Вспышка из трёх, возможно, четырёх выстрелов. Звук глуше, чем у 9-миллиметровых «Парабеллумов» — стандартных в наши дни патронов для пистолетов-пулемётов. Этот треск мог принадлежать только бутылочному патрону калибра .30 Mauser, выпущенному из автоматического пистолета Маузера в модификации «Schnellfeuer», то есть способного вести скорострельный огонь. И я знал лишь одного человека, который до сих пор таскал с собой этот почтенный старый автомат — полковника Мухаммеда Ахмеда Рафика, одержимого жаждой крови лидера Спецотряда операций ООП. Рафик и его головорезы, похоже, получали истинное наслаждение, взрывая школы и убивая детей; массовые убийства, и чем они были более жуткими, тем лучше. Он был здесь, вместе со своими людьми и как минимум полудюжиной террористов из ИРА. Засевши в укрытии, они вели беспорядочную стрельбу сквозь клубящийся и кружащийся приканальный туман, который плотно окутывал заброшенную съёмочную площадку в пригороде Лондона. Они пытались спровоцировать меня на ответный огонь, чтобы засечь мою позицию. Мои пальцы судорожно сжались на глубокой ромбовидной насечке ореховых щечек рукояти моего «Люгера». Вся моя душа требовала отреагировать и открыть ответный огонь, но разум возобладал. Всего один звук, который выдаст моё расположение, — и два десятка стволов откроют шквальный огонь, изрешетив моё тело до смерти.
Бесшумно наклонившись, я стянул с ног обувь на парусиновой подошве. Мокрый асфальт обжёг холодом, и через считанные секунды мои носки полностью промокли. С тем же успехом я мог стоять на краю пятидесятифутового колодца или у стены здания — определить это было невозможно, поскольку сквозь серую, пеленающую всё вокруг массу ничего не было видно. Где-то там, скорее всего, с другой стороны от меня, прямо напротив полковника Рафика и его террористов, находился Пол Хадсон из Британской секретной разведывательной службы (СИС), несколько агентов СИС и бойцы из элитного «Летучего отряда» — тактического спецподразделения Скотленд-Ярда. Если Хадсон потеряет самообладание и начнёт отвечать на выстрелы Рафика, я окажусь под перекрёстным огнём. Прямо сейчас я бы поставил всё что угодно на то, что моя страховая компания сочла бы меня крайне ненадёжным клиентом с запредельным риском.
Пробираясь вперёд, я невольно задался вопросом: понимает ли Айрис Флэннери, что неизбежно произойдёт этой ночью? Эта американка собирала фонды для ИРА, которые якобы предназначались для помощи вдовам и сиротам, но вместо этого шли на покупку советской взрывчатки у ООП. Сейчас она таилась где-то там, в тумане, бок о бок с Рафиком и его людьми. Рано или поздно начнётся настоящая бойня, и погибнет столько людей, что у неё вряд ли хватит духу сосчитать трупы... если, конечно, она сама останется в живых.
Хадсон обнаружил это место встречи несколько недель назад, как раз в то время, когда по стандартным каналам разведки до АХЕ дошли сведения о связном Айрис Флэннери. СИС и АХЕ преследовали две стороны одной и той же цели. Моя задача заключалась в ликвидации Рафика, в то время как британская секретная служба требовала ареста или смерти бомбистов из Ирландской республиканской армии. Обе спецслужбы молчаливо согласились, что всё, что случится с девчонкой в результате этой операции, будет исключительно её личной проблемой. Как говорится, сама заварила кашу, самой и расхлёбывать...
Я попытался мысленно воспроизвести схему территории. Как далеко я отошёл от стены у главных ворот? Где — если сверяться с архитектурными планами и снимками с разведывательного полёта — я стою прямо сейчас? Сколько ещё идти до недостроенной стены из бетонных блоков, за которой в засаде залегла основная часть дружественных сил Хадсона?
У меня не было другого выбора, кроме как медленно и тихо продвигаться вперёд. Я держал Вильгельмину — так я ласково называл свой «Люгер» — вплотную к туловищу, чтобы при внезапном движении или атаке не потерять контроль над оружием. В жизни всё устроено совсем не так, как показывают в кино: если держать пистолет на вытянутой руке, словно саблю или охотничий нож Боуи, противнику будет гораздо проще точным ударом дубинки или яростным пинком раздробить тебе запястье и обезоружить. Если кто-то и захочет забрать этот «Люгер», то сначала он получит из него девять экспансивных пуль в оболочке, и ещё восемь сверху, если у меня будет возможность сменить магазин.
— Картер? Это ведь ты там, верно? — раздался голос полковника Рафика. Я продолжал движение. — Картер? Ник Картер?! Или, может, тебе больше нравится, когда тебя зовут Киллмастер?
Вслед за этим из автоматического пистолета грохнула короткая очередь, прошедшая так смертельно близко, что я услышал свист пуль у самой головы.
— Как поживает этот старый фашистский мясник Хок? Жаль, что ты не сможешь передать ему мой привет. Потому что ты труп... Киллмастер!
Я услышал смех Рафика и понял, чего он добивается. Если бы я открыл огонь, меня бы тут же скосили, но ему нужно было точно удостовериться, что перед ним именно я. Пока люди Хадсона не открывали ответный огонь, у меня всё ещё оставался шанс добраться до укрытия.
Рафик продолжал хохотать, причём определить точку, откуда доносился его голос, в этой кружащейся и зловонной серой массе было абсолютно невозможно — словно призрак, восставший из земли, или Банши, взывающая к попутчикам у одинокой могилы.
