“ Для них это очень вкусно. Пригласите его, спойте с нами песню и станцуйте. Помашите рукой перед нами, и мы вскочим, как будто Рождество наступило раньше. Хорошо проинструктированный о том, на что обращать внимание, прислушивайся. Изучает то, что знаем мы, а затем пускается в бега. Это то, что я называю болтовней ”.
- Выглядит достаточно самоуверенно, не так ли? - спросил Уолли,
- Кот с миской сливок, - сказал Дуг.
-И мы носимся за ним, как мухи с синей задницей.
Ни тот, ни другой не были в хорошем настроении. Обоих подняли из ям чуть позже трех утра. Позже в тот же день должна была состояться вечеринка по случаю дня рождения младшего сына Дуга, и Уолли должен был вместе со своей женой сходить в магазин, чтобы посмотреть на сушилку для белья, прежде чем нынешняя машина сожжет их дом дотла. Они были частными военными подрядчиками, наемными мускулами. Они были там, где требовалась работа. Один был бывшим королевским морским пехотинцем, а другой служил офицером охраны в полиции на севере. Они были в аэропорту в шесть, их встретила Фрэнсис, которая казалась достаточно спокойной, опрятной и умной в нейтральном ключе. В зале вылета они вместе воспользовались электробритвой и вылетели первым за день рейсом в Копенгаген. Его встретила в аэропорту команда датского вокзала - Грифф и парень из службы безопасности посольства Брайан - и отвезла в отель, довольно симпатичный, с приличным видом на залив. Он появился примерно через час.
Они вдвоем, Уолли и Дуг, словно были на окружной сельскохозяйственной выставке и рассматривали быка на ринге. Это пришло с проверенной земли и должно было стать подходящим бизнесом. Если бы это был подходящий бизнес, то этот баллок проделал отличную работу, сбив их с толку.
Он представился Игорем.
Они заметили его, когда он въехал на парковку отеля. Он достал из багажника дорожную сумку, затем захлопнул крышку, как будто он больше не был счастливым владельцем этого самого продаваемого маленького японского автомобиля, который больше не имел для него значения. Он быстро огляделся, проверяя, нет ли за ним хвоста. Уолли знал служебный жаргон лучше, чем Дуг. Уолли предположил, что парень мог быть “мотыгой”, но ранее пробормотал что-то о грамотной ”химчистке" . ... Это был тот разговор, который им нравился, когда они тихо пили пиво где-нибудь вдали от подслушивающих, и оба могли вывести из себя своих работодателей и язык, который использовали штатные шпионы, что, как считалось, усиливало элитарность. Уолли мог обращаться с любым оружием, от противотанковой ракетной установки до крупнокалиберного пулемета и вплоть до снайперской винтовки. Даг был наделен острым зрением и быстрыми руками и предпочитал 9-миллиметровый пистолет Glock и штурмовое оружие ближнего действия H & K. Они не были вооружены. Между ними не было ничего, кроме грамотных упражнений по рукопашному бою. Было бы утешительно иметь какое-нибудь огнестрельное оружие, заткнутое за пояс и скрытое от глаз под их тяжелой шерстью, хотя бы потому, что он был русским, склонным – так он сказал – к дезертирству, и, должно быть, был шанс, что его братья и сестры в своем посольстве придут за ним и не будут стесняться того, какие методы силы они применят, чтобы вернуть его. Двое датских "ПЭТ бойз", предположительно из охраны периметра, развалились в креслах за пределами отведенной для них комнаты; у них была огневая мощь, но было бы спорным вопросом, воспользуются ли они ею. В самом начале Уолли пробежался взглядом по паре PET boy и сказал уголком рта: “По-моему, они не очень похожи на викингов . ...” И получил ответ театральным шепотом: “Они были викингами тысячу лет назад, с тех пор с этого старого моста утекло порядочно воды”. Брайан, начальник службы безопасности посольства, носил бы с собой газ и перечное вещество в наплечной сумке, которая болталась у него на плече, но не стрелок. А время шло, и они не успеют тронуться в путь до того, как в город войдет крупная толпа.
Правда заключалась в том, и Грифф уже сказал это: “Он почти ничего не взял с собой. Прошлой ночью я сказал ему, что он должен убрать все чертовы папки, до которых дотянутся его пальцы. Чем больше, тем веселее. Бумага и диски. Идти ва-банк, потому что он не собирается возвращаться, подчеркнул это. Пришлось провести полную зачистку их системы . . Я имею в виду, я знал о нем, но он не был целью. Мы не оценили его как знаменитость из списка А, всего лишь немного уволенный. Он был там, а я на пляже, выгуливал собаку. Подходит ко мне . . . смелый, как медь . . . не скрытный. ‘ Вы мистер Гриффин? Да? Должно быть, я выглядел озадаченным. ‘ Бросьте, мистер Гриффин, не стоит стесняться. Там, где я работаю, у нас на вас хорошее досье, пухлое досье, и вас уважают. Я сказал ему, что он должен извинить меня, так как моей собаке нужно выгуляться. Это его не смутило. ‘Мистер Гриффин, я думаю, вы должны быть очень довольны, я рад . ... Назвал свое имя и звание, сказал, что он из ГРУ и что утром намеревается перейти к нам на сторону, и я, как обычно, отпустил ему треп о том, что мы договорились и остаемся на месте, который он проигнорировал. ‘ Нет, мистер Гриффин, уже завтра утром, и я иду к вам, и пути назад нет, и я не буду оглядываться. Вот и все, решение принято. ” Итак, затем речь шла о том, чтобы убрать все файлы, которые ему попались в руки прошлой ночью, их хватило бы на тачку или три ".
Именно это и сказал Грифф. Они услышали первые вопросы, которые начальник станции задал русскому, и ответы были на хорошем английском, понятными предложениями, но не просторечными. Сначала был ответ, что с ним пришло очень мало информации. Он был офицером отдела военной разведки при посольстве. У него было звание майора Главного разведывательного управления, и он должен был стать сокровищем. И Уолли, и Дуг слышали ответ на вопрос: “И что же вам удалось привезти с собой?” ГРУ было на вершине списка, лучшей организацией по сбору разведданных, которая у них была в Федерации, но он покачал головой и сказал, пренебрежительно махнув рукой – как будто это был тривиальный вопрос, – что во внутреннем святилище посольства на Кристианиагаде, отделанном белой штукатуркой и современном, были коллеги, и он не счел благоразумным, чтобы его видели скачивающим, печатающим, складывающим материалы в сумку или нажимающим клавиши и заполняющим карту памяти. Он привез с собой совсем немного, и это он подробно описал. Они видели, как лоб Гриффа нахмурился еще сильнее. Мужчина пожал плечами и сказал, что ему есть что сказать, что он был бы очень полезен, и пустился в краткий монолог об отношениях и политике, исходящих от нынешних кремлевских аппаратчиков.
Им принесли еще кофе и тарелку с печеньем.
- Спасибо, мэм, - поблагодарил Уолли.
- Благодарен, мисс, высоко оценен, - сказал Дуг.
Ни намека на улыбку в ответ, но она сказала им чистым, ясным, тихим голосом: “На самом деле меня зовут не мисс, мэм и даже не Фрэнсис. Всегда известный как Фрэнк. . Прошу прощения.
К ним подошел Грифф – вид у него был невеселый.
“Заболтал мне голову, не так ли?" Нужно знать и все такое дерьмо, и я сплетничаю до такой степени, что поставила бы в неловкое положение старомодную торговку рыбой. Почему я распространяю свою предполагаемую мудрость так широко? Говорю слишком много, потому что есть моменты, не имеющие лучшего смысла, поэтому я пытаюсь донести их до вас. Нарушает все правила книги, но вы бы услышали его ответы. Мог бы прочитать это с первой страницы любой британской газеты. Могу я вам кое-что сказать, ребята?”
“Не стесняйся”.
“Обычно это лучший способ облегчить душу”.
Оба смотрели мимо Гриффа в другой конец комнаты. Русский стоял у окна, широко распахнув его, опершись локтем о подоконник. Дождь забрызгал рукав его куртки. Он уже выбросил три окурка из окна в заросли кустарника внизу. На окне висела табличка "Курить запрещено". У него была хорошая шевелюра, густая, с небрежным пробором, и его глаза бегали, а взгляд проникал так глубоко, что он, казалось, проникал в мысли тех, кто наблюдал за ним, и сильный нос, который был изогнут к переносице, как будто он был поврежден, и когда его взгляд скользил по ним, он, казалось, улыбался, как будто был всеобщим другом, за исключением того, что эти друзья теперь становились скучными и проявляли нерешительность.
“ Просто мне чертовски повезло, - тихо сказал Грифф. Простите за вульгарность, ребята, но я так себя чувствую. Срок моей стипендии на Службе подходит к концу, осталось всего полгода, и прямо сейчас это не может наступить достаточно быстро. Я работаю шестеркой уже двадцать семь лет. Россия ориентировалась на последние пятнадцать из них. За все это время я ни разу не видел ни одного настоящего перебежчика. Я делал предложение, произносил первые слабые реплики в чате примерно с таким же успехом, как попытка соблазнить Мать-настоятельницу. Никогда не был близок к тому, чтобы ее заполучить. Потом этот шутник высовывает голову из-за забора. Был по-настоящему взволнован, понимаете, что я имею в виду. Мать-Настоятельница подбадривает меня, такая взволнованная. Приливы жара были дома вчера вечером, поставь бутылочку "паб" в холодильник на вечер, после того как я отдам его в твои нежные руки и кавалерию, прибывающую из Воксхолла. Уезжаю домой, и я герой вечера. Я так не думаю. Думаю, он оставил нас с проблемой ”.
Женщина, пожелавшая, чтобы ее называли Фрэнк, подала кофе Брайану, который сидел рядом с русским, но который никак не прокомментировал качество предварительного отчета или нарушение указа о запрете курения. И Уолли, и Дуг выглядели бы не слишком нарядно, а быстрое бритье мало помогло им привести себя в порядок; они выдавали тот факт, что их вытащили из постелей в ответ на экстренный вызов. Она выглядела опрятно, не выказывала никаких признаков потерянного сна, и ее рука не дрожала, когда она передавала Брайану чашку с блюдцами. Русский, Игорь, посмотрел на нее так, что это могло бы смутить большинство других мужчин, и, казалось, ожидал установления контакта с ней. Он улыбнулся ей. Она проигнорировала его.
Грифф сказал: “Может быть, он просто хочет прокатиться на поезде с подливкой. Думает, мы будем мягкотелыми. Монти с ним разберется.
Он прикусил губу. Уолли подумал, не потечет ли у него кровь. ... Не то чтобы они были новичками в крови. Уволившись из морской пехоты, Уолли попал в краткосрочный, хорошо оплачиваемый мир работы в ЧВК. Не совсем гламурно . ... доставлять автоколонны в Багдад из аэропорта, преодолевать ирландский маршрут и семь с половиной миль мучительного путешествия, ездить с ружьем между Кабулом и базой в Баграме и на неудачном спуске в Кандагар – он был знаком с кровью. Дуг сопровождал госсекретаря в Северной Ирландии и особо опасных заключенных в Ливерпуле, но также проводил время в качестве наставника полицейских подразделений-стажеров в Ираке. У них были схожие характеры и хорошее понимание того, как сдерживать драму, когда приходит кризис. Для них обоих работа в сфере продажи оружия по найму сокращалась, и они были бы благодарны, если бы их вызвали ночью и отправили в Копенгаген. Движением брови женщина дала Гриффу понять, что оторвалась от телефона и хочет узнать больше подробностей. Он подошел к двери, чтобы присоединиться к ней. Им нетрудно было понять его разочарование.
- Я не специалист, - сказал Уолли.
- Слава Богу за это, - сказал Дуг.
На лице Уолли появилась ухмылка висельника. “Посылка за дезертирство стоит недешево”.
Дуг поморщился. “У нас в Ираке был парень, который приходил в лагерь, где я работал, был в Европе, когда рухнул Советский Союз. Он сказал, что у них были автобусы, набитые старыми чекистами, полковниками, бригадирами и несколькими генералами, которые предлагали себя, надеясь, что мы возьмем их на себя, чтобы им не приходилось водить такси, собирать картошку или защищать гангстеров. Как будто это было ‘Встаньте в стройную очередь, и вот вам лист бумаги и карандаш, чтобы вы могли рассказать нам, что вы знаете о ядерных материалах, химической войне, бактериологическом оружии’. Они отказывали им до того, как появился мистер Путин. Как будто перекрыли кран”.
