Данте Габриэль Россетти
Поэзия Данте Габриэля Россетти

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  Содержание
  АВТОРСКИХ ПРАВ
  www.delphiclassics.com
  ПРИМЕЧАНИЕ
  Поэзия Данте Габриэля Россетти
  КРАТКОЕ ВВЕДЕНИЕ: ДАНТЕ ГАБРИЭЛЬ РОССЕТТИ
  Содержание
  РАННИЕ СТИХИ
  СОН МОЕЙ СЕСТРЫ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  ДЕВИЧЕСТВО МЭРИ
  БЛАГОСЛОВЕННАЯ ДАМОЗЕЛЬ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  КАРИЛЬОН
  СО СКАЛ: ПОЛДЕНЬ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  ПАКС ВОБИС (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  ЦЕННОСТЬ В МИРЕ
  АЛЛЕГОРИЧЕСКИЙ ЖЕНСКИЙ ТАНЕЦ АНДРЕА МАНТЕНЬИ В ЛУВРЕ
  "ДЕВСТВЕННИЦА С МЛАДЕНЦЕМ" ГАНСА МЕММЕЛИНГА Из АКАДЕМИИ БРЮГГЕ
  ВЕНЕЦИАНСКАЯ ПАСТОРАЛЬ ДЖОРДЖОНЕ В ЛУВРЕ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  "РУДЖЕРО И АНЖЕЛИКА" ЭНГРА
  СДАЮЩИЙ КАРТЫ
  СЕСТРА ХЕЛЕН
  БРЕМЯ НИНЕВИИ
  СРЕДНИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
  ПОСОХ И СУМА
  ВНЕЗАПНЫЙ СВЕТ
  ПОРТРЕТ
  АВЕ
  ПОСЛЕДНЯЯ ИСПОВЕДЬ (РЕГНО ЛОМБАРДО-ВЕНЕТО, 1848)
  ДАНТЕ В ВЕРОНЕ
  ОБ ОТКАЗЕ ОТ ПОМОЩИ МЕЖДУ СТРАНАМИ
  МОЛОДОЙ ЕЛОВЫЙ ЛЕС
  ДЛЯ "БОГОМАТЕРИ В СКАЛАХ" ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ
  О "НОВОЙ ЖИЗНИ" ДАНТЕ
  СОН МОЕЙ СЕСТРЫ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  ПОЛУТЕНЬ
  БЛАГОСЛОВЕННАЯ ДАМОЗЕЛЬ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  ЖИМОЛОСТЬ
  ГРАНИЦЫ МОРЕЙ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  СОВПАДЕНИЕ С ЛУНОЙ
  СТРЭТТОН УОТЕР
  ВЕНЕЦИАНСКАЯ ПАСТОРАЛЬ ДЖОРДЖОНЕ В ЛУВРЕ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  НОЧЬ ЛЮБВИ
  ДРЕВЕСНАЯ ШПОРА
  КРАСАВИЦА И ПТИЦА
  ДЖЕННИ
  ДАЖЕ ТАК
  НОВОГОДНЕЕ БРЕМЯ
  ЕЩЕ НЕМНОГО
  СТАРАЯ ПЕСНЯ ЗАКОНЧИЛАСЬ
  ПЕСНЯ О БЕСЕДКЕ
  МОЙ ОТЕЦ БЛИЗОК
  ИОАНН ТУРСКИЙ
  DANTIS TENEBRÆ
  АСПЕКТ МЕДУЗЫ
  ДАННОЕ ОБЕЩАНИЕ
  ВЕРТИКОРДИЯ ВЕНЕРЫ
  ПАСХА В СВЯТОМ СЕМЕЙСТВЕ
  МАРИЯ МАГДАЛИНА У ДВЕРЕЙ СИМОНА ФАРИСЕЯ
  КАССАНДРА
  ПАНДОРА
  ЗА "ВИНО ЦИРЦЕИ" ЭДВАРДА БЕРН ДЖОНСА
  ТРИ ПЕРЕВОДА ФРАНСУА ВИЙОНА, 1450 г.
  БАЛЛАДА О МЕРТВЫХ ЛЕДИ
  ДО СМЕРТИ СВОЕЙ ЛЕДИ
  СЛУЖЕНИЕ ЕГО МАТЕРИ БОГОМАТЕРИ
  ОДНА ДЕВУШКА
  ЛИЛИЯЛЮБВИ
  ВСПОМНИЛАСЬ ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
  ГОРОД ТРОЯ
  ИДЕН БАУЭР
  СЕКРЕТ РУЧЬЯ
  НА МЕСТЕ ТУТОВОГО ДЕРЕВА
  ВНИЗ ПО ТЕЧЕНИЮ
  ОБЛАКО, ОГРАНИЧИВАЮЩЕЕ
  КРЫЛЬЯ ЗАКАТА
  МОЛОДАЯ ДЕВУШКА
  БОЛЕЕ ПОЗДНИЕ СТИХИ
  ПРОЩАНИЕ
  ЛИСТ
  Зима
  ВЕСНА
  БЕЗВРЕМЕННО ПОТЕРЯННЫЙ
  ПРОЗЕРПИНА (АНГЛИЙСКИЙ)
  ПРОЗЕРПИНА (ИТАЛЬЯНСКАЯ)
  LA BELLA MANO (АНГЛИЙСКИЙ)
  LA BELLA MANO (ITALIAN)
  FRANCESCA DA RIMINI
  ЗА "СВЯТОЕ СЕМЕЙСТВО" МИКЕЛАНДЖЕЛО В НАЦИОНАЛЬНОЙ ГАЛЕРЕЕ
  LA PIA
  ПРЕЛЮДИЯ НЕВЕСТЫ
  ПЕСНЯ И МУЗЫКА
  PLACE DE LA BASTILLE, PARIS
  ПОХОРОНЫВЕЛЛИНГТОНА
  ЦЕРКОВНАЯ ПАПЕРТЬ I
  ПАПЕРТЬ ЦЕРКВИ II
  СЛОВА НА ОКОННОМ СТЕКЛЕ
  ДЖОВАННИ И СИНЬОРИЯ - МОЛОДОСТЬ И СВЕТЛОСТЬ
  МОЛОДОСТЬ И ПРЕВОСХОДСТВО
  ПРЕДСКАЗАНИЕ
  РОУЗ МЭРИ
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ I
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ II
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ III
  ПЕРЕЗВОНЫ
  ЗАКЛИНАНИЕ МОРЯ
  РАЗДЕЛЕННОЕ ПРИСУТСТВИЕ
  ПРОЩАНИЕ СО СМЕРТЬЮ
  ТРИ ТЕНИ
  ADIEU
  СИРИЙСКАЯ АСТАРТА
  FIAMMETTA
  БЕЛЫЙ КОРАБЛЬ: ГЕНРИХ I АНГЛИЙСКИЙ - 25 ноября 1120 г.
  ПЯТЬ АНГЛИЙСКИХ ПОЭТОВ
  И. ТОМАС ЧАТТЕРТОН
  II. УИЛЬЯМ БЛЕЙК
  III. СЭМЮЭЛ ТЕЙЛОР КОЛЬРИДЖ
  IV. ДЖОН КИТС
  Против ПЕРСИ БИШИ ШЕЛЛИ
  МЕЧТА НАЯВУ
  ДЛЯ "ВЕСНЫ" САНДРО БОТТИЧЕЛЛИ Во ФЛОРЕНТИЙСКОЙ АКАДЕМИИ
  БЕССОННИЦА
  ТИБР, НИЛ И ТЕМЗА
  УВЫ, ТАК ДОЛГО!
  НАЙДЕН
  ЦАРЬ АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ
  ТРАГЕДИЯ КОРОЛЯ
  ОБЛАДАНИЕ
  ИЗМЕНЕНИЕ СФЕРЫ
  О НЕКОТОРЫХ ЕЛИЗАВЕТИНСКИХ ВОЗРОЖДЕНИЯХ
  КАМЕРА РЕЙЛИ В ТАУЭРЕ
  МНЕМОЗИНА
  ФИЛИПУ БУРКУ МАРСТОНУ, ПОБУЖДАЮЩЕМУ МЕНЯ К ПОЭТИЧЕСКОЙ РАБОТЕ
  ДЛЯ "РАННЕГО НЕМЕЦКОГО БЛАГОВЕЩЕНИЯ"
  НА ВОСХОДЕ СОЛНЦА В 1848 ГОДУ
  ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ
  ПЛАЧ ЛЕДИ
  ГОЛОС ЦЕРКВИ, ГОЛОС ХРИСТА
  ПАМЯТЬ
  ЛЕСТНИЦА НОТР-ДАМА, ПАРИЖ
  ПОД БРЮССЕЛЕМ - ПАУЗА На ПОЛПУТИ
  ЗЕРКАЛО
  ВО ВРЕМЯ МУЗЫКИ
  АНГЛИЙСКИЙ МАЙ
  РАССВЕТ В НОЧНОМ ПУТЕШЕСТВИИ
  ТОМАСУ ВУЛНЕРУ: ПЕРВЫЙ СНЕГ 9 ФЕВРАЛЯ 1853 г.
  СЕМЯ ДАВИДА
  ДЕННИС ШЭНД
  ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ ИТАЛИИ ФРАНЦУЗАМИ
  САДОВАЯ ЯМА
  К ИСКУССТВУ
  ПРИ ОЖОГАХ
  FIN DI MAGGIO
  ПОСЛЕ НЕМЕЦКОГО ПОРАБОЩЕНИЯ ФРАНЦИИ В 1871 ГОДУ
  ВОПРОС
  ФРАГМЕНТЫ Из ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ
  ДОМ ЖИЗНИ
  ЧАСТЬ I. МОЛОДОСТЬ И ПЕРЕМЕНЫ
  ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ СОНЕТ
  ЛЮБОВЬ НА ТРОНЕ
  РОЖДЕНИЕ В БРАКЕ
  ИСКУПЛЕНИЕ
  ЛЮБОВНОЕ ЗРЕНИЕ
  НАДЕЖДА СЕРДЦА
  ПОЦЕЛУЙ
  БРАЧНЫЙ СОН
  ВЫСШАЯ КАПИТУЛЯЦИЯ
  ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ ЛЮБВИ
  СТРАСТЬ И ПОКЛОНЕНИЕ
  ПОРТРЕТ
  ЛЮБОВНОЕПИСЬМО
  ПРОГУЛКА ВЛЮБЛЕННЫХ
  АНТИФОНИЯ
  МОЛОДЕЖНАЯ ВЕСНА-ДАНЬ УВАЖЕНИЯ
  УЗЫ РОЖДЕНИЯ
  ДЕНЬ ЛЮБВИ
  КОНКУРС КРАСОТЫ
  ГЕНИЙ КРАСОТЫ
  ТИХИЙ ПОЛДЕНЬ
  БЛАГОДАТНЫЙ ЛУННЫЙ СВЕТ
  СЛАДОСТЬ ЛЮБВИ
  ПРИСТАНИЩЕ СЕРДЦА
  БЕЗДЕЛУШКИ ЛЮБВИ
  ГОРДОСТЬ ЮНОСТИ
  КРЫЛАТЫЕ ЧАСЫ
  СЕРЕДИНА ВОСТОРГА
  КОМПАС СЕРДЦА
  СВЕТДУШИ
  ЛУННАЯ ЗВЕЗДА
  ПОСЛЕДНИЙ ОГОНЬ
  ЕЕ ДАРЫ
  РАВНЫЙ ШАГ
  ВЕНЕРА ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА
  ТЕМНОЕ СТЕКЛО
  СВЯТИЛИЩЕ СВЕТИЛЬНИКА
  ЖИЗНЬВЛЮБВИ
  ЛУНА ЛЮБВИ
  ПОСЛАНИЕ НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ
  БЕССОННЫЕ СНЫ
  РАЗДЕЛЕННЫЕ ЛИЧНОСТИ
  ЧЕРЕЗ СМЕРТЬ К ЛЮБВИ
  НАДЕЖДА НАСТИГЛА
  ЛЮБОВЬ И НАДЕЖДА
  ОБЛАКА И ВЕТЕР
  ТАЙНОЕ РАССТАВАНИЕ
  РАССТАВШАЯСЯ ЛЮБОВЬ
  СЛОМАННАЯ МУЗЫКА
  СМЕРТЕЛЬНОВЛЮБЛЕННЫЙ
  ИВОВЫЙ ЛЕС
  БЕЗ НЕЕ
  ФАТАЛЬНОСТЬ ЛЮБВИ
  МЕРТВОРОЖДЕННАЯ ЛЮБОВЬ
  НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА
  Я. САМА
  II. ЕЕ ЛЮБОВЬ
  III. ЕЕ РАЙ
  ПОСЛЕДНИЙ ПОДАРОК ЛЮБВИ
  ЧАСТЬ II. ПЕРЕМЕНЫ И СУДЬБА
  ПРЕОБРАЖЕННАЯ ЖИЗНЬ
  ПЕСНЯ-МУКА
  СФЕРА ДУШИ
  ИНКЛЮЗИВНОСТЬ
  ПЫЛ И ПАМЯТЬ
  ИЗВЕСТНО НАПРАСНО
  СЕРДЦЕ НОЧИ
  ОРИЕНТИР
  ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ
  ОСЕННЕЕ БЕЗДЕЛЬЕ
  ВЕРШИНА ХОЛМА
  ВЫБОР
  СТАРОЕ И НОВОЕ ИСКУССТВО
  I. СВЯТОЙ ЛУКА ЖИВОПИСЕЦ
  II. НЕ ТАК, КАК ЭТИ
  III. ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ
  КРАСОТА ДУШИ
  КРАСОТА ТЕЛА
  МОНОХОРД
  С РАССВЕТА До ПОЛУДНЯ
  ПАМЯТНЫЕ ПОРОГИ
  НАКОПЛЕННАЯ РАДОСТЬ
  БЕСПЛОДНЫЙ ИСТОЧНИК
  ПРОЩАЙ , ДОЛИНА
  ТЩЕСЛАВНЫЕ ДОБРОДЕТЕЛИ
  ПОТЕРЯННЫЕ ДНИ
  ПЕВЦЫ СМЕРТИ
  ЛАМПА ГЕРОЯ*
  ДЕРЕВЬЯ В САДУ
  СДЕЛАЙ МНЕ РЕТРО, САТАНА!
  ПРОИГРАЛИ ОБЕ СТОРОНЫ
  ПОЗОР СОЛНЦА
  ПОЦЕЛУЙ МИКЕЛАНДЖЕЛО
  СОСУД ЖИЗНИ
  ЖИЗНЬ ВОЗЛЮБЛЕННОГО
  НАДПИСЬ
  ОН И я
  СМЕРТЬ НОВОРОЖДЕННОГО
  ЕДИНСТВЕННАЯ НАДЕЖДА
  ИЗ "РАННИХ ИТАЛЬЯНСКИХ ПОЭТОВ", 1861 г.
  Из ЧАСТИ I: ПОЭТЫ В ОСНОВНОМ ДО ДАНТЕ
  GUIDO GUINICELLI
  О НЕЖНОМ СЕРДЦЕ
  ЯКОПО ДА ЛЕНТИНО
  СВОЕЙ ДАМЕ На НЕБЕСАХ
  ЛИЦА ЕГО ДАМЫ
  NICCOLO DEGLI ALBIZZI
  КОГДА ВОЙСКА ВОЗВРАЩАЛИСЬ ИЗ МИЛАНА
  GIACOMINO PUGLIESI
  О СВОЕЙ ПОКОЙНОЙ ЛЕДИ
  FRA GUITTONE D’AREZZO
  ПРЕСВЯТОЙ ДЕВЕ МАРИИ
  FAZIO DEGLI UBERTI
  ПОРТРЕТ ЕГО СУПРУГИ АНДЖИОЛЫ ВЕРОНСКОЙ
  FRANCO SACCHETTI
  ЕГО РАЗГОВОР С КАКИМИ - ТО КРЕСТЬЯНСКИМИ ДЕВУШКАМИ
  В ПОГОЖИЙ ДЕНЬ
  В ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ
  АНОНИМ: ОБ ИСТИННОМ И ФАЛЬШИВОМ ПЕНИИ
  Из ЧАСТИ II: Введение ДАНТЕ И ЕГО КРУГА в Новую жизнь
  "Новая жизнь" ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ (La Vita Nuova)
  DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: БРУНЕТТО ЛАТИНИ
  СОНЕТ БЕАТРИЧЕ ДЕ ПОРТИНАРИ В ДЕНЬ ВСЕХ СВЯТЫХ
  СОНЕТ: ТЕМ ЖЕ ДАМАМ; С ИХ ОТВЕТОМ
  БАЛЛАТА: ОН БУДЕТ СМОТРЕТЬ НА БЕАТРИЧЕ
  КАНЦОНЕ: ОН УМОЛЯЕТ СМЕРТЬ СОХРАНИТЬ ЖИЗНЬ БЕАТРИЧЕ
  СОНЕТ: 9 ИЮНЯ 1290 ГОДА
  В ЧИНА - ДА - ПИСТОЙЯ
  СОНЕТ. ОН УПРЕКАЕТ ЧИНО В НЕПОСТОЯНСТВЕ
  CINO DA PISTOIA TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: ОН ОТВЕЧАЕТ ДАНТЕ, ПРИЗНАВАЯСЬ В СВОЕМ НЕПОКОЛЕБИМОМ СЕРДЦЕ
  DANTE ALIGHIERI TO CINO DA PISTOIA
  СОНЕТ: НАПИСАН В ИЗГНАНИИ
  CINO DA PISTOIA TO DANTE ALIGHIERI
  DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ О КРАСОТЕ И ДОЛГЕ
  СЕСТИНА: ЛЕДИ ПЬЕТРА ДЕЛЬИ СКРОВИНЬИ
  СОНЕТ: ЛЕДИ ПЬЕТРЕ ДЕЛЬИ СКРОВИНЬИ
  GUIDO CAVALCANTI
  СОНЕТ: ЕГО ЛЕДИ ДЖОАННЕ ИЗ ФЛОРЕНЦИИ
  СОНЕТ: ОН СРАВНИВАЕТ ВСЕ ВЕЩИ СО СВОЕЙ ДАМОЙ И НАХОДИТ ИХ НЕДОСТАТОЧНЫМИ
  СОНЕТ: ВОСХИЩЕНИЕ СВОЕЙ ДАМОЙ
  БАЛЛАТА: О СВОЕЙ ДАМЕ Среди ДРУГИХ ДАМ
  БАЛЛАТА: В ДИАЛОГЕ ОН РАСКРЫВАЕТ СВОЮ РАСТУЩУЮ ЛЮБОВЬ К МАНДЕТТЕ
  DANTE ALIGHIERI TO GUIDO CAVALCANTI
  GUIDO CAVALCANTI TO DANTE ALIGHIERI
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  СОННЕТ НЕ ДОВЕРЯЕТ ЛЮБВИ ЛАПО ДЖАННИ
  СОНЕТ: О РАЗОБЛАЧЕНИИ ЛОЖНОГО ДРУГА
  БАЛЛАТА: О ПОСТОЯННОЙ СМЕРТИ В ЛЮБВИ
  СОНЕТ: ДРУГУ, КОТОРЫЙ НЕ ЖАЛЕЕТ СВОЕЙ ЛЮБВИ
  БАЛЛАТА: ОН ПОНИМАЕТ, ЧТО ЕГО ВЫСШАЯ ЛЮБОВЬ УШЛА От НЕГО
  СОНЕТ: О ЕГО БОЛИ От НОВОЙ ЛЮБВИ
  ГВИДО ОРЛАНДИ - ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ
  GUIDO CAVALCANTI TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: О НЕПРИВЛЕКАТЕЛЬНОЙ ДАМЕ
  BALLATA: О СЛУЖАНКЕ-ПАСТУШКЕ
  БАЛЛАТА: В ИЗГНАНИИ В САРЗАНЕ
  КАНЦОНА: ПЕСНЬ УДАЧИ
  КАНЦОНА: ПЕСНЯ ПРОТИВ БЕДНОСТИ
  КАНЦОНЕ: ОН СОЖАЛЕЕТ О САМОНАДЕЯННОСТИ И НЕСДЕРЖАННОСТИ СВОЕЙ ЮНОСТИ
  КАНЦОНА: СПОР СО СМЕРТЬЮ
  CINO DA PISTOIA: TO DANTE ALIGHIERI
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  СОНЕТ: ОН ВИДИТ В СМЕРТИ НЕКУЮ КОМПЕНСАЦИЮ
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  КАНЦОНЕ: О СМЕРТИ БЕАТРИЧЕ ПОРТИНАРИ
  СОНЕТ: ЛЮБИТЬ С ВЕЛИКОЙ ГОРЕЧЬЮ
  СОНЕТ: СМЕРТЬ НЕ БЕЗ ХАТА ВНУТРИ НЕГО
  СОНЕТ: ЛЮБОВНЫЙ ТРАНС
  СОНЕТ: О МОГИЛЕ СЕЛЬВАДЖИ НА ГОРЕ МОНТЕ-ДЕЛЛА-САМБУКА
  КАНЦОНЕ: ЕГО ПЛАЧ По СЕЛЬВАДЖИИ
  ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ
  СОНЕТ: ОН НИЧЕМ НЕ ОБЯЗАН ГВИДО КАК ПОЭТУ
  СОНЕТ. ОН ОСПАРИВАЕТ ВЕРДИКТЫ КОМЕДИИ ДАНТЕ
  Стихи
  СПИСОК СТИХОТВОРЕНИЙ В ХРОНОЛОГИЧЕСКОМ ПОРЯДКЕ
  СПИСОК СТИХОТВОРЕНИЙ В АЛФАВИТНОМ ПОРЯДКЕ
  Проза
  РУКА И ДУША
  СКРЫТАЯ ШКОЛА КРИТИКИ
  Биографии
  РОССЕТТИ Люсьена Писсарро
  Содержание
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  " ВОСПОМИНАНИЯ ДАНТЕ ГАБРИЭЛЯ РОССЕТТИ " Т. Холла Кейна
  Содержание
  ПРЕДИСЛОВИЕ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  Отрывок из "ФИГУР НЕСКОЛЬКИХ ВЕКОВ" Артура Саймонса
  Каталог Delphi Classics
   