Прежде чем увидеть изменения, я почувствовал их кожей. Прохлада коснулась моей правой щеки, затем поползла по всему лицу, и в воздухе повеяло резким холодом.
Ветер!
Осторожность и бесшумность теперь стали непозволительной роскошью, требующей слишком много времени. Ветер со стороны Канала сейчас разгонит туман — возможно, в считанные мгновения, и этого будет вполне достаточно, чтобы открыть зону поражения и превратить меня в идеальную мишень. Я бросил быстрый взгляд наверх — сквозь пелену уже начинала проглядывать луна. И я побежал.
Голос Рафика мгновенно изменился:
— Это он! Картер! Валите его!
Треск пистолетов-пулемётов и пистолетный огонь поглотили призрачное эхо; пули в томпаковой оболочке принялись рвать асфальт прямо у моих ног. Короткий порыв ветра — и я наконец увидел щербатую стену из бетонных блоков. Хадсон стоял в полный рост, одной рукой ведя огонь из пистолета-пулемёта СТЭН, а другой отчаянно махая мне, призывая поторопиться.
Пришло время дать волю «Люгеру». Я сделал несколько неприцельных выстрелов через левое плечо в сторону позиции Рафика. Из-за того что я всё ещё оставался в одних носках, ноги скользили по мокрому покрытию, и я терял сцепление с дорогой. В пятнадцати футах от стены я рухнул. Времени на досаду не было. Перекатившись, я полностью опустошил магазин «Люгера», после чего снова вскочил и сделал последний отчаянный рывок к стене. Заткнув пистолет за пояс, я ухватился за край бетонной конструкции и перемахнул через неё. В тот самый момент, когда мои руки оторвались от бетона, стена под ними начала крошиться в пыль под ударами очередей пистолетов-пулемётов, а мою кожу обожгло каменной крошкой.
Я сполз вниз за баррикаду и обнаружил, что оказался прямо рядом с Хадсоном. И тут до меня дошло, что мне нужно перевести дыхание. Руки всё ещё ломило от напряжения, и я сжал их в кулаки.
— Ты в порядке, Ник?
— Чёрт возьми, — рассмеялся я, — я просто великолепен.
Я нагнулся вперёд, стащил с ног мокрые носки, вытащил из задних карманов брюк туфли и быстро обулся. Поднявшись на корточки рядом с Хадсоном, я вогнал в Вильгельмину свежий магазин, резко дёрнул затвор-рычаг, досылая первый патрон в патронник, и прошептал:
— Возвращаясь к твоему вопросу пятнадцатиминутной давности — перед тем как я ушёл на разведку... Так вот, это определённо полковник Рафик. Я узнал и его пушку, и его голос, и его почерк.
— Понял, — отозвался Хадсон и отвернулся. Через плечо он хрипло скомандовал: — Дарлингтон, уводи свою группу по правому флангу. — Затем, вытянув шею и заглядывая мне за спину, добавил: — Пембрук? Веди свой отряд налево. И аккуратнее на той нейтральной полосе, откуда только что пришёл наш американский друг — там нет вообще никакого укрытия на протяжении как минимум двадцати пяти ярдов.
Молодые люди в бронежилетах безмолвно и с суровыми лицами кивнули и выдвинулись на позиции. За стеной-укрытием остались только мы с Хадсоном.
Огонь со стороны позиций Рафика открылся с новой силой. Когда последние клочья тумана рассеялись, я увидел, как Пембрук — сержант «Летучего отряда» — поймал очередь, от которой согнулся пополам: пули, судя по всему, попали ему в ноги, ниже зоны защиты бронежилета. Я сорвался с места. Сзади донёсся крик Хадсона:
— Куда тебя черти несут, человек?! Ради всего святого!
Но люди Пембрука остались без командира, а мне платили не за то, чтобы я позволял другим парням подставляться вместо себя.
Срезая путь прямо через нейтральную полосу между позицией Рафика и нашей стеной, под градом свинца, который вился вокруг меня, точно мошкара тёплой ночью, я замахал руками и закричал бойцам Пембрука:
— Вперёд! За мной, парни!
Единственной надеждой пересечь эту зону смерти и добраться до Рафика была прямая фронтальная атака. Я надеялся, что Дарлингтон — командир второй группы — прикроет нас.
Позиция Рафика располагалась за огромной насыпью из полусгнивших мешков с песком — остатками строительного бума киностудии, который заглох так же, как и сама студия. Один из бойцов Пембрука позади меня крикнул: «Берегись, сэр!», и я успел вовремя обернуться, чтобы увидеть, как он швырнул ручную гранату. Я упал, распластавшись по мокрому асфальту. Взрыв громыхнул и затих. Я снова был на ногах, как и остальные. Пистолеты-пулемёты со стороны Рафика умолкли на несколько секунд, пока мы неслись к мешкам с песком, но снова затрещали, стоило нам приблизиться вплотную. Я первым перемахнул через верх. Резким ударом ноги я отпихнул в сторону короткий ствол чешского пистолета-пулемёта «Скорпион», после чего выпустил двойную очередь из Вильгельмины, отчего лицо стрелка ООП превратилось в месиво из сырого мяса и осколков костей.