“Упаковка стоит дорого, и джокеру, получающему ее, должно быть что предложить”.
Грифф вернулся к ним.
Что-то об отеле в Орхусе на севере и о том, где соберется основная группа по оценке русского. Сейчас они были в воздухе, вылетая из лондонского Хитроу. Должны были прилететь Чизвелл, Баркер, Саймондс и малыш Бенедикт. Должна была прилететь и Тони, но у нее были проблемы с няней, и она отказалась, а Монти улетел рейсом . . .
Еще одна сигарета, наполовину выкуренная, вылетела в окно, и рукав стал влажным. Русский поднял свою кофейную чашку с блюдцем и стукнул ими друг о друга, издав резкий стук в знак того, что он хотел бы снова наполнить чашку. Снова помахала чашкой, как будто Фрэнк был уборщиком и должен был прибежать. Она не торопилась, не выказывала раздражения. Когда она протянула руку, чтобы взять у него чашку с блюдцем, он, казалось, незаметно опустил руки, так что ей пришлось еще больше наклониться вперед, чтобы поднять их. Уолли понял. Дуг пробормотал что-то насчет “дерьмового ястреба”. Она взяла у него чашку с блюдцем и отвернулась, и Уолли увидел ухмылку парня. Дуг пробормотал “придурок”. Возможно, подумал, что, заставив ее наклониться, он увидит ложбинку между грудями или заставит ее руку опуститься ближе к его паху. Она скользнула к столу с кофейником, и Игорь уставился на ее лодыжки. Все это было замечено.
Брайан вскочил со стула, уронив журнал, который он открыл, но который остался бы непрочитанным. Он пересек комнату и встал рядом с ней, пока она наливала кофе. Он сказал: “Я сделаю это, Фрэнк, если ты не против”, - и выдавил из себя улыбку, на что она пожала плечами.
Возможно, это был один из тех моментов, как сказал бы Уолли, когда “целая куча экскрементов вот-вот вылетит в вентилятор”. Момент абсолютного затишья перед разразившейся бурей. Дуг тоже это почувствовал, как будто они были связаны проволокой. Брайан был офицером службы безопасности посольства, был уоррент-офицером парашютно-десантного полка, никогда бы не отступил ни на шаг, чашка с кофе балансировала на блюдце, а его рука была твердой, как скала. Один из тех моментов, которые предшествовали полному антиклимаксу или исключали несколько секунд напряженного состояния: Брайан мог целенаправленно вылить обжигающее содержимое стакана на колени русскому и позволить ему выть – чего не произошло. Кофе был передан, Брайана поблагодарили. Он ответил вежливо, назвал парня “сэр”, вернулся на свой стул и продолжил рассеянно разглядывать журнал. Кофе был выпит с шумом. Была зажжена еще одна сигарета.
Уолли наклонился к уху Дуга. “ Неужели я все это выдумал? Мы были близки к Армагеддону? Настоящий или ненастоящий?”
“ Заставил меня задуматься. Но мы же не заботимся о детском саду. Манеры поведения за столом - не такая уж большая проблема.
Грифф вернулся к ним.
- Они внизу, - сказал Грифф. Минут через пять мы уходим. Если это то, что должно произойти.
Грифф отвернулся от них, пересек комнату и встал перед русским.
“Я говорю это, может быть, в последний раз. Мы собираемся трогаться в путь. Маловероятно, что после того, как мы это сделаем, вы сможете сменить тактику, пойти на попятную, считать, что этого никогда не было, и вернуться в свое посольство и свой офис . ... Или вы можете притвориться, что это действительно произошло, и вы хотите заключить с нами соглашение, получить хорошее финансовое вознаграждение и снова вернуться и стать для нас более постоянным активом ”.
- У меня нет сомнений, мистер Гриффин.
- Я хочу услышать это от тебя.
“Я перехожу на вашу сторону. У меня была встреча с Резидентом и моим полковником в ГРУ, которая должна была начаться пятнадцать минут назад. Меня там нет. Обычно я был пунктуален. Они подождут, возможно, еще минут пять. Они пришлют кого-нибудь в мою квартиру. У него, конечно, будет ключ. Он увидит, что я уехал, он также увидит, что моей машины нет. Где я? Сначала вопросы, затем раздражение, затем тревога, затем гнев . . . и мост сожжен. Я хочу отлить, прежде чем мы уйдем.
Брайан сопровождал его.
Грифф снова оказался между Уолли и Дугом. Фрэнк убирал, расставляя использованные чашки, кружки и тарелки на столе, а потом она проверяла, не уронила ли что-нибудь.
“ Дерзите, мистер Гриффин, и вы имеете право не отвечать. Можете ли вы выгнать перебежчика? - спросил Уолли.
Дуг спросил: “Извините, не сегодня, может быть, в другой раз? Проводите его до двери – спасибо, но не стоит благодарности?”
“Слишком много болтаю, ломаю привычки всей жизни. Радуюсь демобу, и это должно было стать финальным "ура". Не похоже, что у него есть то, что нам нужно . . . но выгнать его, закрыть перед ним дверь? Нелегко. И это посылает сигнал. Заполучить в свои руки предателя, любого, кто готов выдать секреты своей страны, в российском театре немного сложнее, чем добыть кровь из камня. Мы даем какому-то Джо, которого мы подобрали, и чертовски усердно работали, чтобы заполучить его на борт, всю эту чушь о том, как сильно мы его ценим. Джо возвращается домой после контакта, полагая, что мы вывалили на него весь сахар, и включает телевизор. Кого он видит? Видит нашего маленького друга Игоря, майора ГРУ, базирующегося в Копенгагене и оттуда защищающего Родину. Что он говорит? Говорит, что его похитили. Говорит, что его пытали. Говорит, что сбежал из-за своей отличной подготовки и веры в правление товарища Путина. . . Мы пострадали, и наш престиж подорван. Я не говорю, что у нас есть другие агенты в игре, и я не говорю, что у нас их нет. Просто звучит не очень хорошо, четвертый сорт . ... Мы застряли с ним, каким бы бесполезным он ни был, если только у него не припрятана сумка с кодовыми книгами глубоко в заднем проходе, о которой он до сих пор не сообщил нам ”.
- Звучит немного неряшливо, - заметил Уолли.
- Держит нас за коротышек и кудряшки, - сказал Дуг.
Грифф сказал: “На планирование такой работы, как эта, должны были уйти недели, а мы так спешим. Я действительно думал, что настал мой момент подиума. Это маловероятно. Мы должны оставаться с ним, даже если он золото дураков и флибустьер . . . Или, и я слышал, что ты сказал раньше. Возможно, это просто уловка. Но с этим должен разобраться Монти.
Они вышли под дождь. Русский неохотно взял с собой свою сумку, ключи от его машины были вручены носильщику, ему сунули банковскую купюру, и машина где-то “потерялась”. Они быстро пересекли парковку и загрузились. Уолли подумал, что этот парень либо зануда, либо совершил судьбоносный поступок, шагнул с обрыва и не знал, как приземлится, но казался достаточно спокойным, жизнерадостным и, проходя мимо них, бросил взгляд на девушек на ресепшене, а когда они подошли к машине, наблюдал, как покачивается зад Фрэнка. В нем не было ничего, что могло бы нравиться, но ни Уолли, ни Дугу не платили за то, чтобы они любили директора, наслаждались компанией, были лучшими друзьями, которых им было поручено защищать. Они забрались на свои места, и дождь полил как из ведра. PET boys поедут в головной машине со своим водителем. Во второй машине будут Игорь, Грифф и Фрэнк. В хвосте, с другим водителем посольства, будут Брайан, Дуг и Уолли . . Поскольку вокруг них бушевал шторм, казалось, что произошла еще одна задержка. Русский, похоже, хотел, чтобы Фрэнк сел с ним на заднее сиденье, но ему пришлось бы иметь дело с Гриффом. Возможно, ему сказали “заткнись на хрен”, потому что напряжение нарастало.
Уолли сказал своему другу: “Держу пари, что все закончится слезами? Слезы Чамми. Такое чувство. Время для слез, иначе его посадят и размахнут прямо у нас на глазах”.
- Скоро узнаем, - сказал Дуг.
- Думаю, я улавливаю твою мысль.
“Они придут за ним, это в их стиле, если он не будет висельником. Всегда так делают. Они сильно злятся на перебежчика . ... Изо всех сил преследуй его”.
“Если они постучат, надейся, что меня не будет поблизости – ожидай, что я, черт возьми, там буду”.
OceanofPDF.com
Глава 1
В марте следующего года
Пронизывающий ветер подхватил их, когда они вышли на берег.
Это была не слишком элегантная посадка. Начался отлив, и парому пришлось низко причалить к причалу, а пассажирам пришлось осторожно ступать по размокшим водорослям. На дальней стороне причала были металлические перила, но поверхность была смертоносной и блестела в лучах низкого зимнего солнца. Удержаться на причале было еще опаснее из-за сильного ветра, который дул прямо на них. Чайки высмеивали их неуклюжесть и, казалось, были способны одновременно кричать в неистовой гармонии хора и балансировать с грацией танцора, не нарушаемой порывами ветра. Когда лодка стояла у пирса в Орфорде, раздался град, но облака, которые унесли брызги от камней, теперь унесло вглубь острова. Вера крепко держала Джонаса за руку.
- С вами все в порядке, миссис Меррик? - Окликнул лодочник. Вы сможете с ним справиться?
Она ответила сквозь ветер и через плечо, что да, ей удастся поднять его по склону причала. Она заказала им переправу в компании, которая обслуживала паромное сообщение из деревни Орфорд на материке через ла-Манш на остров Хавергейт, сделала это по телефону и забронировала место для стоянки караванов на мысе над утесом в Данвиче, сделала все приготовления в течение получаса после того, как Джонас сказал ей, что он может уделить немного времени своему рабочему месту в Темз-Хаусе: они могли бы провести выходные вдали от дома. Теперь он ухватился за перила, а она поддержала его с другой стороны, и они поднялись по водорослям, устилавшим бетон, к твердой земле. Она услышала тихие смешки позади себя, но это ее не тронуло, она не пыталась двигаться быстрее, чем считала разумным. На ней были непромокаемые брюки и стеганое пальто, шарф повязан на шею, шапочка натянута на уши, а на ногах были ботинки, которые она надевала со своей прогулочной группой по холмам Суррея. Остальные пассажиры, стоявшие сзади и ожидавшие, когда Вера и Джонас сойдут с причала, были экипированы как для арктической экспедиции. Не ее муж. Джонас предпочел носить обувь, в которой ходил на работу и возвращался домой пять дней в неделю, а то и чаще, если удавалось найти оправдание, и свой спортивный пиджак из плотного твида Harris, клетчатую рубашку и строгий галстук, а поверх него - плотный плащ с пристегнутым ремнем. Он отказался от своей обычной фетровой шляпы, заменив ее плоской кепкой, которая была хорошо смазана и, очевидно, редко использовалась.
Вера знала, что все, кто стоял позади нее, большинство из них с дорогими фотоаппаратами и биноклями на шее или со штативами на плечах с прикрепленными оптическими прицелами и презирающие медлительность ее мужа, были бы удивлены, узнав, что в их двухквартирном доме в Рейнс-Парке в глубине ее комода для белья спрятана медаль королевы за доблесть, которая была приколота к груди Джонаса во время скромной церемонии посвящения “высокопоставленным членом Королевской семьи”. А вместе с ним, в маленьком пластиковом пакете, лежал серебряный брусок с украшением в виде лавровых листьев и отрезок орденской ленты, синей с каждого конца, а затем уходящей внутрь с двумя секциями жемчужно-белого цвета и с красной вертикальной полосой в центре, к которой была прикреплена серебряная розетка: он был QGM и Bar. В доме об украшениях не говорили, никто из соседей не знал о них, и лишь очень немногие на его рабочем месте знали о них.