        
  
  Dante Gabriel Rossetti
  (1828-1882)
  
  Содержание
  Поэзия Данте Габриэля Россетти
  КРАТКОЕ ВВЕДЕНИЕ: ДАНТЕ ГАБРИЭЛЬ РОССЕТТИ
  Стихи
  СПИСОК СТИХОТВОРЕНИЙ В ХРОНОЛОГИЧЕСКОМ ПОРЯДКЕ
  СПИСОК СТИХОТВОРЕНИЙ В АЛФАВИТНОМ ПОРЯДКЕ
  Проза
  РУКА И ДУША
  СКРЫТАЯ ШКОЛА КРИТИКИ
  Биографии
  РОССЕТТИ Люсьена Писсарро
  " ВОСПОМИНАНИЯ ДАНТЕ ГАБРИЭЛЯ РОССЕТТИ " Т. Холла Кейна
  Отрывок из "ФИГУР НЕСКОЛЬКИХ ВЕКОВ" Артура Саймонса
  Каталог Delphi Classics
  
  (C) Delphi Classics 2014
  Версия 1
  
         
  
  Dante Gabriel Rossetti
  
  От Delphi Classics, 2014
  Авторские права
  Данте Габриэль Россетти - Серия поэтов Дельфи
  Впервые опубликовано в Соединенном Королевстве в 2014 году издательством Delphi Classics.
  (C) Delphi Classics, 2014.
  Все права защищены.  Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любой форме, отличной от той, в которой она опубликована.
  Классика Delphi
  является отпечатком
  Издательство Delphi Publishing Ltd
  Гастингс, Восточный Сассекс
  Великобритания
  Контакт: sales@delphiclassics.com
  www.delphiclassics.com
  ПРИМЕЧАНИЕ
  
  При чтении стихов в читалке желательно использовать небольшой размер шрифта и альбомный режим, что позволит стихотворным строкам отображаться правильно.
     
  Интересуетесь поэзией Россетти? Тогда вам понравятся эти электронные книги ...
  Полное собрание картин Россетти, а также Полное собрание стихов его сестры Кристины Россетти и его близкого друга Алджернона Чарльза Суинберна
  
  Впервые в истории издательства Delphi Classics с гордостью представляет полное собрание сочинений этих выдающихся прерафаэлитов.
  www.delphiclassics.com
  Поэзия Данте Габриэля Россетти
  
  Шарлотт—стрит,38 (ныне Халлам-стрит, 105), Лондон - место рождения Россетти
  
  Картина Данте Габриэля Россетти, изображающая его сестру Кристину с их матерью Фрэнсис Полидори, которая была сестрой друга и врача лорда Байрона Джона Уильяма Полидори
  
  Отец поэта, Габриэле Россетти, поэт и политический изгнанник из Васто, Абруццо
  КРАТКОЕ ВВЕДЕНИЕ: ДАНТЕ ГАБРИЭЛЬ РОССЕТТИ
  