Бойцы «Летучего отряда» шли по пятам. Рафика я нигде не видел. Внезапно, если не считать нескольких разрозненных выстрелов, всё переросло в рукопашную схватку. Я яростно выкинул левую ногу навстречу атаковавшему меня боевику ООП, и мой каблук с силой вогнал его нос прямо в мозг. Справа на меня двинулись ещё двое; моя правая рука нанесла хлёсткий удар, основание ладони промахнулось мимо носа первого противника, но с силой вбило его челюсть вверх и назад. Разворачиваясь в боевую стойку, я резко ударил его левой ногой в грудь, а затем закрепил успех правой. Когда он согнулся пополам, мой правый локоть обрушился на его шею за правым ухом, и парень отключился. На подходе был номер два: в его правом кулаке был намертво зажат коммандос-нож типа «Фейрберн-Сайкс», готовый для удара сверху вниз. Я ушёл в сторону, после чего рванул Вильгельмину вверх и вперёд — мушка пистолета зацепила его щеку, вскрывая поток крови. Моё левое колено мощным ударом ушло ему в паховую область, я отступил на шаг и добил его двумя экспансивными девятками из «Люгера».
И вот теперь я наконец увидел Рафика, девчонку Айрис Флэннери и ещё около пяти человек, как минимум двое из которых явно были боевиками ИРА. Они бежали в сторону самого дальнего павильона. Если они доберутся до него, всё превратится в затяжную осаду и будет стоить больше жизней, чем мне хотелось бы допускать. Либо же Рафик умудрится выторговать себе самолёт из страны, заявив о дипломатическом иммунитете. Как ни крути, я не мог позволить ему укрыться в здании.
Люди Дарлингтона уже перебрались через баррикаду и добивали последних палестинцев, Хадсон был с ними — отличный мужик. Я рявкнул:
— Взвод Пембрука — за мной!
Перехватив трофейный MAC-11 калибра .380, на глушитель которого всё ещё был натянут носок, я бросился вдогонку. По весу пистолета-пулемёта казалось, что тридцатизарядный магазин был практически полон.
Рафик и его люди остановились впереди, примерно в двадцати ярдах от павильона, к которому они так стремились. Я взмахнул левой рукой, и бегущие за мной бойцы сбавили ход, а затем полностью остановились.
Стрельба прекратилась. Рафик не собирался сдаваться...
Рафик не собирался сдаваться — это было не в его правилах. И завидев меня, он прекрасно понял, что я явился лишь с одной целью. Внезапно Рафик, двое бойцов ИРА и девчонка резко свернули в сторону и припустили под прямым углом к съёмочному павильону. В то же время палестинские автоматчики и оставшиеся с ними ирландцы двинулись прямо на нас. Они шли неровной шеренгой, почти в ногу, держа пистолеты-пулемёты у бёдер в полной готовности открыть огонь. Я мельком оглянулся на своих парней: их раскрашенные маскировочными карандашами лица у кого-то были перепачканы грязью, у кого-то — кровью.
В это мгновение я рисковал упустить Рафика, пока его люди жертвовали своими жизнями, чтобы связать нас боем и задержать любую погоню.
Луна теперь сияла ярко, отражаясь в лужицах сырости на чёрном асфальте. Словно стрелки на пыльной улице Дикого Запада в разгар полудня, вооружённые люди с обеих сторон молча сближались друг с другом. Электричество смерти в окружающем нас воздухе можно было почувствовать физически. Дистанция сократилась ещё на десять ярдов. Скоро между моими бойцами и людьми Рафика установится идеальная зона поражения для пистолетов-пулемётов — и начнется массовая гибель.
— Вы свихнулись! — донёсся до меня далёкий крик Хадсона где-то позади. Но даже если это и было безумием, оно не прекратится, пока не насытится сполна.
Я впился взглядом в лидера террористов ООП. Глаз под туманом я рассмотреть не мог, но чётко видел выражение его лица и решительную посадку головы. Взгляд его расслабился, губы зловеще обнажили зубы в оскале. Следующим движением должен был стать рывок указательного пальца на спусковом крючке. Мы открыли огонь одновременно. Две неровные шеренги сошлись вплотную, и я периферийным зрением фиксировал, как каждый человек стрелял, ловил свинец, падал или, будучи раненым, пытался продолжать вести огонь.
Двое моих парней рухнули на землю, причём один упрямо отстреливался с колен, пока вторая очередь не прошила его насквозь — он затих, лишь выронив оружие. Трофейный MAC-11 в моих руках опустел, и я швырнул его в сторону. Моим единственным аргументом оставалась Вильгельмина — мой «Люгер». Палить в спешке не имело смысла. Я вскинул пистолет и принялся тщательно выцеливать врагов — спокойно, словно спортсмен на обычных стрелковых соревнованиях, — и нажимал на спуск, выверяя каждый выстрел.
Моя первая пуля вошла прямо в левую щеку командира отряда ООП, и он скончался на месте, даже не успев упасть. Остальные палестинцы тут же начали разворачивать стволы в мою сторону, перенося весь огонь на меня. Возможно, к тому моменту я остался вообще один на ногах — проверять времени не было. Возникло странное ощущение, будто стреляю не я, а я лишь наблюдаю за происходящим со стороны в замедленной съёмке. Я просто стоял, слегка расставив ноги, засунув левую руку в карман брюк и полностью вытянув правую руку вперёд с почти зафиксированным локтем. Моя вторая пуля настигла человека, стоявшего сразу за первой мишенью, на этот раз угодив точно по центру груди. Слабость 9-миллиметрового калибра в том, что, даже нанося смертельное ранение, пуля может пройти навылет, оставляя нападающему достаточно секунд, чтобы тот продолжал жать на спуск и успел достать тебя. Так случилось и сейчас. Пришлось стрелять снова. Я ещё раз нажал на спусковой крючок Вильгельмины, и она послушно отозвалась — пуля в шею разорвала сонную артерию и, судя по всему, раздробила позвоночник.
