Он крепко держал сверток, как будто не хотел его отпускать. Его мозолистые и покрытые шрамами пальцы сжимали конверт из дешевой коричневой бумаги; кончики пальцев вмялись в бумагу, так крепко он ее держал. На конверте не было надписи, ничего, что указывало бы, кому оно должно быть доставлено.
Я был в своей каюте. Нам нужно было топливо, и я пользовался калькулятором, рассчитывая обменный курс, и тут он просто появился, без стука. В один момент дверь была закрыта, в следующий она была открыта, и он наполнял ее, и он достал это из кармана своей куртки, и...
Моубрей, ветеран, тихо сказал: "Я думаю, будет лучше, мистер Харрис, если мы начнем с самого начала. В свое время. - Он ободряюще улыбнулся. Глава российского отдела Берти Понсфорд просияла. Позади Харриса, держа карандаш наготове, сидела Элис Норт со стенографическим блокнотом на коленях. В конце стола, отдельно от остальных, сидел морской офицер, одетый в брюки и блейзер и ослабивший галстук, словно для того, чтобы расслабить незнакомца.
В шкафу уже включался магнитофон, но было принято держать магнитофоны и микрофоны, которые пугали мирных жителей, вне поля зрения. Была середина утра, и на столе стояли кофе и тарелка с диетическим печеньем. Элис налила Харрису чашку, но он к ней не притронулся: чтобы поднять чашку и выпить кофе, ему пришлось бы отпустить конверт, который свел их вместе.
- Да, с самого начала. - У Понсфорда был обманчиво мягкий голос, но черты лица напоминали лисицу-падальщицу. - Вы Фредерик Харрис, совладелец с двумя другими владельцами океанского траулера "Мари Эжени", порт приписки Халл, и тринадцать дней назад, тридцатого июля, вы зашли в территориальные воды России, направляясь за треской. Люди называют вас Фредом или Фредди, мистер Харрис?
-Фред.
- Ну, Фред, вот ты и добываешь треску, и это только начало, так что давай, пожалуйста, начнем с этого.
Помещение, выбранное для встречи, находилось недалеко от Пэлл-Мэлл. Расположенный в тупике, вдали от джентльменских клубов, кабаков и ресторанов, дом имел прекрасный георгианский фасад, а приемные на первом этаже могли похвастаться изысканными лепными потолками, высокими створчатыми окнами и антикварной мебелью – все, кроме этой комнаты. Здесь мебель и декор были намеренно безвкусными, чтобы помещение не казалось слишком величественным. Стол был накрыт пластиковой простыней, украшенной узорами из первоцветов, стулья были из стальных труб с брезентовыми сиденьями, тонкий ковер был ярко-желтого цвета, за исключением двери, где поколения ног выцвели до выцветшего оранжевого. Немногие из тех, кого вызвали на встречу с представителями Секретной разведывательной службы и военнослужащими, чувствовали себя непринужденно, а оформление зала было разработано таким образом, чтобы свести к минимуму неизбежные опасения.
- Ну, ты же знаешь, как это бывает. - Харрис пожал плечами. - Отчасти из-за запасов, а также из-за квот, но в Северном море ведется вылов рыбы. У меня ипотека на яхту, которая меня убивает. Я должен отправиться туда, где есть деньги, должен рискнуть. Еще пара лет, подобных двум предыдущим, и я уйду. В моей семье тралили последние сто двадцать лет – с моими детьми такого не случится. Итак, мы едем на север, попробуем там. Мы прошли мимо Северного мыса, это норвежский, и продолжали двигаться на восток, добрались до Восточного берега, который является русским. Мы находимся в тридцати морских милях от побережья, далеко в Баренцевом море, и у нас был действительно хороший улов. Погода была отвратительная, как раз для нас, густой туман и видимость до ста метров, лучше и быть не могло. Затем, в течение пяти минут, было два вызова по радио. Первое было от их службы рыбоохраны: мы должны идентифицировать себя. Второе было от российского судна: у них на борту пострадавший, нужна помощь и указание местоположения. Я складываю все это воедино, говорю себе, что мы воспользуемся несчастным случаем как причиной нашего пребывания там и выйдем, благоухая розами или чем-то еще слаще.
Улов был в трюмах, сети убраны, и мы поплыли на сигнал бедствия. Это было одно из их исследовательских судов, направлявшееся к северу от Шпицбергена, и член экипажа получил двойной перелом ноги. Погода была слишком плохой, чтобы выслать вертолет, и они не хотели поворачивать назад и выбиваться из графика. Итак, мы похожи на появление Ангела Михаила. Парня перевели на борт, и я сказал их шкиперу, что доставлю его прямиком обратно в Мурманск. За беспокойство мы получили ящик водки. Я связался по рации с берегом и сообщил в Рыбоохрану, что я делаю. Мы добрались до Мурманска, парня увезли в больницу, и вместо того, чтобы Мари Эжени была конфискована, а я предстал перед судом, мы были всеобщим любимцем. Поймите меня правильно, Мурманск - не то место, куда я бы поехал с женой на выходные, но они приняли нас по-настоящему радушно. Мы не смогли сделать достаточно для нас – на следующее утро у меня было адское похмелье.
-Топливо там чертовски дешевое, в несколько раз дешевле, чем дома, так что я загрузился под завязку. Я ждал прилива, прикидывал, во что мне обойдется дизель, перебирал каждый фунт стерлингов, который был у меня на борту, и то, что было у моей команды ... И тут он появился в дверях моей каюты. Он был в форме, довольно высокопоставленного офицера регулярного флота, а не торгового. У нас на борту были портовые служащие, потрепанный народ, но этот был безупречен. Хорошо отглаженный китель, складки на брюках, чистая рубашка, галстук, как будто он работал в офисе, а не на военном корабле. Но он выглядел так, как будто собирался обосраться – извините - очень напряженный и измотанный. Не было никакой преамбулы. Я посмотрел на него, а он посмотрел на меня большими вытаращенными глазами. Всего на мгновение на его лице отразился настоящий страх. Он сказал, выпалил это, но шепотом, по-английски: "У меня есть сообщение, которое я прошу вас передать вашим разведывательным органам". Я нахожусь в сотне морских миль от норвежских вод, у меня на борту незаконный улов, а потом он в моей каюте рассуждает о шпионаже. Полагаю, я побелел. В такой момент, как этот, громкое слово, которое цепляет тебя, - провокация, или это подстава, укол. Я не знал, что сказать...
- Что я могу тебе сказать? И он, и я, в равной степени, мы оба были готовы обосраться. У него было то, что я бы назвал честным лицом – в нем не было ничего коварного. Я не очень хорошо разбираюсь в людях, я могу выбрать члена экипажа, но не более того. У него было лицо, которое я сочла искренним. Должно быть, он понял, что я приняла его за плохую новость. Он оглянулся через плечо, убедился, что нас никто не подслушивает, затем сказал довольно просто: "Я иду на гораздо больший риск, чем прошу тебя". Я должен был поверить ему – но что, если за ним следили? Что, если за ним следили? Я, должно быть, кивнул, может быть, протянул руку. Он достал этот конверт из внутреннего кармана куртки и отдал его мне. Я спросил его, кто он такой, но он только покачал головой. Единственное, что он еще сказал, было: "Пожалуйста ... пожалуйста ... проследи, чтобы это дошло до властей ... пожалуйста". Затем он ушел, а у меня в руке был конверт. Выглянув в иллюминатор, я увидел, как он вскарабкался на причал и просто ушел, как ни в чем не бывало. Моей первой мыслью было выбросить конверт за борт. Но меня остановило его лицо. Затем я быстро пересек каюту, так быстро, словно у меня в штанах был хорек. Я быстро открыла свой сейф и заперла его там, в самом дальнем углу.
В течение часа я расплатился за дизельное топливо, и мы отошли от причалов. Мы плыли вверх по Кольскому заливу, как на регате, но не могли достаточно быстро убраться из Мурманска. Все это время я думал, что если катер или патрульный катер направятся к нам, я вернусь в свою каюту, открою сейф и заброшу этот пакет так далеко, как только смогу, – но ни катера, ни патрульного катера не было. В двадцати морских милях выше по заливу находится Североморск, где находятся атомные подводные лодки и тяжелые крейсера, крупная военно-морская база. Я трясся как осиновый лист, когда мы проезжали мимо, не мог ровно держать руль, и другие ребята – никто из них не видел, как он поднимался на борт и уходил, – подумали, что это похмелье. Потом я увидел его. Это была крошечная фигурка на краю холма, совсем одна, и, должно быть, он ждал там, чтобы увидеть, как мы уходим. Мне понадобился бинокль, чтобы убедиться, что это он. Он не помахал нам рукой, просто выкурил сигарету, а когда мы прошли мимо, отвернулся и продолжил идти.
- Мы чуть не сломали старый двигатель, когда пересекали Северное море на полной мощности, затем выгрузили улов в Питерхеде и отправились дальше на юг, домой. Двоюродный брат моей жены работает там полицейским. Я рассказал ему суть дела, и инспектор из Особого отдела приехал ко мне домой, чтобы повидаться. Я снял конверт с "Мари Эжени", и он лежал под матрасом запасной кровати. Я сказал продавщице не больше, чем ее двоюродному брату. Он хотел забрать это. Ни за что. Я сказал, что доставлю это лично, потому что именно об этом меня попросили. Итак, сотрудник Филиала обо всем договорился, и вот я здесь".
Он с силой швырнул конверт через стол.
- Отличная работа, Фред, - сказал Понсфорд. - Я не могу, даже если бы захотел, винить тебя за твои действия. Элис проводит вас, и ваши дорожные расходы будут покрыты. Удачного плавания в будущем, но не до Мурманска.
- Спасибо, мистер Харрис. - Моубрей наклонился вперед и пожал огрубевшую руку капитана траулера.
Харрис спросил: "Что он имел в виду, говоря о риске в наше время?"
Моубрей успокаивающе улыбнулся. - Вам не о чем беспокоиться. Я уверен, что вы так и сделаете, выбросьте все это из головы. Предоставьте это нам.
Когда дверь за ним закрылась и стук его тяжелых ботинок затерялся в дальнем коридоре, трое мужчин уставились на конверт. Он лежал зажатым между кофейной чашкой и тарелкой с печеньем.
Привилегией Берти Понсфорда, как старшего по званию, было схватить конверт. В руке он, казалось, взвешивал его значимость и объем. Он оторвал клапан и высыпал на стол пачку бумаг. Морской офицер отступил назад, зная, что его время придет. Верхний лист объемом примерно в пятьдесят страниц был покрыт рукописными каракулями, а на его обратной стороне были две нарисованные ручкой карты. Страницы, разбросанные по первоцветам, были распечатаны на машинке или покрыты ксерокопиями диаграмм.
Моубрей почувствовал, как забился его пульс. Ему шел шестьдесят первый год, но он узнал волнение, которое испытал во время своего первого зарубежного задания тридцать четыре года назад. Ему дали страницу, исписанную от руки. Он прочел, и адреналин захлестнул его, как в старые добрые времена.
Уважаемые господа,
Это хороший друг, который обращается к вам, друг, который стал вашим союзником во имя истины, честности и справедливости. Я вступил на этот путь борьбы, долго и упорно думая о последствиях. Я принял зрелое решение протянуть вам руку помощи.
В моем распоряжении есть материалы по многим вопросам, представляющим интерес и важность для вашего правительства, и я хочу передать эти материалы вам. Я прилагаю подробную информацию о тайниках, которыми вам следует воспользоваться, и карты их расположения, а позже мы должны встретиться лицом к лицу.
Я прошу, чтобы при работе со мной вы соблюдали все правила профессионального мастерства. Защищайте меня.
Желаю вам долгих лет жизни и крепкого здоровья.
Твой друг.
Разум Моубрея затуманился образами человека, лица которого он не мог себе представить, отягощенного страхом, изоляцией и горечью, которые заставили его написать это письмо. Он моргнул.
Понсфорд собрал оставшиеся листы и передал их морскому офицеру, который тяжело опустился рядом с ними за стол и достал из нагрудного кармана очки в форме полумесяца, чтобы изучить их.
- Ну, и что думает наш клиент? - Прогремел Понсфорд.
- Конечно, мне понадобится больше времени. Морской офицер пожал плечами.
Словно разговаривая с идиотом, Понсфорд повторил вопрос более медленно. - Но что вы об этом думаете?
- Это материал для подводных лодок. Я бы сказал, что это дегустатор. Подводным лодкам класса "Кило" больше двадцати лет, но их можно переоборудовать. На этих первых страницах рассказывается о том, что они делают для снижения гидродинамического шума. Далее описывается их прогресс в концепции соосных пропеллеров с противоположным вращением. Это техническая сторона, это детали, это интересно. Что неоспоримо, у него есть доступ. Я бы сказал, что он штабной офицер, вероятно, капитан третьего ранга, и занимает хорошее положение.
Моубрей ничего не знал ни о гидродинамике, ни о соосных винтах противоположного вращения. Он холодно улыбнулся. - Это что-то новое?
