означало рисковать незначительным снижением точности нарезов. Он отодвинул ножки сошек и отрегулировал их так, чтобы каждая была откалибрована на одинаковую длину. Он выдвинул удлинитель для защиты от вспышки на стволе через сетку. Он взял у Крейнс-Бергена пластиковую бутылку с водой и просунул ее под сетку, а затем наклонил ее горлышко так, чтобы вода стекала на камень и грязь, которые были под дулом. Он увидел струйки воды и цвет земли. Согласно библии Крейна, влажная земля под дулом уменьшала вероятность появления облачка пыли в момент выстрела, когда пуля и газы вырываются из ствола. Пылинка, юноша, может выдать огневую позицию.
  Как это сделал бы Крейн . . . .
  У него была ученая степень по современной истории, и его специальным предметом были 1653-58 годы, когда Оливер Кромвель был лордом-протектором Содружества. Он поступил в Министерство иностранных дел и по делам Содружества через дипломатическую службу "fast stream". Он был третьим секретарем, проявлявшим особый интерес к политическому развитию и социологическим движениям внутри Союза Советских Социалистических Республик. Он лежал на животе, а ящерица наблюдала за ним из-под нависшей скалы на другой стороне холма. Он обдумывал, сможет ли он всадить 7-миллиметровую пулю Remington Mag в мишень диаметром пять дюймов с расстояния в тысячу ярдов.
  Холт увидел, как полог палатки шевельнулся. Он потянулся за биноклем. Холт увидел, как Абу Хамид вышел из темного проема палатки. Он наблюдал, как Абу Хамид зевает, потягивается и сплевывает.
  Он посмотрел на длину теней. Он вытащил часы из-под рубашки. Холт подумал, что солнце все еще стоит слишком высоко, и ему придется подождать еще как минимум полчаса.
  Цви Дан сказал: "Судя по тому, что мы получили от мониторинга, они перевели Крейна в Дамаск".
  Мартинс спросил: "Вы вернете его? В обмен?"
  - Жив? Если он жив? Не раньше, чем через месяцы, годы, и то только в том случае, если у нас будет драгоценность для обмена. У нас нет такой драгоценности. Мертв? Если они убили его? Они требуют высокую цену. В прошлый раз, когда мы отправили им обратно группу заключенных, мы получили взамен три гроба, в одном было чужое тело, два других были наполнены камнями. Это ответ на твой вопрос?"
  С кровати Мартинс поднял глаза на майора Цви Дана.
  - На Холта ничего нет?
  - Они его не поймали, мы бы услышали.
  Они знают, что Крейн был не один, они установили блокпосты южнее, ближе к границе".
  - Спасибо, я ценю, что вы мне рассказали.
  "Слишком поздно сердиться", - сказал майор Цви Дан.
  Абу Хамид не спал. Он лежал на раскладушке и смотрел радио. Радио сообщит ему, какая судьба его ожидает.
  Он подумал, что по радио сообщили бы, нашли ли они тело Маргарет Шульц. Он мог видеть ее в своем воображении, и он мог видеть на ее груди алый отблеск цветка, который он положил туда. Он не чувствовал вины. Он думал, что то, что он сделал, было оправдано. Он думал, что то, что они сделают с ним, также будет оправдано. Конечно, его не арестуют.. Конечно, он не отправится в тюрьму Эль-Маср. Конечно, его не пригнали бы на маленькую площадь на рассвете и не сбросили бы с балки виселицы. То, что они сделали бы с ним, что было бы оправдано, так это то, что они отправили бы его на берег на пляжах Израиля.
  Своим паучьим почерком на коробке из-под еды он написал имена десяти. Он прошелся по лагерю. Он отыскал каждого из десяти. Они были теми, кто встанет на его сторону. Они были теми, кто защитит его.
  Его никогда не заберут.
  Он услышал, как за его спиной вспыхнул первый ожесточенный спор. Не один был выбран, один был выбран.
  Эти идиоты даже не знали, за что их выбрали, а за что нет. Но это уже аргумент. Поговорив с десятью мужчинами, он направился к месту приготовления пищи и подбодрил оказавшегося в затруднительном положении добровольца, который должен был приготовить им еду, подбросил еще дров в огонь и потрескал в клубах дыма.