Четвёртый по счёту враг оказался высоким мужчиной, судя по всему, боевиком ИРА. Надвинув кепку низко на левый глаз, он стоял на одном колене, а его «Узи» так и сыпал короткими девятками. Я почувствовал, как обжигающая боль полоснула меня по бедру. Палец привычно надавил на спуск Вильгельмины. Израильский пистолет-пулемёт с грохотом выпал из рук ирландца на асфальт, а сам он повалился навзничь, судорожно закрывая лицо обеими руками. Я повёл «Люгером» дальше, сканируя сектор. Оставался последний — судя по виду, совсем молодой парень, тоже из ИРА. Он отшвырнул свой пистолет-пулемёт и полез рукой под тёмно-коричневый пиджак. Его рука вынырнула оттуда с револьвером, который он сперва вяло опустил вдоль тела. Я слегка опустил «Люгер».
Он пошёл прямо на меня. Я двинулся ему навстречу. Я читал всё в его глазах и не сомневался, что он видит то же самое в моих. Если парню было хотя бы двадцать лет — это уже чудо. Его оружие — я внимательно рассмотрел его при сближении — оказалось стандартным «Кольтом» двойного действия на старой рамке среднего размера, скорее всего, под патрон .38 Special, модификации Police Positive или Official Police.
Он замер в десяти ярдах от меня, я тоже остановился. Медленным, синхронным движением он вскинул свой револьвер на уровень глаз, а я — свой «Люгер». У парня были черные волосы, веснушки и яркие, как анютины глазки, синие глаза. За мгновение до выстрела я заметил, как он едва заметно, но решительно кивнул — всего один раз. Я ответил ему тем же.
Мы выстрелили одновременно. Его пуля лишь чиркнула меня по верху левого плеча — пустяковая царапина, которую я даже не заметил. Мой же выстрел лёг идеально, раздробив ему грудину и вогнав кость прямо в сердце.
Я позволил Вильгельмине бессильно опуститься к бедру. Вокруг послышалась какая-то суета и топот приближающихся шагов — это остальные бойцы во главе с Хадсоном спешили ко мне. Я подошёл к убитому ирландскому мальчишке, заткнул «Люгер» за пояс и неторопливо прикурил одну из своих сигарет с золотым ободком. Если сбросить со счетов те несколько лет, что разделяли нас, этот парень был достаточно молод, чтобы оказаться моим сыном...
Мы с Хадсоном сидели на заднем сиденье чёрного седана «Ягуар». Установленная на крыше мигалка то и дело окрашивала поле недавней битвы регулярными всполохами красного света. В руках мы держали пластиковые стаканчики с обжигающим кофе, который Хадсон наливал из термоса, зажатого между коленей для тепла. Молодой капрал из отряда Пембрука — один из немногих выживших — подбежал к машине и протянул Хадсону записку. Парень отдал честь, Хадсон козырнул в ответ, но капрал продолжал держать руку у визира, пока я лично не кивнул ему. Лишь после этого он отступил.
Хадсон некоторое время хмуро разглядывал текст, затем повернулся ко мне:
— Похоже, старина, тебе придётся оставить полковника Рафика на наше попечение. Твой шеф Хок прилетел в Лондон и требует тебя на одну из наших явочных квартир. Живо. В записке сказано: «Строжайший секрет».
Я снова пригубил кофе и затянулся сигаретой. Даже самый «строжайший секрет» Хока вполне мог подождать, пока душ, обработка ран и смена одежды не вернут мне человеческий облик.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Мои волосы ещё толком не просохли после душа, а на часах было уже около половины третьего ночи, когда я спустился по ступеням отеля, поднял воротник плаща от снова сгущающегося тумана и пересёк влажный тротуар, направляясь к распахнутой дверце «Ягуара». Хадсон сидел на заднем сиденье в точно такой же позе, будто и не покидал салон с нашей последней встречи час назад. Разве что его перепачканный кровью макинтош сменился абсолютно идентичным новым. Я скользнул к нему, шофёр захлопнул дверцу, обежал машину, сел за руль и завёл двигатель.
— Готов? — поинтересовался Хадсон.
— Вези меня к моему вождю, — усмехнулся я. Особого желания видеть Хока или кого-либо ещё у меня не было.
Водитель мастерски лавировал по глухим переулкам, ни разу не попавшись даже на жёлтый сигнал светофора. Мы затормозили перед респектабельным таунхаусом, отгороженным от тротуара чёрным кованым забором. Три каменные ступени вели к массивной чёрной двери с латунными цифрами над начищенным дверным молотком. Выходя, я заметил, что номера на «Ягуаре» уже сменились — а за мгновение до этого я видел, как шофёр щёлкнул каким-то явно нештатным тумблером на приборной панели.
Я обернулся и заглянул внутрь салона. Хадсон даже не шелохнулся, чтобы выйти.
— Дальше не едешь? — спросил я.
— Боюсь, что так, Ник. Если мы всё-таки доберёмся до нашего общего знакомого с его автоматическим маузером, я передам ему от тебя привет — не сомневайся.
Хадсон протянул мне руку, я пожал её, после чего поднялся по каменным ступеням. Я уже потянулся к ручке, но дверь открылась сама. На пороге стоял приторно-вежливый дворецкий с характерным бугром под левой мышкой плотно сидящего фрака.
— Проходите сюда, сэр, прошу вас.