Морской офицер поморщился. "Я бы сказал, что это ново, и я бы сказал, что это подтверждение того, во что мы верили, но не могли быть уверены. "Ценный" - это достаточно хорошо?"
Понсфорд сказал, что "ценный" было бы удовлетворительно.
Было условлено, что они встретятся снова через неделю, когда у заказчика из военно-морской разведки будет больше времени. Портфели были заполнены, блокнот Элис вернулся в ее сумочку, пальто снято с крючков.
Моубрей прикусил губу – каждый год Служба тратила миллионы – десятки миллионов – по всему миру на подкуп, подкуп, обман офицеров вооруженных сил потенциально враждебных держав, чтобы они поделились самыми сокровенными секретами своей страны, и деньги всегда просачивались в трубу. Единственными, кто всегда имел значение, были "новички", которые просто появлялись без предупреждения или приглашения. За более чем три десятилетия работы на Службе Моубрей видел, как миллионы исчезали без вознаграждения, и теперь, на закате его карьеры, появился "случайный прохожий". Он стиснул руки, хрустнул и согнул пальцы, наслаждаясь моментом.
Лоб морского офицера нахмурился. - Я просто пытаюсь понять, что бы это был за человек. Полагаю, маленький подонок. Должен сказать, если бы он был одним из моих, я бы счел, что медленное удушение слишком хорошо для него.
- Но он не один из ваших, он один из их, - перебил Моубри, потаскушка. "Мы говорим не о подонках, мы говорим об активе".
- Почему? Зачем ему предавать...?
Моубрей выпрямился во весь рост, принял позу лектора, разглагольствующего, словно перед классом новобранцев. - Мы называем это МЫШАМИ. Каждым агентом с другой стороны, которым мы руководим, управляют МЫШИ. Это деньги, идеология, компромисс или Эго. MICE - это формула, которая управляет каждым из них, и, честно говоря, мне наплевать, что движет нашим "Другом". Увидимся через неделю.
Полчаса спустя, после того как морской офицер ушел и после того, как все было согласовано с Берти Понсфордом, Моубрей стоял на тротуаре, Элис рядом с ним, в поисках свободного такси, которое доставило бы их в Хитроу, а самолет - обратно на его станцию в Варшаве.
Кодовое название придумала Элис, и это был единственный раз, когда она заговорила. Шкипер описал, как быстро он направился к своему сейфу, чтобы спрятать посылку. У нее была привычка говорить только тогда, когда у нее было что сказать по существу, и это было главной причиной, по которой он потребовал от Персонала, чтобы ее перевели вместе с ним в Польшу. Хорек, сказала она, произошло от старофранцузского слова четырнадцатого века furet, которое, в свою очередь, произошло от латыни и буквально переводится как "вор".
День был теплый, и летнее солнце вызывало улыбки на лицах толп пешеходов, которые толкались, чтобы освободить место на тротуаре. Он не чувствовал солнечного света. Холод, казалось, охватил его, потому что он думал о человеке, у которого не было ни лица, ни имени, который доверился ему. Защити меня. Вор, копавшийся в архивах Северного флота, носил кодовое имя Хорек. Холод пробрал его до костей. Элис, стоявшая рядом с ним, остановила такси. Он вздрогнул. Если только он не был защищен, а это случалось редко, пуля, способная заглушить боль от пыток, была единственным долгосрочным преимуществом его актива. Он тяжело опустился на заднее сиденье такси.
...Глава Первая
Вопрос: Где находится база Балтийского флота ВМФ России?
А. Калининград.
Настоящее
Этого там не было.
Габриэль Локк, двадцати восьми лет от роду, в последний год своей первой зарубежной службы, выпрямился, вытянул ноги перед собой, откинулся на спинку скамейки и огляделся.
Через въездные ворота в Средний замок проходили немецкие туристы. По его оценкам, их было больше сотни. Он видел, как их два автобуса остановились на автостоянке у реки, и несколько мгновений изучал их, прежде чем пройти впереди них к воротам идеальной арочной симметрии с деревянной опускной решеткой над ними. Его учили наблюдать. На курсах IONEC ему вдолбили, что он всегда должен подходить к тайнику с особой осторожностью и никогда не должен приближаться к нему, пока не убедится, что за ним не наблюдают. Немцы были пожилыми, шумными, носили яркую одежду и были увешаны фотоаппаратами. То, что сейчас является Польшей, и то, что более полувека назад было Восточной Пруссией, в наши дни было популярным местом отдыха для вышедшего на пенсию поколения немцев с Запада: речь шла о наследии и посещении места, где они родились или где жили их родители, и это было связано с затратами.
Когда он осмотрел их, то не увидел ничего, что заставило бы его насторожиться. Он описал осторожную дугу в виде полумесяца по мощеному двору Среднего замка, затем подождал, пока группа школьников отойдет от скамейки, и сел. Он пожевал мятную конфету, затем наклонился вперед и провел правой рукой по нижним перекладинам скамейки. Там ничего не было.
Неужели он совершил ошибку?
Локк – для родителей он был Даффид, но с тех пор, как ушел из дома, использовал свое второе имя, Габриэль, – уже дважды бывал в замке Мальборк. Он приехал из Варшавы на третьей неделе июля и на третьей неделе мая. В оба дня двор также был заполнен немцами – с тем же веселым смехом, с тем же обожанием этого средневекового нагромождения тевтонского великолепия, построенного из красного кирпича. Он просунул руку под плотно посаженные планки и нащупал пакет, скрепленный жевательной резинкой. Незаметно положив его в карман, он ушел, как любой турист, чтобы продолжить свою экскурсию. В Мальборке, на реке Ногат, к юго-востоку от Гданьска, религиозный орден рыцарей Креста построил самый большой замок в Европе. Локк, всегда осторожный человек, не верил в ненужный риск. Его вера и тщательность при подготовке – причина, по которой он успешно прошел вводные тесты, поставленные перед ним Службой, – побудили его прочитать сокращенную историю замка, которую ему было поручено посещать каждые два месяца, чтобы забрать из тайника. Это был первый раз, когда ему нечего было возвращать.
Немцы своей шумной фалангой приближались к нему, ведомые сиренами проводников, которых тянули к четырем статуям, выполненным из бронзы размером больше, чем в натуральную величину. Статуи изображали четырех военачальников, правивших окрестностями шестьсот лет назад. Он взглянул на блестящие лица людей в доспехах. Герман фон Зальца, Зигфрид фон Фейхтванген, Винрих фон Книпроде и маркграф Альбрехт стояли на вытянутом мраморном постаменте, у каждого был свой пьедестал; на них были кольчуги под длинными туниками, у них были плотно прилегающие шлемы, а на широких поясах висели обоюдоострые мечи. Фон Фейхтванген – несмотря на всю суровость облика, который придал ему скульптор, – страдал от того, что потерял в результате недавнего грабежа правую руку, отрубленную по запястье. Все они были мужчинами брутальной внешности, и во время своих трех визитов Локк размышлял о том, что они жестоко обошлись бы с любым шпионом, который угрожал им.
Но Габриэль Локк не совершил ошибки.
Это был правильный день третьей недели сентября. Это было правильное место, как указано в предыдущем сообщении. Это была единственная скамейка. Ошибки быть не могло. Его глаза обшаривали четыре высокие стены внутреннего двора в поисках наблюдателя, мужчины или женщины, но никого, кого он мог бы опознать, не было. Он собрался с духом, наклонился вперед и постарался, чтобы движение казалось небрежным. Его правая рука скользнула под перекладины, чтобы нащупать пакет. Его там не было. Он пополз дальше по скамейке, и все это время его пальцы нащупывали ее. Туристы приближались. Гид прекратила свою болтовню и посмотрела на него. Он почувствовал, как его лицо заливает румянец и на нем выступают капли пота, вызванные смущением. Затем его пальцы добрались до дальнего конца нижней части сиденья. Две грузные дамы, поддерживаемые медицинскими палочками, придвинулись к нему поближе. По-прежнему ничего. Они опустились рядом с ним, и его втиснули на край скамьи. Он улыбнулся им, но был проигнорирован, затем встал. Ему больше нечего было делать на скамейке запасных. Инстинктивно ему захотелось опуститься на колени или растянуться во весь рост на песке перед ним и заглянуть под перекладины, но это было бы нелепо и ненужно.
Он не мог не прийти к выводу: тайник не обслуживался.
Локк сделал два шага вперед, и его место немедленно занял старик, левая штанина которого была подвернута в том месте, где была произведена ампутация, и который опирался на деревянный костыль. Он колебался. За свою короткую, яркую карьеру он еще не знал неудач. Спорно, конечно, был ли виноват в этой неудаче он сам.…У него нет причин винить себя.…Он не сделал ничего плохого. Это было, по его мнению, достоянием динозавров. На третьем году нового тысячелетия было жалко, что ему приходилось каждые два месяца ездить из Варшавы в замок Мальборк и, как идиоту, шарить под скамейкой, чтобы забрать посылку. В других случаях, когда он бывал здесь, после того, как он клал посылку в карман, он бродил по сокровищам замка и осматривал янтарную коллекцию шкатулок и кубков для вина, столовые приборы и украшения, сделанные мастерами семнадцатого и восемнадцатого веков, коллекцию фарфора из мастерских Корзеца и Барановки и коллекцию оружия. Он побродил по дворцу Великого магистра и монастырским коридорам Высокого замка и восхитился мастерством реконструкции замка после обстрела Красной армией в конце прошлой войны, а перед тем, как отправиться в путь, угостил себя легким ланчем.
Он ушел, и в нем вспыхнул гнев.
Локк никогда не встречался с агентом под кодовым именем Хорек. Он был слишком молод, чтобы попасть в "петлю", он не знал его имени, и ему не показывали фотографию. Он был всего лишь курьером. Поскольку он находился вне круга лиц, которым необходимо знать, ему было категорически запрещено вскрывать посылку после того, как он получил ее, и от него потребовали доставить ее, все еще запечатанную, начальнику своего отделения в посольстве. Небольшим утешением было то, что начальнику его участка – мисс Либби Уидон – также было отказано в доступе к материалам, которые он дважды возвращал. Бумаги, что бы в них ни содержалось, отправились в Лондон в сумке, которая была пристегнута наручниками и цепью к запястью посыльного. Он был дитем компьютеризированного века, и для него было так же очевидно, как неизбежность смены ночи днем, что материал должен передаваться электронным способом в соответствующем кодировании. Лишь изредка за шесть лет службы, к которой он присоединился с такой гордостью, ему приходилось выполнять неандертальские процедуры немногих старых воинов, все еще существовавших на Воксхолл-Бридж-Кросс. Его день был потрачен впустую. Он предположил, что Хорек под кодовым именем был либо на совещании, либо у него была простуда, либо он находился в теплой квартире и перенес ногу. Для молодого человека, когда в нем просыпался валлийский темперамент, Габриэлю Локку не хватало милосердия.
Был запасной вариант. Скудная папка с документами, имевшаяся у него в Служебных помещениях посольства, гласила, что, если тайник в замке Мальборк не был использован, через семь дней следует проверить другое место.
Выезжая из города по мосту над рекой Ногат, он понятия не имел о последствиях своего напрасного путешествия для многих людей.
* * *
Здесь было мало защиты от осеннего холода, когда ветер дул со стороны Бейнн Одхар Мхора и направлялся на юг вдоль лощины небольшого ручья, который спускался к озеру Лох-Шил. В это время года в Высокогорье дул сильный горный ветер, но художник этого не чувствовал. Осень была лучшим временем для Билли Смита, потому что ветер и тяжелые дождевые тучи создавали в воображении угрожающие небесные пейзажи с их столбами света. Темные, стремительно набегающие облака и лучи низкого солнца, падающие вниз, создавали те перспективы, которые он искал. Зажатый между желтыми, покрытыми лишайником валунами над линией деревьев, он видел белые шапки озер, затем изрезанные скалами Сгурр-Гьюбсачейн и черно-фиолетовые облака над ними. Он сидел среди валунов не для того, чтобы согреться, а чтобы защититься от порывов ветра, когда рисовал. Его бумага была прикреплена стальными хромированными зажимами к пластиковой столешнице без ножек, его краски лежали на палитре рядом с левым локтем, а справа от него стояла банка, когда-то давно наполненная кофе, но теперь в ней была вода, которую он набрал из озера, прежде чем подняться на наблюдательный пункт. Он никогда не работал по памяти, всегда взбирался так, как будто для него было важно ощутить силу стихий, бушевавших в этой дикой местности. Он работал методично, оставался там до сумерек или до тех пор, пока не переставал видеть газету, а затем легко и уверенно спускался по крутому, ненадежному склону и шел к маленькой хижине с жестяной крышей, которая была его домом.