  Ричард Гарнетт
  ДАНТЕ ГАБРИЭЛЬ РОССЕТТИ (1828-1882), художник и поэт, старший сын Габриэле Россетти и Фрэнсис Мэри Лавинии Полидори (1800-1886), родился 12 мая 1828 года на Шарлотт-стрит, 38, Портленд-Плейс. Его полное христианское имя было Габриэль Чарльз Данте, но форма, которую он ему придал, укоренилась. Чарльз Лайель [q. v.], отец геолога, был его крестным отцом. Его отец, родившийся в Васто в Неаполитанском королевстве 28 февраля 1783 года, последовательно работал либреттистом в оперном театре и хранителем древностей в Неаполитанском музее, но был вынужден покинуть страну из-за своего участия в повстанческих движениях 1820 и 1821 годов. После недолгого пребывания на Мальте он переехал в Англию в 1824 году и зарекомендовал себя как учитель итальянского языка. В 1826 году он женился на сестре Джона Уильяма Полидори [q. v.]. В 1831 году он был назначен профессором итальянского языка в Королевском колледже. Он был человеком с высоким характером, пылким и в то же время рассудительным патриотом и превосходным итальянским поэтом; но, пожалуй, больше всего его помнят по его попыткам установить эзотерическое антипапское значение ‘Божественной комедии’. Он опубликовал несколько работ, посвященных этому вопросу, а именно комментарий к ‘Божественной комедии’, 1826-7 (2 тома), ‘Беатриче Данте’, 1842, и ‘Сулло Спирито Антипапале в творчестве римской формы’, 1832 (помещен в папский указатель и переведен на английский мисс К. Уорд, 1834, 2 тома). Он умер 26 апреля 1854 года, оставив четверых детей: Марию Франческу [см. в разделе Россетти, Кристина Джорджина], Данте Габриэля, Уильяма Майкла и Кристину Джорджину [см. в. в.] В живых остался только мистер В. М. Россетти (1897).
  Окружение Данте Россетти - политическое, литературное и артистическое — было таким, что стимулировало его не по годам развитые способности. В возрасте пяти или шести лет он сочинил три драматические сцены под названием ‘Рабыня", детские по дикции, но правильные по правописанию и размеру. В возрасте восьми лет он пошел в подготовительную школу, а в девять - в Королевский колледж, который бросил в тринадцать лет, добившись изрядных успехов в обычных отраслях знаний. Чтение дома было для него важнее; его воображение сильно стимулировалось чередой романсов, хотя, по-видимому, в то время он не был знаком ни с какими английскими поэтами, кроме Шекспира, Байрона и Скотта. Влияние последнего заметно в его мальчишеской балладе ‘Сэр Хью Цапля’, написанной в 1840 году и напечатанной три года спустя в частной типографии его деда по материнской линии. О художественных попытках мы слышим сравнительно мало; однако он преподавал рисование в Королевском колледже у выдающегося мастера Джона Селла Котмана, и по окончании школы в ноябре 1841 года он выбрал искусство в качестве своей профессии. Он провел четыре года в академии рисования Ф. С. Кэри на Блумсбери-стрит, где привлек внимание своей готовностью рисовать ‘рыцарские и сатирические сюжеты’. Ни там, ни в античной школе Королевской академии, куда он был принят в 1846 году, его успехи не были замечательными. Дело, по-видимому, заключалось в том, что в своем нетерпении добиться больших результатов он пренебрег медленными и утомительными, но необходимыми вспомогательными процессами. Его литературная деятельность была гораздо более выдающейся, поскольку переводы из Данте и его современников, опубликованные в 1861 году, были начаты еще в 1845 году. До этого времени он, по-видимому, мало знал о Данте, несмотря на преданность ему своего отца. К 1850 году его перевод Данте был достаточно продвинут, чтобы показать Теннисону, который высоко оценил его, но посоветовал тщательно переработать, что и было сделано. Примерно в это время его поэтические способности получили мощный стимул от изучения Браунинга и По, которых он боготворил, не подражая ни тем, ни другим. Действительно, в тот период он, по-видимому, был больше обязан прозаикам с богатым воображением, чем поэтам, хотя он полностью скопировал ‘Полину’ Браунинга в Британском музее. ‘Благословенная Дамозель’, "Портрет’, великолепные сонеты ‘Ретро мне Сатана" и "Выбор", а также другие замечательные стихотворения были написаны примерно в 1847 году. В них нет ничего от обычной приверженности молодых поэтов образцам, но они абсолютно оригинальны — продукт, без сомнения, беспрецедентного слияния английских и итальянских элементов в его крови и воспитании. Результат был таким же исключительным, как и сам процесс.
  Поразительный рост поэтических способностей от ‘Сэра Хью-цапли’ до ‘Благословенной девицы’ явно не сопровождался каким-либо соответствующим развитием изобразительных способностей, когда в марте 1848 года Россетти предпринял то, что оказалось важным шагом, обратившись за обучением к Форду Мэдоксу Брауну. Его мотивом, по-видимому, было нетерпение по поводу технических особенностей обучения в академии и надежда найти королевскую дорогу к живописи; поэтому велико было его разочарование, когда новый инструктор заставил его расписывать банки из-под маринадов. Урок, без сомнения, был благотворным, хотя, как говорит его брат, его до конца жизни так и не научили сильно заботиться о том, были ли его картины в перспективе или нет. Более важным было его знакомство через школу Королевской академии с кругом молодых людей, вдохновленных новыми идеями в искусстве, решимостью отказаться от условностей, унаследованных от восемнадцатого века, и возродить детальную проработку и мистическую интерпретацию природы, которые характеризовали раннесредневековое искусство. Гете и Скотт уже многое сделали для того, чтобы пропитать современную литературу средневековыми чувствами. Возрождение подобных чувств было заметно в изобразительном искусстве Германии. Но то, что в Германии было чистой имитацией, в Англии превратилось в воссоздание, отчасти потому, что английские художники были людьми высшей силы. Однако ничего бы из этого не вышло, если бы не удача, которая свела Россетти, Мэдокса Брауна, Вулнера, Холмана Ханта и Милле вместе. Созданная таким образом атмосфера энтузиазма подняла всех на более высокие высоты, чем любой мог бы достичь в одиночку. К 1849 году студент, изучавший банки для маринадов, нарисовал и выставил на бесплатной выставке в Гайд-парк-Корнер картину высокого качества "Девичество Девы Марии", которая была продана за 80 фунтов стерлингов. Одним неизбежным недостатком был дух замкнутости; другим, которого можно было бы избежать, было ношение несчастливого знака ‘прерафаэлита’, свидетельствующего о чувстве, которое Россетти, хотя и в значительной степени разделял в ранние годы, очень скоро оставил. Никто не мог испытывать меньшего сочувствия к уродливому, формальному или просто назидательному в искусстве, и его воспроизведение природы никогда не было микроскопическим. Достоинства и недостатки школы ‘прерафаэлитов" были хорошо показаны в недолговечном периодическом журнале ‘The Germ’, четыре номера которого вышли в начале 1850 года под редакцией брата Россетти Уильяма Майкла, и в который он сам внес свой вклад ‘Благословенная Дамозель" и единственное творческое произведение в прозе, которое он завершил, - нежный и одухотворенный рассказ ‘Рука и душа".
  В ноябре 1852 года Россетти, который сначала делил студию с Холманом Хантом на Кливленд-стрит, а затем обзавелся собственной студией на Ньюман-стрит, снял комнаты по адресу 14 Chatham Place, Блэкфрайарз-Бридж, которые он продолжал занимать до смерти своей жены. Улица сейчас снесена. С 1849 года до смерти его отца в 1854 году его история - это история неуклонного прогресса в искусстве и поэзии, изменявшаяся только нападками, ныне непонятными по своей злобности, со стороны прессы на художников-прерафаэлитов, и короткой поездкой в Париж и Бельгию, которая не принесла ничего, кроме нескольких чрезвычайно ярких описательных стихов. Удивительно, что он никогда не стремился посетить Италию, но так оно и было. Годы были годами борьбы; враждебная критика затрудняла продажу его картин, хотя ‘Благовещение’ было среди них. Он избегал Королевской академии и даже не стремился к публичности своих стихов, хотя среди них были такие шедевры, как "Сестра Елена", "Посох и сума" и "Бремя Ниневии’. Уже одно это доказывало, что Россетти поднялся в ту область воображения, где у него не было равных среди поэтов своего времени. Россетти не нуждался в Эгерии; он влюбился в Элизабет Элеонору Сиддал, дочь шеффилдского катлера и помощницу модистки, молодую леди с поразительной внешностью, которая позировала его другу Уолтеру Девереллу в роли альтиста в ‘Двенадцатой ночи" и не проявила обычных способностей ни к стихосложению, ни к акварели. К несчастью, ее телосложение было чахоточным, а слабое здоровье и скудость средств надолго отложили заключение помолвки, которая, вероятно, была заключена примерно в конце 1851 года. Она позировала ему для большинства многочисленных Беатриче, которые он поставил примерно в то же время. Ее прекрасный портрет, сделанный ею самой, воспроизведен в ‘Письмах и воспоминаниях’, отредактированных его братом.
  Частичным избавлением Россетти от своих затруднений он был обязан щедрости человека, столь же одаренного гением, как и он сам, и гораздо более щедро обеспеченного дарами судьбы. Несмотря на некоторые распространенные заблуждения, можно с уверенностью утверждать, что мистер Рескин не имел никакого отношения к возникновению движения прерафаэлитов, и что даже его последующее влияние на его представителей было незначительным. Однако было невозможно, чтобы он не проникся глубоким сочувствием к их работе, которую он великодушно защищал в ‘Таймс’; и личное знакомство, которого он не мог избежать с Россетти, вскоре привело к соглашению, по которому Раскин согласился брать, с учетом определенного максимума расходов, любую понравившуюся ему работу Россетти по тем же ценам, которые Россетти запросил бы у обычного покупателя. Комфорт и определенность такого соглашения были бесценны для Россетти, чьи постоянные ссоры с другими посетителями и дилерами выявляют наименее привлекательные стороны его характера. Договоренность просуществовала значительное время: то, что она в конечном итоге должна была умереть, было заложено в природе вещей. Раскин был вынужден критиковать, а Россетти возмущался критикой. Однако до его окончания мистер Рескин, проявив еще одну щедрость, позволил Россетти опубликовать (1861) свои переводы ранних итальянских поэтов. Другой важной дружбой, завязавшейся в эти годы борьбы, была дружба с сэром Эдвардом Берн-Джонсом, который пришел к Россетти, как он сам обратился к Мэдоксу Брауну, за помощью и руководством, и отплатил ему тем, что ввел его в оксфордский кружок, которому было суждено оказать на него наибольшее влияние и получить его в свою очередь. Его наиболее важными членами были мистер Суинберн и Уильям Моррис. Другими, более заметными результатами новой связи стали появление трех лучших стихотворений Россетти в "Оксфорд энд Кембридж Мэгэзин", в который Моррис внес большой вклад, и его участие (1857 г.) в украшении Оксфордского союза, который вскоре пришел в упадок, "обреченный на гибель, - говорит мистер У. М. Россетти, - судьбой и климатом". Примерно в то же время "Семя Давида", триптих для Лландаффского собора, единственное монументальное произведение Россетти, изображающее Младенца-Спасителя, которому поклонялись как Пастырю и царю. , с подвесками, изображающими Давида в обоих образах, был предпринят, хотя и не был завершен в течение некоторого времени после этого. Труднее всего датировать картины Россетти из-за разнообразия форм, в которых большинство из них существует, и неопределенности, считать ли датировку оригинальным эскизом или какой-то из завершенных версий. Однако, в целом, его самые вдохновляющие работы можно отнести к десятилетию между 1850 и 1860 годами, особенно великолепные рисунки, иллюстрирующие "Новую жизнь". ‘Мария Магдалина", "Монна Роза’, ‘Гестерна Роза’, "Как они встретили самих себя’, "Паоло и Франческа’, ‘Кассандра’ и могут быть добавлены рисунки Борджиа. Это были живописные работы, в которых Россетти наиболее отчетливо выступает как поэт. Возможно, в более поздний период он проявил бы еще большее мастерство в другой своей преобладающей способности - цвете; но это достижение, хотя и велико, имеет более низкий порядок. Другим художественным предприятием этого периода была его иллюстрация Теннисона, выполненная для Эдварда Моксона совместно с Милле и другими художниками (1857). Прекрасные рисунки были сильно испорчены небрежностью и механическим духом граверов по дереву. Несколько позже он больше преуспел в книжной иллюстрации, особенно в бесподобном фронтисписе к книге своей сестры "Рынок гоблинов" (1862). Он также много трудился, и не к своему удовлетворению, над своей единственной реалистической картиной ‘Найденный’, иллюстрацией трагедии обольщения, занимающей среди его картин то место, которое "Дженни" занимает среди его стихотворений. Проект так и не был полностью завершен. Несколько позже он заинтересовался начинанием Уильяма Морриса и Мэдокса Брауна по возрождению художественного производства, которое дало важные результаты.
  В этот период он писал мало стихов, намеренно придерживая свой поэтический дар ради безраздельного увлечения искусством. ‘Ранние итальянские поэты’, однако, поступили в печать в 1861 году и были с энтузиазмом встречены мистером Ковентри Патмором и другими превосходными ценителями. Издание было распродано за восемь лет, оставив Россетти 9 литров. тем богаче после оправдания его обязательств перед мистером Раскином. Однако она была переиздана в 1874 году под названием ‘Данте и его круг, а также предшествовавшие ему итальянские поэты: сборник лирики, отредактированный и переведенный в оригинальных метрах’. Книга представляет собой сад чарующей поэзии, пропитанный итальянским духом, но, несмотря на верность всем высшим службам перевода, ни в коем случае не настолько скрупулезно буквальный, как это обычно считается само собой разумеющимся. Наибольших успехов удалось добиться в произведениях, которые, по-видимому, наиболее сложны для исполнения, - баллате и канцони. О том, что эти триумфы обусловлены гениальностью и трудом, а не случайностью итальянской крови Россетти, свидетельствует тот факт, что он продемонстрировал такое же совершенство в своих интерпретациях Франсуа Вийона. ‘Ранние итальянские поэты" включали также прозаические отрывки из "Новой жизни", превосходно переведенные.