Мне хотелось ответить, что я вовсе не «прошусь», но я решил не тратить силы. Я последовал за ним по длинному коридору, освещённому светильниками, которые когда-то были газовыми, а теперь переделаны под маленькие лампочки без плафонов. На полу лежала искусно выделанная восточная ковровая дорожка с мелким фиолетово-золотым узором в виде вспышек звёзд; куски были так тщательно подогнаны друг к другу, что швы едва просматривались после многих лет использования.
Вонь отвратительных сигар Хока донеслась до меня ещё до того, как дворецкий распахнул дверь кабинета. И вот он сидел передо мной — глава американского Агентства специальных расследований (АХЕ). Даже в сидячем положении его фигура напоминала монолитный кирпичный дом, а разворот массивных плеч словно говорил: «Со мной лучше не связываться!». Ему уже несколько лет как перевалило за шестьдесят, и то, как он умудрялся выживать в зоне сплошного поражения от собственного сигаретного дыма, оставалось чистой воды чудом.
Хок подался вперёд над старинным столом с кожаной столешницей, аккуратно сбил пепел с сигары, оставив лишь тлеющий кончик, и внимательно посмотрел на меня.
— Возможно, это самое важное задание, которое я получал за всю свою карьеру в разведке, — Хок говорил так абсолютно всегда. — Если ты провалишься... — он сделал паузу. — Закрой дверь, — бросил он как бы между прочим.
Я притворил дверь, подошёл к креслу напротив него и сел.
— Если ты провалишься... — он неторопливо перекатил сигару из одного угла рта в другой и замер. Я терпеливо ждал окончания фразы. — Если ты действительно провалишься, весь европейский континент будет охвачен вспышкой безумной жестокости, за которой последует сжигающая лихорадка и мучительная смерть. Большую часть Азии постигнет та же участь. И если к тому моменту кто-то не решит возложить вину на соседа и не развяжет третью мировую, то кто-нибудь из заражённых, кто случайно окажется в курсе, какую именно красную кнопку и как надо нажать, определённо сделает это. А поскольку это будет не скоординированный удар, а просто массовый хаотичный пуск, за ним последует такое же колоссальное возмездие. Наши компьютеры говорят, что жизнь на планете, скорее всего, просто прекратится — мы можем вообще выбить Землю с орбиты и швырнуть её прямиком на солнце. Я расспросил Пола Хадсона из СИС и узнал, что ты вымотан и предпочёл бы отложить наш разговор до утра. Достаточно ли того, что я сейчас рассказал, чтобы ты растерял остатки сна?
Я прикурил свою сигарету с золотым ободком, начав дымовую контратаку, и спокойно ответил:
— Что конкретно от меня требуется?
— Ликвидировать блестящего, но абсолютно сумасшедшего биохимика — доктора Хорста Манфреда Рауфмана. Берлинский университет, выпуск 1929 года, личный советник по бактериологическому оружию...
Gemini is AI and can make mistakes.
...занимавшийся разработкой и доставкой бактериологического оружия для Адольфа Гитлера с 1941 года и до самого конца. Затем его перехватили Советы, и с тех пор он работал на них в Крыму. Он не такой старый, как можно подумать, — свою первую докторскую степень он получил аж в семнадцать лет.
С таким послужным списком Рауфман определённо должен был быть гением.
— И что в нём такого жизненно важного именно сейчас? — спросил я. — Почему его не ликвидировали годы назад? Полагаю, дело в каком-то новом открытии, хм?
— Ты правильно полагаешь, — тяжело вздохнул Хок, и сигара в его пальцах окончательно потухла. — Около двух месяцев назад мы узнали, что Рауфман сделал две вещи... точнее, даже три. Во-первых, он вывел чрезвычайно активный вирус, передающийся воздушно-капельным путём. Этот вирус воздействует на кору головного мозга и вызывает аномальный гормональный дисбаланс, превращающий человека в то, что обыватели называют маньяком-убийцей. Но этот дисбаланс также колоссально ускоряет метаболизм, и через несколько часов у жертвы начинается жуткая лихорадка, от которой она в конце концов и погибает. Во-вторых, мы узнали, что Рауфман не поладил со своими хозяевами из КГБ. Естественно, мы решили, что это самый подходящий момент, чтобы попытаться завербовать его, засекретить его наработки и отправить на покой — ну, или просто убрать его. Нам не удалось ни то, ни другое. Но мы выяснили, что все эти годы Рауфман тайно состоял в обществе бывших офицеров СС. Эта организация за долгие годы сменила кучу названий, а её штаб-квартира в основном базировалась в Латинской Америке.
Он сделал паузу, заново раскуривая сигару, и продолжил:
— А затем Рауфман исчез, перейдя границу и оказавшись в Турции. Одновременно с этим наши источники внутри нацистского движения Четвёртого рейха доложили, что группа высокопоставленных нацистов уже выехала, чтобы встретить его и вывести из игры. Это было примерно четыре дня назад. Но Рауфмана так сильно прижали идущие по пятам ищейки из КГБ, и он двигался так быстро, что мы упустили его, равно как и нацисты. Он пересёкся с ними где-то в Стамбуле, но за это время успел попасть в нелепую аварию. Его машина на полной скорости влетела в автомобиль с цыганами. Свидетели видели, как они высадили его у больницы на окраине Стамбула, где Рауфману оказали неотложную помощь в связи с ушибом головы, после чего отпустили... ещё до того, как мы успели скоординировать действия с турецкой разведкой. Когда Рауфман выходил из больницы, один из санитаров заметил, как он судорожно кромсает сиденья в своей машине, обыскивая её наизнанку. Санитар немного понимал по-немецки и разобрал достаточно, чтобы понять: Рауфман проклинал цыган за то, что они его обокрали.