* * *
Это был хороший ресторан, не хуже любого другого в этом городке на южном побережье. Сезон закончился, а оставшиеся посетители добивали свои пенсии и не стали бы покровительствовать тому, кого он выбрал. Лето ушло, и городские торговцы и владелец этого ресторана смогли оценить свои успехи и неудачи за последние пять месяцев, и погода обошлась с ними не лучшим образом. По этой причине каждый раз, когда Гамильтон Протеро поднимал руку, ему уделялось немедленное и безраздельное внимание. Шампанское было выпито, пока они сидели на табуретах у бара и выбирали блюда в итальянском стиле, и бутылка кьянти на столе теперь была почти пуста. Он был мошенником. Он обманывал пожилых дам, вдов и разведенных. Он заставлял их смеяться и улыбаться, иногда укладывал их в постель после обеда, а когда ему надоедали их кредитные карточки и чековые книжки, он ускользал из их жизни и переезжал в следующий город с новым названием, но с теми же лестными, обаятельными манерами. Он запирал свою тачку и инструменты, включал фару велосипеда, затем крутил педали и ехал по дороге к фермерскому дому, в свою комнату. Он не нуждался в компании; он был доволен.
* * *
Он покатил тележку обратно по коридору, по которому несколько минут назад она была в панике по пути из приемного отделения скорой помощи в A & E. Больница находилась менее чем в дюжине миль от автомагистрали М6, и в нее поступило больше, чем положено жертвам дорожно-транспортных происшествий. Пострадавший, которого сейчас толкал Колин Уикс, – молодой человек в хорошем костюме, вернее, в том, что от него осталось, и белой рубашке, отвратительно запачканной его кровью, – когда кричащая, бегущая команда вкатила его, казалось, что у него мало будущего. Уикс протолкнул тележку по коридору и вышел через вращающиеся двери в сгущающийся мрак, размотал шланг, открыл кран и смыл кровь с подставки тележки. Это всегда делал он, поливал тележки из шланга, потому что остальные в смене были слишком щепетильны для этой работы. Это расстраивало их, но не его. Когда люлька была вымыта, он брал дезинфицирующее средство и жесткую щетку и протирал ее брезентовую поверхность; он давал ей высохнуть на вечернем воздухе, затем отвозил обратно в отделение скорой помощи, и там ее ждал следующий пострадавший, который был нетерпелив, или устал, или слишком много выпил, или ему просто не повезло. Остатки воды каскадом стекли с тележки в канализацию у его ног. Когда он наклонился, чтобы закрыть кран, то увидел, как блеснула вода, и опустился на колени, чтобы поднять ее, запонку. Его мог подарить пострадавшему дедушка, отец или возлюбленный. Он вытер его своим собственным носовым платком и осмотрел, чтобы убедиться, что на нем не осталось следов крови. Он отнесет его обратно в A & E и отдаст медсестре. Ему было не по себе от того, что он нашел его, и не по себе от состояния молодого человека, который носил его в манжете. В своей жизни он давно перестал испытывать эмоции.
Никто из них – Билли, Хэм, Лофти или Виксо – не подозревал о последствиях, которые могут возникнуть из-за пустого места под скамейкой в далеком замке.
* * *
Локки нажал клавишу. Электронным способом был отправлен сигнал – хорек: не показывается. Его палец завис, и в эту макросекунду сигнал в зашифрованном виде вышел из апартаментов Службы в посольстве на улице Аль Роз в Варшаве, недалеко от парка Уяздовски, и пронесся через воздушное пространство западной Европы, пока его не поглотили тарелки и антенны на крыше моста Воксхолл, выходящего на Темзу.
Он прошел процедуру отключения защищенного компьютера. Несколько лет назад, за несколько дней до того, как Габриэля Локка приняли в Секретную разведывательную службу, там был бы техник, который занимался бы передачей. В те дни, в те годы офицерам Службы не доверили бы писать, кодировать и передавать свои сообщения с места событий. Он понимал, как работают компьютеры и что они могут для него сделать. Он даже написал документ, переданный начальником своего Участка на рассмотрение администрации, о том, как можно модернизировать компьютеры с минимальными затратами. Локку было жаль, что пожилые неадекватные мужчины не смогли освоить новую технологию.
Сигнал был отправлен. Он закрыл за собой дверь в шифровальную комнату, проверил, заперт ли двойной замок, и прошел в соседнюю комнату, где стояли столы двух девочек, Аманды и Кристины.
Дверь Либби Уидон была открыта. Он бочком протиснулся мимо нее, надеясь, что его не заметят, но ее голос, глубокий и четкий, как у диктора, задел его. Его позвали внутрь. Ему сказали, что он выглядел "взбешенным", а потом она улыбнулась в своей чопорной, строгой манере и сказала ему, что это не его вина, что Феррет не поехала ... конечно, это была не его вина ... и она напомнила ему не забыть Джорджа, который будет ждать в вестибюле второго этажа ... конечно, он не будет ... и она многозначительно упомянула прием у посла позже тем вечером. Она взглянула на него со своего экрана, и некоторая суровость сменилась легким налетом застенчивости. Он знал, что Либби Уидон шел сорок третий год и что в ее жизни не было никаких признаков романтических увлечений. Что ж, он ей нравился. Напившись, или наткнувшись на зажженные свечи за ужином, или вспотев после тренировки в спортзале на цокольном этаже посольства, он подумал, что она, возможно, продвинула свои "фантазии" дальше. Он повторил, что не забудет Джорджа и не забыл, что на вечеринке у посла был трехлинейный хлыст. У нее были широкие бедра и грудь, но у нее была хорошая кожа, и на шее не было морщин – ей было столько же лет, сколько его тетям, которые вели заброшенную жизнь на побережье западного Уэльса. Он думал, что она одинока и у нее есть только работа для утешения. Снаружи, на открытой площадке, он ухмыльнулся, подмигнул и слегка помахал рукой Аманде и Кристине. Он взял свое тяжелое пальто и выскользнул из комнаты. В коридоре он набрал код на панели управления на стене, толкнул дверь из стальных прутьев толщиной в дюйм, отделявшую Служебные помещения от остальных офисов посольства, и ударом каблука захлопнул ее за собой.
В другом конце вестибюля, на скамейке с тонкой обивкой, ждал Джордж. Грузный мужчина, лысеющий, с выступающим подбородком, соответствующий его пятидесяти девяти годам, Джордж был пунктуален: по его движениям можно было установить наручные часы. Давным-давно, и он рассказал Локку большую часть истории своей жизни в двух предыдущих случаях, когда они встречались, он был детектив-сержантом столичной полиции, но, выйдя на пенсию одиннадцать лет назад, решил увеличить свою пенсию за счет оплачиваемых поездок. Он был курьером Службы. Не проходило и недели, чтобы он не был в воздухе. Дальнемагистральный или короткий, для него это почти не имело значения. На рейсах национальной авиакомпании Джордж летал бизнес-классом; первый ряд салона и место рядом с ним всегда были свободны, даже если это означало отказ платить пассажирам. Либби Уидон сказала, что враждебная служба контрразведки по приезду и отъезду Джорджа из их столицы будет знать, что Служба проводит операцию на их территории. Несмотря на весь свой вес, курьера было бы трудно заметить в толпе, и одет он был в джинсы с уличного рынка, поношенную рубашку с неброским галстуком, торчащим из-под пуловера, и выцветший зеленый анорак. Для Локка он был еще одним примером старого мира, в котором все еще жила часть Службы. На коленях у Джорджа лежал потрепанный портфель, поцарапанный и поношенный, как у любого бизнесмена, за исключением того, что его замок был укреплен незаметным висячим замочком, а тонкая цепочка свисала между ручкой и запястьем Джорджа, там, где она исчезала под манжетой его куртки. При виде него Джордж открыл портфель, готовясь принять посылку, затем достал из внутреннего кармана куртки небольшой блокнот с документами.
- Извини, Джордж, - коротко бросил Локк, - для тебя ничего нет.
- Прошу прощения, мистер Локк?
- Как я уже сказал, Джордж, у меня для тебя ничего нет.
Это должно было быть достаточно просто, но лоб курьера затуманился туманом недоумения, и его глаза резко закрылись, затем снова открылись. – О, я понимаю, ничего... ничего для меня.
- Совершенно верно.
Джордж встал, и нахмуренный лоб его стал еще глубже. - Что ж, вот это поворот…Каждые два месяца я приезжал, совершил шестнадцать поездок и никогда не уходил с пустыми руками. - Он подозрительно прищурился. - Вы абсолютно уверены, мистер Локк?
Этот вопрос разозлил Локка. Он покровительственно поднял глаза к потолочному светильнику. - Да, я уверен, Джордж. Я думаю, я бы знал, есть ли у меня посылка для тебя или нет. Я сегодня проехал половину этой чертовой страны и обратно – так что отдайте мне должное за то, что я знаю, есть у меня что-нибудь для вас или нет".
Джордж пробормотал сдержанную критику: "Когда мистер Моубрей был здесь, для меня всегда находилось что-то интересное".
- Мистера Моубри здесь нет, и не было уже много месяцев, - спокойно ответил Локки. - Думаю, мы увидимся через неделю, но вы получите подтверждение.
Наручник был отстегнут, снят с запястья и вместе с цепочкой брошен в портфель. Джордж нахмурился. – Да, может быть, через неделю... Если ничего не случится... или все пойдет наперекосяк.
- Уверен, что нет, - быстро ответил Локки.
Он спустился вслед за Джорджем по лестнице, прошел через главные двери и небрежно помахал ему рукой, когда курьер, все еще хмурясь, забрался в посольскую машину. Он понял, что он тоже был всего лишь курьером. Они также ничего не знали о Хорьке. "Пошел ко дну"? Что могло пойти ко дну? С Ферретом никогда ничего не выходило боком.
Локки поехал в центр. Данута, должно быть, ждала его. Их любимым местом встреч в конце его рабочего дня было то место, где они могли выпить лучший кофе в городе. У маленького бара было дурацкое длинное название "Склеп за Кавказом, познание за Африкой", но выбор кофе не имел себе равных в сити, тридцать различных сортов, и лучше, чем в любом заведении, которое он знал в Лондоне. С Данутой, сидя напротив нее, держа ее длинные и изящно тонкие пальцы и потягивая кофе латте из больших чашек, он мог избавиться от дневного раздражения. Данута создавала веб-сайты, была так же влюблена в новый мир, как и он. Они были вместе, факт, известный только Либби Уидон. Они выпьют кофе и обсудят ее день, прежде чем он отправится на вечеринку к послу. Затем он вернется в свою квартиру, где его будет ждать Данута, и тот факт, что агент не заполнил тайник, будет стерт из его памяти.
* * *
Она была пришвартована у причала. Тяжелые тросы крепко держали ее. Как только судно разгрузит свой груз лимонов, привезенных из Палермо на итальянском острове Сицилия, оно снова отплывет с полуночным приливом от своих дорогих причалов в порту Бильбао. В Бискайском заливе она переждет прогнозируемые штормы и будет ждать, пока агенты найдут для нее другой груз. Она могла ждать, брошенная и забытая, несколько дней, потому что была судном с клеймом смерти на себе, которого манила верфь, поскольку найти подходящую работу было трудно.
С грузом, снятым портовыми кранами, и пустыми трюмами судно находилось высоко в воде. Princess Rose, позывной 9HAJ6, была спущена на воду в 1983 году с верфи Den Helder в Нидерландах, и за девятнадцать лет, прошедших с тех пор, как она выскользнула из Вадден-Зее через канал Марсдип, она выполняла роль перегруженного, но послушного багажного мула для своих владельцев на Кипре. Она плавала под удобным флагом Мальты, когда совершала рейсы по Средиземному морю, восточноатлантическому побережью Европы, Бискайскому заливу, Северному морю и Балтийскому. Теперь ее состояние составляло не более ста тысяч американских долларов, и ее будущее было неопределенным.
Погрузив лимоны в грузовики и отправив их на французские фабрики по производству фруктовых соков и безалкогольных напитков, она во всем своем ржавеющем великолепии возвышалась над набережной. Ни забота, ни нежность, ни любовь, ни уважение не были потрачены на нее впустую. Она была обречена, стала обузой для своих владельцев, и скоро ее не станет, возможно, в единственном великом путешествии в своей жизни к пляжам Пакистана в Индийском океане, где команды подрывников разберут ее на части и уничтожат память о ней.
Ночью или утром, выброшенный на берег в Бискайе, или следующей ночью, или на следующий день, или через неделю, приказы владельцев передавались капитану и его команде по радио. Никто из них не знал, куда эти приказы могут завести их, и никто не верил, что эти приказы приведут к чему-то большему, чем унылая рутина отплытия в знакомый порт, погрузки груза, затем отплытия в другой знакомый порт, затем разгрузки. Такова была жизнь принцессы Розы в ее последние дни.
* * *
Руперт Моубрей был рожден для того, чтобы занять свое место на сцене, чтобы прожектор светил ему в лицо, микрофон лежал на кафедре, которую он сжимал в руках, перед ним лежали заметки, на которые ему не нужно было ссылаться, потому что он был мастером своего дела, а аудитория замирала и ловила его слова.