Продвигались медленно, но они справились и сошли с причала на твердую дорожку. Она считала большой удачей, что они смогли уйти с караваном на целых три дня. Это случалось так редко. И она была взволнована и уже видела, что его интерес вызвал другой остров, расположенный дальше по другую сторону пролива и выступающий в Северное море, и разрушенные постройки на его горизонте.
Их попутчики пронеслись мимо них, как будто минута или две задержки были важны. Они повернули направо и со скоростью марш-броска направились к отдаленному деревянному укрытию. Джонас повернулся к ней, возможно, почти умолял, и Вера поморщилась и повела его налево по другой тропинке к другому укрытию, за что была вознаграждена почти застенчивой улыбкой . ... Она мало что знала о причинах присуждения наград, за исключением того, что человек, которого Джонас взял под стражу, один и без поддержки, был одет в жилет смертника, а его целью было здание парламента, и это заслужило первую награду. Знал также, что, вернувшись домой порезанный, измученный и в синяках, он ранее тем утром приковал себя наручниками к преданному делу и имеющему военный опыт ветерану ИГИЛ, который направлялся за ужасающим оружием для запуска в действие на военной базе: и это принесло ему вторую награду - Планку. Она редко полностью владела Джонасом. Редкий шанс, и она ухмыльнулась с оттенком озорства.
- Надеюсь, этот чертов телефон выключен.
Позже, по мере того как ночь сменяла день, его беспокойство росло, и на лбу появлялась угрюмая хмурость, но не сейчас. Ветер трепал его пальто, прижимая серые фланелевые брюки к голеням, и ему пришлось протянуть руку и поправить кепку, опасаясь потерять ее. Но то же самое происходило бы и с ним по утрам, когда он проходил мимо архиепископского дворца, выходил на открытое пространство Ламбетского моста и шел под дождем или при солнечном свете, в штиль или в шторм по направлению к месту своей работы - штаб-квартире Службы безопасности в Темз-Хаусе. Что он там делал? Она не спрашивала, и ей не сказали, но в ящике ее комода было доказательство того, что некоторые, по крайней мере, считали эту работу важной.
Они подходили к заброшенному укрытию, и, оказавшись внутри, он мог сесть, а она доставала из сумки маленький бинокль и начинала осматриваться, а также доставала термос. Она считала себя немного счастливой.
Она сказала сквозь порывы ветра: “Я надеюсь, Джонас, что мы увидим данлин и ред-аут, а еще должны быть авоськи и сэндвич-крачки. Также это полезно для краснозобых и чернозобых дайверов. Если нам очень повезет, там может оказаться короткоухая сова. И вы должны следить за болотными лунями, они очень впечатляющие, и погода держится хорошо ”.
И его ответ, и его легкая усмешка, когда они добрались до укрытия. “Не будь слишком самоуверен. Я думаю, это просто затишье перед бурей ”.
Когда Фрэнк включил ее экран и просмотрел график строгих мер безопасности, сообщение Бенедикта было первым . ... неудивительно, что она находилась внутри Воксхолл-Кросс, или Чаушеску-Тауэрс, как эти Шестерки, презирающие архитектуру, называли здание SIS на южной стороне Темзы. Выходные для нее практически ничего не значили. Его попросили дать оценку перед совещанием группы по переселению, которое проходило на Сашкорде позже в тот же день. Она загрузила файл, отхлебнула чаю, прочитала то, что было перед ней. Быстро пробежала две страницы.
Вывод: после такого долгого пребывания в его компании я удовлетворен тем, что он не "болтун”. Допрос длился слишком долго и в слишком больших деталях, чтобы он мог обмануть в этой области. Поверьте, что он искренен, но ему не хватает соответствующей информации. Если это не рискованно, то мы должны очень позаботиться о его безопасности, пока он остается с нами. Из-за процедур, действующих в связи с возможностью его дебютной презентации, я уверен, что мы не подвергаем его безопасность излишнему риску. Но, НО, учитывая прошлые подвиги его бывших работодателей, мы не должны снижать эффективность защитного экрана. Также смотрите дополнение GRIFFIN.
Бывший Грифф: местное посольство России продолжает преуменьшать значение исчезновения Сашкорда. Лишь заявили, что “младший чиновник” исчез и, как полагают, страдает от “психического стресса" и, возможно, имел ”суицидальные наклонности“, а его семья по-прежнему “глубоко озабочена” его благополучием. Видел перешедшего на сторону России босса ГРУ в норвежском посольстве на вечеринке в честь дня рождения Харальда Пятого, которого встретили корректно и без каких-либо признаков враждебности: никаких признаков связи исчезновения с переходом под нашу опеку! Можно было бы ожидать параноидальной реакции, но она не очевидна. У Сашкорда также имеются признаки прогрессирующей “каютной лихорадки”, и мы считаем запланированную экспедицию приемлемой.
Она не была принаряжена для выходного дня в офисе, оперативном центре МИ-6. Серая юбка, жакет и белая блузка, которые не состарили ее больше тридцати семи лет и не придали ей еще большей молодости. Жемчужные серьги-гвоздики и тонкая золотая цепочка на шее с маленьким драгоценным камнем в качестве кулона, но не бросающаяся в глаза, а также неброская брошь на жакете из мелких бриллиантов, оправленных в серебряное кольцо, и они редко отражали достаточно света, чтобы их можно было заметить. На пальцах ничего. Она небрежно намазала губы, немного подкрасила глаза. Ее волосы были собраны в пучок, и ни одна не выбивалась из прически . ... Те, кто войдут в здание позже, ворча по поводу перебоев в работе, будут на стадии переодевания, и, скорее всего, никто из них не заметит сообразительности Фрэнка, не говоря уже о том, чтобы одобрительно прокомментировать ее.
В то субботнее утро он тщательно подготовился.
Это был бы первый раз, когда они позволили ему выйти, оказав ему минимальное доверие.
Они звали его Сашкорд. Он слышал, как это кодовое имя использовалось в их разговорах между собой и по защищенным телефонам. Он не понимал значения этого слова, но и не думал, что оно придает ему достаточную значимость.
Шел дождь.
Как всегда, над городом Орхус тучи были серо-металлическими, а сейчас небеса разверзлись. Игорь, или Сашкорд, был в своей комнате на конспиративной квартире. Дом стоял на чистой, тихой улице. Никто не кричал, никто не разбрасывал мусор, никто не подходил, чтобы покрасить стены из баллончика, никто не проезжал мимо с радиоприемником, по которому громко играла рок-музыка. Никто не стоял перед арендованным домом и не вглядывался в окна, на которых в течение всего дня были опущены жалюзи. Игорь увидел низкие облака и почувствовал капли дождя на лице только тогда, когда его вывели на улицу и он опустился на заднее сиденье машины. Затем его отвозили в музей, потом еще в один музей, во все гребаные музеи, которыми хвастался город, – или его отвозили в парк и разрешали побегать трусцой. Время от времени, не чаще одного раза в неделю, его сопровождали в ресторан . ... Такова была его жизнь в течение пятнадцати недель, или, может быть, шестнадцати, и его характер был на пределе.
Если он ходил в музей, то Бенедикт всегда была с ним и либо Уолли, либо Дагом, практически прижавшись телом к телу, прижимаясь к его плечу. Еще дальше, в десяти-пятнадцати шагах, должны были находиться датские охранники. Если бы ему разрешили бегать в парке, то и Уолли, и Дугу, и датчанам . ... Он наслаждался поездками и возможностью размять шаг, потому что одна из датчанок почти всегда была женщиной с большой грудью, и иногда, если он замедлялся, она догоняла его, и это нравилось ему больше всего, потому что, когда шел дождь, ее футболка прилипала к телу, и он мог помечтать: пытался с ней поболтать, однажды зашел так далеко, что притворился, что у него волдырь на пятке, который нужно осмотреть, но она внезапно позвала своего коллегу, волосатого и вонючего парня, подойти и осмотреть кожу, и он был вознагражден злобным взглядом, как будто у нее была мозоль на пятке. он был не более чем пятном собачьего дерьма на своем ботинке. Он мог бы с уверенностью сказать, что у него не сложились какие-либо отношения ни с Бенедиктом, ни с Уолли или Дугом, ни с кем-либо из датчан, находившихся дальше по улице в закрытом фургоне. Его характер с каждым днем становился все более вспыльчивым.
Игорь мог спрашивать небрежно, а мог кричать или визжать во весь голос. Тот же вопрос, только с небольшими вариациями.
“Когда мы выберемся из этого дерьмового места? Когда я поеду в Британию? Почему я все еще здесь?”
Двое надзирателей пожимали плечами, как будто это было не их дело. Бенедикт делал печальное лицо и жестикулировал руками, показывая, что он беспомощен принять решение такого уровня. Было предложено множество оправданий: срыв рождественских каникул, реорганизация подразделения, его все еще оценивали. Ему просто нужно было немного больше терпения.
И сказал ли он это, прокричал ли, был только один ответ. “Тогда я возвращаюсь. Потом ты открываешь дверь, приезжает такси, ты оплачиваешь мой проезд до аэропорта, там есть пересадка в Копенгагене на Петербург, и я еду домой. Ты проявляешь ко мне хоть какое-то гребаное уважение, или я возвращаюсь. ...” Отвечал Бенедикт, а не другие, и всегда один и тот же призыв к “еще немного терпения”.
С приходом Монтгомери все изменилось. Примерно каждые две недели прилетал большой человек. Его звали Дэнис Монтгомери. Они звали его Монти. У них были исчерпывающие сеансы, которые записывались на пленку, вопросы касались как его профессионального опыта в ГРУ, так и мотивации его побега. Игорь заметил, когда губы Монтгомери сузились и сквозь них с легким шипением вышел воздух, а сигарета, постоянно зажатая в его пальцах, затянулась сильнее, и он понял, что не смог дать удовлетворяющий ответ, что открыло новую ветвь вопросов. Само собой разумеется, что он потерпел бы неудачу, все еще терпел неудачу и будет продолжать терпеть неудачу, потому что он был всего лишь офицером среднего звена в ГРУ, а не высокопоставленным человеком, не рассчитанным на быстрое продвижение по службе. Ему не сказали в лицо, что он потерпел неудачу, или что он разочарован. Чувствовал это, знал это. Но в то утро, когда они завтракали, ему без лишней помпы сообщили, что на следующий день запланирован отвлекающий маневр. Как будто это был одноразовый прием . ... и минимум объяснений.
Они должны были ехать на юг. Они пересекут границу, покинут Данию и отправятся в Германию. Отправятся в Гамбург. Он отправился бы в безопасное место, и Игорь прочитал бы лекцию в зале, заполненном представителями немецкой полиции и сотрудниками аппарата безопасности, о методах и целях своего бывшего подразделения, ГРУ.
- Сказать им что?
Бенедикт широко взмахнул рукой. “Обучение, тактика, приемы. Все ваше шпионское мастерство. Подлинность превыше всего. ... Они тратят свою профессиональную жизнь, беспокоясь о таких людях, как ты, Игорь, и о том, чего ты можешь достичь – и ты будешь стоять перед ними, дышащий и живой. Ты с нами четыре месяца и заслуживаешь смены обстановки. Развлечь их. Должно быть проще простого ”.
– Я сделаю это, и тогда мы отправимся – наконец-то - в Британию?
Ответа не последовало. У Бенедикта была очаровательная улыбка. Игорь подумал, что это похоже на улыбку банкира, у которого просят дополнительный заем и который не желает ни соглашаться, ни отказываться. Игорь ушел в свою комнату: что надеть и что сказать.
В гардеробе были серый костюм и темно-синий костюм, а также куртка, в которой он дезертировал, отправившись в отель "Копенгаген". Также в шкафу были четыре рубашки, чистые и сложенные, но не выглаженные, нижнее белье и стопка носков, а также дополнительная пара ботинок на шнуровке и кроссовки для бега трусцой. С собой он взял только рукоятку и то, что было у него за спиной. Остальное они купили . ... Бенедикт руководил, Уолли измерил, Дуг записал размеры, и они отправились за покупками. Он полагал, что это будет для него шансом достичь статуса ключевого игрока в новых холодных отношениях между его старой страной и тем местом, где, как он предполагал, он теперь будет жить, и жить хорошо. Он привез достаточно одежды на одну - две ночи, а затем ожидал, что его будут водить – как своего рода знаменитость – по магазинам в районе Пиккадилли и Риджент - стрит в Лондоне, а также по Джермин - стрит и Сэвил - роу, заставят почувствовать себя кем - то особенным и ценным . . . Одежда в гардеробе была недорогой по датским стандартам. Он одевался тщательно и производил наилучшее впечатление, какое предоставляла возможность . . .