  Свадьба Россетти и мисс Сиддал состоялась в Гастингсе 23 мая 1860 года. В письме, написанном месяцем ранее, он сказал, что она ‘казалось, была готова умирать каждый день’. Он отвез ее в Париж, и по возвращении они поселились в его старых апартаментах на Чатем-плейс. Невозможно было предвидеть, сколько дней проживет миссис Россетти, но ее существование закончилось преждевременно 11 февраля 1862 года из-за передозировки настойки опия, принятой для облегчения невралгии. Горе Россетти нашло выражение в наиболее характерной для него манере - погребении своих рукописных стихотворений в гробу жены. Они оставались там до октября 1869 года, когда, к счастью, его убедили согласиться на их захоронение. Чатем-Плейс, естественно, стала для него невыносимой резиденцией, и вскоре он переехал в Тюдор-хаус на Чейн-Уок, большой дом, в котором некоторое время жили еще трое субарендаторов — его брат, мистер Суинберн, и мистер Джордж Мередит. Он занимал его до конца своей жизни. В течение семи лет после смерти жены Россетти был страстным коллекционером старинной мебели, голубого фарфора и японских безделушек. Тот же период оказался периодом большой живописной продуктивности, и его пристрастие к отдельным фигурам, как правило, к более или менее идеализированным портретам, усилилось. Место в этом отделе, которое занимала его жена и прекрасная актриса мисс Герберт, теперь в значительной степени было занято миссис Уильям Моррис; но многие красавицы из всех слоев общества гордились тем, что сидели рядом с ним, как явствует из списка, приведенного его братом (Письма и мемуары, i. 242-3). Он почти никогда не пытался писать обычные портреты, за исключением самого себя или какого-нибудь очень близкого друга или родственника. Среди наиболее известных одиночных фигур, написанных примерно в это время, можно упомянуть "Беату Беатрикс", "Монну Ванну", "Монну Помону’, ‘Рамоскелло", "Венеру Вертикальную" и "Сибиллу Пальмовую". Из работ более грандиозного масштаба мало что заслуживает внимания, хотя некоторые предыдущие работы были повторены с улучшениями. "Возвращение Тибулла в Делию", одна из самых драматичных его постановок того периода, существует только в виде рисунка; и он так и не осуществил свое нынешнее намерение создать законченную картину по своему великолепному рисунку ‘Кассандры’. К счастью, была завершена работа еще большей важности - публикация его сборника ‘Стихотворения’ в 1870 году (новое издание, 1881). Новые произведения полностью подтвердили репутацию тех, которые уже появлялись в журналах; и весь том обеспечил ему в глазах компетентных судей репутацию, не уступающую репутации ни одного современного английского поэта после Теннисона и Браунинга.
  Большая часть оставшейся жизни Россетти - это трагедия, которую можно резюмировать фразой: ‘хлорал и его последствия’. Слабый здоровьем, страдающий от невралгических болей и последующей бессонницы, он был приучен к этому препарату сострадательным, но неблагоразумным другом. Что бы Россетти ни делал, это было крайностью, и вскоре он полностью попал в зависимость от зелья, пагубное действие которого усиливалось виски, которое он принимал, чтобы снять тошноту. Его поведение во время следующей неприятности, посетившей его, свидетельствовало о катастрофически ослабляющем действии наркотика на его характер. В октябре 1871 года в ‘Contemporary Review’ появилась статья, озаглавленная ‘Школа поэзии плоти’ и подписанная Томасом Мейтлендом (вскоре выяснилось, что это псевдоним мистера Роберта Бьюкенена). При этом некоторые сонеты Россетти были заклеймены как неприличные. Россетти сначала удовлетворился спокойным ответом в ‘Атенеуме", озаглавленном "Скрытая школа критики", и язвительным "стихотворением о бессмыслице", обрушившимся на обидчика, когда он узнал его личность. Но переиздание статьи в виде брошюры с дополнениями в начале 1872 года полностью выбило его из колеи. Он воображал себя предметом всеобщего порицания и обнаружил отравленные стрелы в ‘Фифине на ярмарке" и "Охоте на Снарка". 2 июня его брат был вынужден усомниться в своем здравомыслии и был переведен в дом доктора Хека, ‘земного Провидения семьи Россетти в те мрачные дни’. Оставшись ночью один, он проглотил настойку опия, которую тайно принес с собой, и о его состоянии стало известно только на следующий день. Выздоровление Россетти произошло благодаря присутствию духа Форда Мэдокса Брауна, который, когда его вызвали, привел с собой хирурга Джона Маршалла (1818-1891), который спас Россетти жизнь. Он все еще находился в глубочайшей душевной прострации и страдал от частичного паралича, который постепенно проходил. Он искал перемен и покоя, сначала в Шотландии, затем с Уильямом Моррисом в поместье Келмскотт в Оксфордшире, а также во время других поездок и визитов. История всех них - это почти одна и та же печальная история беспочвенной ревности, болезненной подозрительности, порывистой страсти и того, что, если бы не его безответственное состояние, было бы непростительным эгоизмом. В конце концов он истощил терпение и милосердие многих своих самых верных друзей. Те, кто пострадал менее сурово, такие как Мэдокс Браун и Маршалл, сохранили свою лояльность; Теодор Уоттс-Дантон, новый друг, проявил себя бесценно; Уильям Шарп, Фредерик Шилдс и другие подбадривали инвалида частыми визитами; а его собственная семья проявляла преданную привязанность. Но прием хлорала продолжался, лишая всякой надежды на реальное улучшение.
  Самым удивительным фактом в истории Россетти является внезапное возрождение его поэтических способностей в эти мрачные годы, едва ли не с большей силой, чем когда-либо. ‘Хлорал, - говорит его брат, - практически не имела власти над той частью его разума, которая была чисто интеллектуальной или изобретательной’. Великолепная баллада-эпопея ‘Роза Мэри’ была написана в 1871 году, как раз перед тем, как вокруг него сгустились тучи. К этому в 1880 году были добавлены, отчасти под дружеским давлением мистера Уоттса-Дантона, ‘Белый корабль" и "Королевская трагедия", баллады, даже превосходящие по силе, хотя и менее мощные по воображению. Все три были опубликованы ближе к концу 1881 года вместе с другими новыми стихотворениями, главным образом сонетами, в томе, озаглавленном ‘Баллады и сонеты’, который был единодушно признан равным во всех отношениях изданию 1870 года. Некоторые из его красот, действительно, были заимствованы у его предшественника, ряд сонетов был перенесен на его страницы, чтобы завершить столетие под названием ‘Дом жизни", пробел, возникший таким образом в предыдущем томе, был восполнен публикацией ‘Прелюдии невесты’, ранней поэмы значительного объема. Примерно в то же время Россетти, который был соавтором первого издания "Жизни Блейка" Гилкриста в 1863 году, горячо заинтересовался вторым изданием 1880 года. Его письма того периода к мистеру Холлу Кейну, мистеру Уильяму Шарпу и другим демонстрируют превосходное критическое суждение и неослабевающий энтузиазм по отношению к литературе. Он также, незадолго до своей смерти, завершил до сих пор неопубликованную ‘Ян ван Ханкс’, метрическую повесть о курящем голландце (первоначально сочиненную очень рано). Его живопись, никогда не прерывавшаяся, не могла пережить такого же чудесного возрождения, как его поэзия, но четыре отдельные фигуры: ‘La Bella Mano’ (1875), ‘Венера Астарта’ (1877) и, еще позже, ‘Видение Фьямметты" и "Сон наяву", занимают высокое место среди его работ этого класса. Его последняя по-настоящему великая картина, "Сон Данте", была написана маслом в 1869-71 годах, в начале злополучного периода хлорала; он написал ту же тему акварелью в 1855 году.
  Мистер Холл Кейн был обитателем дома Россетти с июля 1881 года до своей смерти и многое сделал, чтобы смягчить неизбежные страдания, вызванные полным разрушением его некогда мощного телосложения. Последним утешением стал отказ от хлорала в декабре 1881 года под пристальным наблюдением его лечащего врача, мистера Генри Модсли. Он умер в Бирчингтоне, недалеко от Маргейта, 9 апреля 1882 года в присутствии своих ближайших родственников, мистера Уоттса-Дантона, мистера Кейна и мистера Ф. Шилдса. Он был похоронен в Бирчингтоне под надгробием, спроектированным Мэдоксом Брауном, с эпитафией, написанной его братом.
  Россетти - уникальный пример англичанина, получившего равную известность как поэт и как художник. Оспаривалось, в каком классе он стоит выше; но поскольку его владение поэтическим искусством было непревзойденным, в то время как он не смог в совершенстве овладеть даже грамматикой живописи, не должно вызывать разумных сомнений, что его более высокий ранг - как поэта. Его неспособность справиться с техническими тонкостями живописи была особенно прискорбной, поскольку это побуждало его избегать их, ограничиваясь отдельными фигурами, очарование которых было в основном чувственным, в то время как его сила, помимо магии цвета, заключалась главным образом в изображении духовных эмоций. Чем более духовным он был, тем выше поднимался, и выше всего - в своих картинах Данте, где каждый аксессуар и деталь помогают создавать впечатление почти сверхъестественного пафоса и чистоты. Более земные эмоции в то же время выражены с необычайной силой в его ‘Кассандре’ и других постановках; и даже когда он всего лишь колорист, его цвет - поэзия. Та же многогранность бросается в глаза и в его стихах: жгучая страсть "Сестры Елены" или захватывающее дух волнение "Королевской трагедии" по-своему не более виртуозны, чем замысловатые каденции и затяжное увлечение размышлениями о "Портрете" и "Тайне ручья", величественное великолепие лучших сонетов и напряженность некоторых второстепенных текстов. Везде он дерзко оригинален, необычайно страстен и ‘полон воображения’. Его музыка настолько совершенна, насколько может быть совершенна музыка, которая всегда производит эффект выученной искусственности, а не спонтанного импульса; его яркая и роскошная дикция - его собственная, ни у кого не заимствованная и неспособная к успешному подражанию. Кроме него, молодые поэты могут найти мало лучших вдохновителей и мало худших образцов. Его полное безразличие к политической и религиозной борьбе своего времени, если и ограничивало его влияние, то, во всяком случае, имело положительный эффект в устранении всех непоэтических элементов из его стихов. Он поэт или ничего, и везде поэт, почти безупречный, с его собственной точки зрения, не нуждающийся ни в каком очаровании, кроме самого высокого из всех и первого в списке Мильтона — простоты. Несмотря на этот недостаток, он должен занимать очень высокое место в списке английских поэтов.
  Россетти был, прежде всего, художником. Многие сферы человеческой деятельности для него не существовали. Он был суеверен по натуре и антинаучен до мозга костей. Его способность рассуждать едва ли превышала средний уровень; но его инстинкты были мощными, а восприятие острым и верным. Увлекаемый своими порывами, он часто действовал грубо, невнимательно и эгоистично. Но если бы ему можно было представить какую-то вещь с художественной точки зрения, он воспринял бы ее в том же духе, в каком воспринял бы сюжет для картины или стихотворения. Следовательно, если в некоторых отношениях его действия и выражения кажутся лишенными правильных чувств, то в других отношениях он предстает самым самоотверженным и бескорыстным из людей. Он был непревзойденным в сыновних и братских отношениях; он был абсолютно выше ревности или зависти, и никто не испытывал большей радости, замечая молодого достойного писателя и помогая ему. Его знакомство с литературой почти полностью ограничивалось произведениями воображения. В этих пределах его критические способности вызывали восхищение, не были глубоко проницательными, но всегда воплощали в себе самый здравый смысл. Несколько его критических эссе превосходны. Его память была почти сверхъестественной, а его знания о любимых писателях, таких как Шекспир, Данте, Скотт, Дюма, исчерпывающими. Прискорбно, что здравый смысл покинул его в его собственном случае и что он не смог разделить безмятежную уверенность гениального человека в том, что не все силы тупости и злобности, вместе взятые, могут в долгосрочной перспективе лишить его и частицы того, что ему действительно причитается. Он изменил сонеты в ‘Доме жизни’ в знак уважения к тому, что, как он знал, было несправедливым и даже абсурдным осуждением, и изменения остались в английских изданиях, хотя первоначальные прочтения были восстановлены в прекрасном бостонском переиздании "Messrs. Коупленд и Дэй. Его отвращение к путешествиям и безразличие к природной красоте были удивительными чертами характера, последнее особенно важно, учитывая дар наблюдения и описания, столь часто проявляющийся в его поэзии.
  Все сохранившиеся живописные изображения Россетти, в основном сделанные им самим, были опубликованы его братом в разных местах. Одна из его фотографий в возрасте 18 лет находится в Национальной портретной галерее в Лондоне. Ни один портрет не передает его так точно, как фотография У. и Э. Дауни, приложенная к ‘Воспоминаниям’ мистера Холла Кейна. Посмертный бюст был изваян Мэдоксом Брауном для мемориального фонтана, установленного напротив дома Россетти на Чейн-Уок. Другой портрет был написан Г. Ф. Уоттсом, Р.А. Рисунок Россетти, изображающий его жену, принадлежит мистеру Барклаю Сквайру. Выставки его картин проводились Королевской академией и Клубом искусств. После его смерти его поэтические произведения неоднократно публиковались в полном виде.
  Национальная галерея приобрела в 1886 году его картину маслом ‘Ecce Ancilla Domini’ (1850), на которой его сестра Кристина изображает Пресвятую Деву. Его ‘Сон Данте’ (1869-71) находится в художественной галерее Уокера в Ливерпуле. Но, за очень немногими исключениями, его лучшие работы находятся в частных руках.
  [Давно ожидалось, что подлинная биография Россетти будет представлена миру мистером Теодором Уоттс-Дантоном, который опубликовал в "Атенеуме" некрологи Данте Габриэля и Кристины Россетти. Очевидное разочарование от этого ожидания побудило мистера У. М. Россетти опубликовать в 1895 году Мемуары (прилагаемые к письмам) своего брата. Эти письма являются исключительно семейными письмами и демонстрируют Россетти в гораздо меньшей степени как корреспондента, чем письма, адресованные на литературные и художественные темы частным друзьям. Мистер Россетти ранее (1889) опубликовал книгу "Данте Габриэль Россетти как дизайнер и писатель’. Отчет о ссорах Розетти с торговцами картинами и другими покупателями не всегда поучителен, но хронологический список его работ незаменим. Впоследствии г-н Россетти опубликовал в 1899 году "Рескин, Россетти и прерафаэлит" [документы 1854-62], в 1900 году "Дневники и письма прерафаэлитов" [ранняя переписка 1835-54]; и в 1903 году "Документы Россетти, 1862-70". Г-н Джозеф Найт опубликовал превосходную миниатюрную биографию для серии "Великие писатели" (1887), а г-н Ф. Г. Стивенс опубликовал книгу "Рескин, Россетти и прерафаэлит". , старый товарищ прерафаэлитов, написал всеобъемлющий и обильно иллюстрированный отчет о своем творчестве в виде монографии в "Портфолио" (1894). Воспоминания мистера Уильяма Шарпа и мистера Холла Кейна относятся исключительно к последним годам его жизни; но "Записи и исследования названного джентльмена" (1882) можно рассматривать как превосходное критическое руководство по его литературному творчеству, особенно к сонетам; а воспоминания последнего (1882) включают ряд интересных писем. Однако лучшими из всех писем Россетти, опубликованных до сих пор, являются письма Уильяму Аллингему, отредактированные доктором Г. Биркбеком Хиллом и опубликованные в Лондоне в 1897 году. Автобиографии доктора Гордона Хейка и мистера Уильяма Белла Скотта содержат много важной информации, хотя последнюю необходимо проверять, постоянно обращаясь к биографии мистера У. М. Россетти. Много света на прерафаэлитский период Россетти проливает книга мистера Холмана Ханта "Прерафаэлит и братство П.Р.", 1905. Книга Эстер Вуд "Данте Россетти и движение прерафаэлитов" (1891) заслуживает внимания, но пользуется гораздо меньшим авторитетом. Смотрите также эссе Сарразена в его "Современных поэтах английского языка" (1885), статью мистера Уоттса-Дантона в "Девятнадцатом веке" ("Правда о Россетти"), март 1883 г., и сообщение в "Атенеуме", 23 мая 1896 г.; "Школа поэзии плоти" Роберта Бьюкенена (1872) с ответами Россетти и Суинберна; "Принцип искусства" Ковентри Патмора; "Мистер Холл Кейн" в "Поэтах века" Майлза; и "Жизнь Форда Мэдокса Брауна" Хьюффера, 1896 г.]
  