- Ты можешь называть меня – если захочешь, и это будет твоей привилегией – старым пердуном. Я бы не обиделся. Вы также можете называть меня – потому что это свободная страна, и я ценю свободу слова и потратил свою сознательную жизнь, пытаясь обеспечить ее, – неисправленным воином в конфликте между Востоком и Западом, между диктатурой и демократией. Я был бы горд, если бы вы это сделали. Холодная война жива. Она касается нас всегда и должна касаться военных аналитиков, таких студентов международных отношений, как вы, и мужчин и женщин, которым поручено защищать наше общество. Возможно, вы мне не верите – тогда я процитирую вам слова генерал-полковника Валерия Миронова, который со своей позиции заместителя министра обороны Кремля заметил в одном из редких интервью: "Холодная война все еще продолжается. Закончился только один определенный период". Да, были нанесены порезы, но я могу заверить вас, что нож был нанесен только по дряблому телу российского военного. Ключевые бронетанковые подразделения, самые передовые эскадрильи военно-воздушных сил и флот подводных лодок дальнего действия с ядерными ракетами по-прежнему тратят на них каждый девальвированный рубль, который только может собрать государство. Дружбы, доверия, сотрудничества не существует. Было бы глупостью ослаблять бдительность.
Он отхлебнул воды из своего стакана. Руперт Моубрей, ныне профессор недавно созданного факультета стратегических исследований, с блеском вернулся в Университетский колледж Лондона, который окончил тридцать шесть лет назад. Для него была найдена ниша. Директор Службы пригласил заместителя проректора на ланч, и было решено, что будет выделено место для его ухода на пенсию. У него была комната, секретарь, бюджет, достаточно щедрый для исследований и поездок, и целая аудитория аспирантов. За его спиной, поскольку распространились слухи о его прошлой работе, студенты называли его нелестным именем Берия. Они действительно считали его старым пердуном, но он льстил себя надеждой, что они все еще находят его забавным. На его еженедельных лекциях редко оставались свободные места.
"Президент Путин пьет чай из лучшей посуды Ее Величества в Букингемском дворце, ужинает с Шираком и Шредером и является гостем Буша на барбекю, но это не означает дружбы. При стареющем и пьяном Борисе Ельцине российские агентства по сбору разведданных находились в свободном падении. Больше нет. Путин пришел к власти на фоне обещания возродить статус России как мировой державы. Он является сотрудником этих агентств и стремится придать им такую степень авторитета в современной России, сегодня, которая, возможно, будет больше, чем они когда–либо знали - даже в ужасные дни Чисток. Ядерные ракеты снова размещены в областях, из которых они были выведены – возобновлены испытания этих ракет, которые предназначены для несения боеголовок массового поражения.
"Президент публично говорил о необходимости наращивания ядерного потенциала России. Физическая и вербальная свобода для массы граждан сокращается, поскольку все больше и больше влиятельных позиций в центре власти отдается его старым приятелям в ФСБ, Федеральном бюро безопасности, которое является преемником Второго управления КГБ – другое название, тот же образ мышления. В нашей Службе собственной безопасности работает около двух тысяч человек – в ФСБ семьдесят шесть тысяч, и это без учета охраны и вспомогательного персонала. Наша секретная разведывательная служба насчитывает около двух тысяч двухсот мужчин и женщин – их СВР насчитывает двенадцать тысяч человек. Штат ФАПСИ, занимающегося электронным шпионажем и безопасностью, насчитывает пятьдесят четыре тысячи человек, в то время как в нашем GCHQ работает менее десятой части от этого числа. Сколько человек считается необходимым для охраны лидеров путинского режима и стратегических объектов? Еще двадцать три тысячи. Добавьте к этому двенадцать тысяч человек, ответственных за военную разведку, ГРУ, и вы получите почти двести тысяч человек, на которых возложена ответственность за защиту российской родины…Я спрашиваю, откуда, по их мнению, будет исходить угроза? Отсюда? От вас? От меня? Они стремятся контролировать – и Путин требует этого от них – те свободные умы, которые, по нашему мнению, занимают неотъемлемое место в нашем обществе. Не стремитесь в сегодняшней России быть защитником окружающей среды, или журналистом-расследователем, или влиятельным, но независимо мыслящим промышленником, или чиновником местного самоуправления со своим умом. В новой вотчине Путина человек бросает вызов существующему положению вещей на свой страх и риск".
Он сделал паузу и снова отпил, а когда поставил бокал, то откинул ладонью назад свои серебристые волосы.
- А нам не все равно? Нас не касается, как управляется Россия? Если храбрые и те немногие, у кого хватает смелости встать, чтобы их посчитали, отправляются в лагеря нового поколения, их карьеры разрушаются, а жизни разрушаются, кто мы такие, чтобы кричать? Мы можем быть фарисеями…Но, но, у нового российского правительства есть психология клептомана, и это нельзя игнорировать. Они воруют. Они не могут держать руки в карманах. Если у нас это есть, они этого хотят. Они не крадут ноу-хау и чертежи для того, чтобы поставить больше холодильников и посудомоечных машин в ужасное, непригодное жилье своих людей или больше машин на дорогах. Они воруют, чтобы сделать свои подводные лодки более быстрыми и бесшумными, свои штурмовики более эффективными, свои танки более устойчивыми к контрмерам. Они - галки шпионажа. Вспомните имена Уокера, Эймса, Ханссена – всех американцев, и я благодарю за это Бога, – завербованных для удовлетворения ненасытного аппетита к военным знаниям. Вы были бы глупцом, если бы верили, что рукопожатия и сделки между нашими правительствами и русскими по поводу нынешней афганской авантюры были чем-то большим, чем показуха. Все в путинской России подчинено военной мощи, как до Всемирного торгового центра, так и после него...
Джентльмены и леди, спасибо, что уделили свое время этому старому пердуну. Могу я оставить вас наедине с этой мыслью? Если мы отбросим наш щит, нашу защиту, тогда мы будем страдать".
Когда он отступил от кафедры, раздался негромкий, не вызывающий восторга гул аплодисментов, вскоре заглушенный скрипом отодвигаемых стульев. Луч прожектора упал на него, и он улыбнулся.…Прошло двадцать восемь недель, полгода и можно сосчитать дни по пальцам, с тех пор как он ушел со Службы, и, Боже, как он скучал по этому. Причина, по которой он улыбнулся, заключалась в том, что добрый, верный, преданный Джордж в этот момент будет на последнем заходе на посадку в Хитроу с портфелем, прикованным цепью к его запястью, и в нем будет посылка. Оперативная коллекция была сделана в этот день каждого второго месяца, и этот календарный шаблон всегда был с ним.
Феррет был его человеком, главной гордостью Руперта Моубрея.
* * *
Это было не к добру.
Не хорошо, даже не безразлично: это был паршивый секс.
Локки лежал на спине на своей кровати. Он уставился в потолок. Над ними горел потолочный светильник. Паршиво получилось из-за детского масла. Детское масло для них обоих было таким же обычным делом, как включение света. Она приняла душ, когда он выполнял свои обязанности и надавливал на кожу в резиденции посла, затем помазалась этим маслом, и он вошел, примчался, разделся и лег на кровать, а она склонилась над ним, встряхнула флакон, и он был готов к тому, что маленькая струйка масла потечет по его животу, и она вотрет его в кожу. Масло хлынуло потоком, пролилось на него и на покрывало, которое было испорчено. Он выругался. В разгар всего этого, когда она лежала на нем и скользила по нему, их тела блестели под потолочным светильником, он действительно спросил ее, не знает ли она хорошей прачечной в городе, близко и удобно, где он мог бы взять покрывало. Сначала она пыталась заставить это сработать, затем перешла в автоматический режим, издав несколько ворчаний, которые, как он знал, были притворством. Затем она скатилась с него, легла на живот и отвернула от него голову. Еще одной их привычкой было то, что шторы в его спальне никогда не были задернуты, когда они занимались сексом, и обычно это, казалось, добавляло острого напряжения их любви. Он смотрел на другие окна на другой стороне улицы, видел в них движущихся людей и мерцание их телевизоров, большие многоэтажки на противоположном берегу реки, и он резко сказал ей, что если она не знает о прачечной, то не могла бы она, пожалуйста, позвонить утром и найти ее. Но она не обернулась и ничего не сказала.
- Вы не могли бы подвинуться, пожалуйста? Если ты не заметил, это теперь по всей простыне."Ничего не мог с собой поделать, он был раздражен.
Он познакомился с Данутой в Варшаве двумя месяцами ранее. Их первые свидания состоялись там же, где они и познакомились, в интернет-кафе, прежде чем они оказались в его или ее постели. Она свободно говорила по-английски, а он по-польски - сносно. Она была не из кокона посольской жизни и много путешествовала. Ее родители эмигрировали из Польши в Австралию девятнадцать лет назад, и она говорила с акцентом жителя городка на побережье от Перта. Она была одной из нового поколения молодых поляков, вернувшихся домой, и он нашел ее теплой, энергичной и веселой, благословенным избавлением от скуки быть младшей в изолированном уголке второго этажа посольства.
Он знал, что разрушил их отношения, и знал, что, уйдя в тот вечер, она больше не вернется, но гнев в нем усиливал его настойчивость. Она скатилась с кровати, казалось, не обращая внимания на то, что шторы не задернуты, и медленно встала перед ним, перегибаясь с места на место, чтобы подобрать свою одежду. Затем она встала у окна и начала очень медленно одеваться.
Данута была первой девушкой Локка за последние тридцать месяцев. В его жизни не было женщины, пока он служил в Загребе, и ни одной до Дануты, после того как его внезапно перевели в Варшаву. После того, как он прошел испытательный срок, у него была девушка из библиотеки на Воксхолл-Бридж-Кросс, но она искала кольцо и хотела, чтобы он навестил ее родителей. До этого у него была девушка с физического факультета в Ланкастере, но она ускользнула от него во время пьянки в конце семестра, и он нашел ее на полу с героем университетской команды по лакроссу. Все говорили, что он хорош собой и привлекателен, так жена посла сказала ему и Либби Уидон, но то, что он искал, ускользнуло от него.
Одеваясь, она расхаживала перед окном.
Имело ли значение окровавленное покрывало, окровавленные простыни и окровавленные наволочки? Он облажался и не позаботился о том, чтобы спасти себя. Утром он сообщал начальнику своего участка, стараясь говорить небрежно, что его отношениям с польской гражданкой положен конец.
Данута так и не произнесла ни слова. Она огляделась вокруг, как будто что-то забыла, затем быстро подошла к туалетному столику, взяла маленькую деревянную рамку для фотографии, вынула из нее свою фотографию, разорвала ее на мелкие кусочки и позволила им разлететься по ковру. Он слышал, как она тихо закрыла входную дверь квартиры. В любой из этих долгих моментов после того, как она встала с кровати, он мог бы перезвонить ей и извиниться. Он мог бы сказать, что у него был чертовски ужасный день, но он этого не сделал. Он остался один в тишине комнаты.
Это была ошибка Ferret. Тайник не обслуживался.
Приняв душ и разобрав постель, он снова лег на нее и попытался заснуть. У него не было достаточного опыта, чтобы знать то, что могли бы сказать ему пожилые мужчины и женщины на Службе, - что кризисы редко разражаются раскатом грома, требующим внимания. Ветераны сказали бы, что кризисы проникали в сознание офицеров Службы, возникали нерешительно и без предварительного уведомления, а затем вынашивались на досуге, как опухоль. Он ворочался, но никак не мог заснуть.
* * *
– Я пришел за посылкой - с Варшавского вокзала.
Пожилой мужчина за стойкой моргнул, как будто его разбудило ее появление. За ним была закрытая стальная дверь, а за дверью - стеллажи, на которых лежали посылки, доставленные в здание курьерами из-за границы.
Она показала свое удостоверение личности, то самое, которым воспользовалась, чтобы пройти проверку безопасности на главной двери. Поскольку она думала, что он спал и ей нужно было уточнить, она сказала: "Элис Норт, 48-я улица, 21. Для меня будет посылка из Варшавы".
Клерк в этом небольшом помещении рядом с широким вестибюлем-атриумом на первом этаже мрачно покачал головой. - Я ничего не ел.
- Джордж привез бы его из Варшавы. На нем будет мое имя.
-Джорджа не было...
Она перебила: "Джордж принес бы это два часа назад, а могло быть и два с половиной. У вас был перерыв на ужин?"
- Только что съел сэндвичи. Я знаю Джорджа. Я был здесь весь вечер, Джорджа не видел, он не звонил. Дело в том, что я не видел Джорджа пять дней. Ничем не могу вам помочь, мисс Норт.
- Послушайте, я не хочу поднимать шум, но Джордж сегодня утром вылетел в Варшаву, где заберет посылку, адресованную мне, и доставит ее по крайней мере полтора часа назад.
- Его здесь не было.
- Джордж, должно быть, был здесь и оставил посылку, адресованную мне.
Служащий успокаивающе улыбнулся. - Возможно, мисс Норт, рейс Джорджа задерживается. Новая система безопасности, вы знаете.
- Я проверил по мобильному, рейс был вовремя. Не могли бы вы, пожалуйста, пойти и посмотреть? Я уверен, вы найдете это.