Его однокурсникам прочитали лекцию, когда они собирались выходить из Военно-дипломатической академии, престижного учебного центра ГРУ по Народному ополчению, и им рассказали о том, на какие отчаянные меры пойдут западные агентства в попытке ниспровергнуть их, какие взятки будут предложены, какими деньгами и обещаниями будут осыпаны лица офицеров. К Игорю никто никогда не обращался - ни в Москве, ни в Ливане, ни в Копенгагене. Ему никогда не делали никаких предложений . . Решение дезертировать было его собственным. Без всяких побуждений. Ряд причин заставил его отправиться на этот пляж, где сотрудникам разведки его посольства было общеизвестно, что Гриффин, начальник резидентуры Великобритании, почти каждый вечер выгуливает свою собаку.
Наконец-то есть за что уцепиться. Наконец-то и чертовски вовремя. Он прикинул, какую одежду ему надеть и что сказать.
Это была огромная, похожая на пещеру железнодорожная станция. В нем рассказывалось о путешествиях из Москвы на восток страны, далеко за Урал и через Сибирь, а также о множестве временных изменений. Архитектурный облик станции практически не изменился со времен царей. Послышался шум: объявления по громкоговорителям, визг тормозов двигателя, нарастающий рев дизельных турбин, крики пассажиров и продавцов фастфуда.
Алексей сошел с поезда, перекинув рюкзак через правое плечо. Он огляделся по сторонам.
Онемение охватило каждый сустав его тела. Он провел в поезде двенадцать с половиной часов. У него болели лодыжки и колени. Все эти часы он просидел на жестком сиденье в переполненном салоне, пока паровоз тащил вереницу вагонов по 798 километрам пути. За все время путешествия он только раз встал со своего места и отправился на поиски туалета. У него болели локти, плечи и шея.
Он покинул свой дом и рабочее место в городе Кирове в двадцать пять минут второго ночи. Холод обволакивал его, иней и снег покрывали землю. Он сидел прямо, потому что не было возможности растянуться на сиденье с тонкой обивкой. Поезд пришел точно в назначенное время.
Дисплей на стене перед ним показывал время: несколько минут третьего пополудни. Он добрался до многолюдного, шумного, суетливого Ярославского вокзала в восточной части столицы. Большинство из тех, кто ехал в том же поезде, люди, жившие на краю сибирской пустоши, ахнули бы от размеров и роскоши железнодорожной станции. Его собственная пауза была короткой; ему не нужно было оглядываться по сторонам.
Он совершал это путешествие каждые две недели. Каждые вторые выходные он ходил на вокзал в Кирове, покупал билет и бронировал место, и получал скидку из-за характера своей работы. Он чуть не споткнулся из-за боли в коленях. Он выгнул спину, попытался повернуть голову.
Маневры не были направлены на то, чтобы вернуть его телу большую гибкость. Он нарушил правила того, что называлось ремеслом. Двадцатичетырехлетний Алексей, работавший клерком, быстро осваивал необходимые дисциплины. Он пытался делать то, что ему говорили, и не мог. Они уточнили, что он никогда не должен показывать, что ищет хвост; еще хуже было предпринимать очевидные действия по уклонению, если он считал, что находится под пристальным наблюдением. Он должен был казаться таким же естественным и расслабленным, каким был бы любой молодой человек, приехавший в центр Москвы, чтобы провести выходные со своей матерью: не должен был крутить головой, оглядываться по сторонам, воображать, что видит подтверждение. Они могли быть там, этого было достаточно, чтобы у него перехватило дыхание, на затылке выступил холодный пот, а ноги, казалось, онемели.
Мэгги сказала, чтобы он не волновался.
Мэгги сказала ему, что она вела за ним контрнаблюдение, когда он в последний раз садился в поезд, направлявшийся в столицу. Он был уверен в этом, в "хвосте", когда две недели назад пришел на Ярославский вокзал. Мэгги была осторожна, не подтвердила, не опровергла.
Мэгги была связующим звеном ... Он снова огляделся. Остановился, повернулся, скрутился, позволил своим глазам блуждать по множеству лиц и особенно высматривал любого, кто отводил от него взгляд, или был поглощен ежедневным выпуском спортивной газеты, или кто рассматривал каждую запеченную булочку с салатом в киоске, когда все более свежие были бы распроданы несколько часов назад . ... Если бы они решили забрать его, это было бы жестоко. Он множество раз видел, как это разыгрывалось в телевизионных новостях. По телевизору сказали, что там был специальный отряд, который работал только на ФСБ, и их опыт был исключительно в области устранения предателей. Возможно, это будет главная статья по телевизору в тот вечер, а может быть, ее отложат до воскресного вечернего выпуска новостей . . .
Мэгги, толкая коляску, сказала ему две недели назад, что он дал волю своему воображению, а это неразумно; на мгновение она крепко сжала его руку, потом отпустила и перешла дорогу, а потом она, коляска и ее маленький сын исчезли.
Началом будет кадр с камеры наблюдения, на котором он идет по вестибюлю станции, и будут моменты, когда он, казалось, ныряет из поля зрения камеры. Затем его снова выхватывали, и на несколько секунд фокус мог ослабевать, но затем он усиливался. Возможно, был шанс признать свою вину по тому, как он украдкой оглядывался по сторонам и пытался убедить себя, что подозрения необоснованны – на этом этапе в голосе телеведущего слышался почти смешок. Они позволяли ему покинуть станцию, и он выходил на зимний воздух, и тот сильно дул ему в лицо, и его зубы могли начать стучать, а ноги дрожать: не от холода, а от чувства вины, а вина порождала страх. Он бы вышел со станции, оставив ее грандиозную архитектуру позади, и, возможно, увидел бы фургон, который медленно затормозил перед ним, с удовольствием припарковавшись дважды, а перед фургоном стоял бы седан с темными окнами для уединения. Открываются задние двери фургона и боковые двери машины, и появляются мужчины, все в масках, одетые в черное, и у всех оружие на ремнях. Люди вокруг него разбегаются, потому что не хотят в этом участвовать. Кто-то мог подойти сзади, приближения не ожидалось, и раздался бы сокрушительный удар сзади по ногам, и Алексей упал бы, и брусчатка – старая, выщербленная, в пятнах, пролежавшая здесь сорок лет – бросилась бы ему навстречу, и еще больше людей набросились на него, и его руки наполовину вывернулись из суставов, и его щека и подбородок снова ударились о землю, и дыхание вышибло у него из легких. Наручники на его запястьях и беспричинный удар по задней части шеи, смягчающий его, – и его потащат к фургону, приподнимут и швырнут внутрь, и его тело заскользнет по металлическому полу, а он соскользнет к переборке. Он мог видеть оператора, который снимал это, а мог и нет. В углублении в каблуке его правого ботинка была флешка. Им может потребоваться десять минут, чтобы найти его, а может, и меньше.
Он не видел хвоста, не мог подтвердить, что за ним следили. Но он верил, что он там был.
На тротуаре, в ожидании автобуса, его тошнит. Он выплюнул свои кишки и вылил рвоту в канаву, а те, кто был рядом с ним, смотрели на это с отвращением.
Он пошел навестить свою мать.
Фрэнк сидела за боковым столиком и печатала на своем ноутбуке.
Если у Фрэнка и была семья, к которой она испытывала хоть какую-то привязанность, то это было здесь. Не то чтобы она выбрала любовь или дружбу с теми, кто приходит каждое утро и кому есть что рассказать об увлечениях, семьях, праздниках или . ... это было здание с его лабиринтами коридоров и рабочих зон, целое сооружение. У нее не было семьи на улице: ее отец ушел из дома, когда ей было два года, и занялся бегом. Когда Фрэнку было девять, ее мать слетела с велосипеда и попала под колеса встречного транспорта. Ее воспитывали бездетные Рекс и Пруденс, дядя и тетя . . . никакого веселья, никакого озорства, никаких эмоций. Она никогда в жизни не плакала, ни разу в жизни не пробовала на вкус влажную соль слез.
Требовалось принять решение. Вопрос о Сашкорде требовал разрешения. Операция в Дании по размещению, охране и ублажению маленького попрошайки выкачивала деньги. Давление с верхнего этажа требовало прогресса.
За длинным столом никто из тех, кто пришел в то субботнее утро, не заметил присутствия Фрэнка. Ее не спрашивали, поняла ли она что-то невнятное в сторону или ее прервали, и не ожидалось, что она будет жаловаться, если реплика будет сокращена или останется незаконченной. Предполагалось, что она разберется в том, что сказал каждый из них, исправит грамматические ошибки, проследит за пунктуацией, исправит синтаксис и орфографию, сотрет ненормативную лексику и клевету. Это было то, что она сделала.
Самыми легкими мишенями были те, что находились по ту сторону моря.
Чизвелл сказал: “Мне не нравится это говорить, но сейчас не время ходить вокруг да около ответственности. Все зависит от Гриффа . ... он должен был остановить его, оттолкнуть, позволить нам пососать и попробовать то, что предлагалось. Грифф неуклюже повалил нас ”.
Баркер сказал: “Я не получаю никакого удовольствия, указывая на очевидное. Посмотрите на Гриффа. Управляет небольшой радиостанцией. Должно быть, мечтал об одном хорошем дне до того вечера, когда ему вручат графин с шерри, или что там это такое в наши дни, и отставка поглотит его. В целом, слишком нетерпеливый. Финансовая проблема является бременем для нашего отдела, и она должна быть решена ”.
Саймондс сказал: “Называйте вещи своими именами, от маленького Бенедикта мы получаем меньше, чем ясности. Ради Бога, что они там делают весь день? Пьем Пилснер? Играем в футбольные пулы? Мы ничего не получаем взамен . . . кажется, он тратит все свое время на отправку бесконечных сообщений, передающих стоны Сашкорда о том, что его не привозят в Великобританию. Что касается меня, то я думаю, что давно прошло то время, когда Бенедикту следовало ударить розгой по спине нашего русского друга”.
Тони сказала: “Должна сказать, я бы подумала, что для многих из вас – Гриффина тогда и Бенедикта сейчас – было совершенно очевидно, что у нас кот в мешке. Доверился ему . . . Я должен сказать, что если бы я был там - если бы эта чертова помощница по хозяйству не бросила меня – тогда я бы вдохнул во все это немного здравого смысла. Грифф - полный придурок, и его чрезмерно продвинули. Честно говоря, таких людей, как Бенедикт, с минимальной степенью таланта, никогда не следует нанимать сюда. Нам нужна уборка, нужно хорошенько вымыть конюшни . ... Я бы сказал, возьмите булавку и вращающийся глобус, закройте глаза и сильно вращайте его, сосчитайте до трех и воткните булавку – отправьте туда Sashcord. Забавно, если булавка приземлилась в центре Сибири . . . Извини, просто моя маленькая шутка. В любом случае, брось его.
Фрэнк была отчаянно корректна в детстве, подростке, студентке. Никаких истерик, никаких истеричек, смеялась только тогда, когда от нее этого ожидали. Случайно услышала, как репетитор описал ее как “достаточно милую, симпатичную, но, к сожалению, довольно скучную”.
Единственным среди них, кого, по ее мнению, стоило послушать, был Монти. Дэнису Монтгомери всего 40 с небольшим, но он лучший из них с точки зрения лаконичности, ясности - и всегда прост в расшифровке. Из записанных ею документов она знала, что он дважды отказывался от “болтающихся”, знала также, что всепоглощающим интересом его жизни была демонстрация моделей поездов, путей, паровозов и станций, размещенных на чердаке его дома. Знала также, что он никогда не смотрел на нее, никогда не впитывал ее внешность от лодыжек до шеи, где было разбрызгано очень небольшое количество туалетной воды. Она не подняла глаз, просто напечатала.