  Автопортрет, 19 лет
  
  Данте Габриэль Россетти, 22 года, Уильям Холман Хант
  
  Джон Рескин (1819-1900), ведущий английский искусствовед викторианской эпохи, сыграл важную роль в начале художественной и поэтической карьеры молодого Россетти.
  Содержание
  РАННИЕ СТИХИ
  СРЕДНИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
  БОЛЕЕ ПОЗДНИЕ СТИХИ
  ДОМ ЖИЗНИ
  ЧАСТЬ I. МОЛОДОСТЬ И ПЕРЕМЕНЫ
  ЧАСТЬ II. ПЕРЕМЕНЫ И СУДЬБА
  ИЗ "РАННИХ ИТАЛЬЯНСКИХ ПОЭТОВ", 1861 г.
  
  
  Элизабет Сиддал (1829-1862) 2) была натурщицей, поэтессой и художницей. Сиддал занимала видное место на ранних картинах Россетти, изображавших женщин, и они поженились в 1860 году. Россетти завершил этот портрет под названием "Беата Беатрикс" через год после смерти своей жены.
  
  Гауэр—стрит, 7, Лондон - место, где Россетти и его друзья основали Братство прерафаэлитов
  
  Первоначальные основатели Братства прерафаэлитов Уильям Холман Хант; Данте Габриэль Россетти; Джон Эверетт Милле
  РАННИЕ СТИХИ
  