  Это была выгодная сделка.
  Джейн не была частью сделки. Как и его страна, Соединенное Королевство Великобритании и Северной Ирландии. Сделка была заключена с Крейном за то, что его схватили и за освобождение заложника. То, что он впервые в жизни выстрелил из снайперской винтовки, попытался попасть в мишень диаметром пять дюймов на расстоянии тысячи ярдов, больше не имело ничего общего с местью или патриотизмом. Он выстрелил бы в Ноя Крейна, жалкого старого козла. Он выстрелил бы из винтовки в Крейна, у которого была болезнь сетчатки его стреляющего глаза. Он не ушел бы от Ноя Крейна.
  Он увидел, как от костра поднимается дым. Он наблюдал, как дым поднимается вверх, а затем изгибается там, куда его уносит ветер.
  С помощью компаса, висевшего у него на поясе, он мог прикинуть, что будет стрелять по линии восток-юго-восток. Он пошел по дымовому следу, сверив его со своим компасом.
  Это был решающий расчет. Если он ошибется в расчетах, то предаст память Ноя Крейна. Он рассчитал, что шлейф дыма двигался на восток-северо-восток. Покопавшись в своих воспоминаниях о цифрах, которые ему когда-то рассказывали, он вытащил цифры, показывающие отклонение пули при ветре, дующем со скоростью десять миль в час с отклонением в 45 градусов. На дистанции 1000 ярдов отклонение от ветра отбросит пулю на пять футов и два с половиной дюйма от курса. Но на дистанции 900 ярдов отклонение от курса составит четыре фута и четверть дюйма. А на высоте 1100 ярдов отклонение от ветра составит шесть футов и семь дюймов.
  Крейн сказал, что положение лежа было в тысяче ярдов от центра лагеря. Если Крейн ошибся и расстояние в 100 ярдов было слишком длинным, то Холт выстрелил бы на 14 дюймов шире. Если Крейн ошибался и был на 100 ярдов короче, то Холт стрелял на 16 дюймов шире. Это была разница между выстрелом на поражение и ранящим выстрелом, а также выстрелом, который вообще не попал в цель.
  Цель должна быть неподвижной и не собираться двигаться. Чтобы преодолеть тысячу ярдов, пуле потребуется две секунды времени. Если цель сделает хоть шаг за эти две секунды ... Боже ... промахнется.
  Расстояние в тысячу ярдов должно было быть точным, потому что именно на это были настроены прицелы. Если бы на самом деле расстояние составляло 900 ярдов, то пуля достигла бы цели на высоте на 18 дюймов выше положенного. Если бы на самом деле расстояние составляло 1100 ярдов, то пуля пролетела бы на 20 дюймов ниже намеченной точки.
  Все эти мельчайшие расчеты должны были быть правильными. Если бы что-то оказалось неверным, он нарушил бы свою сделку.
  Холт ухмыльнулся ящерице. Ящерица была его единственным другом.
  Он проверил, поставлен ли он на предохранитель. Он передернул смазанный затвор. Мгновение он смотрел на пулю, лежавшую у него на ладони. Он всадил пулю в отверстие модели "ПМ", затем передернул рукоятку затвора вперед.
  Он видел, как двое новобранцев дрались зубами, сапогами и на кулаках. Он помнил очереди, которые раньше видел у магазина "ГУМ" в Симферополе. Мужчины и женщины стояли в очереди у здания правительства в Симферополе, не зная, для чего они стоят в очереди. Двое из его новобранцев дрались, и еще больше спорили, и они не могли знать, для чего были выбраны эти десять человек.
  Они окружили его, те десять, которых он выбрал. Внутри этой десятки было четверо, на которых он возложил обязанности командиров отделений в лагере. Двое из шести других были признаны опытными солдатами при всесторонней оценке. Был один, который получил пять попаданий подряд на тренировках с РПГ-7. Был один человек, который играл с проводами и силами электричества и который понимал, как работает радио.
  Был один человек, чей брат-близнец был убит израильтянами в 1982 году, он будет упорно сражаться. Был один человек, который мог рассмешить Абу Хамида, который умел писать на иврите и на английском и говорил на еврейском языке.
  Возможно , они думали , что их отправят в Симферополь ...
  Он жестом пригласил их сесть.