Монти сказал: “В мое время у нас были перебежчики, которые были платиновой ценности. Пеньковский, Гордиевский, Поляков и Попов. Длинный и выдающийся список, все предатели своего народа и все бесполезные. И у нас были те, кто не смог подойти к цели . . Я рассматриваю проблему под другим углом. Дезертирство, программа, которую мы запускаем, Переселение, в значительной степени является моментом провала. Начните с этого ”.
- Значит, мы ничего не предпринимаем?
- Позволить Гриффину взять свой графин, или дорожные часы, или серебряный карандаш, что угодно, и продолжать выплескивать дозу на закат?
“Это должна быть конечная игра, она стоит слишком дорого, а все, что мы получаем взамен, - чистый лист бумаги”.
“Уволь его за то, что я сделал на той неделе с помощницей по хозяйству, маленькая сучка. Избавься от него, положи чек ему в карман и отмахнись от него.
- Нам не нужны перебежчики, - сказал Монти. Все они - заноза в заднице. Отвезите их в Форт, разместите в квартире, проведите допрос, большую часть которого мы уже знаем, а потом они выложат нам старые материалы. Они больше не сидят за своим столом, не считывают декодированные и классифицированные сигналы, не в состоянии оценить новое мышление, новые стратегии. Они дезертируют и сразу же становятся старомодными. Но мы обязаны проявлять осторожность”.
Плохо замаскированный зевок Чизвелла.
Взгляд Баркера на свои наручные часы.
Саймондс отбивает карандашом барабанную дробь по столу.
Тони поковыряла в зубах, затем налила еще воды.
Монти сказал: “Мы обязаны проявлять заботу. Не из альтруизма, а из личных интересов. Не из сентиментальности . ... Я не хочу, чтобы перебежчик здесь ныл, что ему следовало встретиться с монархом и приколоть к его груди медаль, и ворчал по поводу еды, и что ему не с кем трахнуться. Я хочу, чтобы он был нам полезен. Где он работает. Где он продолжает работать. В ФСБ, в СВР, в личном кабинете Влада, в ГРУ. Хочу, чтобы он был рядом, присылал нам пакет с вкусностями, поддерживал контакты щетки в рабочем состоянии и отправлял мертвые письма. ... Наилучший шанс на это – если наш мальчик – или наша девочка - поверит в абсолютную честность того, что мы говорим ему, ей. Выбросьте это бесполезное существо, и разнесется слух, что мы не верим в обязанность заботиться. Ценность исчерпана, полезность исчерпана, и мы больше не заинтересованы. У нас есть агент на месте, и половину дней в неделю он чуть не пачкает свои трусы, если считает себя уязвимым. За что он цепляется , так это за наше поверхностное обещание , что мы позаботимся о нем , если ситуация станет слишком тяжелой . ... Итак, он сидит в какой-то жуткой многоэтажке, дрожа от вполне оправданного страха, а телевизор включен, и появляется старина Сашкорд – Игорь, который был второсортным майором в ГРУ, – и рассказывает марионеточному интервьюеру, что он только что несколько месяцев терпел дерьмо от этих лживых ублюдков в Лондоне. Мы застряли с ним . . .”
Высоко в здании, известном среди тех, кто там работал, как Аквариум, высокопоставленный человек сидел за своим столом и убеждался, что планы, разработанные его подчиненными, были хорошо продуманы.
Он носил звание бригадира, но его авторитет простирался далеко за пределы параметров, обычно доступных человеку такого уровня. Вероятно, мать называла его по имени, но она была вычеркнута из его жизни тридцать лет назад. Фамилия, на которую он откликался, была Волков, и за его спиной его называли, без необходимости объяснений, Волком. Его имя произошло от слова, обозначающего обыкновенного серого волка, тысячи которых до сих пор обитают в России. В современной Москве он был возвратом к давним временам: он не был высокопоставленным чиновником, ответственным за управление комплексом ГРУ, не пользовался вниманием Президента Федерации и не контролировал бюджет, льющийся как из помойного ведра. Он был ретроспективой, потому что – проще говоря – он определил, какие осужденные враги государства были следующими в очереди на отправку на встречу со своим Создателем, в каком порядке и каким методом убийства. Волк, по мнению тех, кто дал ему это имя, был не открытой личностью, а существом хитрым и изворотливым, которое оставалось вне поля зрения, которое выслеживало, которое могло создать конечную зону и оставить незначительные следы своей личности.
Мало кто в более роскошных рабочих покоях над ним интересовался деталями того, что он приводил в движение. Знать меньше всего, иметь возможность правдиво заявить о своем невежестве, было предпочтительнее. Имена легли на стол Вулфа, едва ли достаточно большой, чтобы быть функциональной, и он разработал стиль смерти: всегда в надежде, что это вызовет максимальный страх у противников режима, будь то на территории Федерации или далеко за пределами России. У него было мало физических качеств военного и еще меньше тех, которыми обладали старые парни из "Вымпела", за которыми он следил по расплывчатым контрактам. Когда он зашел в метро и начал свой путь на работу, мужчины и женщины в городе, старые и молодые, нарядно одетые, в беспорядочной одежде студенческих масс, не обратили на него ни малейшего внимания. ... незначительный, без присутствия и ауры авторитета, невысокого телосложения, с очками без оправы на переносице и лысеющей головой.
Количество входящих и исходящих сообщений было сведено к минимуму, чтобы те, кто следил за его усилиями, не смогли получить никаких свидетельств всплеска трафика. Он считал концепцию исполнения хорошей. Возможно, он проклинал то короткое время, которое у него было в распоряжении, но мог с этим смириться. Ему нравились люди, которые сейчас находились на станции, он считал их компетентными и решительными. Самое главное, он считал, что каждый из них мог посмотреть в лицо человеку, которого они собирались убить, улыбнуться, увидеть, как распространяется страх. Сам президент никогда не был двусмысленным в своих требованиях к программе, курируемой the Wolf, и в своей оценке цели: “Он просто шпион, предатель Родины. Подумайте об этом как гражданин. Как бы вы отнеслись к тому, кто предал вашу собственную страну? Он просто подонок ”. Он мог считать, что его спина прикрыта, но эта защита может оказаться недолгой, если работа будет провалена. Ему дали эту роль после хаотичного провала попытки покончить с жизнью другого “предателя", живущего в пригороде британского кафедрального города. Провал был недопустим. Тень неудачи может подорвать здоровье человека в столь высоком звании, как бригадный генерал. У него были люди на местах, хорошие люди, с хорошей мотивацией и с историей надежности.
В то субботнее утро последствия неудачи его не волновали. Он был удовлетворен тем, что детали мягко, неумолимо вставали на свои места.
Обычно Гюнтер работал в полицейском участке на северо-западе Гамбурга, который назывался полицейским комиссариатом 27 на Коппельштрассе. Ему было двадцать три года. Он выбыл из программы обучения четыре месяца назад. Его нынешней девушкой была Урсула: Урсула работала в парикмахерской в центре города. У нее были жилистые пальцы, тонкие, ухоженные ногти. То, что он ей понравился, несмотря на прыщ у него на подбородке, поразило его. Боясь потерять ее, он проводил с ней большую часть своего свободного от службы времени. В ту субботу она была в отъезде с семейной группой в портовом городе Киль, но должна была вернуться в воскресенье, и вечером они планировали сходить в клуб и потанцевать. Пока ему не написал начальник полиции.
Ему пришлось выполнить дополнительное задание в воскресенье вечером.
Возможно, если бы Гюнтер не был амбициозен и не стремился прогрессировать в выбранной им карьере, он мог бы сослаться на грипп или поврежденную связку колена. Он этого не сделал, не привел никаких оправданий, которые попахивали бы обманом. В сообщении полицайобермейстера не уточнялось, какие обязанности от него потребуются, но говорилось, что он должен быть в полицейском управлении в приятном пригороде Альстердорфа и что ему следует ожидать участия в работе до десяти часов вечера. В тот же вечер в округе Ангальт была запланирована демонстрация зеленых, и он предположил, что силы были растянуты, а также предположил, что он не сможет связаться с Урсулой, когда придет с работы.
Он выругался и позвал ее.
На звонок ответили. Послышался смех, смех молодых мужчин и молодых женщин. Затем шушуканье, требующее тишины, и приглушенное хихиканье. Затем раздался пронзительный голос: “Это он, это ваш маленький мальчик-полицейский?” И снова шушуканье, и еще приглушенный смех, и он подумал, что это звучит неподобающе для семейной компании, с которой она якобы ехала в Киль на день рождения любимой тети. Он задавался вопросом, исчерпали ли себя их отношения. Он мог бы стать предметом насмешек, когда она была в другой компании друзей; она могла бы сдвинуть брови, согнуть пальцы и пощелкать своими прелестными ногтями, которые так сильно подорвали его решимость, могла бы . ... Он отключил звонок.
Он разглаживал складки на своей форме. Было бы правильно, если бы он работал в штаб-квартире, выглядеть наилучшим образом. Обратят ли на него внимание? Маловероятно, но больше шансов быть выделенным, если его внешность покажется неопрятной. Гюнтеру нравились автомобильные погони и погоня за ворами, и его возбуждали сирены и позвякивание тяжелого пистолета на бедре. Дежурство в центральном офисе полиции Гамбурга давало лишь небольшой шанс на выброс адреналина. Небольшой шанс? Он поправил себя. ... ничтожный шанс.
Он отправил текст подтверждения своему полицеймейстеру. Корректно и официально. Он будет там. Прогноз погоды на вечер воскресенья был мрачным. Он предполагал, что такой младший офицер, как он, не будет находиться внутри здания в тепле и сухости. Предполагал, что он будет снаружи, вглядываясь в проливной дождь и, вероятно, не понимая, зачем он здесь и что ищет.
Он подумал, что вряд ли снова увидит Урсулу.
Машина была на высоте.
Они подошли к нему с опаской, не потому, что взять машину было бы для них проблемой, но оба опасались усиленной системы сигнализации, с которой они были незнакомы.
На улице было темно, и движение было редким. Это был “беконный пояс” Гамбурга, где дома были большими, сады - глубокими и раскинутыми, а владения были окружены высокими стенами и воротами с электронным управлением. На месте были установлены камеры, которые прикрывали эти ворота, но правила требовали, чтобы в объективы не попадала улица, бордюры или тротуары.
Салон-кар привлек внимание двух мужчин - одетых в темное, в перчатках, а теперь и в балаклавах, надвинутых на лицо, – потому что он подходил для этой цели. Это были Анатолий и Константин. В двух километрах отсюда, дальше на север, на окраине города, находился Леонид, который обычно носил форму полного полковника, но в этот вечер, в сумерках, на нем тоже был черный комбинезон и черная маска, и он сидел в фургоне без опознавательных знаков. По телефону ему показали машину. Он разрешил ее забрать.
Он мог принадлежать неожиданному посетителю по этому адресу, или внутри могло проходить общественное собрание, и парковка на подъездной дорожке была уже заполнена. Для них это не имело значения. Выбранным автомобилем был Mercedes-Benz. Моделью был Mercedes-Benz CLS C257. Дорогой. Им сказали, что требуется “лучший автомобиль в линейке”. . . по причине, которую хорошо знали и Анатолий, и Константин. Любой автомобиль в ценовом диапазоне, близком к 100 000 евро, был уязвим для внимания любого ребенка пятнадцати-шестнадцати лет, желающего его приобрести. Анатолий и Константин были ветеранами конфликтов, и они знали, как брать машины, когда они им были нужны, – вероятно, оба были такими же опытными, как подростки, жившие за счет торговли. У Константина был полный карман устройств, которые могли вызвать короткое замыкание в системе сигнализации, а у Анатолия был универсальный ключ, который был бы у любого уважаемого автодилера.
В тишине двери автомобиля открылись, двигатель завелся. Быстрый разворот на улице, и они уехали. Они встретятся с Леонидом и фургоном и вместе поедут в арендованный гараж на востоке Гамбурга, рядом с аэропортом.
Позже, когда ночь опустится на улицы, они отправятся на поиски другого автомобиля, чтобы снять с него номерные знаки. Затем они отправлялись забирать груз, который должен был перевозить этот качественный седан Mercedes-Benz, вещи военного назначения . . . Ночь была долгой и напряженной. Каждый из них – двое суровых мужчин, служивших в войсках специального назначения "Вымпел", и элегантный и образованный полковник высокого полета из разведывательного подразделения регулярной армии – понимали, что порученная им работа имеет важность: речь шла об отправке сообщения, о протяжении руки. Полковник Леонид рассказал им о цитате, приписываемой чернокожему боксеру, американцу, о его следующем противнике. Он может убежать, но не может спрятаться. Это было бы ясным посланием, достойным улыбки или холодного смешка.