Сначала клерк пододвинул к ней свою бухгалтерскую книгу, затем повернул ее так, чтобы она могла прочитать открытую страницу. Там не было записи, имеющей отношение к ней. Имени Джорджа в списке не было. Но клерк тяжело поднялся со стула, вздохнул так, словно ему суждено было стать жертвой издевательств молодых женщин, и зашаркал к стальной двери. Он открыл ее и исчез внутри.
Элис перенесла вес тела с левой ноги на правую, затем поменяла его местами. Если бы это не было тайное свидание в замке Мальборк, она все еще находилась бы в форте Монктон: остальные участники курсов повышения квалификации остались на ночь и не вернутся до середины утра следующего дня. На трехдневном курсе вместе с одиннадцатью другими инструкторами она провела занятия с инструкторами, чтобы освежить в памяти приемы проникновения на территорию, тактику вождения из антитеррористической засады и самооборону, от которых у нее все еще болели бедра и кости у основания позвоночника. Она работала на "Феррет" с самого начала и собирала все тайные сообщения, полученные с того дня. Она знала его...
Появился клерк. - Как я вам и говорил – но вы не стали слушать, мисс Норт, - сегодня вечером сюда не приходила посылка из Варшавы. У меня для вас ничего нет.
Она зашаркала своими низкими туфлями и поднялась на лифте на четвертый этаж. В углу Восточноевропейского офиса Controllerate была ее каморка, примыкающая к постоянно уменьшающемуся рабочему столу team doing Russia. Ее внедрили в эту дыру восемь лет назад, после переезда из Сенчури Хаус в великолепное нынешнее здание, когда Отдел по работе с Россией все еще был приоритетным направлением Службы. Она подумала, что теперь это было немногим больше, чем эквивалент некогда покровительствованного морского курорта, где немногие амбициозные люди желали провести отпуск. Время близилось к полуночи. Она просидела перед своим компьютером целых две минуты, прежде чем включить его.
Элис Норт была нежной девушкой. За тридцать четыре года своей жизни она ни разу не сталкивалась с необходимостью практиковать насилие ни на курсах вождения, ни на тренировках по самообороне. У нее было предчувствие, и оно напугало ее. Руперта Моубрея больше не было на месте, чтобы унять страх. Она ввела свой пароль и вошла в лабиринт АТСА. Ей разрешили доступ к той части автоматической системы обработки телеграмм, которая касалась агента, для вскрытия посылки которого она вернулась в Лондон. Она покачалась на своем низком вращающемся стуле.
хорек: не показывается.
Пока она ехала домой через Лондон, через Сити и дальше в район Доклендс, Элис называла себе каждую из двадцати причин, почему тайник не был собран. Ее мезонета выходила окнами на темные воды Темзы, но в водоворотах играли отблески. Для Элис это было обычное безопасное, уютное и теплое место. Она подумала о нем, о том, почему он не поехал в Мальборк, и почувствовала холод, от которого не могла избавиться. Ее пальцы нащупали камень-кулон из полированного янтаря, который висел у нее на шее на легкой золотой цепочке. Она держала его.
Лежа в постели, слушая бой часов, доносящийся с башни кафедрального собора в старом городе, не в силах заснуть, Габриэль Локк сделал в уме пометку, что первым делом в посольстве он должен отменить свою поездку в Краков на конференцию полиции безопасности. Через неделю он уже не будет в Кракове, а снова отправится на северо-восток, на уличный рынок в Бранево, который был запасным пунктом на случай, если замок Мальборк рухнет.
Он лежал одинокий и замерзший на голом матрасе кровати.
...Глава Вторая
Вопрос: Какая российская военная база является передовой крепостью, противостоящей НАТО?
А. Калининград.
Из окна его кабинета в ясный день можно было увидеть шпиль собора Святого Креста на другом берегу лагуны в Бранево. Окно находилось в самом высоком административном здании военно-морской базы, когда-то немецкой, когда-то советской, а теперь российской, за пределами Калининграда. Советы и русские стерли немецкое название Пиллау и назвали базу Балтийском, и она была домом для Балтийского флота. Здания были реконструированы в старонемецком стиле после того, как были сровнены с землей артиллерийскими и воздушными атаками. Они были просторными, и это окно выходило на широкий плац. За зданием находились причалы, сухие доки и стоянки военных кораблей флота. Стоя у окна со своим биноклем лейпцигского производства с разрешением 10x42, он мог преодолеть расстояние в тридцать семь километров и разглядеть кирпичную текстуру шпиля. Но тридцать семь километров от его офиса до шпиля, возвышавшегося над уличным рынком в Бранево, были иллюзией, расстоянием, которое насмехалось над ним. Только чайка могла прилететь туда прямо из своего кабинета на военно-морской базе в Балтийске Калининградской области. Он не мог. Мелководная лагуна была прикрыта военным радаром, патрулировалась быстроходными судами и находилась под постоянным и пристальным наблюдением.
Его путешествие от офиса до Бранево должно было составить 121 километр. Между ним и уличным рынком под шпилем собора находился пограничный пост, а на пограничном посту, с его стороны, были заборы, собаки, оружие и подозрения.
Он увидел башню из окна своего кабинета и принес свои извинения командующему флотом адмиралу Фальковскому, человеком которого он был, и сказал, во сколько он вернется, и ему напомнили захватить табак. Он выехал с базы и начал объезд, которого требовала лагуна. Это была долгая поездка по изрытой колеями дороге от базы до Калининграда, затем на юго-восток по второстепенному маршруту с лагуной к западу от него. Город остался позади, он пересек реку Прегель, проехал на своей маленькой "Ладе" через рыбацкую деревню Ушаково и кемпинг-курорт Ладускин, затем впереди была свободна дорога в Пятидорожное и далее в Мамоново, где граница вскармливала жизнь. Это была ровная местность, ведущая справа от него к заросшим тростником берегам лагуны; слева простирались мокрые, убранные, безжизненные поля. В километре от деревни Пятидорожное, где были школа, магазин и церковь, построенная немцами столетие назад и сейчас используемая как общественный центр.
Он замедлил шаг, чтобы убедиться в том, что знал, в том, что видел неделю назад.
Польский грузовик просигналил ему, затем развернулся для обгона. Зеркала были чистыми и показывали вид на дорогу, обсаженную тополями. В сотне метров позади него стоял красный седан, за ним - грязно-серебристый, а за ним - черный фургон. У него было прекрасное зрение, и он вымыл зеркала перед отъездом с базы. У черного фургона было закопченное ветровое стекло. Красный седан, серебристый и черный фургон притормозили. Он перенес вес на педаль тормоза и слегка повернул руль. Его ближние колеса соскользнули с асфальта на мягкую грязь обочины. Это было то, что он сделал неделю назад. Красный салон остановился. Серебристый автомобиль, казалось, вот-вот протаранит бампер перед собой, затем тоже остановился, но черный фургон пронесся мимо машин, на скорости преодолел пустую дорогу и поравнялся с ним. Окно со стороны пассажира тоже было затемнено. Он увидел тусклый огонек зажженной сигареты, но не смог разглядеть лиц, спрятавшихся в салоне кабины.
Он не был невиновным. У него были практические знания о слежке. Его друзья на трех личных встречах сказали ему, на что обращать внимание, но это было сделано в спешке, а нужно было еще о стольком поговорить – всего лишь часовое обучение, чтобы спасти его жизнь. Разговоры о его безопасности всегда заходили в конце совещаний, когда из него высасывали все тактические и технические детали. Но они говорили об этом, и листы гостиничной почтовой бумаги были использованы для того, чтобы нацарапать процедуры уклонения, которые он должен был использовать…И за последние четыре года, с тех пор как он вошел в каюту шкипера траулера, пришвартованного к причалу Мурманска, он никогда не упускал возможности поговорить с сотрудниками службы безопасности штаба Северного флота, а теперь и штаба Балтийского флота. Мягко и бережно он накачивал, прощупывал и шутил с этими людьми за водкой и пивом, на пикниках и приемах, чтобы узнать, как они работают. Один в своей каюте, в кресле с включенным радио, в своей постели в темноте, образы групп наблюдения и то, что он знал о них, прокручивались у него в голове. Они никогда не покидали его.
Неделю назад это было всего лишь подозрение, но этого подозрения было достаточно, чтобы он повернул назад. Капелька пота скатилась по его шее к пояснице. Неделю назад, когда он впервые почувствовал, как пот выступает у него из пор, и почувствовал дрожь в руках, он не был уверен. Его кураторы сказали ему, что всегда лучше пользоваться тихой дорогой рядом с лагуной, чем главным шоссе, которое находилось к востоку от его маршрута. Это была редко используемая дорога с небольшим движением, что давало ему больше шансов обнаружить наблюдение. Его мысли лихорадочно соображали. В "Ладе" у него было включено радио, но он, казалось, не слышал визжащего диктора и американскую музыку из динамиков. Черный фургон остановился примерно в сотне метров перед ним. Ехавший сзади трактор заполнил салон и боковые зеркала. Из-под его колес летела грязь, а из трубы - выхлопные газы.
Неделю назад казалось разумным повернуть назад, хотя риск не был подтвержден. Трактор протащил мимо него прицеп со свеклой с высокой горкой, забрызгав боковые стекла и кузов "Жигулей", и какой-то мужчина помахал ему рукой. Он не помахал в ответ, потому что теперь его внимание было приковано к красным и серебристым машинам, стоявшим в 150 метрах позади него. На них падали золотые осенние листья. В этом не было сомнений. Он не мог отвертеться от этого, как на прошлой неделе, и сказать себе, что это всего лишь разумная мера предосторожности. Сообщение от того, что он увидел, отдавалось в его черепе ударами молотка. Если они останавливались впереди и позади него, им было все равно, замечает он их или нет. Возможно, они хотели, чтобы он побежал, на большой скорости поехал в сторону Мамоново, а затем к пограничному посту, хотели загнать его к заборам, собакам и оружию. Там они вытаскивали его из машины, надевали наручники на его запястья и широко улыбались, потому что его бег подтвердил вину. Или они сообщат по рации заранее, и там его будут ждать люди, люди Федеральной пограничной службы, с ружьями и собаками, чтобы выследить его задолго до того, как он доберется до забора. Он был в ловушке.
Он включил передачу и поехал вперед. Пакет был засунут под сиденье, а в кармане куртки лежала неиспользованная, нераспечатанная полоска жевательной резинки. Он миновал черный фургон и увидел, как отъезжают красный седан и серебристая машина. Затем в зеркало заднего вида он увидел, как черный фургон отъехал от обочины и присоединился к небольшой колонне позади него. В этот день и за неделю до этого он думал, что у них нет доказательств его предательства, кроме подозрений. Если он сбежит, если посылка будет найдена, их подозрения превратятся в уверенность. Справа от него был поворот на Веселое, и он свернул в него. Но он не поехал по этой дороге в маленькую рыбацкую деревушку, где мужчины ловили форель, карпа и щуку в лагуне для продажи на рыбном рынке Калининграда. Он остановился, повернул руль и дал задний ход, затем направил "Ладу" в направлении Пятидорожного, Ладускина и Усаково. "Чайка" могла долететь до Бранево, но не смогла. Если посылку найдут, его наградой будет выход на рассвете во двор тюрьмы и смерть. Ему потребуется чуть больше двух с половиной часов, чтобы вернуться на базу в Балтийске и в свой офис. Он не должен паниковать. Они хотели от него паники. Он не должен им помогать. Он не взглянул на две машины, когда проезжал мимо них. Он вел машину осторожно и медленно, и только мысль о своих друзьях позволяла ему твердо держать руль.
На вторую неделю он прервал свое путешествие к тайнику. Это был капитан второго ранга военно-морского флота России Виктор Александр Арченко.
Часовые на главных воротах отдавали ему честь, если у них было только огнестрельное оружие на ремнях, но вытягивались по стойке смирно, и присутствующие, если у них были винтовки. Ему отдавали честь и вручали жесткое "настоящее оружие", потому что его фотография находилась в караульном помещении, и все часовые-новобранцы знали, что он был человеком влиятельным и властным. Шлагбаум был поднят для него, затем опущен позади его "Лады".
Виктор был молод для своего звания.
В возрасте тридцати шести лет его власть и влияние были гарантированы тем, что он служил начальником штаба адмирала Алексея Фальковского, командующего Балтийским флотом. На гауптвахте говорили, что адмирал не срал, пока сначала не посоветовался с Виктором Арченко, и не вытирал зад, пока сначала не спросил Виктора Арченко, какой рукой пользоваться. Но, несмотря на весь его авторитет и близость к уху адмирала, он очень нравился молодым людям, работавшим на гауптвахте вдали от дома. Они говорили, что он справедлив, и мало кто из офицеров верил в это.
Он ответил на приветствие коротким, неглубоким взмахом руки и поехал дальше.
В зеркалах заднего вида он заметил, что троица его наблюдателей припарковалась позади ворот, и увидел, как мужчины вылезают из машин и закуривают сигареты. Один из них, из черного фургона, заговорил в рукав своего стеганого пальто.