  Это был центр лагеря. Он находился между зоной приготовления пищи и первым рядом палаток "белл". Он заранее подготовил то, что собирался сказать. В Симферополе российские инструкторы всегда говорили, что командир должен подготовить свое изложение приказов и тактики.
  Низкое солнце согревало его плечи, затылок, солнце, которое вскоре должно было погрузиться в сумерки за огромным откосом Джабаль-эль-Барук.
  Он был подменышем.
  Холт больше не был выпускником и дипломатом, он был техником.
  
  У него не было любви в сердце, у него не было ненависти в мыслях.
  Тонкое перекрестие оптического прицела Schmidt and Bender PM 12 x 42 не мерцало над спиной сидящего, живого, дышащего человека. Перекрестие лежало на мишени.
  Он не думал ни о своей девушке, ни о своем покойном после. Его мысли были заняты временем полета пули, углом отклонения от ветра и расстоянием между положением лежа и центром палаточного городка, измеренным Крейном по его аэрофотоснимкам.
  Большим пальцем Холт отвел предохранитель.
  Никто из тех, кто знал его раньше, не узнал бы подменыша в тот момент. Ни его родители, ни мужчины и женщины из Министерства иностранных дел, ни сотрудники, которые были его коллегами в Москве ... Ни Джейн, и уж точно не Джейн Каннинг.
  Левой рукой он держал приклад вперед, сразу за сошками. Приклад сильно упирался ему в плечо. Его правый глаз был прикован к кругу прицела. Его указательный палец нащупал спусковую скобу и внутри нее нажал на спусковой крючок.
  Он сделал долгий певучий вдох, с силой втягивая воздух в легкие.
  Как это сделал бы Ной Крейн..
  "Это будет миссия, которая причинит страдания нашему врагу. Она принесет гордость нашему народу. Каждый из вас, из нас, познал жестокость нашего врага. Для нас большая честь иметь возможность нанести удар по этому врагу ... "
  Он видел блеск в их глазах, он видел пыл на их лицах. Он чувствовал растущее удовольствие от того, что был их лидером.
  
  Половина дыхания вырвалась с шумом.
  Нажать на спусковой крючок до первой ступени.
  Пожелай мне удачи, когда помашешь мне на прощание, Чирио, я ухожу, продолжаю свой путь,
  Пожелай мне удачи и помаши на прощание ...
  Он что-то промычал. Дыхание застряло у него в горле. Перекрестие было ровным.
  Он сжал ее.
  Холт выстрелил.
  Путь пули в Бекаа.
  "Наша цель - Тель - Авив ... "
  Казалось, он поднялся. Казалось, его подняли с корточек, а затем ударили кулаком вперед. Какая-то сила толкала его.
  Абу Хамид упал, заливаясь кровью, на тело новобранца, который нанес пять попаданий подряд из РПГ-7, и на новобранца, который разбирался в работе рации.
  Абу Хамид упал и больше не двигался.
  
  20
  Заседание экономического подкомитета Кабинета министров завершилось.
  Прошло целых пятнадцать минут с тех пор, как секретарша бесшумно проскользнула в комнату и положила бланк сообщения рядом с бумагами премьер-министра.
  Председатель подкомитета, канцлер, аккуратно складывал свои бумаги на дальнем конце стола.
  - Простите за самонадеянность, премьер-министр, но вы демонстрируете определенную жизнерадостность, которую я с трудом могу отнести к нашим событиям последних двух часов.
  - Это очевидно, Гарри?
  -Совершенно очевидно, премьер-министр.
  Премьер-министр откинулся назад, на его лице появилась довольная улыбка. Собрание затихло.
  Премьер-министр сказал: "Одна из самых сложных функций моего офиса - это осуществлять реальную власть, оказывать реальное влияние. Я достаточно часто пытаюсь, но у меня редко получается".
  - Но на этот раз вам это удалось? Канцлер был искусен в неискушенных подсказках. - Вы можете сказать?
  Премьер-министр взглянул на загадочное послание, написанное от руки. - Не твой, не мой, а Абу Хамида, на подносе.