Алексей был со своей матерью.
Как и любая другая пара, родитель и взрослый ребенок, медленно продвигаются к торговому центру.
Немногое из роскоши, охватившей центральную Москву, просочилось так далеко. Они свернули в торговый центр. В витринах были выставлены дешевые джинсы, дешевые зимние пальто, дешевые свитера, дешевые ботинки. Там была аптека, где продавались недорогие лекарства и косметика по низкой цене, мини-маркет, где продавались основные продукты питания, почти свежие овощи и упакованное мясо; и был магазин, где продавался опиат, в котором так нуждались многие, – широкоэкранные телевизоры. Чтобы добраться до торгового центра, они миновали декоративные старые фонарные столбы времен сталинского режима или Хрущева . . . Через дорогу, с тремя полосами движения в каждом направлении, Алексей увидел девушку с коляской; она остановилась, намереваясь рассмотреть подержанные японские машины, которые были плотно набиты на привокзальной площади. Он удивлялся, проглатывая ее образы, что она казалась такой спокойной. Какой была его мать . ... не проявлял никаких признаков стресса, который скручивал разум Алексея и пронизывал его тело.
У него были основания испытывать такой уровень стресса; он был главным участником заговора.
Его мать была удобством, маскировкой. Девушка с коляской, которая, казалось, была увлечена "Ниссанами", была курьером и не имела никакого значения. Заговор зависел от него. Он был источником. Без него и того, что он носил в своем ботинке, в углублении на каблуке, они были неуместны. Он был центральной точкой . ... Поскольку он находился на этой территории, он знал, что было бы для него, если бы у этого воображаемого фургона распахнулись задние двери, а двери салона распахнулись, если бы люди в черном с лицами в масках вышли из своих укрытий и напали на него. Удары по лицу и почкам, острые стальные наручники, синяки от ударов о металлический пол фургона. Вой сирен. Водители отъезжают. В таком фургоне, с такой скоростью, шумом и вращающимися синими огнями, должен был бы находиться известный заключенный.
Юрист? Какой-нибудь чертов шанс. Зачитают его права? Их не существовало, поэтому зачитываться не будут. Еда? Отвратительно. Сон? Никаких шансов. Они допрашивали его весь день и всю ночь, светили ему в лицо фонарями и заставляли стоять бесконечные часы или лежать на полу камеры в собственном дерьме. Сможет ли он промолчать? Слабая надежда. Они могут употреблять наркотики или полагаться на деревянные дубинки, или пощечины, пинки или тычки. Он не думал, что смог бы долго продержаться, если бы его держали в комнатах для допросов на Лубянке. Мог бы кричать, чтобы они прекратили, мог бы выкрикивать имена, даты и детали материала, который он передал на флешки памяти. Его матери, если у нее после допроса осталась хоть капля здравого смысла, лучше всего было бы отречься от него . . . А остальные? Те, на кого он работал? Девочку, которую он знал как Мэгги, с коляской и ребенком, которому скоро исполнится девятнадцать месяцев и которого назовут Гектором, продержат не дольше ночи в такой же камере, как у него, затем передадут под опеку сотрудника службы безопасности посольства и отвезут обратно в современное величественное здание на Смоленской набережной, дадут время упаковать ее вещи и игрушки маленького Гектора, а затем посадят на рейс в Лондон . . . Днем позже ее босс - Люсинда – последует за ней. Дипломатическая размолвка всплывет на поверхность, но вскоре будет забыта. Не Алексеем. Если бы он был все еще жив, если бы он не скончался от нанесенных травм, он оставался бы искалеченным душой и телом в течение многих лет, или месяцев, или, возможно, всего нескольких недель, пока смерть не забрала бы его . ... У него были причины подпитывать стресс.
Ему следовало остановиться. Следовало взять мать за руку и помочь ей спокойно стоять рядом с ним. Затем следовало сделать вид, что он оглядывается назад, просто приостановившись, делая это с вынужденным спокойствием. Развернулся и посмотрел на людей, которые, он был уверен, следовали за ним. Он этого не сделал– но он бросил взгляд через улицу и проследил за девушкой, когда она появилась, а затем исчезла, затерявшись между грузовиками и автобусами, легковушками и торговыми пикапами. Девушка стояла на светофоре. . . он считал ее чудом и умницей.
Мэгги работала младшей в офисе посольства. Он знал, что ей поручили встретиться с ним, потому что его опасения, что он находится под наблюдением, предупредили женщину, которая была его первоначальным контактным лицом, его куратором. Знал, что это чудо, что ему попалась симпатичная девушка, обладающая шармом, уверенностью и озорством. Знал, что она умная, потому что ее одежду покупали в уличных киосках, а коляску забрали с заваленной мусором площадки рядом с детской площадкой, и ее, должно быть, ремонтировали внутри посольства. Она хорошо разбиралась в деталях и вызвала машину, чтобы ее встретили и погрузили багги в багажник на боковой улице, не освещаемой камерой. Если бы он был достаточно близко к ней, чтобы разглядеть детали кожи ее щек и лба, то заметил бы бледную пудру, похожую на кулинарную муку, которой она посыпала свое лицо. В результате она выглядела как любой другой бледный, унылый ребенок с ребенком и, вероятно, без работы, имеющий законное место на этой улице и в торговом центре.
Сделал это хорошо . ... Он видел, как она сильно высморкалась в салфетку, затем вытерла ею лицо ребенка, и у нее была усталая, изможденная улыбка, когда она ждала на перекрестке, пока переключится светофор. Это был сигнал, что она верит, что за ним не следят.
В торговом центре Алексей стоял у магазина, в котором продавалось мало фруктов, но были хорошие запасы корнеплодов, капусты и белокочанной капусты. Мэгги прошла мимо него с коляской и вошла в дом вслед за его матерью. Прижавшись к его матери, она начала пробовать продукты, хорошую еду по разумной цене.
Кажущееся случайным замечание женщины постарше женщине помоложе, возможно, о качестве брюквы или репы, а затем медленная усталая улыбка на лице матери и взгляд в коляску на спящего ребенка. Алексей зашел в дом, и Мэгги могла бы спросить его, какая из свеклы выглядит лучше всего, ведь она всегда была любимым блюдом для супа. Он наклонился и присел, потому что шнурок на ботинке развязался, и это дало ему возможность отогнуть каблук кроссовки и извлечь клюшку. Он выпрямился, осознав, что его дыхание участилось. Который зашел в овощную лавку и стоял среди продуктов с вздымающейся грудью и широко раскрытыми глазами . . .? Алексей сунул руку в коляску, и его пальцы коснулись подбородка маленького Гектора . . . это был контакт кисти. Обмен несколькими словами, незнакомые люди предлагали любезности, и они расходились в разные стороны. Его мать подошла к прилавку, чтобы заплатить за картошку, роясь в сумочке, потому что деньги имели значение. Деньги имели значение, потому что Алексей ничего с них не взял. Он предположил, что мог потребовать тысячи американских долларов за то, что носил с собой флешка во время каждого визита в Москву. На мгновение палка коснулась лица ребенка, но Мэгги наклонилась, разгладила его одеяло и поправила брезентовый чехол на коляске, защищавший от ледяного зимнего ветра.
К нему подошла мать. Он взял у нее пластиковый пакет. Они ушли.
Его мать сказала: “Это была красивая девушка. У тебя должна быть такая девушка”.
Он не мог сказать: “Она думает, что за мной может быть хвост, а может и нет. Она не знает. ... она говорит мне сохранять спокойствие. Она говорит, что в ее офисе все восхищаются мной и уважают.”Вместо этого он сказал: “Она не была уверена, какое из растений свеклы самое лучшее. Я сказал, что тот, что у нее был, был хорош.
- Я думал, вы могли знать ее, по крайней мере, видели раньше.
“Никогда – Откуда бы я ее знал, где бы я ее видел? Хорошенькая? Я не заметил”.
Теперь в его жизни было так много лжи. Лгал в офисе, где он работал, своим коллегам и линейному менеджеру, а теперь он лгал своей матери, которая считала его всего лишь послушным мальчиком, приехавшим повидаться с ней: просидел двенадцать с половиной часов в поезде в одну сторону, чтобы побыть со своей матерью, и солгал ей также о девушке, отрекся от нее – и боготворил ее. Он надеялся, что увидит Мэгги на следующий день, ему нужно было о многом спросить ее – спросить, потребовать. . . чувствовал слабость, страх. Они шли домой пешком, не разговаривая, им не о чем было говорить, а флешка лежала глубоко под постельным бельем в коляске и должна была быть на пути к огромному посольскому комплексу со стеклянным фасадом в богатом и комфортабельном районе Арбат. Там они прочтут то, что он украл для них.
Его жена заварила чай, а Джонас листал "Практический караван", где обычно находил статьи, которые его интересовали.
Он возник почти у нее из-под ног, должно быть, нашел небольшое пространство, где кухонные принадлежности соединялись с полом. Он на мгновение огляделся, подняв голову, подрагивая носом. Всего лишь мышь среднего размера, ничего особенного.
Чайник засвистел, в их кружках появилось молоко. Сначала разогревался чайник, а затем кипяченая вода заливалась в чайные пакетики. У Джонаса болели ноги.
Маршрут мыши пролегал по краю прямоугольника ковра к их опущенной обеденной поверхности, где их ждала тарелка с печеньем. Под раскладным столиком стояли лоток с наполнителем для кошачьего туалета и открытая корзина для переноски, в которой жил кот и куда его запирали, когда они путешествовали. Животное было норвежской лесной кошкой, такой же крупной, как и все, с густой длинной шерстью. Это была семья Йонаса и Веры, заменяющих детей. В течение многих лет ему не давали названия, но восемнадцать месяцев назад, без всякой особой причины, ему присвоили имя Олаф. Мышь пробежала мимо лотка для мусора и, казалось, направлялась к кошачьей корзинке в проволочном каркасе. На нее были устремлены большие янтарные глаза. Для кошки такого размера мышь едва ли была едой. Олаф был неподвижен, если не считать кончика его хвоста, размером со здоровую лисью кисточку, который дергался влево-вправо, что свидетельствовало о раздражении.
Чай был налит, и ему передали кружку. Он не указал на мышь, потому что Вера пожаловалась бы и потребовала действий от Джонаса. Казалось, он изучает свой журнал, но на самом деле держал мышку и кошку под пристальным наблюдением. Мышь теперь была почти в пределах досягаемости гигантской кошачьей лапы, в которую были вонзены когти, и рывок вперед поставил бы маленького зверька в пределах досягаемости его зубов.
Они зашли дальше, чем он хотел. Объехала весь остров, чуть не замерзла до смерти, увидела птиц, за которыми хотела понаблюдать, и была благословлена короткоухой совой на крыле, а пара луней прочесала камыши. Они исчерпали весь остров, были переправлены обратно в Орфорд, не посетили замок, что стало облегчением, затем он поехал, по ее указанию, в Ставертон-Тащет.
Кот был ленивым. К тому же его в высшей степени хорошо кормили. Кот никогда не бегал, если мог ходить. Он не проявлял никакого беспокойства, довольствовался лишь подергиванием хвоста. Мышь двинулась вперед, затем, возможно, поняла, что дальнейшее продвижение было неразумным: примерно такое же равное состязание, как у пехотинца, наступающего на основной боевой порядок танков. Джонас мрачно усмехнулся. Мышь проявила такую невинность. Джонас мог бы поерзать на своей скамейке, мог бы слегка кашлянуть, любого движения или звука было бы достаточно, чтобы напугать мышь и отправить ее обратно в щель у ног Веры. Джонас стоял неподвижно, молча и наблюдал . ... не гордился собой, но хотел посмотреть, как все обернется, дело о смерти было ближе к вечеру, а вокруг их фургона сгущались сумерки.