Спрятав пакет под пальто, он отошел от машины и направился к кварталу, где размещались старшие офицеры без семей. Если его сердце бешено колотилось, а ноги были слабыми, и если сверток, который он крепко сжимал под пальто, казался свинцовой тяжестью, впивающейся в живот, он этого не показывал. Он шел широким шагом. Он был ростом 1,85 метра, с прекрасными светлыми волосами, которые растрепались на ветру с моря, сине-серыми глазами и выдающимся носом. Его скулы были сильными, а подбородок еще более сильным. Его кожа была бледной, как будто он привык проводить свои дни в закрытых комнатах и за письменными столами, не подвергаясь воздействию прибалтийской погоды. Впечатление, которое производили его черты лица, было германского происхождения, что–то далекое от этнического русского происхождения, указанного в его досье - его родителями, согласно досье, были Петр и Ирина Арченко. Только он и его друзья, находящиеся далеко отсюда, знали тайну национальности его бабушки и историю его наследия. Он был впечатляющим мужчиной, из тех, кого в толпе сразу заметили бы, и в нем чувствовались властность и решительность. Среди новобранцев у ворот и коллег-офицеров адмиральского штаба было бы трудно поверить в то, что он жил во лжи. Капитан третьего ранга, организовывавший учения флота, стоял в дверях, он подошел и со смехом поздоровался с ним, затем протянул руку для пожатия, но Виктор не мог ответить взаимностью, потому что в руке, которую он бы использовал, было доказательство его предательства. Он улыбнулся и поспешил мимо.
Когда он входил в свою комнату, предупреждения, которые давали ему друзья на собраниях – когда они улучали минуты для разговора о его безопасности, – управляли его движениями. Если бы он находился под наблюдением, он также должен был предположить, что в его комнату проникли, что были установлены микрофоны и камеры. Всю предыдущую неделю, с тех пор как он вернулся из поездки в замок Мальборк, он взял за правило раскладывать отдельные волоски по верхушкам ящиков своего письменного стола, выходившего окнами на окно, и всегда делал это, когда доставал из ящиков чистую рубашку, нижнее белье или носки. Если бы в его комнате провели обыск, если бы они прошли через комнату любимого офицера адмиральского штаба, он бы знал, что они уверены в доказательстве его вины. Когда он достал носовой платок из среднего ящика, то увидел волосы, упавшие на ковер. По этому единственному волоску длиной не более двух сантиметров он понял, что его арест не неизбежен.
Было ли это утешением?
Его отец сказал, что, когда лейкемия погубила его, когда не осталось никакой надежды, лучше поскорее покончить с жизнью и устремиться навстречу смерти. Неделю спустя он был мертв, не справившись с неизбежным.
Для Виктора Арченко это было бы долго, неторопливо, потому что расследование было бы тщательным и терпеливым. Он разделся и пошел в маленькую пристройку к ванной, прихватив с собой посылку в водонепроницаемом пакете. Он включил душ и задернул непрозрачную занавеску. Он снял плитку на уровне своих лодыжек и положил пакет в полость за ней, затем заменил плитку, которая была скреплена по углам резинкой. Это было лучшее место, которое он знал в своей каюте.
Когда он снова оделся, на нем была его официальная форма – та, в которой он сидел в приемной за своим столом, обращенным к двери в апартаменты адмирала. Теперь он чувствовал себя спокойно, но знал, что это обман. Ночью будет плохо – ночью было плохо уже неделю. Он думал о своих помощниках, и это помогало ему успокоиться, но когда наступала ночь, его бросало в компанию людей в машинах и фургонах, и он видел пистолет, слышал, как он взводит курок, и чувствовал холод ствола на коже своей шеи.
За пределами его квартала к нему приблизился взвод новобранцев из морской пехоты. Во втором ряду шел худощавый юноша с бледными щеками, впалой грудью и животом, с которого свисали камуфляжные брюки; пряди почти серебряных волос выбивались из-под сдвинутого набок берета. Он согнулся под тяжестью крупнокалиберного пулемета NSV и был обмотан ремнями с боеприпасами, которые, казалось, тянули его все дальше вниз. Новобранец, обремененный оружием, не мог отдать честь, как это делали остальные и их сержант, но ухмыльнулся ему, и Виктор дружески и корректно кивнул ему. Через несколько часов его кураторы узнают, и это будет проверкой их обещаний. В воздухе повеяло дождем, и ветер, несущий его, был с запада и дул с моря. Он почувствовал резкий запах нефти, мусора и водорослей и направился к причалу, где его никто не потревожил, где он мог подумать, как спастись, потому что он не знал, были ли обещания правдой.
Позади него сержант крикнул взводу новобранцев, чтобы они держали строй. Пулемет был самой дорогой вещью в жизни Игоря Васильева. Пока ему не дали крупнокалиберный пулемет калибра 12,7 мм, ничто в его жизни не было по отношению к нему добрым.
Его отец в Волгограде был квалифицированным рабочим по изготовлению листового металла на сталелитейном заводе, но сейчас он был закрыт, и он водил такси. Его мать работала в секретариате фабрики, а теперь продавала цветы на улице. Когда старая Россия, знакомая и безопасная, рухнула, состояние семьи резко упало. У них не было ресурсов, чтобы стать частью новой России, которая, по словам лидеров, была яркой и захватывающей. Бедность теперь преследовала семью, а вместе с ней пришло чувство стыда и неуверенности в себе, которое передалось их сыну. Его призвали в морскую пехоту. Его худощавое тело, девичьи волосы, длинные, нежные пальцы и застенчивость сделали его постоянной мишенью для хулиганов – других призывников и унтер-офицеров. Он был жертвой культа дедовщины. Он не знал, что практика жестокости со стороны призывников и их товарищей, со стороны унтер-офицеров по отношению к младшим по званию поощрялась некоторыми старшими офицерами: эти офицеры считали, что это был спасательный клапан от лишений солдат, нерегулярной выплаты им жалованья, их голода из-за нехватки продовольствия, их холода зимой, потому что военные не могли позволить себе топочный мазут. Он не был госпитализирован и не подвергался гомосексуальному изнасилованию. Но из-за того, что его внешность сочли женственной, его снаряжение было разгромлено, его били ногами, кожа на спине и ниже обнаженной грудной клетки была обожжена сигаретами.
В то время, когда в Калининград нерешительно пришла последняя весна и лед на лагуне растаял, его жизнь изменилась.
База построена на песчаном полуострове, который тянется на юго-запад от материка. Вход в военно-морские доки со стороны Балтийского моря осуществляется по каналу шириной 200 метров, который регулярно углубляется, чтобы обеспечить торговому судоходству доступ в портовую часть Калининграда через реку Прегель. К западу от канала песчаная коса тянется до польской границы на расстоянии пятнадцати километров. Эти пятнадцать километров являются обычным полигоном для морской пехоты, которая разделяет косу шириной 1000 метров с артиллерийскими и ракетными подразделениями. Когда-то здесь было поле боя люфтваффе, но сейчас здания используются для ведения пехотного боя в ближнем бою, а земля за ними представляет собой заросшую кустарником пустошь, изрытую снарядами и минометными бомбами. Над пожелтевшим лунным пейзажем возвышаются изможденные батареи противовоздушной обороны и тактические ракеты класса "земля-земля", а за ними - сосновые леса, забор со сторожевыми вышками и Польша. За старым аэродромом и площадкой, используемой артиллерией и для ракетных пусков, находится полигон для стрельбы из пехотного оружия. Самая дальняя точка на дистанции между прикладами мишеней и огневыми рвами составляет 2000 метров – максимальное расстояние, на котором эффективен 12,7-мм крупнокалиберный пулемет. 43
Апрельским днем того же года взвод находился на полигоне. Хулиганы выстрелили первыми, и Игорь Васильев забился в глубину траншеи, зажав уши руками. Он не мог видеть мишени высотой в два метра и не знал, что ни один из хулиганов не смог нанести удар. Появился офицер и стоял, высокий, выпрямившись, властно сцепив руки за спиной. В течение нескольких минут он наблюдал, как от тех, кто находился ниже целей, приходили сообщения о том, что стрельба велась высоко, широко или коротко. Старший сержант, командовавший взводом, не отдавал приказа Игорю Васильеву, ставшему целью хулиганов, выдвигаться вперед. Затем офицер спросил, стрелял ли каждый человек во взводе, все ли они были одинаково некомпетентны, как те, кого он видел стреляющими. Сержант, находившийся под испепеляющим взглядом капитана второго ранга, вызвал вперед двадцатиоднолетнего парня. Был ли он проинструктирован по использованию оружия? - спросил капитан второго ранга. И сержант, заикаясь, пробормотал, что этот конкретный призывник еще не стрелял из крупнокалиберного пулемета, но должен был слышать инструкции, данные другим. Сержант усадил новобранца на корточки с поднятыми коленями позади оружия и пробормотал теорию отклонения от ветра и падения пули. Судя по доминирующему росту офицера, каждому молодому человеку во взводе и сержантам было ясно, что в случае неудачи Игоря Васильева все они будут стрелять до тех пор, пока у них не покроются синяками плечи и пока их форма не провоняет порохом.
Он устроился за крупнокалиберным пулеметом, вжимая задние лапы во влажную и холодную песчаную землю. Капрал лег на живот рядом с ним, чтобы заправить ленту, а старший сержант потянулся вперед, чтобы проверить прицел, и убедился, что он не сдвинут. Позвольте ему сделать это, сказал капитан второго ранга, позвольте ему внести любые необходимые коррективы. Было позднее весеннее утро, ветер дул с востока и сорвал конус с мачты. Сила ветра должна была составлять не менее тридцати километров. Новобранец посмотрел на конус, на колышущуюся траву, на далекий пластиковый мешок для мусора, который пролетел через полигон ... и он выстрелил.
В его незащищенных ушах прогремел гром. Ему пришлось напрячь всю свою силу, чтобы удержать пулемет на низкой треноге. Десять выстрелов тремя очередями, затем над траншеей воцарилась тишина. Все они ждали визга радиосвязи с далеких мишеней. Пять попаданий в мишень высотой два метра и шириной 1,5 метра.
"У мальчика природный талант", - сказал капитан второго ранга. "Проследите, чтобы это поощрялось".
После того, как офицер подошел к своему джипу и его увезли, сержант позволил ему выстрелить еще раз, еще из десяти патронов. За эти несколько минут ветер стих, и ему нужно было учесть уменьшение его силы. Он выстрелил, и наблюдатели сообщили о шести попаданиях из десяти.
Тем весенним утром Игорь Васильев настоял на том, чтобы он отнес крупнокалиберный пулемет обратно в грузовик. Вес корпуса оружия составлял 25 кг, плюс 9,2 кг на ствол, штатив - 16 кг, а боекомплект - 7,7 кг. С трудом поднимая 57,9 килограмма, полный вес собранного оружия и боеприпасов к нему, в хвост грузовика, он задал старшему сержанту запыхавшийся вопрос: "Кто был этот офицер?"
- Начальник штаба адмирала флота, - кисло ответил сержант. - Капитан второго ранга Виктор Арченко.
С того дня Игорь Васильев всегда стрелял из крупнокалиберного пулемета на полигоне. Летом он стрелял за свой взвод на межбригадных чемпионатах и выиграл, а в следующем году – последнем в его службе по призыву – ожидалось, что он будет стрелять на междивизионных чемпионатах за серебряный кубок, вручаемый генералом морской пехоты. И когда капитану Арченко понадобился водитель, чтобы отвезти его в военный штаб в Калининграде, иногда назначали Игоря Васильева, и они говорили о науке стрельбы по мишеням.
После двадцати одного потерянного года его жизнь началась в тот апрельский день на полигоне. Все, чем он гордился, и цель его жизни были связаны с вмешательством капитана Арченко в тот день. Время, проведенное с ним, и знания, полученные в результате, доставили ему самое острое удовольствие, которое он знал. И крупнокалиберный пулемет принадлежал ему.
Пятясь от офицера, окруженного рядами взвода, с тяжелым пулеметом на плечах, Игорь Васильев задавался вопросом, нет ли у капитана Арченко насморка, сильного ... Возможно, даже приступа вируса гриппа. Он никогда раньше не видел его таким бледным и растерянным.
Все здания военно-морской базы, за одним исключением, были разрушены в 1945 году. Поскольку это дало последний шанс на спасение десяткам тысяч немецких гражданских лиц и военных, бомбардировки советской авиации и артиллерийский обстрел были беспощадными и эффективными.