  "Вы, конечно, будете держать это при себе, когда Бен Армитидж был застрелен в Ялте, и его помощник также погиб, мы раскрыли ложь о том, что убийца был местным преступником. На самом деле мы знали, что убийца был членом Палестинского народного фронта. Я организовал разведывательную операцию, в результате которой убийца был обнаружен в долине Бекаа на востоке Ливана. Я принял нелегкое решение послать секретную группу в долину Бекауу, чтобы точно рассчитанная месть свершилась над этим убийцей. Это было бы самым ясным свидетельством для его сирийских хозяев, что на нас никогда не нападут безнаказанно Прошлой ночью, джентльмены, в сумерках месть свершилась ".
  - Это высший сорт, премьер-министр.
  "Я не буду отрицать, что я мучился из-за этого решения, из-за последствий неудачи, вину за которую, конечно, взял бы на себя, но если ты ничего не предпринимаешь, то ничего и не выигрываешь. Это правительство, наше правительство, показало, что мы находимся на переднем крае войны с международным терроризмом".
  - Вас следует от всей души поздравить, премьер-министр.
  "Спасибо, я с удовольствием принимаю ваши поздравления, и позже, когда я позвоню ему, я ожидаю получить поздравления от президента Соединенных Штатов. Мы не нация хвастунов, джентльмены, мне нравится думать, что мы нация тихих преуспевающих людей
  ... это была хорошая встреча. Спасибо тебе, Гарри.
  Майор Саид Хазан был похоронен со всеми воинскими почестями на той части военного кладбища, которая отведена для офицеров ВВС, погибших на службе Сирийской Арабской Республике. Там собралось большое количество высокопоставленных лиц и офицеров высшего звена. Причиной смерти, как было объявлено в утренних газетах Дамаска, была названа сердечная недостаточность, вызванная тяжелым перенесенным на войне ранением. Среди тех, кто нес гроб к глубокой вырубленной могиле, был Фаузи. По этому случаю он надел новую форму, на которой были знаки отличия капитана, и бригадир, возглавлявший разведку ВВС и несший покров непосредственно перед Фаузи, сказал молодому человеку, что в сложившихся обстоятельствах он был прав, застрелив еврея. И, без сомнения, храбрый майор был так серьезно ранен в горло, что первая же атака еврея оказалась смертельной.
  После службы, после того как скорбящие разошлись, после того как оркестр и почетный караул разъехались на автобусах, бригадный генерал отправился с капитаном Фаузи в дальнюю часть кладбища, где кипарисы затеняли тщательно подстриженные лужайки. Бригадный генерал предложил Фаузи работу в своем отделе, а также поручил ему найти замену руководителю для морской операции против Министерства обороны на Каплане. Закончив, они вернулись к машинам, и бригадир взял Фаузи под локоть.
  - Скажи мне, кто застрелил сына Хазана?
  -От стыда я не знаю.
  Имя Холта не было известно. Тайна Холта умерла, когда пальцы Крейна сомкнулись на трахее майора Саида Хазана, когда Крейн лишился жизни выстрелом из пистолета Махарова в упор.
  - Входи, Перси, ради Бога, чувак, ты выглядишь смертельно уставшим.
  - Прошлой ночью не ложился спать, сэр, и в пять должен был быть в аэропорту.
  "Это было первоклассное шоу". Генеральный директор просиял и жестом пригласил Мартинса сесть в кресло, а сам крикнул в приемную, чтобы ему принесли кофе, и достал из ящика ножки стола полбутылки коньяка.
  - Благодарю вас, сэр.
  - Вот что я вам скажу: когда я услышал, что парень-снайпер пойман, я подумал, что для нас все кончено.
  Мартинс откинулся на спинку стула. Личный ассистент подал ему кофе в чашке с блюдцем, а Генеральный директор долил кофе коньяком. Казалось, он не ощущал ни своего возраста, ни усталости.
  - Что ж, на подготовку молодого Холта было затрачено изрядное количество работы. Я думал с самого начала, с того момента, как он оказался у меня в стране, что это не может быть операцией между мужчиной и мальчиком, что они должны действовать на равных.
  Я провел Холта через довольно жесткий вводный инструктаж, настроил его так, чтобы он мог действовать как самостоятельно, так и в тандеме, и это окупилось ".
  - И у тебя была чертова прислуга в дальнем конце - еще коньяку?