У него болели ноги, потому что она провела его дальше, чем ему хотелось. Она нашла упоминание о зарослях в путеводителе по окрестностям. Здесь росли старые дубы, часть уменьшившегося древнего леса, и многим из них было более четырех столетий, а до 200 лет назад они регулярно подвергались опылению. Их кора была шишковатой и деформированной, а из сгнивших сердцевин деревьев пророс остролист. Среди деревьев пасся скот редких пород, но Джонаса это заинтересовало больше, когда тропинка вывела их на опушку леса и за единственной полосой электрифицированного провода открылось широкое поле для свиней и их загоны в виде полумесяца. Ему понравилось изображение их морд в кормушках. Должно быть, им недавно принесли еду: животные столпились вокруг, некоторые из них стояли в кормушках. Джонас был человеком, который держался без церемоний, которому крайне не нравились привилегии, и он мог быть неприятным без особого поощрения. Неприкрытая жадность расстраивала его.
Ему понравился вид свиней , но обратный путь к машине был долгим . ... по крайней мере, на острове Хавергейт он смог заглянуть в открытую дверь убежища и понаблюдать за давно заброшенными строениями на Орфорд-Несс, которые стали источником информации об истории и исследованиях военного дела. Сорок лет назад это было бы главной мишенью для любого советского разведывательного управления – будь то “легальное” и прикрепленное к посольству, или “нелегальное”, действующее в стране под фальшивым прикрытием. Он согласился отправиться в эту прогулку с караваном, когда в качестве приманки была предложена возможность посетить эту полосу болот и гальки; место, где радар был разработан до Второй мировой войны и где Научно-исследовательский институт атомного оружия создал базу времен холодной войны и изучал науку взрывания взрывчатки вокруг плутониевого ядра, спускового механизма для детонации атомной, или водородной, бомбы . ... Для него было бы увлекательно прогуляться туда, где работали ученые мужи, где бродил старый враг, все еще остающийся врагом. Джонасу была предоставлена бессрочная отсрочка выхода на пенсию. Пару лет назад его переключили с борьбы с терроризмом и охоты на парней из ИГИЛ на проникновение в Россию. Интересная работа, и. . . он знал о “серых мышках”. Маленькое существо замерло. Один глаз Олафа, будь он полностью открыт, был бы больше головы мыши. Возможно, маленький человечек, мужчина или женщина - Джонас не знал, но предположил, что женщина, – увидел отражение своей собственной головы в этих огромных злобных глазах. Он повернулся и побежал. Олаф сделал вид , что не заметил незваного гостя . ... Глупо со стороны Джонаса было думать о “серых мышках”, но, как сказала Вера, слишком часто он казался поглощенным своим ремеслом, которому следовал, редко мог отвлечься от него или желал приложить усилия.
Он рассказал Вере о мыши. Она посмотрела себе под ноги, ничего не увидела на полу, пожала плечами и продолжила приготовления к ужину. Он сказал, что это была маленькая мышка, безобидная и серая, и собирался объяснить значение серой мышки, но не закончил предложение.
Огни в фургоне замерцали, казалось, вот-вот погаснут, затем снова ожили. Погасли еще раз, затем восстановили свою полную мощность . ... как бы предупреждая.
Снова начался дождь и поднялся ветер.
- Я же говорил тебе, не так ли? - сказал Джонас. - Мы просто наслаждались затишьем перед бурей.
OceanofPDF.com
Глава 2
Они рано ушли из Данвичского оздоровительного центра.
Ни Джонас, ни Вера не выспались как следует. Они находились на открытой местности, вокруг было мало деревьев, которые могли бы обеспечить защиту, и на них налетал сильный ветер и хлестал дождь. Джонас скорчил несчастную гримасу, одно из своих любимых выражений, и использовал знакомую цитату: “Дела пойдут намного хуже, прежде чем они станут еще хуже”, и предложил, чтобы они сделали зарядку после утреннего завтрака, потому что за ними гнался шторм.
Неудачная ночь для них обоих в раскладушке, а затем в "безбилетнике". Незадолго до рассвета Джонас проснулся и выключил холодильник. Он сделал это из-за перебоев с электричеством. Питание отключалось, затем холодильник начинал предупреждающе пищать, затем питание включалось снова, двигатель заводился, и ему приходилось работать сверхурочно, чтобы снизить внутреннюю температуру. Выключить эту чертову штуку и выдернуть вилку из розетки было его техническим решением проблемы. Это не решило проблему со сном. Движение под кроватью обеспокоило его, послышались звуки возни, царапанья. Он винил “серую мышку”, “крошечного, изящного, трусливого тим'рауса”, маленького негодяя, который не вызвал никакого интереса у Олафа.
Джонас пребывал в мрачном настроении . ... В начале их прогулки Вера обратилась к рейнджеру, который вел небольшую группу энтузиастов на прогулку по Вересковой пустоши, и мужчина – без всякой любезности, потому что они явно не были покупателями, оплачивающими проезд, - сказал, где они могли увидеть дартфордскую камышевку. Джонасу сказали, что это редкость, что увидеть такого было бы исключительной удачей, что он был размером с воробья, что трехсекундное наблюдение было бы триумфом. Джонас потакал своей жене, кивая с притворным энтузиазмом, и его разум отключился . ... Теперь его работа включала в себя еще одну большую редкость: растущее число сотрудников российской разведки, прикрепленных к посольству, которые утверждали, что занимаются “законной дипломатической деятельностью”, а не враждебным шпионажем.
Они вышли на сильный ветер, дувший с Северного моря, и его одежда прилипла к телу, а он вцепился в свою кепку.
Он полагал, что следует ценить отдых, передышку от работы. Он перешел – не совсем точно, был переведен – от борьбы с терроризмом к контршпионажу после того, как в одиночку арестовал Кэмерона Джилкса. Надев наручник на собственное запястье, он подобрался поближе к ветерану ИГИЛ, который вернулся в Великобританию с сердцем, переполненным ненавистью, и целью, которую нужно было уничтожить. Затем Джонас застегнул свободную манжету на запястье Джилкса, сидя рядом с ним в парке и производя впечатление скучного, одинокого старика, нуждающегося в разговоре: ему чуть не вырвали руку из плечевой кости до того, как прибыла подмога. Королевский суд Саутуорка приговорил Джилкса как минимум к двадцати семи годам тюремного заключения строгого режима. А Джонас? На его медали королевы за доблесть была планка, дополняющая оригинал, врученный после того, как он в одиночку разоружил подражателя-самоубийцу в комплекте с бронежилетом недалеко от здания парламента. И еще для Джонаса? Был созван второй дисциплинарный комитет, и его снова предупредили о том, что его поведение противоречит всем принятым практикам ожидания на месте прибытия обученного персонала, и снова он получил выговор.
В офисах Службы безопасности в Темз-Хаус лишь очень немногие знали подробности его участия в двух арестах. Но было признано, что он обладал, хотя и не благодаря специальной подготовке или университетскому образованию, более чем ценным нюхом. На самом деле, довольно непримечательный нос с неприятной родинкой на одной стороне, которую, вероятно, следовало вырезать много лет назад, но нос, который давал ему способность мыслить вне общепринятых рамок. В Thames House его чемпионом был нынешний AssDepDG, занимавший этаж над кабинкой самого Джонаса, в углу комнаты на южной стороне здания, на третьем этаже, с номером 13 на двери. В S / 3 / 13 у него была компания мужчин и женщин из отделения A4, группа наблюдения, которая научилась терпеть его эксцентричность, грубость и ценить его талант. Его нос, разбитый в кровь, когда Джилксу не удалось вырваться, был так же хорош, как заметил детектив из Летучего отряда, как и у любого из “ловцов воров” в классические дни легенд Скотленд-Ярда. Чтобы он не рисковал своей жизнью из-за дальнейшего нарушения правил, Джонаса перевели в Российское отделение, где он проработал два года. Немного медлительный, сказал бы он по секрету, если бы не тот факт, что он ни с кем не разговаривал в таких строгих условиях, даже с Верой. Он не говорил по-русски, никогда не был в этой огромной стране . ... Большую часть рабочих дней он просиживал в небольшом помещении с перегородкой, которое служило ему кабинетом, изучая фотографии, истории болезни и графики наблюдения за ”легалами“ и ”нелегалами" и их активами. Возможно, потому, что все это было “немного затянуто”, Джонас согласился взять положенный выходной и отбуксировать караван к побережью Саффолка на долгие выходные. То , над чем он работал ранее на этой неделе . . .
Но воспоминание вылетело у него из головы. Группа с рейнджером была в сотне ярдов впереди, застыв на тропинке, за исключением тех, кто теребил свои камеры или толкался локтями в поисках лучшей точки обзора: все были бы разочарованы. Какое-то размытое движение. Капли дождя на стеклах очков Джонаса искажали обзор. Птица подлетела к нему, и Вера положила руку ему на плечо, удерживая его неподвижно. Грудь у него была красновато-коричневая, спина тускло-коричневая, а лоб высокий, как у ботаника. Он подлетел к ним, подальше от энтузиастов, и уселся на веточку зимнего дрока. Он услышал, как Вера ахнула от удовольствия. Для Джонаса это была всего лишь очередная птица, но он был рад за Веру. Целых пять секунд она была с ними, в дюжине футов от него, а затем улетела. Джонас видел, что орнитологи смотрят на него с неприкрытой завистью. Он пожимал плечами, улыбался, гримасничал, как будто все это было просто везением. Он видел птицу, они - нет. Удача. Джонасу нравилась удача. Удача была важнее в его работе, чем знаменитое качество его нюха . ... Он гадал, как поживает маленькая серая мышка, по-прежнему ли ей везет, положил ли Олаф конец череде мышиных удач в перерывах между продолжительными приступами сна. Они поплелись дальше. И он подумал об электричестве в фургоне, когда Вера разрешит ему вернуться туда, и сумеет ли она приготовить горячую еду.
Ему нравилось общество удачи, он нуждался в ней в своей жизни, никогда не сквернословил о ней. И сказал: “Я не жалуюсь, но надвигается большая буря, поверь мне”.
Алексей выглядел ничем не примечательным. Просто молодой русский парень. Носил капюшон анорака высоко надвинутым на голову, застегнутый на пуговицы, чтобы защитить подбородок и рот, толстые джинсы и обычные кроссовки. В воздухе бушевали снежные вихри, часть хлопьев оседала на его рюкзаке, еще больше - на капюшоне. Тротуар был мокрым и грязным, и он почувствовал влагу в пятке правого кроссовка, в котором перевозил флешку. Взглянули ли на него еще раз те, кто двигался по обе стороны от него? Приближались ли они к нему или проходили мимо? Он был уверен, что за ним наблюдают.
Чувство вины грызло. У него были веские причины быть на хвосте.
Он увидел их после того, как вышел из автобуса, переполненного в тот воскресный обеденный перерыв, и начал преодолевать последние несколько сотен метров до станции пешком. Теперь он был всего в сотне шагов от экстравагантного главного входа. У него не было сомнений. Его охватил страх.
Двое из них были одеты в костюмы. Не элегантные костюмы, которые предпочитают те, кто работает толстосумом в центре столицы, а дешевые мятые костюмы, которые были униформой бюрократов, а поверх костюмов они носили тяжелые, оттопыривающиеся анораки. Они выделялись, были телеграфированы и двигались в том же темпе, что и он. Один впереди, время от времени пригибал голову поближе к воротнику, чтобы иметь возможность говорить, а в другие моменты, казалось, раздраженно чесал ухо, что указывало на то, что у него возникли проблемы с наушником. В другом ухе, на одном уровне с ним, он увидел вспышку света; они проходили мимо пиццерии, и яркий неоновый свет вырвался изнутри и осветил тускло-серую улицу, и часть света упала на устройство, спрятанное в волосатом ухе, и Алексей был уверен, что увидел свободный моток провода персикового цвета, который тянулся от уха вниз к анораку. Достаточно хорош? Определенное доказательство. У него были причины бояться.
Он был всего лишь клерком на своем рабочем месте в городе Киров. Рабочее место было филиалом важной части одной из самых секретных организаций в Российской Федерации. Младший клерк. Младший клерк, который каждые две недели находил достаточно наличных, хотя эта цифра была снижена из-за полученной им скидки, чтобы съездить в Москву навестить свою мать: поездка туда и обратно протяженностью 1596 километров.