У меня в животе начало зарождаться нехорошее предчувствие.
— Цыгане украли бактерии, или вирус, или что там у него было?
— Вирус — тут есть разница. И да, это единственное предположение, из которого мы можем исходить. К тому времени, как мы напали на след Рауфмана, его машину разворотили ещё сильнее, а известный нам нацистский агент вернулся в больницу и вытряс из персонала описание цыганской девушки, которая привезла машину Рауфмана. Мы проверили таможенную декларацию, которую Рауфман заполнял при пересечении границы. Там значилась небольшая шкатулка с жемчугом, которую он указал как семейную реликвию. И у Рауфмана всё ещё оставались деньги, чтобы оплатить скорую помощь. К какому выводу это тебя подталкивает?
— Вороватые ручки, очевидно. Добрая самаритянка решила не обижать и себя. И теперь ампула находится у воровки — у этой девчонки, — подытожил я.
— И это ещё не всё. Русские по-прежнему ищут Рауфмана и, скорее всего, уже знают, что ампула у цыганки. Турецкая разведка обнаружила одного из нацистских приятелей Рауфмана со вспоротым животом. По крайней мере, мы предполагаем, что это дело рук русских — после того, как они заставили парня заговорить. — Хок затушил старую сигару и распечатал новую.
— Значит, моя задача — найти Рауфмана и ликвидировать его, а попутно разыскать цыганку и вернуть ампулу с микробами или что там внутри. А как быть с формулой?
— Единственная копия и все его рабочие заметки находятся у самого Рауфмана — он бы ни за что не оставил их русским. Но Рауфману позарез нужно вернуть ампулу, чтобы русские не смогли заполучить её и разложить на химические составляющие. Русские никогда особо не жаловали нацистов, впрочем, как и наоборот. Готов поспорить, что после того, как Рауфман испытает этот вирус на Америке и Великобритании, он планирует нацелиться и на Советский Союз. Если у русских будет образец, они смогут разработать антиген.
— Так что твоё задание имеет несколько уровней сложности, — произнёс он, пристально глядя на меня и поднимаясь из-за стола. — Убить Рауфмана, забрать его записи и документы, перехватить оригинальную ампулу, уйти от КГБ и нацистов, а затем прибыть в точку рандеву на аэродроме в Югославии, который мы иногда используем для секретных вылетов. Лично доставить все материалы в Лондон, где наши учёные смогут проанализировать их и уничтожить содержимое ампулы — ну или нейтрализовать, как им там виднее. У нас нет никаких стратегических интересов в том, чтобы использовать эту формулу в собственных целях, но нам жизненно необходим антиген, и мы должны понимать, в каком направлении двигались исследования Рауфмана. Гормональное воздействие для подобных целей — это радикальный подход, который может оказаться лишь верхушкой айсберга.
Хок полез в верхний ящик стола и снова сел. Он пододвинул мне ничем не примечательную картонную папку. На ней не было никаких опознавательных знаков — ни красных звёзд, ни штампов «Совершенно секретно». Внутри лежала карта с указанием координат югославского аэродрома, фотография доктора Рауфмана (на вид ему там было около шестидесяти), копия его таможенной декларации с весьма туманным описанием шкатулки для драгоценностей с «фамильным» жемчугом (и ампулой) и снимок потрясающе красивой темноволосой и темноглазой девушки лет двадцати пяти. Хок явно заметил, как я задержал взгляд на последнем фото.
— Её зовут Кемалла Бокра, один из лучших сотрудников турецкой разведывательной службы. Насколько я знаю, она довольно глубоко разбирается в цыганской культуре и традициях. Она будет оказывать тебе поддержку. Разумеется, постарайся избавиться от неё, если станет понятно, что единственный способ добраться до Рауфмана — это прямая ликвидация. Меньше знают — крепче спят, турок это тоже касается. Запоминай всё, что нужно, и возвращай папку мне. Да, чуть не забыл...
— Что именно?
— Тебе понадобится пароль для идентификации с девушкой. Мы утвердили следующий вариант... Думаю, ты оценишь его, учитывая твою слабость к оружию. Сэм Кольт, по слухам, сочинил это четверостишие и отправил другу вместе с капсюльным револьвером где-то в середине прошлого века. Ты должен сказать: «Не бойся никого, какого бы ни был он роста...»
— «...когда грозит опасность, — перебил я, — позови меня, и я всех уравняю».
Хок коротко рассмеялся:
— Краткое содержание всей твоей жизни, не находишь, Ник?
В этих словах было куда больше правды, чем вымысла. Особенно учитывая то неприятное предчувствие, что это задание вполне может оказаться последней главой в моей биографии.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
В Стамбуле дело близилось к обеду, когда наш самолёт пошёл на посадку, и стюардесса попросила всех оставаться на своих местах до полной остановки лайнера. Перед вылетом я попросил Хока держать меня в курсе того, как продвигаются дела с поимкой полковника Рафика. Невозможно было недооценивать важность миссии, которую на меня возложил Хок, но в глубине души мне всё ещё отчаянно хотелось лично добраться до Рафика, и я испытывал глухую досаду из-за того, что обстоятельства лишили меня этого шанса. Я прикрыл глаза: перед внутренним взором всё ещё стоял блеск солнечных лучей на поверхности Мраморного моря, который я видел, когда мы заходили на посадку над южной оконечностью Босфора. К востоку лежала Азия, к западу — сравнительно небольшая, европейская часть современного Стамбула.