  Мартинс протянул вперед свою чашку. Он был немало удивлен: рука у него не дрожала. Он выпил. Он почувствовал румянец под заросшими щетиной щеками. Это было сознательное решение не бриться.
  Он пришел прямо с передовой.
  - Лучше и не скажешь, сэр, черт бы побрал всю помощь. Мне пришлось настоять, установить закон, чтобы после бекаса у нас была программа горячей добычи. Это не принесло мне никаких друзей, но я добился своего. Я договорился, чтобы они привезли радиомаяк Сарби, и я дубинками заставил местных жителей установить приемник в транспорт агента, который у них работал в Бекаа. Это было первое, что я заставил их сделать, когда они вообще разозлились из-за резервного вертолета. Итак, Холт выстрелил, зная достаточно, чтобы избежать обнаружения, затем залег до темноты, а затем двинулся дальше. Я предсказывал, что стрельба с такой дальней дистанции вызовет полное замешательство в лагере Хамида, и не имел ни малейшего представления, откуда был произведен выстрел. Холт уехал с наступлением темноты, и когда он был уже достаточно далеко, он активировал сигнал тревоги. Машина, за рулем которой был этот парень из Моссада, их агент, подобрала его. Я последний, кто не отдает должное тому, что агент хорошо выполнил свою часть работы, использовал фары и звуковой сигнал, чтобы привлечь Холта, взял его на борт и гнал изо всех сил к границе . . . "
  
  Коньяк лился рекой. Он почувствовал влагу в носках, которые следовало сменить в самолете. Генеральный директор сидел за своим столом, наклонившись вперед, словно нетерпеливая аудитория.
  " ... Пока все идет хорошо, но, конечно, сирийцы уловили сигнал тревоги и отреагировали, и они перекрыли дорогу между Холтом и безопасностью США
  сектор и зона безопасности. Я действительно потерял контроль, сэр, я был в зоне их связи и просто потребовал, чтобы прислали вертолет. Воздух стал совсем голубым, сэр.
  Они что-то бормотали о ракетных зонтиках и прочей подобной ерунде, но я одержал победу. Что ж, в конце концов, они послали вертолет, они обнаружили машину примерно в трех милях от блокпоста, довольно быстро, они забрали Холта и агента. У меня нет претензий к тому, как им это удалось. Вот и все, сэр.
  - Замечательно, Перси.
  - Благодарю вас, сэр.
  Генеральный директор достал из кожаной коробки на столе сигару Мартинсу и закурил сам. Комнату заволокло дымом.
  - Ты возьмешь выходной. Пойди и купи себе уродливую большую щуку. Ты вернешься сюда в понедельник утром.
  Пока только для ваших ушей. К вашему сведению, мистер Анструзер сообщил мне, что ищет славы и богатства на городском товарном рынке. Мистер Феннер возвращается в Кембридж, к академическому будущему.
  С утра понедельника, Перси, ты возглавляешь отдел Ближнего Востока.
  - Это очень любезно с вашей стороны, сэр.
  Генеральный директор опустил ноги на ковер.
  - А Холт, Перси? - спросил я.
  - Странный молодой человек, сэр. Не из тех, с кем легко справиться.
  Конечно, он был в напряжении, не так ли? Он был довольно настойчив, чтобы я высадил его на Паддингтонском вокзале по пути из аэропорта. У меня есть номер телефона, где он будет находиться в течение следующих нескольких дней. Он уехал домой, у меня есть кое-что для вас, сэр, что-то вроде сувенира "
  Мартинс провел генерального директора в приемную. За вешалкой для одежды, в углу рядом с дверью, стояла модель PM Long Range. "Ему нужна была перевязь. Этого было бы достаточно, чтобы напомнить ему о Крейне, сказал он. Это был снайпер, сэр." Мартинс положил безукоризненно чистый пистолет на стол в углу кабинета Генерального директора.
  - Молодец, Перси. Департамент будет гордиться этим призом.