Она находилась на противоположной стороне улицы. Она была бы похожа на любую другую молодую девушку в Москве, толкающую свою коляску и лавирующую в толпе. Она была на дальней стороне, но смогла бы увидеть то, что увидел он, и распознать это. Он подал знак. У них была небольшая библиотека из них. Он остановился. Он достал из кармана носовой платок, выстиранный и выглаженный матерью, и высморкался: это было для того, чтобы она пришла. Он вытащил из-под куртки небольшую сложенную карту улиц и изучал ее, его глаза так сильно затуманились, что он едва различал очертания отдельных улиц. Это был сигнал для нее приблизиться к нему – немедленно. Он встал, казалось, у него возникли проблемы с картой. Алексей поднял глаза и увидел ее реакцию.
Едва взглянув на движение. . она подняла руку, как будто была уверена, что машины будут тормозить или объезжать ее. Самая короткая пауза в центральной резервации, а затем она снова взялась за дело. Она была потрепанной и бледной, точно так же, как выглядела накануне днем. Она снова тронулась с места с усталой улыбкой, которая, возможно, очаровала бы водителей, которые жали на тормоза или крутили руль. Она преодолела дорогу . . . Алексей считал ее замечательной, ему больше не за кого было – в его обмане – уцепиться. Он был виноват. Если бы он прожил достаточно долго, выдержал допрос и предстал перед судом в зале суда, он столкнулся бы со всей тяжестью законов своей страны. Прошло полтора года с тех пор, как Алексея завербовали.
Теплый вечер. Работа на день закончена. Офицеры, на которых он работал, зашли выпить и перекусить и не стали бы интересоваться, куда ходит клерк или что он делает по вечерам. Они были командой ГРУ. Они прилетели в город Лимассол на острове Кипр. Офицеры и он сам служили в отделе ГРУ Военно-промышленной комиссии. Им было поручено выявлять наиболее вопиющие акты коррупции и воровства у государства со стороны коллег-офицеров, проходящих службу за границей, где возможностей для крупного воровства было так же много, как апельсинов, растущих в рощах острова. Кипр был почти вотчиной России, и у них там были коммерческие банки, чтобы доказать это. У него также были британские суверенные базы Акротири, Эпископи и Декелия, чтобы оправдать интерес России, и объем разведывательных сигналов, засасываемых антеннами в горах Троодос, которые могли сообщить британским военным аналитикам, что говорили отдельные российские командиры танков, служащие в Сирии, и российские пилоты во время бомбардировок, а также местоположение вертолетов, сбрасывающих бочковые бомбы, начиненные смертоносным газом. Расследование, в котором Алексей был самым младшим винтиком в колесе, касалось местной команды, которая не стала “создавать крышу” и думала, что может играть на поле, не платя тем, кто должен был их защищать.
Он провел четыре вечера подряд в своем гостиничном номере; на пятый он вышел прогуляться с наступлением вечера, у него не было карты, он заблудился и понял, что находится в районе дешевых баров. Оглядывается по сторонам. Гей-бар, и парень с перекисью волос пялится на него. Гремит музыка. Алексей таращит глаза. Знал все о мрачном многоэтажном жилом районе Москвы, знал Киров, захолустный городишко на краю Сибири. Ничего не знал о гей-баре в захолустном средиземноморском городке. Смотрел, смотрел, и банда подошла к нему сзади, невидимая, пока его не оттолкнули. Товарищи русские, моряки торгового флота, с их вечерними посиделками, уже пьяные, но без веселья. Начали с насмешек и толчков. Он споткнулся, и нога вылетела наружу, угодив в бедро одной из шлюх. Извините за перепалку. Избивали, били кулаками и пинали ногами, играли в футбольный мяч для развлечения, и пара шлюшек спустили ему брюки до колен, и он был напуган и съежился, и это вызвало еще более хриплый смех, а одна из девушек, казалось, взобралась на него и завизжала, что ничего не может найти, даже "коктейльную сосиску”. Снова смех и еще несколько беспричинных пинков, и он закричал, пронзительно и гнусаво, что он ГРУ. Еще удары руками и ногами, а потом он был весь в крови и синяках, и у него болела грудная клетка, и они двинулись дальше, не оглядываясь, им было наплевать на ГРЮ . ... Но один прохожий остановился. Кому-то было не все равно. С ней был парень, и она стояла на коленях рядом с ним, баюкая его голову и говоря ему, что теперь он в безопасности. Он не хотел привлекать полицию. Она сказала, что их не вызовут, но у нее была коллега . . . Ее звали Дафф Боулт. Она остановила кровь из его порезанной губы и вытирала грязь с его лица, а ее парень забрал у нее телефон, и она дала ему номер, по которому нужно было позвонить. Мальчик сказал, что звонит от имени Даффа Боулта, сказал, что Дафф Боулт находится в Сигинте на посту прослушивания Декелии. Сказал, что Дафф Боулт был в компании парня, с которым коллега, возможно, захочет познакомиться . . . как это началось.
Возможно, было бы лучше, если бы он остался лежать посреди улицы, брошенный возле гей-бара. Теперь он был уверен, что узнал хвост и тот не отставал от него. Алексей дрожал и думал, что может опрокинуться. Багги был рядом с ним. Маленький Гектор, должно быть, уже научился у нее какому-нибудь трюку. Он радостно булькнул, затем демонстративно швырнул игрушку на тротуар, какого-то мягкого мишку, который был приятным и мог бы стать другом. Алексей наклонился, чтобы поднять его, и она присела рядом с ним. Все так естественно. Их головы сблизились, они обняли медведя, когда снег стал гуще.
“ Определенно, они держат меня под наблюдением. Ты видел?
“ Черт, да. Я видел.
- Это не ошибка.
“ Определенно. Я видел четырех головорезов.
- Я хочу уйти.
- Это важное решение, Алексей.
“Может быть, через две минуты я буду под стражей”.
“Может быть, через десять минут вы будете в поезде. Может быть, это просто обычная проверка”.
“Я сейчас описаюсь. Ты знаешь о страхе. Я хочу уйти”.
Она глубоко вздохнула. “Иди сейчас, садись в поезд. Я поговорю с людьми, сделаю это завтра. Когда ты возвращаешься?
“Я приезжаю на следующей неделе и хочу уйти. Я хочу, если я все еще буду свободен, безопасности. Мне было обещано, что это выход. Это называлось ‘эксфильтрацией’. Мне было обещано.
“ Я не могу ответить на этот вопрос. ... Увидимся на следующей неделе. Будь осторожен.
Она держала медведя в руке и передала его ребенку. Гектор заорал, как будто хорошая игра пошла своим чередом. Алексей выпрямился. Она улыбнулась ему отстраненной улыбкой, как будто они были незнакомцами, а потом она ушла, и колеса коляски завизжали, и последнее, что он увидел от ее лица, было, когда она наклонилась в талии и затянула крепления на коляске, пряча своего ребенка. Затем она снова влилась в поток машин и даже не оглянулась.
Он пошел вперед и подождал, пока они окружат его. Его не остановили . . в последний раз он увидел их, когда подошел к барьеру с билетом в руке. Они наблюдали за ним, он был уверен в этом, думали, что он, возможно, болен. Алексей шел к поезду. Они играли с ним? Дразнили ли они, дразнящие, уничтожающие его?
Он сидел на своем месте и ждал, когда поезд тронется с Ярославского вокзала – или когда они приедут за ним.
Бенедикт, сидевший в конце зала, наблюдал.
“Независимо от того, находимся ли мы в Лондоне, Стокгольме или Берлине, наиболее секретным подразделением посольства является то, в котором работает ГРУ, и мы находимся рядом – я имею в виду "они", потому что моя лояльность изменилась – элементы СВР и ФСБ. Но среди них ГРУ - элита. Элита, потому что у ГРУ лучшие методы в ремесле ”.
Бенедикт слушал и думал, что это полная чушь. Он был выше шести футов ростом, крепко сложен, с копной нечесаных волос, цветом лица гладким, как у ребенка, и его всегда называли “маленьким”. Это его не беспокоило. Не беспокоило его и то, что остальная часть толпы Переселенцев, казалось, почти умыла руки от принятия решений в отношении Сашкорда. Ненадолго; это должно было быть решено.
“Мы – и снова моя ошибка – они работают на высочайшем уровне подготовки. Мы являемся главными игроками, когда дело доходит до разгрома вашей слежки. Тактика заключается в медлительности, что приводит хвост в замешательство. Или, без предупреждения, в удвоении, что вызывает большинство нареканий со стороны немецких агентств. И, если вы находитесь в транспортном средстве, постоянное наблюдение за следующими автомобилями в пробке и всегда проверка и запоминание деталей ”.
Сашкорд выступал на низкой сцене. Он держал руку в кармане, на нем был пластиковый микрофон, который едва выделялся на фоне кожи, и никаких нот. Он был элегантен: воротничок и галстук, отглаженный костюм и начищенные туфли. Бенедикт ненавидел его.
“ Говорю вам, если бы я отправился пешком в центр вашего города, вам понадобилась бы команда по меньшей мере из двадцати человек, чтобы следовать за мной, по крайней мере столько же. Итак, что, если я пришлю двух других коллег, обученных на том же уровне, что и я, тогда у вас будет шестьдесят человек, способных выполнить эту работу? У вас ее нет. Вы будете ошеломлены. Вот почему мы обходим вас стороной и относимся к работе со всей серьезностью, а ваше население беспокоится о том, сколько это стоит и сколько налогов они должны заплатить, чтобы покрыть эти расходы ”.
Бенедикт пробормотал Уолли, сидевшему рядом с ним: “Если он был таким чертовски замечательным, а они такими чертовски умными, почему, черт возьми, он не остался там, где был, где ему самое место?" Боже, что за дерьмо.” Уолли не успел ответить, просто мелькнула забавная улыбка. Они ехали с двумя датчанами впереди до самой границы, а потом их сменил немецкий эскорт, и одна из них была женщиной, резкой и холодной, и Сашкорд громко сказал Бенедикту на ухо: “Этой нужно хорошенько потрахаться, что я мог бы ей дать, и стереть с нее этот хмурый вид, она бы подавилась этим”. По крайней мере, каждую неделю русский спрашивал его с притворным беспокойством: “Ты беспокоишь меня, друг, потому что ты этого не получаешь. ... и беспокойство возникает из-за того, что ты не показываешь признаков того, что скучаешь по этому ”, и всегда затем насмешка и смех.
“Внутри ГРУ ценят старые методы. ГРУ считает, что это лучшие способы. Новички поначалу считают их ребячеством, но учатся любить их. Вам нужно отправить сообщение, поэтому вы ставите отметку мелом на телефонном столбе. Мы хотим отменить эту встречу, поэтому кладем на подоконник кожуру от банана или огрызок яблока. Мы всегда думаем, что ‘мертвый почтовый ящик’ - лучший способ обмена информацией, и мы считаем контакт кистью сложным, опасным. Возможно, по-детски. Эффективно, да. ГРУ окружает вас кольцами, потому что вы недостаточно серьезно относитесь к безопасности своих секретов. Скажу предельно откровенно, вы слабак. Нам нужны политические или экономические идеи, а вы развешиваете их на деревьях, чтобы мы могли их использовать. Самое важное - это ваши исследования и разработки, и мы экономим миллиарды, беря взаймы вашу работу ”.
Прежде чем Сашкорда привели в аудиторию, его развлекали на фуршете для избранных. Девушки прислуживали и предлагали напитки. Для Бенедикта было очевидно, что их марионетка считала себя знаменитостью. Его рука зависла близко к заднице официантки, и были сделаны замечания, и она покраснела, но стояла на своем, так что он, возможно, сдержал обещание. Несколькими минутами позже он сказал Бенедикту, что надеется, “когда этот цирк закончится, мы не будем убегать слишком быстро. У нас будет время выпить кофе и . ... И еще что-то было сказано в подъезжающей машине, Дуг за рулем, Уолли рядом с ним и Бенедикт с ним на заднем сиденье, о нетерпении попасть в Великобританию, быть принятым и оставить удушающую жизнь на конспиративной квартире в Орхусе. Он подумал, что речь была плохой, тусклой, и сомневался, что кто-либо из немцев с таким знанием дела узнал что-то новое для себя.