Было глубоко символично, что события, способные спровоцировать финальный Армагеддон, разворачивались именно здесь — в сердце бывшей Османской империи, а за столетия до неё — Восточной Римской империи. Кажется, с самого рассвета цивилизации слово «Стамбул» было синонимом интриг и неутолимой жажды власти, сошедших со страниц исторических хроник или остросюжетных романов. Где-то на задворках памяти всплыл образ Марлен Дитрих и песня об этом городе... Я открыл глаза, когда шасси с визгом коснулись взлётно-посадочной полосы, а рёв реверса двигателей известил о начале торможения. Механическим движением я расстегнул ремень безопасности и переложил кофр с фотоаппаратом со свободного соседнего кресла к себе на колени. Существует масса способов пронести оружие через металлодетекторы, и тот, которым я воспользовался в этот раз, был одним из самых проверенных временем и надёжных. Даже если бы Вильгельмину или, скажем, Хьюго — мой тонкий, как карандаш, стилет — обнаружили здесь, в дружественной стране, куда я прибыл по линии союзных спецслужб, всё ограничилось бы лишь кратковременной заминкой на таможне, которую мои турецкие контакты уладили бы в один щелчок.
Я приготовил паспорт, но он мне не понадобился. Возле самого трапа меня уже ждала Кемалла Бокра, турецкий агент. Имя Кемаль или его женский вариант Кемалла стали невероятно популярны в Турции после 1938 года, когда скончался Кемаль Ататюрк — буквально «отец турок». До масштабных реформ, которые он начал проводить за пятнадцать лет до своей смерти, турки вообще не носили фамилий или родовых имён. Его фамилия была выбрана народом в знак признания его неустанного труда на благо страны. Пробираясь к ней сквозь толпу и прикуривая на ходу сигарету, я вспомнил, что Ататюрк, по слухам, также считался одним из самых заядлых курильщиков в истории. Что ж, идеальных людей не бывает...
Произносить кодовую фразу вслух было немного глупо, особенно глядя на такую эффектную женщину, как Кемалла.
— Не бойся никого, какого бы ни был он роста, — произнёс я...
— произнёс я, стараясь, чтобы фраза прозвучала как можно более обыденно.
Она улыбнулась — тёплой улыбкой, которая озарила всё её лицо, — и ответила:
— ...когда грозит опасность, позови меня, и я всех уравняю.
— Рад, что с этим покончено, Кемалла. Я...
— Я знаю, — перебила она, — вы Ник Картер. Нет никакой нужды возиться с таможней или паспортным контролем. Просто идите за мной. Ваш багаж — дорожную сумку и чемодан, если не ошибаюсь, — доставят прямо в отель.
Её исполнительность произвела на меня впечатление, о чём я ей сразу и сказал.
— Мы стараемся, — её единственный комментарий и снова эта улыбка.
Короткий кивок таможенникам, взмах удостоверением, и вот мы уже лавируем сквозь очереди пассажиров к ожидавшему прямо у выхода «Кадиллаку» родом из середины семидесятых. Пока Кемалла вела машину, я открыл кофр фотоаппарата и начал собирать Вильгельмину — новенький 9-миллиметровый «Люгер», после чего достал и запасные магазины. Извлечение Хьюго и ножен, в которых я обычно носил его на руке под рукавом, заняло ещё немного времени.
— Вижу, вы подготовились, — заметила она и добавила: — Это вам понадобится.
— Это твой анализ текущей ситуации или ты знаешь то, чего не знаю я? — спросил я, прикуривая сигарету и предлагая ей одну.
— Спасибо, — кивнула она на сигарету, и я поднёс ей огонь. — Я собиралась отдать это вам, когда мы приедем в отель через несколько минут, но можете посмотреть прямо сейчас.
Она немного покопалась в сумочке и извлекла плотный конверт с красной сургучной печатью на клапане. Я взял его, пока она уворачивалась от тяжело нагруженного грузовика со всяким хламом, который, казалось, готов был развалиться на части на первой же выбоине.
Я аккуратно встряхнул конверт, чтобы содержимое сместилось, и надорвал его сбоку — когда-то у меня уже был забавный опыт с сургучной печатью на конверте... Внутри, на официальном бланке её ведомства, оказалась расшифровка сообщения от Хока. Он использовал правильные кодовые слова в начале предложений и верное приветствие, подтверждающие подлинность депеши. Я пробежал глазами страницу, а затем повернулся к Кемалле:
— Ты знаешь, что здесь?
— Да.
Я снова перечитал послание Хока. Полковник Рафик действительно сбежал из Англии. Израильская разведка докладывала, что Рафик соединился с небольшим отрядом — около сорока человек, до зубов вооружённых. Источники также указывали, что Рафик и ООП пронюхали про доктора Рауфмана и его формулу. Поскольку в последний раз их засекли на выходе из Кипра, было очевидно, что Рафик держит курс на Турцию. Не нужно быть гением или аналитиком разведки, чтобы понять, зачем Рафику и его людям эта формула: использовать её против Израиля, возможно, против Египта, а может, и против Соединённых Штатов. В сущности, это был тот же боевой план, что и у нацистов, с той же мотивацией — расовая ненависть и месть.
— Почему вы улыбаетесь, мистер Картер? — Она бросила взгляд на листок в моих пальцах, а затем снова посмотрела мне в глаза.
— Я улыбался? Буквально сегодня утром я сокрушался, что это задание фактически лишило меня кое-чего... Слышала когда-нибудь выражение «и волки сыты, и овцы целы»? Ну, то есть когда нельзя получить всё сразу и приходится жертвовать одной целью ради другой? Так вот, этот парень Рафик и моё задание здесь, в твоей стране, — это как раз тот случай, когда и волки сыты, и овцы целы, если можно так выразиться.