Единственным уцелевшим зданием был двухсотлетний замок-крепость, построенный Густавом Адольфом фон Шведеном. Сейчас Виктор шел туда пешком. Крепостные стены были облицованы тяжелым камнем и покрыты нескошенной травой, и они выдержали дождь из осколочно-фугасных боеприпасов. Возможно, именно сюда его бабушка пришла в поисках последнего убежища. Ей не нашлось места на лодках, совершавших последнюю эвакуацию. Город, окружавший замок и окруженный каналом и верфями, продержался целых две недели после сдачи Калининграда, после того как ушла последняя лодка. Его бабушке повезло бы больше, если бы она нашла место на лайнере "Вильгельм Густлофф", потому что тогда ее судьба была бы быстрой и она утонула бы вместе с семью тысячами других, когда в нее попала торпеда, и повезло бы еще больше, если бы она была на "генерале Штойбене" или "Гойе", когда еще одиннадцать тысяч душ отправились, борясь со смертью, в Балтийское море во время атаки подводных лодок. Его бабушка, возможно, была здесь, съежившись, когда сопротивление наконец рухнуло и Красная Армия пробралась по мосту, пересекавшему ров, в замок. Ее смерть была медленной, унизительной, наполненной позором ... И именно такая перспектива манила его.
Если бы он отвернулся от моря, где узоры буев отмечали подходной канал к каналу, а другие буи и огни предупреждали о затонувших кораблях, концах старых минных полей и вероятном местонахождении давным-давно сброшенных взрывчатых веществ, если бы он отвернулся от бескрайней водной глади с белыми шапками, его взгляду открылись бы канал, стрельбище и лагуна. Виктор не обернулся, не посмотрел назад. Если бы он сделал это в этот морозный день с хорошей видимостью, он увидел бы кружащих над лагуной чаек, и его взгляд переместился бы к дальнему берегу и к остроконечному шпилю Святого Креста в Бранево. К этому времени курьер, должно быть, уже был там, но так и не смог найти причину своего путешествия в туалетах рядом с уличным рынком.
Виктор Арченко не знал, как на него пало подозрение. Совершил ли он ошибку, или это было сделано в Лондоне или по польскую сторону пограничного заграждения? Он вспомнил, что говорили ему друзья: "Ты должен постоянно быть настороже. Нам трудно определить, что для вас опасно, а что нет". На другой встрече его друзья сказали: "Бог защищал вас до сих пор, но есть предел шансам, которыми вы можете воспользоваться. Будь осторожен, потому что Бог не защищает дураков". Как бы усердно он ни ломал голову, он не мог вспомнить разговора, в котором выдал себя. На третьей встрече его друзья сказали: "Мы хотим, чтобы вы осознали, что самое главное, что мы к вам относимся, - это гуманность, независимо от того, насколько вы важны как источник информации". На каждой встрече ему подчеркивали, что он должен проявлять максимальную осторожность и не пытаться распространять слишком много информации слишком быстро. Его друзья всегда говорили, что он был ценным сотрудником в долгосрочной перспективе. Прекрасные слова, но не для человека, который не умеет бегать.
Замок с его пятью угловыми бастионами, выступающими во ров, был восстановлен после разрушений, вызванных бомбардировками, не с любовью и не так, как поляки перестраивали замок Мальборк, но достаточно грубо, чтобы превратить внутренние помещения в дом для морских кадетов. Во дворе стояли сборные хижины и кирпичные блоки с плоскими крышами, но он мог видеть старые арки и узкие окна, спроектированные Густавом Адольфом фон Шведеном, и именно в одном из них могла укрыться его бабушка, когда пришел враг.
История его бабушки, ее жизни и смерти была одной из двух причин, толкнувших его на предательство. На крепостном валу замка ему казалось, что он гуляет со своей бабушкой. Она придала ему сил.
Он не оглянулся на горизонт Бранево, где должен был быть курьер, который начал бы поиски и уехал.
Быстрым шагом он вышел из замка и направился обратно в свой кабинет. Он увидел Пяткина недалеко от Клуба моряков и прошел мимо него, как будто политрука не существовало. Они находились на противоположных сторонах улицы, и ни один, казалось, не замечал другого. Но в тот день замполит Пяткин был самым важным человеком в жизни Виктора Арченко.
Каждый час бодрствования Владди Пяткина теперь был занят беспокойством по поводу перемещений капитана второго ранга Арченко. Рейтинг был достаточно высок для того, чтобы он воспользовался своим мобильным рано утром, чтобы отменить визит на базу через черный ход дилера по импорту-экспорту Бориса Челбиа. Челбия импортировала новые автомобили Mercedes, экспортировала героин из Туркестана и оружие из Калининграда. Через свои связи по всей области Пяткин мог предложить полную защиту контрразведывательной сети, которой была ФСБ, Федеральная служба безопасности, а взамен ему платили наличными пять тысяч американских долларов в месяц. Оружие доставляли из оружейного склада по нескольку штук за раз, и документы были подделаны, чтобы объяснить пропажу автоматических винтовок. Только дело чрезвычайной важности могло заставить Пяткина отменить визит главного рэкетира организованной преступности в городе.
И это был вопрос величайшей важности.
Все началось с мелочи, с пустяка.
Пытался прикурить сигарету месяц назад на набережной военно-морской гавани, потерпел неудачу и использовал последнюю спичку, затем повернулся к офицеру рядом с ним, и ему дали красивый, оформленный коробок спичек с названием отеля, прикурил со второй попытки, увидел название отеля и город, передал их обратно офицеру, отвечавшему за хранение боеприпасов флота. С улыбкой спрашиваю, как офицер раздобыл спички. Ему отвечают: "От Арченко – я думаю, он останавливался там, когда в последний раз был в Польше, посещал верфь, контракт на сухой док. Мне их дал Арченко.
Проявлял подозрения, потому что это была его работа, зная, что Арченко и делегации были забронированы номера в отеле "Меркюр", а не в "Эксельсиоре", который находился на другой стороне старого города Гданьска, и задавался вопросом. Его двоюродная сестра была замужем за офицером ФСБ, работавшим в консульстве в Гданьске, но каждые две недели приезжала через границу в Калининград, чтобы отчитаться, и было естественно, что мужу его двоюродной сестры выделили свободную комнату в квартире Пяткина. Последний визит состоялся двенадцать дней назад. За пивом и нарезанными персиками из холодильника Пяткин спросил: "Визиты делегации флота в Гданьск, вопрос о наличии сухого дока, я прав, они останавливались в отеле "Меркюр"?" Это было подтверждено. Затем Пяткин спросил: "Посещала ли делегация отель "Эксельсиор" на ул. Szafarnia?' Они этого не сделали. - Мог ли кто-нибудь из членов делегации отправиться в отель "Эксельсиор" перекусить, выпить или на встречу? Никто из делегации из четырех человек, состоящей из двух военно-морских офицеров и двух гражданских лиц из министерства обороны, не посетил отель. Муж его двоюродной сестры сопровождал делегацию с раннего утра до позднего вечера, он мог поручиться, что отель никто не посещал, и Пяткину сказали, что цены, взимаемые в отеле "Эксельсиор", не покрывают суточные делегации. Он спросил: "Кто пользуется этим отелем?" Иностранцы – немцы, шведы, американцы. Червячок заполз в голову Пяткина, и после того, как на следующее утро муж его двоюродной сестры уехал обратно в Гданьск, он потратил целый день на составление отчета для своих старших товарищей. Он мучился из-за этого из-за чрезвычайной деликатности, с которой назвал капитана второго ранга, пользовавшегося покровительством и защитой командующего флотом.
Четыре дня спустя, восемь дней назад, с Лубянки в Москве поступил сигнал о том, что следует установить скрытое наблюдение за Виктором Арченко, начальником штаба адмирала Фальковского. На следующий день, неделю назад, получив полное разрешение на поездку в замок Мальборк, Арченко поехал в сторону границы, но необъяснимым образом повернул обратно, не доехав пятнадцати километров до контрольно-пропускного пункта. И в тот день одна и та же команда на двух разных машинах, но использовавшая командирскую машину, сообщила о втором сбое Арченко. Пяткин не мог знать, куда приведут следы червя, и было немыслимо, чтобы офицер такого ранга находился под подозрением.
Ответ из Штаб-квартиры на его отчет об утреннем сбое стал для Пяткина моментом огромного облегчения. Теперь это было не в его власти, это дело Москвы. Проходя мимо Клуба моряков Арченко, он не смог заставить себя крикнуть ему теплое приветствие, но заметил, как сильно напряглись черты лица Арченко. Теперь дело за Москвой, которая должна была пойти дальше.
Виктор миновал высокую статую Ленина, выполненную из серого камня. Их осталось совсем немного, но на военно-морской базе в Калининградской области уцелел один. Великий человек был мрачен, и его глаза, выдолбленные в гранитном камне, казалось, всматривались в Виктора и обнажали ложь, которой он жил. Его друзья были далеко от него. Он поднялся по ступенькам к зданию штаба флота. В коридоре часовые отдали ему честь, а клерки встали из-за своих столов, когда он проходил мимо. Его друзья были вне досягаемости. Он не знал, как опровергнуть подозрение, выдвинутое против него, или кого можно было бы выдвинуть против него, чтобы превратить подозрение в доказательство.
* * *
Он был человеком небольшого роста, но его репутация опередила его. У него были стройные плечи, легкое тело, темные волосы взъерошены в неопрятные локоны, а в походке не было свободной, плавной походки спортсмена. Гладкие щеки под двухдневной щетиной делали его слишком молодым для звания, о котором свидетельствовали выцветшие тканевые знаки отличия на плечах. Его репутацию поддерживали глаза. Они были грифельно-серыми, и от них, казалось, исходил яркий свет. В них было умиротворение, которое исходило только от его абсолютной уверенности в своих силах: это были глаза ястреба, хищника.
У него было много домов, но ни один из них не был важным, потому что он не пустил корней. Он вырос в городе Горноалтайске, столице Алтайского края далеко на юге, его отправили в Москву, Новосибирск и Курск, где он оставил семью, которую никогда не видел, никогда не писал и о которой ничего не слышал. В Москве, на Лубянке, был письменный стол, который номинально принадлежал ему, и однокомнатная квартира в четырех улицах отсюда, где под кроватью лежали два чемодана с одеждой, но теперь домом были главные казармы в Грозном, примерно в 1450 километрах к юго-востоку от его немногочисленных владений.
Он прилетел из Москвы накануне, всю ночь проходил инструктаж, и теперь его ждал вертолет. Он неторопливо зашагал по летному полю, рядом с ним генерал, а позади - четверо мужчин, увешанных оружием. Двигатель транспортного вертолета МИ-8 взревел на полную мощность, и несущие винты описали над ним приятный, четкий круг. Он шел легко, и в нем чувствовалось спокойствие, но лицо генерала сморщилось от беспокойства, а у четверых мужчин, чьи глаза блестели сквозь прорези в масках, походка выдавала намек на страх.
На нем были тяжелые ботинки из коричневой кожи, не военные, и шнурки были завязаны лишь слабо. Его толстые походные носки были натянуты на щиколотки толстых джинсов, а грудь защищали от непогоды серая футболка, темно-бордовый шерстяной свитер, синее флисовое пальто и военная туника. На талии у него был ремень, с которого свисали кобура и автоматический пистолет, а на пояснице, на ремне, висела личная аптечка первой помощи.
Генерал засуетился рядом с ним, когда вой двигателя усилился. - Ты сделаешь все, что сможешь.
- Конечно, я так и сделаю. - Голос был мягким, почти нежным.
- Он один из моих старейших коллег, которого я ценю.
- Для кого-то все они одинаково важны.
Генерал настаивал, повышая голос, чтобы перекричать шум двигателя. – Мы вместе были в Афганистане, в двух командировках - в Джелалабаде и Герате. Мы были в последней бригаде. Мы здесь уже в третий раз, в этой дыре дерьма.
Он помолчал, слегка нахмурив лоб, затем поднял руку к плечам, снял со своего полковничьего звания знаки отличия и отдал их генералу. Быстрая улыбка озарила его лицо. - Сомневаюсь, что они мне помогут.
- Вот ублюдок, - выплюнул генерал. - Оторви ему яйца.
- Я сделаю то, что сочту необходимым.
Это было сложно. Это было бы дело деликатное и опасное. Коллега генерала был бригадиром механизированной пехоты и был взят в плен с тремя сопровождающими, остальные погибли недалеко от Аргунского ущелья. Этим ублюдком был Ибн уль Аттаб, военачальник, удерживавший восточный сектор ущелья. В ходе последующих поисков бригадира, по счастливой случайности, патруль из шести человек спецподразделения "Черные береты" захватил Аттаба и его сына и держал их связанными в пещере высоко над ущельем, но место, где содержались бригадир и его сопровождающие, было неизвестно, а погода изменилась. Облачный покров опустился на поросшие лесом скалы, и вертолеты приземлились. Если мы хотим спасти бригадира и его сопровождающих, то военачальник должен сказать, где он был, в какой расщелине в скалах, в какой расщелине. Юрий Биков, тридцати восьми лет от роду, больше не носивший полковничьих значков, был следователем с такой репутацией.
- Мы полагаемся на вас, - хрипло сказал генерал.