  СОН МОЕЙ СЕСТРЫ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  Она заснула в канун Рождества.При самом терпеливом спокойствии ее глаз веки были опущены; я полагаю, ее поднятые руки прикрывали грудь.
  Наша мать, которая весь день, от звонка до звонка, склонилась над кроватью 5часов, Затем впервые поднялась И, усаживаясь, помолилась.
  Ее маленький рабочий столик был завален работой, которую нужно было закончить. Из-за яркого света, который 10создавала ее свеча, она попросила смотрителя поработать на некотором расстоянии от кровати.
  Снаружи взошла хорошая луна, оставлявшая свою тень далеко внутри; Глубина света, в которой она находилась, 15Казалась пустой, как чаша алтаря.
  По маленькой комнате, с едва уловимым звуком пламени, по вентиляционным отверстиям двигался и краснел огонь. В своем тусклом алькове зеркало освещало все вокруг.   20
  Несколько ночей подряд я не спал, И мой разум казался слабым и опустошенным; Словно крепкое вино, оно впитывало тишину и разбитый свет.
  Тишина говорила рядом со мной 25Чрезвычайно ясным голосом: я знал, что спокойствие - это Выбор, сделанный Богом для меня, чтобы пребывать.
  Я сказал: “Полное знание не печалит: то, что пребывает в моем духе, 30Возможно, было бы печалью иначе; Но я рад, что сегодня канун Рождества”.
  Пробило двенадцать. Этот звук, который все годы звучал в каждом часу, затих; и затем снова воцарилась взволнованная тишина, 35Как вода, которую взбаламутил камешек.
  Наша мать поднялась с того места, где сидела.Ее спицы, когда она откладывала их, легко соприкоснулись, и шелковое платье зашуршало - никакого другого шума, кроме этого.   40
  “Слава Новорожденному!” - Так, как сказали ангелы, она действительно сказала; Потому что мы были в Рождество, Хотя до рассвета оставалось еще много времени.
  Она постояла немного , опустив руки   45Пребывали друг в друге, много молились; Момент, которого может коснуться душа, но понимает только сердце.
  Почти невольно мой разум повторил ее слова вслед за ней; 50Возможно, потому, что мои губы не шевельнулись; Вряд ли об этом подумали или назначили причину.
  Как раз в этот момент в комнате над нами раздался звук отодвигаемых стульев, поскольку некоторые из тех, кто сидел так поздно, не подозревая об этом, теперь услышали, что пробил час, и встали..................55.
  Встревоженная, тихо ступая, Наша мать поспешила туда, где лежала Маргарет, Опасаясь звуков сверху - вдруг они нарушат ее долгожданный покой!   60
  Она на мгновение успокоилась и повернулась; но вдруг снова повернулась; И все черты ее лица казались искаженными болью, а глаза смотрели с тоской.
  Со своей стороны, я лишь спрятал лицо, 65И затаил дыхание, и не произнес ни слова: не было произнесено ни слова; ноя услышал тишину на некоторое время.
  Наша мать склонилась в поклоне и заплакала.И обе мои руки опустились, и я сказал: 70“Видит Бог, я знал, что она умерла”. И там, вся белая, спала моя сестра.
  Затем, преклонив колени, в рождественское утро, вскоре после двенадцати часов, мы произнесли, прежде чем пробило первую четверть: “Благословение Христа на новорожденного!”
  ДЕВИЧЕСТВО МЭРИ
  Я
  Это та самая благословенная Мария, Предвыборная Божья Дева. Прошло много времени, и она жила молодой в Назарете Галилейском.Божьей воле она принесла благочестивое уважение, глубокую простоту интеллекта,   5И высочайшее терпение. С колен своей матери, Верная и полная надежд; мудрая в милосердии; Сильная в серьезном покое; осмотрительная в сострадании.
  Так держалась она все свое девичество; словно орошенная ангелом лилия, которая рядом с Богом   10Растет и затихает. Пока однажды на рассвете дома она не проснулась в своей белой постели и совсем не испугалась, - и все же плакала до рассвета и испытывала благоговейный трепет, потому что пришло время полноты.
  II
  Это символы. На этом красном полотнище 15I в центре изображена Тройная точка: совершенствуйте каждую из ее точек, за исключением второй, чтобы научить, что Христос еще не родился. Книги, глава которых - золотое Милосердие, как сказал Павел, - Те добродетели, которыми богата душа:   20Поэтому на них стоит лилия, Которая есть Невинность, приносящая истолкование.
  Шиповник с семью шипами и пальма с семью листьями - ее великая печаль и ее великая награда.Пока конец не будет полным, Святой 25Пребывает вовне. Вскоре Она достигнет Своей совершенной чистоты: да, Бог Господь вскоре удостоит Своего Сына стать ее Сыном.
  БЛАГОСЛОВЕННАЯ ДАМОЗЕЛЬ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  Благословенная Дамозель свесилась с золотой перекладины Небес: Ее голубые серьезные глаза были глубже, чем даже глубокая вода.В руке у нее были три лилии,   5звездочек в ее волосах было семь.
  Ее платье, расстегнутое от застежки до подола, не украшали искусно сделанные цветы, но на шее красовалась подаренная Мэри белая роза;   10И волосы ее, ниспадавшие на спину, были желтыми, как спелая кукуруза.
  Ей казалось, что она едва ли была одной из певчих Бога; Удивление еще не совсем исчезло 15Из ее спокойного взгляда; Хотя для них, которых она покинула, ее день считался десятью годами.
  (Для одного это десять лет из лет: И все же сейчас, здесь, в этом месте, 20Конечно, она наклонилась ко мне, - ее волосы упали мне на лицо, ничего особенного: осенний листопад.Весь год идет своим чередом.)
  Это была терраса Божьего дома   25То, на чем она стояла, - Клянусь Богом, построено на отвесной глубине, в которой начинается Космос; Так высоко, что, глядя оттуда вниз, Она едва могла разглядеть солнце.   30
  Он лежит с Небес через поток эфира, как мост.Внизу дневные и ночные приливы с пламенем и чернотой пронизывают пустоту, такую же низкую, как та, где эта земля 35Вращается, как надоедливая мошка.
  Но в тех местах, с ней, это был покой абсолютного света и тишины. Ибо ни малейший ветерок не может нарушить ровный полет 40серафимов; никакого эха там, За Пределами всей глубины или высоты.
  Едва слышно было, как некоторые из ее новых друзей, игравших в священные игры, заговорили нежными губами между собой:   45Их девственные целомудренные имена; И души, восходящие к Богу, Проходили мимо нее, как тонкое пламя.
  И все же она поклонилась и наклониЛась к бескрайнему безмолвию пустыни; 50Так, что, должно быть, давление ее груди сделало перекладину, на которую она опиралась, теплой, И лилии лежали, как будто спящие, Вдоль ее согнутой руки.
  Из первого затишья небес она увидела, как Время, подобно пульсу, яростно сотрясает все миры. 55Ее взгляд все еще стремился в этой крутой пропасти пронзить рой: и тогда она заговорила, как тогда, когда звезды поют в своих сферах.   60
  “Я бы хотела, чтобы он пришел ко мне, потому что он придет”, - сказала она.“Разве я не молилась на торжественных небесах?Разве он не молился на земле?"Разве две молитвы не являются совершенной силой?   65И должен ли я испытывать страх?
  “Когда вокруг его головы появится ореол И он будет одет в белое, я возьму его за руку и пойду с ним к глубоким колодцам света, 70И мы спустимся, как к ручью, И искупаемся там в очах Божьих.
  Мы двое будем стоять у этого святилища, Оккультного, скрытого, нехоженого, Светильники которого постоянно дрожат   75С молитвой, обращенной к Богу; И где каждая выявленная нужда требует своего периода терпения.
  Мы двое будем лежать в тени Того живого мистического дерева, 80В тайных зарослях которого иногда чувствуется присутствие Голубя, А каждый лист, которого касаются Его перья, громко произносит Его имя.
  “И я сам научу его — 85Я сам, если так можно выразиться, - Песням, которые я пою здесь; его уста будут делать паузы, тихие и медленные, Находя в каждой паузе какие-то знания и что-то новое, что нужно узнать”. 90
  (Увы! для ее мудрого простого ума эти вещи были почти что известны раньше: они воздействовали на ее разум, - Ее голос уловил их тон.Увы, одинокий Рай! Увы, 95прожитых в одиночестве лет!
  Увы, и хотя конец был достигнут?Была ли понятнатвоя роль или оказано доверие? И ради нее это тоже будет сочтено хорошим? -   100Могут ли сомкнутые уста, которые не знали Молитвы, когда-нибудь произнести хвалу, хотя и хотели бы?)
  - Мы двое, - сказала она, - отправимся в рощи, где находится леди Мэри со своими пятью служанками, чьи имена 105- пять сладостных симфоний: Сесилия, Гертруда, Магдалина, Маргарет и Розалис.
  “Сидят они кругом, со связанными замками и прикрытыми грудями;   110В тонкую ткань, белую, как пламя, Вплетают золотую нить, Чтобы сшить одеяния для тех, Кто только что родился, будучи мертвым.- Может быть, он испугается и онемеет.   115
  Тогда я прижмусь щекой к его щеке и расскажу о нашей любви, Ни разу не смутившись и не ослабев: И дорогая Мать одобрит мою гордость и позволит мне высказаться. 120
  “Сама приведет нас, рука об руку, К Тому, вокруг кого кружатся все Души - бесчисленные торжественные Головы в ореолах; И Ангелы, встречая нас, будут петь 125своим цитрам.
  “Там я буду просить Христа Господа о многом для него и для меня: Ни в коем случае не иметь больше благословений, чем на Земле; но быть   130Какими мы были тогда, пребывая в мире. Да, истинно.
  “Да, воистину; когда он придет, мы сделаем то-то и то-то;До сих пор мое бдение кажется довольно странным   135И почти сказочный; Мы двое будем жить одновременно, одной жизнью; И мир будет с нами”.
  Она смотрела и слушала, а потом сказала, не столько печально, сколько мягко:   140“Все это будет, когда он придет”. Она умолкла; Свет пронесся мимо нее, наполненный Ангелами, в сильном ровном промежутке.Ее глаза молили, и она улыбнулась.
  (Я увидел ее улыбку.) Но вскоре их полет   145Был неясен посреди уравновешенных сфер.И тогда она протянула руки к золотым барьерам, закрыла лицо руками И заплакала. (Я слышал ее слезы.)   150
  КАРИЛЬОН
  АНТВЕРПЕН И БРЮГГЕ
  (В этих и других фламандских городах Карильон, или куранты, обладающие самой фантастической и нежной музыкой, звучат почти непрерывно. Этот обычай очень древний.)
  В Антверпене есть низкая стена, ограждающая город, и ров под ней, который ветер поддерживает на плаву.Вы медленно проезжаете ворота на колесах. Если вообще тепло   5Карильон заставит вас задуматься.
  Я поднимался по лестнице в церкви Антверпена в тот момент, когда непреодолимая тяжесть звука на закате, кажется, придавила ее.Высоко вверху Карильон действительно искал 10ветра; и птицы слетелись на жердочку под ним, где вились фронтоны.
  В гавани Антверпена "Шельдти" простоял некоторое время ночью. Туман был у моего лица: на глубине 15лет поток был слышен и ощущался.Карильон выдержал паузу, и в безмолвном зале зазвучала музыка.
  В Брюгге, когда вы выходите из поезда, - Певучее онемение в ушах, - 20Первый звук карильона звучит только внутренней музыкой. Но опять же, на небольшую минутку - ваш мозг успокаивается, и все чувства слышат.
  Джон Меммелинг и Джон Ван Эйк 25лет проводят в Брюгге. В sore shameI просмотрел произведения, сохранившие свое название.Карильон, который тогда поразил мой слух, был на слуху и у них: он сблизил меня с ними.   30
  Я поднялся в Брюгге на всю высоту Колокольни из древнего камня.На протяжении многих лиг я видел, как дует восточный ветер: земля была серой, небо - белым.Я стоял так близко к Вершине, что моя плоть ощущала звук Карильона.
  Октябрь 1849 г.
  СО СКАЛ: ПОЛДЕНЬ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  Море в своем вялом перезвоне: Оно замедленно, став слышимым, - Ропот большой земной раковины.В печальной синеве за пределами рифмы все заканчивается: смысл, без мысли, не может пройти на 5стадионов дальше. С незапамятных времен Этот звук возвещал ход времени.
  Смерть побеждает не застой, а скорбь древней жизни, Всегда стойкой в унылой борьбе.   10Как сердце мира, исполненное покоя и гнева, Его болезненный пульс находится в песках.Наконец, все небо стоит, Серое и неизвестное, на своем пути.
  ПАКС ВОБИС (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  Это об отце Хилари.Он старался, но не мог молиться; поэтому поднялся по затемненной лестнице, где его шаги отдавались печальным слепым эхом. Он держался медленно. Это было холодное колебание воздуха   5В тот осенний полдень на лестнице Тошнило, кружилась голова, как переворачивающаяся чашка.Его мозг приводил его в замешательство, пустой и разреженный: Он закрыл глаза и почувствовал, как он вращается; неясная глухота окутала его.   10Он сказал: "Воздух снаружи спокоен".
  Он прислонился к галерее, где колокольный звон хранит ночь и день: Это повредило его мозгу, - он не мог молиться.Он прижался лицом к камню: 15Глубоко между узкими шахтами его взгляд скользил по крышам до самого неба, серость которого уносил только ветер.Совсем близко от своих ног он увидел, как она колышется от ветра в лужах, образовавшихся после дождей: от ряби у него заболели глаза.Он сказал: "Спокойствие царит снаружи".
  Он стоял в таинстве, окружающем благословенную Божью Евхаристию: Орган и песнопения смолкли; Несколько слов, произнесенных у его уха с алтаря, замерли; окружившая его тишина была спокойной и тусклой.Он не мог молиться. Колокол задребезжал отчетливо и умолк. Все было охвачено великим благоговением - дыханием Бога в человеке, которое воистину подтверждает сокровенные истины Веры.Он сказал: "Снаружи есть мир".
  ЦЕННОСТЬ В МИРЕ
  Это об отце Хилари.Он старался, но не мог молиться; поэтому поднялся по крутой винтовой лестнице, где его шаги отдавались печальным слепым эхом. Всегда тяжело трудился. Это было болезненное колебание воздуха   5В тот осенний полдень на лестнице кружилась голова, как переворачивающаяся чашка.Мозг ошеломил его, пустой и разреженный; Он закрыл глаза и почувствовал, как все закружилось; неясная глухота окутала его.   10Он сказал: "О мир, какой мир для меня?"
  Он прислонился к балкону, где колокольный звон хранит ночь и день; У него болел мозг, он не мог молиться.Он прижался лицом к камню: 15Глубоко между узкими шахтами его взгляд скользил по всем крышам к голому небу, Уносимый без крыльев, одним лишь ветром.У самых его ног небо действительно дрожало от ветра в лужах, образовавшихся после дождей: 20От ряби у него заболели глаза.Он сказал: "О мир, какой мир для меня?"
  Он стоял в таинстве, окружающем благословенную Божью Евхаристию:Орган и песнопения прекратились:   25Последние слова, сказанные с жертвенника, замерли у его ушей; собравшийся вокруг него покой был нем и тускл.И вот ясно зазвонил священный колокол и умолк; и все погрузились в благоговейный трепет - дыхание 30Бога в человеке, которое гарантирует сокровенные, предельные вещи веры.Он сказал: "О Боже, мой мир в Тебе!"
  АЛЛЕГОРИЧЕСКИЙ ЖЕНСКИЙ ТАНЕЦ АНДРЕА МАНТЕНЬИ В ЛУВРЕ
  Едва ли, я думаю; и все же, может быть
  , смысл действительно дошел до него, когда эта музыка отчетливо пронзила его тело сладкой собственнической болью, И он увидел эти скалы и это гребнистое море.Но я верю, что, наклоняясь к ним, он 5Просто чувствовал, как их волосы касались его лица, когда каждая девушка проходила мимо него; и не прислушивался, чтобы проследить, сколько ног; и, конечно, не отводил глаз от слепой сосредоточенности мысли, чтобы узнать танцующих. Горько радоваться 10Даже до слез. Смысл наполняет это, Тайна источников Жизни, а именно: — Каждый пульс сердца сохранит смысл, который он имел при всем, хотя труд ума ни к чему не приведет.
  
  АЛЛЕГОРИЧЕСКИЙ ЖЕНСКИЙ ТАНЕЦ, АНДРЕА МАНТЕНЬЯ
  "ДЕВСТВЕННИЦА С МЛАДЕНЦЕМ" ГАНСА МЕММЕЛИНГА Из АКАДЕМИИ БРЮГГЕ
  Тайна: Бог, Мужская Жизнь, рожденная в мужчине женщиной. На ее лбу запечатлена прекратившаяся боль знания, которая теперь успокоена. С тех пор, как впервые началось ее задание, Она познала все. Что из мучений, больших, чем то, через что она часто проходила, на всем протяжении от ночи до ночи, слабо отразилось на ее лице, пока, подобно сильному потоку, текла темнота?Все было сказано ей, касаясь ее дорогого Сына, И все будет исполнено. Там, где он сидит даже сейчас, младенец, он держит символ Совершенного и избранного плода. Пока Бог не разрешит, избранные Его души все еще пребывают в абсолютной суровой преисподней и издают болезненные стоны.
  ВЕНЧАНИЕ СВЯТОЙ ЕКАТЕРИНЫ, СОВЕРШЕННОЕ ТЕМ ЖЕ САМЫМ В БОЛЬНИЦЕ СВЯТОГО ИОАННА В БРЮГГЕ
  Тайна: Катарина, невеста Христова.Она преклоняет колени, и на ее руке святые Младенцы надевают кольцо. Ее жизнь печальна и кротка, заложена в Божьем знании, никогда не скрываемом от Него, и, в конце концов, поэтому достойно оценена.Благоговейный трепет и музыка, которая звучит рядом с ней, исходящая от Ангелов, овладели ее глазами в раздумье: Ее крайняя радость принадлежит ей, и ее было достаточно.Наступает пауза, пока Дева Мария переворачивает лист и читает. Не отрывая глаз от раскрытой книги, Та девица, что стоит у нее на коленях, читает за ней.Иоанн, которого Он любил, и Иоанн, Его Предвестник, Слушай и бодрствуй. На что ты смотришь, Свет сверкает драгоценными камнями, и золото горит.
  ВЕНЕЦИАНСКАЯ ПАСТОРАЛЬ ДЖОРДЖОНЕ В ЛУВРЕ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  (На этой картине два кавалера и обнаженная женщина сидят на траве с музыкальными инструментами, в то время как другая женщина опускает вазу в колодец неподалеку за водой.)
  Вода, для тоски по солнцестоянию, - да, над горловиной сосуда, все еще расширяющейся, - безостановочно опускалась, впуская воду с медленным неясным бульканьем. Синяя и глубокая жара затаилась на пороге дня.   5Теперь рука опускается на струну виолы, которая всхлипывает; и смуглые лица перестают петь, Скорбные от полного удовольствия. Ее глаза блуждают вдаль; по губам ползет трубка, заставляя их надуться; зеленая тенистая трава 10Прохладна на ее обнаженном теле. Пусть будет так: Не заговаривай с ней сейчас, чтобы она не заплакала, - И не называй этого никогда. Пусть будет так, как было, - Тишина тепла и торжественная поэзия.
  