— У вас странные аппетиты, мистер Картер.
— Не такие уж и странные... Ты бы приятно удивилась. И зови меня просто Ник. Тебя ведь зовут Кемалла, верно?
— Да, — ответила она. Подтекст моего замечания не укрылся от неё, но она отвела взгляд, сделав вид, что полностью сосредоточена на дороге.
— Кстати, каковы наши планы? Есть новые зацепки по поводу цыганки, которую мы ищем? — Я закурил ещё одну сигарету, снова предложил ей, но на этот раз она отказалась.
— Я провела поиски и сузила круг до двух вариантов — по сути, это два табора одного и того же племени. Первый — это лагерь здешнего цыганского барона, а вторым заправляет его родной брат. Оба — достойные люди. Они пойдут нам навстречу, когда поймут, насколько всё серьёзно.
Она резко затормозила, остановив «Кадиллак» прямо перед отелем в зоне, где парковка запрещена. Раз уж её это не колыхало, то меня и подавно. Швейцар посмотрел на машину, затем на номерной знак и лишь почтительно кивнул. Она пошла впереди меня вверх по нескольким коротким ступеням, придержала тяжёлую стеклянную дверь в полированной латунной раме, и мы вошли в вестибюль. Странно, но планировка отеля напомнила мне главный холл другого отеля, находящегося за световые годы отсюда, в Денвере, — высокий сводчатый потолок в центре и ряды комнат с позолоченными балконами, которые, словно слои праздничного торта, выходили в этот центральный атриум. Высоко над головой на массивных латунных креплениях свисали вычурные люстры. Пожалуй, главным отличием была обстановка: кресла с высокими веерообразными спинками, подушки из восточной парчи и восточные ковры, уложенные в некоторых местах один на другой, отчего мраморный плиточный пол под ногами казался мягким, как бархат. Огромный вентилятор с бамбуковыми лопастями лениво и совершенно излишне вращался в нише над стойкой регистрации — кондиционирование в холле работало куда профессиональнее, чем в большинстве современных офисных зданий у меня на родине в Штатах.
Усатый мужчина в чёрном костюме развернулся, вытащил один-единственный латунный ключ из ячеистого шкафчика для почты за своей спиной и протянул ей — и снова последовал почтительный поклон и вежливая улыбка.
Я вопросительно посмотрел в сторону ближайшей лифтовой зоны, она кивнула и пошла рядом со мной. Лифты с латунными решётками принадлежали ушедшей, более галантной эпохе. И, как и всё из того времени, стоило нам войти, кабина двинулась крайне неспешно. Лифтёр остановил машину на пятом этаже, и я вышел вслед за Кемаллой. Я запомнил номер на почтовом ящике и теперь легко определил люкс, занимавший весь торец удивительно широкого коридора с полами из полированного дерева.
Взяв ключ, но не желая рисковать, я вошёл первым, при этом мои пальцы привычно скользнули под пиджак, туда, где за поясом брюк покоилась Вильгельмина — после аэропорта у меня просто не было времени надеть наплечную кобуру.
Было бы преступлением сказать, что внутри ничего не было — ещё больше перекрывающих друг друга восточных ковров, парчовые подушки, плетёные кресла в стиле Сидни Гринстрита и подходящие к ним вентиляторы. Я подошёл к французским окнам напротив и, не открывая, заглянул в щель деревянных ставней. Уличная сцена внизу с её повозками и автомобилями, людьми в европейских одеждах и мужчинами и женщинами в степных нарядах представляла собой панораму, за которую любой турист отдал бы всё на свете. А вдали, у самого горизонта, садилось солнце, заставляя Босфор переливаться всеми оттенками золота.
— У нас есть несколько часов, прежде чем мы выдвинемся к месту встречи в цыганском таборе, — это всё, что она сказала.
Я обернулся к ней и только сейчас заметил, что на ней были короткие белые перчатки. Она медленно, почти чувственно, стягивала их со своих пальцев. Я подошёл ближе, взял её правую руку в свою, поднял её и поцеловал кончики пальцев. Затем, всё ещё удерживая её руку у своих губ, заглянул ей в глаза.
— А ты думала... — начал я.
Закончить фразу она не смогла. Я весьма изящно позаботился об этом, накрыв её губы своими.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Кемалла, чьи украшенные перстнями пальцы замерли на рычаге включения полного привода, уверенно крутанула руль, заставляя «Ленд Ровер» подчиниться, когда машина перевалила через небольшую насыпь и съехала с дороги. Время уже перевалило за девять вечера, а до первого из двух цыганских лагерей оставалось ещё около двадцати минут пути. Если повезёт, мы найдём украденную ампулу с фатальным вирусом в этом таборе или в следующем, прежде чем до неё доберутся ООП, КГБ или нацисты.
Когда мы скатились по другую сторону насыпи на более ровную местность, я перегнулся через спинки сидений и откинул крышку ящика для инструментов. Внутри неокрашенного деревянного короба, как и говорила мне ранее Кемалла, лежали две 5,56-мм штурмовые винтовки М-16 и два австрийских 9-мм пистолета-пулемёта «Штайр», внешне напоминающих «Узи». В четырёх заплечных рюкзаках находилось по дюжине тридцатизарядных магазинов как для штурмовых винтовок, так и для пистолетов-пулемётов. Я опустил крышку ящика, развернулся и устроился обратно в кресле.