  После того, как Перси Мартинс ушел, вероятно, в поисках наживки у торговца рыбой, Генеральный директор встал у окна своего высокого кабинета и обвел взглядом линию неба, и его взгляд был прикован к смотровому кругу, и он прицелился в флаги, которые развевались на высотках корпорации по ту сторону реки, и он проследил за полетом чайки. Он подумал, что мальчику, как и сказал премьер-министр, повезло, что у него была такая возможность. Он подумал, что отдал бы глазной зуб за возможность стрелять из этой винтовки на службе своей стране. Ранним вечером он отправлялся на Даунинг-стрит - как раз то, что нужно для завершения чертовски хорошего шоу. Он попросил своего личного помощника предупредить секретаря кабинета министров, чтобы тот предупредил охрану, что он придет в шесть часов и у него будет с собой винтовка.
  Вместе майор Цви Дан и Ребекка очистили помещение казармы в Кирьят-Шмоне, которое было домом Ноя Крейна.
  Им нужен был только один черный пластиковый мешок для мусора. В сумку отправились вторая пара ботинок, два комплекта старой формы, нижнее белье, носки и пижама, несколько предметов гражданской одежды. Там было письмо из клиники в Хьюстоне, несколько старых газет. Все отправилось в сумку, пока она не распухла. Перехваченные сообщения от Хермона сообщили майору Цви Дану, что Крейн никогда больше не воспользуется содержимым сумки.
  Он завязал узлом верх мешка.
  - Мы что-нибудь выиграли? - спросила Ребекка.
  Майор Цви Дан пробормотал: "Мы потеряли человека, которому не было цены".
  - Совсем ничего?
  "Мы потеряли агента. Менни никогда не сможет вернуться. Возможно, ему тоже не было цены".
  "Британцы победили".
  "Они победили только тщеславие. Только тщеславие".
  - По крайней мере, Холт не победил?
  - Если бы вы спросили его, я сомневаюсь, что он сказал бы вам, что выиграл что-либо ценное для него.
  Ребекка несла сумку, а майор Цви Дан ковылял за ней. Она отнесла сумку в угол лагеря, где сжигали мусор солдат. Майор Цви Дан пальцем проделал отверстие в пакете, обнажил бумагу и с помощью зажигалки поджег пакет.
  Бригада армейских инженеров приступила к демонтажу палаток bell. Они работали, раздетые по пояс, в полуденную жару. Новобранцев там не было, чтобы помочь им, утром их отвезли автобусом в лагерь Ярмук под Дамаском.
  Высоко на склоне холма над рабочей группой был небольшой и незаметный скальный выступ. Под навесом, скрытые в тени, никем не обнаруженные, лежали два "Бергена", а поверх одной пачки лежал аккуратно сложенный квадратик полиэтиленовой сетки, а поверх другой пачки - единственная использованная гильза.
  За колючей проволокой по периметру лагеря виднелась пирамида из солнечных лучей-
  
  21
  В темноте он шел по пустоши.
  Далеко внизу, вдали и отделенные от него черной пустотой, виднелись огни машин, движущихся по дорогам между Далвертоном и Эксфордом, Хокриджем и Уитипулом, Лискомбом и Уинсфордом.
  Пустошь принадлежала ему, как Бекаа принадлежала ему и Крейну. Он шел молча по этой дикой местности, проверяя каждый шаг, и компанию ему составляли стада оленей, и охотящиеся лисицы, и барсуки-кочевники, и овцы, которых выпустили из загонов в долине и позволили бродить в поисках новой летней травы на возвышенностях.
  Он шел до тех пор, пока рассветный свет не просочился на королевские пурпурные просторы вересковых пустошей, и когда ему пришло время принять лежачее положение, он спустился с вересковых пустошей и пошел по дороге к каменному дому, который был домом его матери и отца.
  Рано утром он собрал сумку, сказал матери, что возвращается на работу, и попросил отца отвезти его на железнодорожную станцию в Тивертон-Джанкшен.
  Его отец пристально посмотрел в тайные и необъяснимые глаза своего сына.
  - С тобой все в порядке, Холт?
  - Со мной все в порядке, это другие пострадали.
  
  отбеленные камни. Пирамида из камней отмечала могилу молодого человека, который присвоил себе имя Абу Хамида, который был борцом за народ беженцев, который был иностранным курсантом военной академии в Сим-
  феропол, который когда-то боялся смерти, у которого на щеке был шрам в виде гусиной лапки.
  Глубина могилы и вес камней считались защитой от гиен, которые придут обшаривать территорию лагеря, как только армейские инженеры погрузят палатки на свои грузовики и уедут.
  
  
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"