  "Пасторальный концерт" Джорджоне, 1508 г.
  "РУДЖЕРО И АНЖЕЛИКА" ЭНГРА
  Я
  Далекое небо, простирающееся до краев моря: Одиноко стоящий выступ скалы, Раздосадованный у своего подножия неведомым мерзким зверем, порождением геомаунта и терафимов: Рыцарь и несущее его крылатое существо Встали на дыбы у скалы: там прикована женщина, Склонившаяся во впадину с распущенными волосами, откинутым назад горлом и болезненным следом от конечностей.
  Небо сурово, а море проницательно и солено:Под своим повелителем скачет слепой конь-грифон С жесткими крыльями и хвостом. Гибкий наконечник копья перекликается с ревом этих челюстей: сзади Эта зловещая длина тела натирает кожу по вине.Она не слышит и не видит - она знает о них.
  II
  Сейчас же зажмурь глаза - это последний миг, девочка: Приди в себя, преклони колени и сделай один вдох навсегда: твоя жизнь бодрствует, - Ты можешь не упасть в обморок. Был ли это рассеянный водоворот, когда его пена окатила тебя? - или волны, которые разбивала Курляндия, холодные брызги, от которых болят твои виски?Или это была его кровь чемпиона на шелушащейся плоти? - или помазание твоей собственной кровью, девочка?
  Теперь тишина: ибо море - это такой звук, который не раздражает тишину; и, кроме моря, Все сейчас тихо. Теперь мертвое существо перестает корчиться и дрейфует. Он поворачивается к ней, и она, Вырванная из пасти Смерти, остается там, связанная, Снова женщина в своей наготе.
  
  "РУДЖЕРО И АНЖЕЛИКА" ЭНГРА
  СДАЮЩИЙ КАРТЫ
  Разве ты не мог бы пить ее взгляд, как вино?И все же, хотя его великолепие томно растворяется в тишине, Как мелодия в мелодии, Эти глаза распутывают клубок ночи   5И узнаешь звезды в полдень.
  Золото, что горкой лежит у ее руки, воистину было богатой добычей; И богаты были мечты, окутавшие ее брови волшебной неподвижностью; 10И богат был тот, кто должен был расплести эти сплетенные золотые волосы.
  Вокруг нее, там, где она сидит, танец Теперь дышит своим страстным жаром; И ноги танцовщицы падают не легче и не вернее, чем ее карты на яркую доску, где бьется сердце. 15Падают там танцовщицы.
  Ее пальцы мягко пропускали их сквозь себя, Гладкие отполированные бесшумные предметы;   20И каждое из них, падая, отражает в быстрых световых тенях Кроваво-красные и пурпурные, зеленые и голубые огромные глаза ее колец.
  С кем она играет? С тобой, кого любит   25Эти драгоценные камни на ее руке; Со мной, который исследует ее тайные уголки; Со всеми мужчинами, благословенными или запрещенными.Мы играем вместе, она и мы, В суетной чужой стране: 30
  Земля без всякого порядка, - День, как ночь, (говорят), - Где тот, кто ложится, не встает и спящий не пробуждается; Земля тьмы, как сама тьма   35И о тени смертной.
  Какие у нее козыри, спросите вы? Даже эти: -Сердце, которое жаждет большего, насытившись; бриллиант, Искусный заставить низменных казаться храбрыми;  40Дубинка для нанесения ударов в темноте; лопата для рытья могилы.
  А вы спрашиваете, в какую игру она играет?Со мной все потеряно или выиграно; С тобой это все еще игра; с ним 45Это не очень хорошо начато; Но это игра, в которую она играет со всеми, кто находится под властью солнца.
  Ты видишь карту, которая падает, - она знает карту, которая следует за ней:50Ее игра на твоем языке называется Жизнью, Так как твое дыхание убывает с каждым днем: Когда она заговорит, ты выучишь ее язык и узнаешь, что она называет это Смертью.
  СЕСТРА ХЕЛЕН
  “Зачем ты растопила своего воскового человека,                              Сестра Хелен?Сегодня третий день с тех пор, как ты начала”.“Время тянулось долго, но время бежало,                              Младший брат. 5 (О Мать, Мария-Мать,Сегодня три дня между Адом и Раем!)
  “Но если вы правильно выполнили свою работу,                              Сестра Хелен, вы позволите мне поиграть, потому что вы сказали, что я могу”.10“Будьте очень спокойны в своей игре сегодня вечером".,                              Младший брат”. (ОМать, Мария-Мать, Третья ночь, сегодня вечером, между Адом и Раем!)- Вы сказали, что она должна растаять до вечернего колокола, 15                              Сестра Хелен, Если сейчас оно расплавится, все хорошо”. “Даже если так, нет, мир! ты не можешь сказать,,                              Маленький брат”.                        (О Мать, Мария-Мать,   20О что это, между Адом и Раем?)
  “О, восковой валет был сегодня пухлым, сестра Елена; Как он походил на мертвецов!” - “Нет, о мертвых, что ты можешь сказать, 25                              Младший брат?”                          (О Мать, Мария-матушка,
  Что с мертвыми, находящимися между адом и раем?)“Смотри, смотри, затонувшая груда дров,                              Сестра Елена,   30Просвечивает сквозь истонченный воск, красный” как кровь!“Нет, сейчас, когда ты еще не смотрела на кровь,                              Младший брат?                          (ОМать, Мария-мать, Как она бледна, находясь между Адом и Раем!)   35
  “ А теперь закрой глаза, потому что они все болят и болят,                              Мы с сестрой Хелен поиграем за дверью галереи”."Да, дай мне отдохнуть, я лягу на пол".,                              Младший брат.   40 (О Мать, Мария-Мать,Какой отдых этой ночью между Адом и Раем?)
  “Здесь, высоко на балконе,                              Сестра Хелен; Луна летит лицом к лицу со мной”.   45“Да, смотри и говори все, что увидишь",                              Маленький брат.                           (ОМать, Мария-Мать, Что за зрелище открывается сегодня ночью, между Адом и Раем?)
  “На улице весело, когда дует ветер, 50                              Сестра Хелен, на раскачивающихся деревьях дрожат холодные звезды ”."Тише, ты слышала конский топот, когда говорила“,                              Младший брат?”                           (О Мать, Мария-Мать, 55Какой звук раздается сегодня ночью между Адом и Раем?)“Я слышу конский топот и вижу,                              Сестра Елена, Трех всадников, которые ужасно скачут”.“Маленький брат, откуда взялись эти трое?",                              Маленький брат?”                          (ОМать, Мария-Мать, откуда им взяться, между Адом и Раем?)
  “ Они идут по склону холма из Бойн-бара,                              Сестра Хелен, И один приближается, но двое далеки”."Смотри, смотри, ты знаешь их, кто они такие,                              Маленький брат?”                           (ОМать, Мария-Мать, кем они должны быть между Адом и Раем?)
  “О, это Кит из Истхолма скачет так быстро, сестра Хелен, Потому что я узнаю белую гриву на ветру”.“Час настал, наконец-то настал,                              Маленький брат!”                           (ОМать, Мария-мать, наконец-то пробил Ее час между Адом и Раем!)
  “ Он сделал знак и позвал: "Аллу!"Сестра Хелен, И он говорит, что хотел бы поговорить с тобой.”"О, скажи ему, что я боюсь замерзшей росы",                              Маленький брат.”                           (ОМать, Мария-Мать, Почему она так смеется между Адом и Раем?)
  “Ветер шумит, но я слышу, как он кричит, сестра Хелен, Что Кит из Эверна вот-вот умрет”."И он, и ты, и ты, и я,                              Младший брат”.                           (ОМать, Мать Мария, И они, и мы, между Адом и Раем!)
  “ Три дня назад, в день его свадьбы,                              Сестра Хелен, он заболел и с тех пор лежит несчастный.”“Для жениха невеста - заноза",                              Младший брат?”(ОМать, Мария-Мать, Холодное свадебное приветствие, между Адом и Раем!)
  “Три дня и три ночи он пролежал в постели",                              Сестра Хелен,   100И он в муках молится о смерти”."Это может случиться, если он помолился",                              Маленький брат!”(ОМать, Мария-Мать, Если бы он молился, находясь между Адом и Раем!)   105
  - Но он и сегодня не перестает взывать, сестра Елена, о том, чтобы ты сняла свое проклятие.- Моя молитва была услышана, ему нужно только молиться.,                              Младший брат!”   110(О Мать, Мария-Мать, Неужели Бог не услышит между Адом и Раем?)
  “Но он говорит, что пока ты не отменишь свой запрет, сестра Хелен, Его душа уйдет, но никогда не сможет”.   115“Что ж, тогда мне убить живого человека?,                              Маленький брат?”(ОМать, Мария-Мать, Живая душа между Адом и Раем!)
  “Но он вечно призывает твое имя, 120Сестра Елена, И говорит, что тает перед пламенем”.“Мое сердце к его удовольствию было таким же".,                              Младший брат”.(О Мать, Мария-Мать,   125Огонь в сердце, между Адом и Раем!)
  “Вот и Кит из Уэстхолма, скачущий быстро, сестра Хелен, Ибо я узнаю белый шлейф на ветру”.“Час, чудесный час, который я предсказываю, 130                              Маленький брат!”(О Мать, Мария-Мать, сладок ли час между Адом и Раем?)
  Он останавливается, чтобы что-то сказать, и останавливает свою лошадь,                              Сестра Хелен;   135Но его слова утонули в ветре ”. "Нет, слушайте, нет, слушайте, вы должны услышать волей-неволей,                              Маленький брат!”(О Мать, Мать Мария, какое слово сейчас услышано между Адом и Раем?)   140
  “ О, он говорит, что Кейт из Эвернс крик, сестра Хелен, всегда увидит тебя перед смертью.“Во всем, что видит его душа, есть я,                              Младший брат!”   145(О Мать, Мария-Мать, Единственное зрение души между Адом и Раем!)
  - Он посылает кольцо и сломанную монету, сестра Хелен, И просит вас присматривать за берегами Бойна.   150“ К чему еще, что он сломал, он когда-нибудь присоединится?,                              Младший брат?(ОМать, Мария-Мать, Нет, никогда не соединялась между Адом и Раем!)
  “Он отдает тебе это и жаждет полного обморока, 155Сестра Елена, ты прости его за его смертельную боль”.“Что еще он взял, он отдаст снова".,                              Младший брат?”(ОМать, Мария-матушка,   160Дважды не отдашь, между Адом и Раем!)
  “Он произносит твое имя в такой агонии, сестра Елена, что даже мертвая Любовь должна плакать, видя это”.“Ненависть, рожденная Любовью, так же слепа, как и он, 165                              Маленький брат!”(О Мать, Мария-Мать, Любовь превратилась в ненависть, между Адом и Раем!)
  “О, теперь это Кит из Китов, который скачет быстро, сестра Хелен, 170Ибо я знаю седые волосы на ветру”.“Короткий короткий час скоро пройдет,                              Маленький брат!”(О,Мать, Мария-Мать, Ты скоро будешь в прошлом, между Адом и Раем!)   175“Он смотрит на меня и пытается заговорить",                              Сестра Хелен, но о! его голос печален и слаб!” - “Что здесь должен искать могущественный барон?,                              Маленький брат?”(ОМать, Мария-Мать, Неужели это конец, между Адом и Раем?)
  “О, его сын все еще плачет, если ты простишь",                              Сестра Хелен, тело умрет, но душа будет жить”."Огонь простит меня, как я прощаю,                              Маленький брат!”(ОМать, Мария-Мать, Как она прощает, находясь между Адом и Раем!)
  “О, он молит тебя, как только может молиться его сердце",                              Сестра Хелен, ”Спасти душу его дорогого сына живой“. "Огонь не может убить ее, она будет процветать".,                              Маленький брат!”(ОМать, Мария-Мать, увы, увы, между Адом и Раем!)
  “Он взывает к тебе, стоя на коленях на дороге",                              Сестра Елена, иди с ним, ради любви к Богу!”“Долог путь к обители его сына,                              Младший брат”. (ОМать, Мария-мать, Долог путь между Адом и Раем!)
  “Здесь леди, которую привез темный конь",                              Сестра Елена, одетая в такое темное, что я ее не видел.”“Увидеть ее сейчас или никогда ничего не увидеть".,                              Маленький брат!”(ОМать, Мария-Матушка, Что еще можно увидеть между Адом и Раем?)
  “Ее капюшон откидывается, и луна сияет ярко",                              Сестра Хелен, На золотых волосах леди Эверн.”“Благословенный час моей власти и ее отчаяния".,                              Младший брат!”                              (ОМать, Мария-Матерь, благословенный и запрещенный час между Адом и Раем!)
  “Бледные, бледные ее щеки, которые так и пылали от гордости",                              Сестра Елена три дня назад надела свадебный венок.”Одно утро для гордости и три дня для горя“.,                              Маленький брат!”(ОМать, Мария-Матерь, Три дня, три ночи между Адом и Раем!)
  “Ее сцепленные руки простираются от склоненной головы,                              Сестра Елена; С громким воем ветра сочетаются ее рыдания”."Какие свадебные звуки издает ее брачное ложе,                              Младший брат?(ОМать, Мария-матушка, Что за тяжесть, кроме смерти, между Адом и Раем!)
  “Она не может говорить, она падает в обморок, сестра Хелен, - Она приоткрывает губы и ахает на луну”.“О! хотел бы я услышать веселую мелодию ее души,                              Маленький брат!”(ОМать, Мать Мария, немой крик Ее горя между Адом и Раем!)
  “ Они привязали ее к луке седла Уэстхолма,                              Сестра Хелен, И ее волосы, залитые лунным светом, отливали белизной в своих струях”.“Пусть они станут белее зимнего снега",                              Маленький брат!”(ОМать, Мария-Матерь, иссохшее от горя золото, между Адом и Раем!)
  “О сестра Елена, ты слышала звонок.                              Сестра Елена!Он прозвучал громче, чем вечерний перезвон.”“Не вечерний перезвон, а предсмертный звон",                              Маленький брат!”(ОМать, Мария-Мать, Его предсмертный звон между Адом и Раем!)“Увы! но я боюсь этого тяжелого звука,                              Сестра Хелен, это в небе или на земле?”   255“Скажи, они развернули своих лошадей?",                              Маленький брат?”(ОМать, Мария-Мать, Чего бы ей еще хотелось между Адом и Раем?)
  “Они подняли старика с колен, 260                              Сестра Елена, И они спешно скачут в молчании”. "Быстрее бежит обнаженная душа",                              Маленький брат!”(О Мать, Мария-Мать,   265Обнаженная душа, между Адом и Раем!)
  “ Три коня ушли с фланга на фланг,                              Сестра Елена, Но темный конь леди идет один”. “И одиноко улетела душа ее жениха, 270                              Маленький брат”. (О Мать, Мария-мать, Одинокий призрак между Адом и Раем!)
  “О, ветер печален в железном холоде",                              Сестра Хелен,   275И усталые, печальные они выглядят у холма”."Но мы с ним еще печальнее,                              Маленький брат!”(ОМать, Мария-Мать, Самая печальная из всех, между Адом и Раем!)   280
  “Смотрите, смотрите, воск сошел со своего места",                              Сестра Елена, И пламя быстро разгорается!”- “И все же здесь оно горит, но недолго,                              Младший брат!”   285(О Мать, Мария-Мать, Здесь ненадолго, между Адом и Раем!)
  “ Ах! что за белое у двери перечеркнуто?,                              Сестра Хелен?Ах! что это вздыхает на морозе?   290“Душа, которая потеряна, как моя, потеряна",                              Маленький брат!(ОМать, Мария-Мать, Потерянная, потерянная, совсем потерянная, между Адом и Раем!)
  БРЕМЯ НИНЕВИИ
  В галереях нашего музея я каждый день задерживался на ценностях, которыми мертвая Греция удостаивает живые глаза, - Ее искусство вечно, в свежем виде, час от часу радует меня.   5Вздохнув, я наконец повернулся, чтобы еще раз насладиться лондонской грязью и шумом; И когда я повернул вращающуюся дверь и вышел, они поднимали крылатое чудовище из Ниневии.   10
  У существа было человеческое лицо, копыта сзади и копыта перед, А бока украшали темные руны."Это был бык", это был Минотавр в митре, Мертвая тайна с распущенными кишками;   15Мумия погребенного Верующего извлечена из склепа без покровов, Ее крылья подставлены для купания в свете - Такие ископаемые покровы, которые могли бы покрыть сам труп Ниневии.   20
  Отпечаток от первой тростниковой упаковки, намотанный до того, как он высох, все еще украшал вещь в рубчик.Какую песню пели смуглые девы, Чередуя пурпурные уста, Когда она томно сплеталась?   25Какие клятвы, какие обряды, какие молитвы предпочитал, Какие песни слышал этот странный образ?В каком слепом бдении простояли века, пока английское слово впервые не нарушило тишину в Ниневии?   30
  О, когда на каждый изваянный двор, Куда не мог проникнуть даже ветер, - По прошествии времени, столь же важного для игр диких арабских мальчишек, - Заглядывало живое лицо, чтобы увидеть: - 35О, не показалось ли - чары разом рассеялись - Как будто проснулись резные воины, Как будто дротик оставил тетиву, Зазвенели кимвалы, задрожали колесницы, И в Ниневии появилась жизнь?   40
  На лондонские камни наше солнце заново отбрасывало восстановленную тень зверя.(Ни тени, которую знала эта чума тьмы, Ни света, ни тени, в то время как древняя земля и море постарели.) 45Вот ты! могли ли все твои священники предъявить такие доказательства, чтобы сделать известным твое божество?Из их мертвого Прошлого ты живешь один; И все же твоя тень принадлежит тебе, как в былые времена в Ниневии.   50
  В тот день, о котором мы ведем запись, Когда у ворот твоего города Господь укрыл своего Иону тыквой, Это солнце, (я сказал) присутствующее здесь, изливает даже эту тень, которую я вижу.   55Эта тень была отброшена так же от солнца и луны, - от светильников, которые пришли для молитвы, - от пятнадцати дней пламени, последних, пока тлела Ниневия имени Сарданапала.   60
  Быть может, в тени твоей, когда преклонит колени Геннахериб, чьи сыновья увидят его между алтарными камнями: Или бледная Семирамида, ее золотые пояса, ее благовония, принесенные тебе, 65В любви к благодати, в войне за помощь:... Да, и кто же еще?... пока под твоей тенью не появились его недавно построенные траншеи, в прошлом году христианин преклонял колени и молился - Не о твоей силе - в Ниневии.   70
  Теперь, бедный бог, в этом зале, где пустые окна закрывают стену От пьедестала до пьедестала, на тебя упадет тот свет, каким Лондон считает этот день: 75В то время как школьные фонды в праздничные дни, выстроившись в три ряда, Научатся смотреть на тебя как на факт, связанный с этим ревностным трактатом: "Рим, Вавилон и Ниневия".   80
  Думали ли они об этом, эти поклоняющиеся, Когда в какой-то мифической цепочке Стихов, Которую человек больше не повторит, Лица твоих заслуженных Служителей бледнеют от горького экстаза?   85Греция, Египет, Рим - думал ли какой-нибудь Бог, перед ногами которого люди преклоняли колени не обутыми, что в этой незапятнанной обители с ним будет жить другой, едва ли более неизвестный Бог из Ниневии?   90
  Ах! в каких каменоломнях лежал камень, Из которого выросла эта груда колонн, Для нужд человека, как долго, неизвестно, С Тех пор, Как эти твои храмы, двор и конус, Возвышались далеко в истории пустыни?   95Ах! что здесь есть такого, что не кажется странным твоему пробужденному взору?Ах! что здесь может свидетельствовать (Кроме этого немого присутствия неба) О твоем дне и о Ниневии?   100
  Да ведь из тех мумий, что находятся в комнате наверху, одна действительно могла прийти в твой дом из Египта, чужеземка. Нет, но разве некоторые из них не были твоей собственной древностью?   105И теперь - они, их боги и все реликвии здесь вместе - теперь кому это выгодно? бык или корова, Исида или Ибис, кто или как, из Фив или Ниневии?   110
  Найденные освященные металлы И таблички из слоновой кости, Крылатые терафимы и коронованные создания, Когда воздух и дневной свет заполнили курган, немедленно рассыпались в пыль.   115И точно так же, как эти образы благоговения и поклонения, — именно так, — пораженная восходом солнца, Ее слава формировалась и прекращалась с незапамятных времен в Ниневии.
  В тот день, когда ее строители сделали остановку, Эти города у Соленого озера стояли твердо, безупречно, гордясь колоннами из базальта, сардоникса и порфира.В тот день, когда Иона понес за границу, в Ниневию, глас Божий, на его пути лежало солоноватое озеро, где прежняя Гордыня обосновала свое надежное пристанище, как тогда в царственной Ниневии.
  День, когда он, повелитель Гордости и Человека, Показал все царства одним Взглядом Тому, перед Чьим ликом годы отступают, а годы наступают, И сказал: Пади ниц и поклоняйся мне: "Среди всего великолепия под этим взглядом, Тогда, может быть, там шевельнулся какой-то упрек, Там, где под ветром дрожали Соленые Озера, И в тех местах, оставленных жизнью, Которые не знали тебя, О Ниневия!"
  Нежная шлюха! На своем троне ты, с миром под тобой, Проникая в государство, веками сидел в одиночестве; И нужны были годы, и расцвела слава, Чтобы сила человека могла победить тебя: Которого даже твои враги-победители должны были привести, Все еще царственного, к девицам, которые поют голубиными голосами, Прикрывая грудь, Царю, - Царственное завоевание, Ниневия!
  ... Тут во мне проснулась мысль. Ветер стих; и подобно человеческой игре презрения, которая расплывается в улыбке, Солнечный свет погасил день: Бессердечный ветер, как мне показалось, Поднял тень с земли; И бледный, как тот, кого поражают Судьбы, Одинокий бог стоял с крыльями и в короне: Внутри я знал, что крик был скован немой душой Ниневии.
  И когда я повернулся, мои чувства наполовину отключились, и я увидел толпы проезжающих мимо бордюров и рут, выстроенных в ряды колонн из гипса причудливой огранки.Казалось , это было одно и то же зрелище   165Они следовали формам, которые были первыми; Проходить, пока перед моими глазами не вспыхнет то будущее, лучшее или худшее, когда кто-то может усомниться, что было первым, Лондон или Ниневия.   170
  Ибо, как тот бог-Бык когда-то стоял и наблюдал за погребальными облаками песка, Пока они, наконец, без помощи рук, не поднялись над его глазами, другая земля, И не ослепили его судьбой: -   175Пусть он встанет снова; до сих пор на кораблях с неизвестными парусами и носом Какое-то австралийское племя возит его издалека - реликвия Лондона, а не Ниневии!   180
  Или действительно может случиться так, что, когда человек достигнет седой старости среди людей, - Ему будет шестьдесят десять столетий, - Его самое далекое детство покажется тогда более ясным, чем могут быть более поздние времена: 185Которые, обретя в этом пустынном месте Такой облик, запомнят нас каким-то народом, Который не шел смиренными путями Христа, Но преклонил свою гордыню и вознес хвалу Богу Ниневии.   190
  Улыбка появилась первой, - аноним навел Найта на мысль:... Эти тяжелые крылья, распростертые высоко, Такие уверенные в полете, которые не летают; Этот устремленный взгляд никогда не устремляется в небо; Эти писанные бока, которых он не видит; 195Его макушка, сводящая брови ноша; Его твердые ноги, которые упираются в землю:...(Так росло изображение по мере того, как я шел:) О Ниневия, был ли это твой Бог, - и твой тоже, могущественная Ниневия?
  СРЕДНИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
  