Он пожал плечами, легонько положил ладонь на плечо генерала, затем повернулся к люку вертолета. С низковысотной посадочной полосы они двинутся вперед на бронетранспортерах, прежде чем отправиться к маяку патруля в Черных беретах. Вокруг него были новобранцы и седовласая наземная команда. Он видел это по их лицам: он был их иконой, они верили в него, потому что его репутация следователя шла впереди него. На брифингах ему сказали, что "Черные береты" уже избили Ибн уль Аттаба до полусмерти, и что он ничего не сказал. Теперь время было критическим, если мы хотели сохранить жизни бригадира и его сопровождающих.
Он вскарабкался к люку, и один из летчиков помог ему выбраться наружу.
Быков устроился в брезентовом кресле-раскладушке у переборки кабины, и когда четверо его людей вошли вместе с ним, пулеметчики заняли свои места у люков и привели в боевую готовность оружие. Когда они взлетели, он огляделся и увидел пятна крови на полу кабины. У его ног лежал кусок белой кости. На внутренней стороне фюзеляжа были пластиковые клейкие полоски, которые прикрывали попадающие пули. Его репутация свидетельствовала о том, что он единственный из следователей контрразведки ФСБ, возможно, был способен добыть информацию, необходимую для спасения бригадира и его сопровождения.
Вскоре, внутри грохочущего корпуса вертолета, он задремал. У него не было времени рассматривать в иллюминатор разрушенные артиллерией деревни или горы впереди, склоны которых скрывали облака. Он не открывал глаз, пока пулеметчики выпускали несколько очередей, чтобы проверить эффективность своего оружия. Если возложенная на него ответственность и была бременем, он никак этого не показал: его голова склонилась вперед, подбородок опустился на грудь.
* * *
Виктор Арченко никогда не был в Чечне и никогда не слышал о полковнике Юрии Быкове.
- О чем здесь было бы невежливо говорить? Где сейчас их зона бедствия? - Виктор устроился на заднем сиденье машины, адмирал рядом с ним.
- Дерзкий мальчишка... - адмирал зарычал своим фирменным низким смешком. - Ты слишком много сплетничаешь.
Виктор был человеком адмирала. Он был его глазами и ушами. Ожидалось, что он добьется доверия от коллег, которым доверял, из других флотов, армии и военно-воздушных сил. То, что он узнал, не только попало в тайник в замке Мальборк для получения курьером, но и было передано командующему Балтийским флотом. Знание - сила. Если адмирал Алексей Фальковский знал подробности проблем другого командующего или какие дополнительные средства были предоставлены другим, то у него хватало врожденной хитрости использовать это знание в своих интересах. Если бы Северному флоту не хватало топлива для оперативного плавания, Фальковский сообщил бы высшим эшелонам министерства, что ему в Калининграде удалось сохранить достаточное количество дизельного топлива, и его звезда засияла бы. Он преуспевал на сплетнях, которые приносил ему Виктор.
- А как прошел твой день среди руин, Вико?
- Я не ходил, - спокойно сказал Виктор.
Безапелляционный вопрос. - Не пошел? Пропустил?
-Вообще-то я не ходил. Идиотски с моей стороны, я был уже в пути, а потом вспомнил, что Станислав – то есть куратор работ – собирался в отпуск. Я повернул назад.
Он пристально посмотрел на своего адмирала в полумраке салона машины. За многие годы он понял, что этот грубоватый, сильный, неистовый мужчина обладал врожденной хитростью кошки. Но глаза адмирала были едва открыты, а голова откинута на спинку сиденья. Вопросы не были колючими, они были сформулированы из вежливости. Виктор сказал себе, что здесь, рядом со своим защитником, он в безопасности. Если бы этот физически огромный и умственно развитый мужчина знал, что подозрение теперь пало на его протеже, он бы не вез его в своей машине. Они все еще искали доказательства, а без доказательств они не осмелились бы подойти к человеку с таким авторитетом, как командующий Балтийским флотом, и заявить о своем доносе. Но он не знал, сколько у него времени, как быстро песок просочится сквозь воронкообразную форму стекла.
За исключением тех случаев, когда он был болен и врачи набирались смелости отдать ему приказ, адмирал Алексей Фальковский ни на день не отрывался от своей работы. Всю свою карьеру, и особенно теперь, когда он командовал флотом военных кораблей, он был одержим уровнем контроля над военно-морским флотом, который дала ему взрослая жизнь. У него не было отпусков, и он не брал отпусков. Его жена любила отдыхать одна или со своими подругами. Если они проводили неделю на черноморском курорте, его жену бросали, в то время как он проводил дни, посещая другие команды, а по вечерам они ходили на служебные обеды. Но он с кривой усмешкой согласился с тем, что его начальнику штаба следует разрешить, с юмористическим и неохотным терпением, время от времени уезжать на день, чтобы посетить и изучить замок Мальборк, расположенный за границей в Польше. Почему морской офицер по старшинству должен заводить роман со средневековым замком, становиться экспертом в его истории и строительстве, доходить до одержимости, было для адмирала Фальковского – насколько знал Виктор – странным до предела эксцентричным. Виктор рассказывал ему о замке, читал лекцию о его великолепии, пока он не отворачивался и не изображал скуку. Он плакал, умоляя пощадить его. И все же документы, необходимые Виктору для пересечения границы и посещения Мальборка, всегда подписывались с грубым фырканьем, но они были подписаны.
- Значит, вы не вернули мне сигареты – как я смогу выжить без них? Адмирал ударил Виктора по руке. Удар был болезненным. "Я умру без своих сигарет".
Адмирал выкуривал до двух пачек "Кэмела" без фильтра в день. Каждый раз, когда Виктор ездил в Мальборк, он привозил оттуда десять коробок или больше, минимум две тысячи сигарет Camel. В кабинете адмирала всегда царило напряжение, когда запасы истощались, а до следующего визита в Мальборк оставалось больше недели. В Калининграде всегда можно было купить Marlboro, Lucky Strike или Winston в уличных киосках по сходной цене, но пачки Camel было трудно найти.
- Как только я смогу "сбежать", адмирал, я пойду и поработаю денек с командой археологов, разгребу старые камни, раскопаю гниющие кости и куплю вам сигареты.
- Если я не умру... - голос Фальковского смягчился. В передней части автомобиля, на капоте которого развевался флаг флота, находились водитель и личный телохранитель адмирала в форме. Он пробормотал: "Сегодня вечером здесь будут присутствовать все сотрудники военно-воздушных сил. Получат ли они новый самолет, MFI, или нет? Они, свиньи, опередили нас у кормушки? Мне бы не хотелось так думать. Мне нужно знать. Также сегодня присутствует этот шут Горин из Противоракетной обороны, и я слышал, что они проводят каждый день и половину каждой ночи, добывая деньги, деньги, деньги, и то, что они получают, мне недоступно. Я не хочу, чтобы ты говорил с ними о гребаных замках.
Они улыбнулись друг другу, как старые друзья, а затем салон автомобиля наполнился тихим смешком адмирала.
Адмирал Фальковский и его жена произвели на свет двух дочерей. Одна учила маленьких детей в Москве, а другая сидела за стойкой регистрации в больнице Санкт-Петербурга. Они оба в равной степени разочаровали его. Оба боялись воды, побледнели при виде хорошего морского освежения, и каждая по-своему дала понять своему отцу, что его обожание всего морского сделало его печальной, отстраненной фигурой. Они не сочувствовали его жизни, а он - их, и они приезжали навестить его в Калининграде только раз в год. Он бы сказал себе, но не своей жене, что отсутствие сына в его жизни было сведено на нет, когда он впервые обратил свой жесткий и опытный взгляд на молодого Виктора Арченко. Сейчас ему было пятьдесят шесть, но тогда ему было сорок два, а молодому человеку, привлекшему его внимание, было двадцать два года. В то время он командовал флотилиями эсминцев и фрегатов, отплывавшими из Североморска. Его репутация жестокого служения военно-морскому флоту сформировалась за тринадцать лет до их первой встречи и возникла после подавления мятежа. В 1975 году, в рамках празднования годовщины большевистской революции, эсминец класса "Кривак" "Сторожевой" находился в балтийском порту Рига, столице государства-сателлита Латвии, когда офицер по политическим вопросам и второй помощник осознали, что близость шведских территориальных вод дает единственный в жизни шанс сбежать из советского лагеря. Когда большая часть экипажа и капитан были заперты под палубой, политрук и второй помощник капитана с минимальным количеством членов экипажа, которые были сообщниками, чтобы помочь им, отплыли из Риги. Сначала полет не был замечен, но член экипажа, который либо сомневался в разумности того, что они предприняли, либо струсил, связался по рации с берегом и предупредил командование.
Когда поступило сообщение, воцарились бы хаос и неразбериха. Тогдашний капитан-лейтенант Фальковский оттолкнул начальство, которое колебалось, и отдал приказы. Никто не посмел ослушаться его. Военно-воздушные силы подвергли бомбардировке и обстрелу беззащитное судно и остановили его в воде всего в сорока восьми километрах от шведского убежища. Фальковский возглавлял абордажную группу, которая вернула политрука, второго помощника и членов экипажа. Политрук был казнен без суда и следствия. Фальковский сказал всем, кто был готов его слушать, что он гордится тем, что сделал, и далее объяснил, что его мотивом было не защита святости празднования революции, а сохранение доброго имени военно-морского флота. Никто не посмел усомниться в его аргументах. Он был жесток, не проявлял сочувствия к предателям. Послание Риги и Сторожевой было известно везде, где упоминалось имя Алексея Фальковского и мотивы его действий.
Тринадцать лет спустя он встретил младшего лейтенанта. День, когда они впервые увидели друг друга, положил конец их отношениям. Эсминец с управляемыми ракетами класса "Канин" "Гневный" должен был отплыть в один из дней в начале июля 1988 года из Североморска для участия в противолодочных учениях Северного флота и не покинул гавань. Команда была выставлена напоказ, и капитан первого ранга Фальковский поднялся на борт и произнес свирепую желчную речь о неэффективности офицеров, сержантов и способных матросов "Гневного", а также младшего лейтенанта Арченко. Они были "позором", их "неподготовленность позорила военно-морской флот", они не годились для уборки "уборных сухих доков флота", и все их отпуска на берег на двенадцать месяцев были отменены.
Услышав тираду Фальковского, капитан "Гневного" опустил голову и уставился на свои ботинки, понимая, что его флотская жизнь закончилась. Когда капитан первого ранга Фальковский пристально смотрел на команду, пронзая их взглядом, Арченко заговорил. Он был в четвертой шеренге, и у него был – Фальковский до сих пор помнил подробности этого – выпяченный вперед подбородок, глаза смотрели прямо вперед, а голос звучал твердо и без страха. Он заговорил, когда ни у кого другого не хватило на это смелости: "Сэр, "Гневный" не вышел в море, потому что у него не было топлива. Хотя экипаж не получал зарплату в течение трех месяцев, хотя запасов продовольствия на борту хватало только на однонедельное основное питание, а учения должны были продлиться девятнадцать дней, это не были причины, по которым мы не вышли в море. Топливо должно было быть загружено за день до отплытия. Этого не произошло. Его продали на черном рынке. Нашему капитану сказал об этом офицер администрации Северного флота, когда он сошел на берег, чтобы попросить о дизельном топливе. Ему сказали, что резервуары для хранения были пусты, потому что остатки топлива были незаконно проданы преступникам мафии, живущим в Ленинграде. Когда капитан первого ранга снабдит нас топливом, мы будем готовы к отплытию и постараемся выполнить нашу миссию.' Он был единственным, у кого хватило смелости заговорить.
Утром были найдены топливо и пайки, корабль отплыл, три административных офицера отправились в лагеря, а король мафии из Ленинграда погиб в дорожно-транспортном происшествии. Два года спустя, когда дежурство Арченко в "Гневном" – за которым внимательно следили, был ли он казарменным юристом или офицером, выполняющим служебные обязанности, - было завершено, Фальковский прислал ему короткую записку в две строки с приглашением перейти в его личный штаб. Два года спустя Фальковский получил назначение в министерство обороны в Москве и нажал на ниточки, чтобы получить для молодого человека место в Столичной академии штабных офицеров имени Гречко.
В 1997 году Фальковский получил адмиральское звание и покинул министерство, чтобы принять командование всем надводным составом Северного флота, и молодой Арченко был назначен вместе с ним. Они любили Виктора, но также восхищались нагрузкой, которую этот человек взвалил на свои плечи. Абсолютная надежность, честность, которой он жаждал от подчиненных, и доверие были кирпичиками, на которых строились их отношения. Виктор был его доверенным лицом. Два года спустя, в мае 1999 года, они вместе отправились в Калининград: адмирал флота и начальник штаба. За последние двенадцать месяцев многие молодые офицеры завербовались на флоте и вернулись к гражданской жизни, поэтому мало на кого из оставшихся можно было положиться. Этот человек был драгоценностью. Фальковский считал, что он не смог бы выполнить свой долг без вездесущего и всегда надежного Виктора Арченко. И Фальковский надеялся, что он унаследует должность вожака, адмирала флота Российской Федерации, когда закончит работу в Калининграде, и что Виктор будет с ним, охраняя его внешний офис.
Они прибыли в штаб ВВС. Фальковский сказал: "Не принимайте от них никакого дерьма".