  ПОСОХ И СУМА
  ‘ Кому принадлежат эти земли? ’ спросил Пилигрим.‘ Чужеземец, королева Бланшелис.‘ И кто же так опустошил их? ’ спросил он."Это сделал герцог Люк: да будет ему Божий запрет!" 5
  Пилигрим спросил: ‘Где твой дом?Я отдохну там, по твоей воле. ’Тебе стоит только взобраться на эти почерневшие ветви, и ты увидишь это из-за холма, Потому что оно все еще горит".   10
  ‘ Какой дорогой искать вашу королеву? ’ спросил он.- Нет, нет, но, может быть, с какой-нибудь раной ты вернешься сюда, И, клянусь твоей кровью, я найду себе место на Земле.   15
  ‘Друг, оставайся в мире. Да хранит Бог твою голову и мою голову там, куда я пойду; Ибо Он здесь и там", - сказал он.Он медленно перевалил через склон холма и остановился внизу.   20
  Королева без дела сидела у своего ткацкого станка; Она услышала, как зашевелились створки, И печально подняла глаза: от сладости мускуса и мирры, разливавшейся по комнате, Ее затошнило.   25
  Ее женщины, стоя по двое, молча расчесывали шерсть.Паломник сказал: ‘Мир тебе, Госпожа", - и преклонил колени.Она ответила: "Мир".   30
  Ее глаза были подобны волне внутри; Как водяные тростинки - яду ее мягкого, изящно-тонкого тела; И как шум воды - ее жалобному голосу.   35
  Для него ручей в пустынных местностях никогда не был таким сладостным; и он никогда не чувствовал такой слабости под солнечным светом Палестины.   40
  Именно так, он знал, что каждую ночь видит во сне собственное лицо королевы, перепутанное во сне с ликами Всевышнего, неизвестными ему. 45
  ‘Госпожа, ’ сказал он, ‘ твои земли выжжены и опустошены; встречать врага со страхом: это я видел и усвоил.Скажи, что так и будет, И я уйду". 50
  Она пристально посмотрела на него. ‘ Твое дело правое, Ибо я слышал то же самое, - сказал он. - Я уповаю на силу Божью.Передайте это гуд или грэйму, Это от Его имени". 55
  ‘ Сэр, я благодарю вас. Мое дело умерло.Зачем вам трудиться, чтобы вырыть могилу и упасть в нее? - спросила она.Он не остановился, а заговорил: "Ради моей клятвы". 60
  ‘ Разве такие клятвы могут быть даны Богу в ухо, сэр, а не по божьей воле?"Моя клятва остается неизменной: Бог услышал меня там, как и здесь, - сказал Он, благоговейно сдвинув брови, - И тогда, и сейчас". 65
  Они смотрели друг на друга, он и она, В ту минуту, пока он говорил; И когда он замолчал, она внезапно оглянулась на своих фолкОв, хотя и проснулась.   70
  "Сражайтесь, сэр, - сказала она, - мои молитвы в муках да будут вашим товариществом". Он прошептал кому-то из ее свиты: "Завтра прикажите ей сохранить этот посох и сумку". 75
  Она послала ему острый меч, опоясывающий его тело, который он ощущал так же сладко, как ее собственные руки.Он поцеловал его обнаженное лезвие, А не ее. 80
  Она послала ему зеленое знамя, увенчанное одним стеблем белой лилии, чтобы перевязать им его копье, когда он будет сражаться.Он написал на нем же и поцеловал ее имя.   85
  Она послала ему белый щит, на котором велела ему проследить за его завещанием. Он смешал светлые оттенки, которые засияли, И в золотистом пространстве поцеловал ее лицо.   90
  Итак, закатные небеса раскрылись, Как земли, которых он никогда не знал, За пределами завтрашнего поля битвы, открытого для въезда.   95
  На следующий день до темноты женщины молились: Никто не мог знать, как прошла битва: королева сообщила, что к ней действительно прибыл гонец.   100
  Слабый теперь для них голос жрецов, Какой дает любой транс; И когда каждый гимн затихал, Казалось, что последние аккорды все еще поют слова.   105
  Вот, Отче, склонено ухо твое, И прошел ли ангел твой?Ибо эти твои наблюдатели теперь ослеплены бдением и, наконец, одурманены постом.   110
  “О, что это за свет, который сияет таким красным? Солнце давно село", -сказала младшая старшей служанке: "Сейчас было тускло, а свет все такой же яркий". 115
  Сказал другой: “Это наше зрение затуманилось, Что мы видим пламя в воздухе.Но королева нахмурила брови, пристально посмотрела и сказала: "Это отблески факелов там". 120
  ‘О, что это за звуки, которые поднимаются и распространяются?Весь день было так тихо, - сказала младшая старшей служанке. - До самого дальнего холма они наполняют воздух.   125
  Сказал другой: “Это наше восприятие размыто из-за всех этих песнопений.Но королева затаила дыхание, услышала И сказала: ‘Это крик Победы".   130
  Первым из всего этого разгрома был шум, следующим были пыль и пламя, А затем лошади сотрясли землю: И в гуще событий появился еще один отряд.   135
  ‘ О, что ты приносишь с собой из боя, спрятавшись под этими ветвями?"Даже ему, твоему сегодняшнему гостю-победителю, Который еще не пьянствовал, королева, в твоем доме". 140
  ‘Открой его лицо, - сказала она.- О, изменившееся за короткое время! - воскликнула она. ‘ О, бледное, которое было таким красным!О Боже, о Бог благодати!Прикройте ему лицо". 145
  Его меч был сломан в руке, там, где он поцеловал лезвие.‘О мягкая сталь, которая не выдержала!О мое ожесточенное сердце, Которое все молилось и молилось!" 150
  Окровавленное знамя пересекло его рот там, где он произнес ее имя поцелуем."О восток, и запад, и север, и юг, Как красиво развевалась моя паутина от стыда, Чтобы направить Смерть к цели!" 155
  Краски были содраны с его щита в том месте, где он поцеловал ее в лицо.О, из всех даров, которые я мог бы преподнести, только Смерть сохраняет свое место, Мой дар и благодать!"   160
  Затем к ней подошла девица И заговорила, и ей пришлось заплакать: "Ради него, госпожа, если он умрет, Он просил тебя сохранить этот посох и сумку.   165
  В ту ночь они висели над ее кроватью до утра, мокрые от слез.Год за годом над ее изголовьем висит его знак, Пять лет, десять лет.   170
  В ту ночь страсть ее горя потрясла их, когда они висели там.Каждый год ветер, сбрасывающий листья, раскачивал их и на своем языке передавал послание.   175
  И однажды она проснулась с ясным сознанием, что в сумке лежат письма, призванные успокоить ее душу; и обнаружила только вялый аромат и пальмовую пыль.   180
  Они далеко отстали от дворцовых забав, когда рыцарские турниры и танцы были в ходу; А охота оттеснила их от двора, ибо ее жизнь, в мире или раздоре, Была жизнью королевы.   185
  Смерть королевы сейчас: как сейчас они дрожат от порывов ветра в полумраке часовни, Повешенные там, где она спит, и не видно, чтобы она проснулась, (Вырезанные прелестно, белые и стройные) С ними рядом с ним. 190
  Встань сегодня, все еще вооруженный, с ней, Добрый рыцарь, перед лицом Того, Кто тогда, как и сейчас, был здесь и там, Кто помнил о твоей клятве, Как и сейчас.   195
  Сегодня на Небесах устроено ристалище, Сияют яркие шатры; Красиво висит твой щит, и никто не возражает; Трубы звучат в знак того, что она твоя.   200
  Не десятиной с уменьшением числа дней и лет Он выплачивает тебе причитающееся Ему жалованье, Но вечным миром Здесь, в Своей собственной обители, Твой ревнивый Бог.   205
  ВНЕЗАПНЫЙ СВЕТ
  Я бывал здесь раньше, Но когда и как, я не могу сказать: я знаю траву за дверью, сладкий острый запах, вздохи, огни на берегу.   5
  Ты была моей раньше, - Возможно, я не знаю, Как давно это было: Но как раз в тот момент, когда в полете ласточки Твоя шея так повернулась, Что Какая-То вуаль упала, - я знал это все раньше.   10
  Тогда, сейчас, - может быть, снова!...О, вокруг моих глаз твои локоны трепещут!Разве мы не должны лежать, как лежали раньше, ради Любви, И спать, и просыпаться, но так и не разорвать цепь?   15
  ПОРТРЕТ
  Это ее фотография такой, какой она была: кажется, стоит задуматься, Как будто мое изображение в стекле должно остаться, когда меня не станет.Я смотрю, пока она, кажется, не зашевелится, - 5Пока мои глаза почти не отворачиваются, что сейчас, даже сейчас, сладкие губы приоткрываются, чтобы выдохнуть слова сладкого сердца: "И все же земля над ней".
  Увы! даже такой тонко нарисованный луч   10Это делает тюремные глубины более грубыми - День и ночь капает вода, обрекая язык на одиночество.И все же это, высшая награда всей любви, Остается; за исключением того, что в скорбном обличье 15Совещается только с моей душой, - За исключением того, что тайно и непознанно Под землей, над небесами.
  Рисуя ее, я изобразил ее лицо среди мистических деревьев, куда почти не падает свет 20; укромное место, где, как вам кажется, можно найти динозавра с сомнительными речами, и блуждающее живое пламя, и множество фигур, названия которых вы сами не знаете, и старую росу, 25И ваши собственные шаги навстречу вам, И все происходит так, как и было.
  Глубокий тусклый лес; и вот она стоит, как в том лесу в тот день: так тихо двигались ее руки   30И таков грациозный поток чистых линий.И проходящий мимо типаж должен казаться, Неведомым присутствием и мечтой. Это она: хотя и о себе, увы!Меньше, чем ее тень на траве 35Или чем ее отражение в ручье.
  В тот день мы встретились там, я и она вдвоем, совсем одни; И мы были беспечны; но воспоминания омрачают те часы, как когда луна 40лет смотрит на дневной свет. И вместе с ней я наклонился, чтобы испить родниковой воды, Жаждущей там, где били другие воды; И там, где эхо, она пела, - В Моей душе есть еще одно эхо.   45
  Но когда в тот час моя душа обрела силу для слов, чье молчание опустошает и убивает, На нас обрушились унылые капли дождя, и, наконец, жара в горах утихла.В тот вечер я снова произнес эти слова 50У разбитого оконного стекла; И там она услышала то, что я сказал, Исподтишка оглядывая пустые пастбища, слепые от дождя.
  На следующий день воспоминания об этих вещах,   55Как листья, сквозь которые пролетела птица, Все еще трепещущие от теплых крыльев Любви; Пока я не сделаю их все своими руками и не напишу эту картину. Итак, между непринужденными разговорами и приятными долгими паузами,   60Она стояла среди растений в цветущих окнах летней комнаты, изображая тень от деревьев.
  И пока я трудился, пока все наверху и вокруг было благоухающим воздухом, 65В болезненном бремени моей любви казалось, что каждый залитый солнцем цветок Там бьется, как сердце среди листьев.О сердце, которое никогда не бьется и не вздымается, В этой единственной темноте, лежащей неподвижно,   70Что теперь для тебя великая воля моей любви Или тонкая паутина, которую ткет солнечный свет?
  Ибо теперь дневной свет отрекается от тех дней, и больше нечего видеть или слышать.Теперь только торжественным шепотом, 75По ночам, эти вещи достигают моего слуха, Когда тени листьев в легком шорохе на дороге и вся пустошь, Лес и вода, далеко и широко, В прозрачном звездном свете прославлены, 80Они подобны тайне смерти.
  Прошлой ночью я наконец смог заснуть, Но все же отложил свой сон до рассвета, Продолжая блуждать. Тогда-то я и заплакал: Ибо, не подозревая, я наткнулся на 85Те поляны, где когда-то она гуляла со мной: И когда я внезапно остановился там, Весь изможденный переходом через ночь, На пустынном краю Беззаботно громкого моря с железной грудью.   90
  Даже так, там, где Небеса затаивают дыхание и слышат биение сердца в груди самой Любви, - Там, где вокруг тайны всех Сфер Все ангелы складывают свои крылья, чтобы отдохнуть, - Как восторженно и благоговейно будет стоять моя душа, 95Когда благодаря новому рождению, перенесенному за пределы музыки солнц, Оно сразу войдет в ее душу И познает тишину там для Бога!
  Здесь, рядом с ее лицом, сидит память   100Между тем, и дождись заката дня, Пока другие глаза не взглянут с него, Глаза Палестины духа, Даже более нежные, чем прежний взгляд: В то время как надежды и цели давно утрачены вместе с ней   105Встаньте вокруг ее образа бок о бок, Как могилы паломников, умерших у Гроба Господня.
  АВЕ
  Матерь Прекрасного Восторга, Ты, совершенная в очах Божьих, служанка, Ныне сидящая четвертой рядом с Тремя, Сама Ты женщина-Троица, Будучи дочерью, рожденной Богу, 5Матерь Христа от начала до конца И жена Святому Духу: - О, когда наша нужда крайняя, Подумай, что для тех, кого может поразить смерть, Ты когда-то была сестрой, подобной сестре!   10Ты, надгробный камень Человечества, Камень великой Тайны, Созданный подобно нам, но больше, чем мы!
  Разве ты не помнишь (когда тяжелое дыхание июня омрачало долгие дни в Назарете), 15Что накануне ты вышел напоить цветы, чтобы они могли прожить еще Одну тихую ночь среди песков?Вдали деревья казались бледными палочками на фоне пылающего неба: море   20Вздыхал все дальше и дальше, как вздыхает человеческая печаль во сне.Затем внезапно благоговейный трепет стал глубоким, Как перед днем, к которому все дни были шагами по тайным путям Божьим: Пока складывающееся чувство, подобное молитве, Которая, как и Бог, Повсюду, Не собралось вокруг тебя; и Голос обратился к тебе без всякого шума, Из тишины: "Радуйся", - сказал он,   30"Ты, пользующаяся большим благоволением; Господь с тобой здесь и сейчас; Ты благословенна среди всех женщин".
  ‘ Ах! знал ли ты о конце, когда впервые вскормил Этого Младенца на своей груди?-   35Или когда Он споткнулся о твои колени, тебя осенила твоя великая печаль? -И на протяжении всего Его детства, год за годом празднуя с Ним Пасху, Ты смутно различал   40То святое таинство, когда Он, готовый испить горькую чашу, Должен преломить хлеб и съесть его? - Или знание еще не пришло, даже если в какой-нибудь день, предсказанный на Небесах, 45Его стопы переступят порог твоей двери, чтобы продолжить дело Своего Отца? - Или все же великая тайна Бога хранилась?
  Нет, но я думаю, что этот шепот прокрадывался сквозь детство, как рост. Работа и игры, Обычные для течения дня Вещи, Внушали тебе Благоговейный трепет неисполненными смыслами; И на протяжении всего девичества что-то еще вызывало у тебя такие чувства, как рождение света, Когда ты ночью поправляла свою лампу 55Или стирала одежду в ручье;К чьей белой постели приходил сон, Что Он твой, а ты Его, Кто кормится среди полевых лилий.О торжественная тень конца 60В том мудром духе, который так долго содержался!О ужасный конец! и те невысказанные долгие годы, когда Все было закончено!
  Не обращаешь ли ты внимания (когда сумерки покинули темноту в доме Иоанна), 65Между голыми оконными решетками - Это просторное бдение звезд? -Ибо ты, такой же наблюдатель, как и они, Поднялся Бы оттуда, где в течение дня Ты собирал одежды для Своих бедных; 70И, обнаружив, что день и ночь длятся определенные сроки, которые никогда не Приносят звуков Его приближающейся колесницы, Поднял Бы сквозь облачную пустоту неизведанные глаза, которые говорили: "Доколе, о Господи?"   75Тогда тот ученик, которого Он любил, Хорошо прислушиваясь, возможно, был бы тронут, чтобы попросить твоего благословения от Его имени; И эта единая мысль в обоих, хотя и безмолвная, тогда обняла бы тебя 80, Чтобы плакать вместе, - слезами давно сдерживаемыми, Болезненными слезами терпения, немыми и медленными.И все же: "Конечно, я скоро приду", - сказал Он, уходя от жизни и смерти домой.Аминь: именно так, Господь Иисус, приди!   85
  Но о! какой человеческий язык может говорить о том дне, когда смерть была послана на завтрак твоему духу, как завеса, и Его завет с Гавриилом сохранялся до конца?   90Какая человеческая мысль может постичь Эту тайну материнства, когда твой Возлюбленный, наконец, возобновил прерванное сладостное общение - Его левая рука под твоей головой 95, А правая рука обнимает тебя?-Lo! Он был твоим, и это Он!
  Душа, это Вера, или Любовь, или Надежда, Которые позволяют мне видеть ее стоящей Там, где яркий свет Трона?   100Слева и справа херувимы, выстроенные в ряд, соединенные, Плывут внутрь к золотой точке, А из промежутков между серафимами исходит слава для гимна.   105О Мария-Мать, не бойся слушать, - ты, кого облекают звезды, Кто видит и не может быть замечен!Услышь нас наконец, о Мария, королева!В нашу тень склони лик твой, 110Склоняя тебя из тайного места, о Мария Дева, полная благодати!
  ПОСЛЕДНЯЯ ИСПОВЕДЬ (РЕГНО ЛОМБАРДО-ВЕНЕТО, 1848)
  Наши ломбардские деревенские девушки на побережье носят кинжалы в подвязках, потому что они знают, что могут до смерти возненавидеть другую девушку или встретить любовника-немца. Такой нож я ей купил, с рукоятью из рога и жемчуга.   5
  Отец, ты не можешь знать всех моих мыслей в тот день, когда я шел к ней на встречу, - в тот последний день, в последний раз, сказала она; - о всей любви и всей безнадежной надежде, что она может измениться и вернуться ко мне. Ах! и повсюду, 10В местах, которые мы оба знали по дороге, Рядом со мной появлялся ее новый облик, каким она когда-то росла; пока не стало казаться - Так близко они собрались вокруг меня - что все они будут со мной, когда я наконец доберусь до места,   15Отстаивать свое дело перед ней против самой себя - так изменилось. О Отец, если бы ты знал все это, чего ты не можешь знать, тогда ты бы тоже знал, Отец, И только тогда, если Бог сможет простить меня.То, что можно рассказать, я расскажу, если ты услышишь.   20
  По дороге я миновал деревенскую ярмарку и подумал, что, поскольку руки у меня были пусты, я мог бы взять какой-нибудь маленький подарок: это могло бы оказаться, сказал я, либо залогом между нами, либо (помоги мне Бог!) прощальным подарком. И вот я купил   Нож за 25долларов, о котором я говорил, из тех, что носят женщины.
  В тот день, примерно три часа спустя, я окончательно убедился, что это, должно быть, прощальный подарок.И, наконец замолчав, я посмотрел в ее презрительное лицо; и услышал, как море 30Все еще изо всех сил пытается втолковать мне в ухо какую-то речь, которая, как оно знало, все еще могла изменить ее сердце, и только она могла заставить меня понять.Вот так, на мгновение. Еще один, и ее лицо показалось дальше, чем последняя линия моря, 35Так что я подумал, что если бы сейчас она заговорила, я бы ее не услышал. И снова я узнал Уолла, когда мы стояли вместе на Сандат-Иглио, в первой тонкой тени холмов.
  - Возьми это, - сказал я и протянул ей,   40Пока рукоять скользила в моей дрожащей руке; ‘Возьми ее и сохрани ради меня", - сказал я.Ее шея не разгибалась, глаза не двигались, а нога перестала стучать по песку; только она отодвинула это от себя и рассмеялась.   45
  Отец, ты слышишь мою речь, а не ее смех; Но Бог услышал это. Вспомнит ли Бог все?
  Это был другой смех, не тот нежный звук, который вырвался из ее милого детского сердца в тот день, даже много лет назад, когда я впервые нашел ее 50одну на склоне холма; и ее кудри разметались по теплой траве, когда она посмотрела из-под своих кудрей в мои глаза, склонившиеся к ее.Она могла бы послужить художнику, чтобы изобразить то небесное дитя, которое в последние дни 55Будет ходить между львом и агнцем.Я провел несколько ночей в бегах, измученный, больной и почти не накормленный; и поэтому ее слова поначалу казались прерывистыми, как разговор деревьев и голоса в воздухе, которые знали мое имя.   60И я помню, что я сел с ней на склоне и подумал, что мир, должно быть, закончился, или его никогда не было, Мы казались там такими одинокими. И вскоре она сказала, что оба ее родителя ушли от нее.   65Я подумал, может быть, она имела в виду, что они умерли; Но когда я спросил ее об этом, она снова посмотрела мне в лицо и сказала, что вчера они долго целовали ее, и плакали, и довели ее до слез, и отдали ей весь хлеб, который у них был с собой, 70А потом вместе поднялись на холм, где мы сейчас сидели, и пошли к большому красному свету: "и вот, - сказала она, - я тоже поднялась сюда; и когда этим вечером они вышли из света, как вошли, 75 Я буду здесь, чтобы поцеловать их. - И она рассмеялась.
  Затем я внезапно вспомнил о голоде; И о том, как церковные ступени по всему городу, Когда я в последний раз был там месяц назад, кишели изголодавшимися людьми; и как вооруженные австрийцы взвешивали хлеб на 80килограммов; и женщины, которых я знал как жен и матерей, ходили по людным улицам, громко говоря, что если их мужья боятся отобрать еду у детей, то сами останутся здесь, пока не заработают ее. И тогда мне стало жаль этого ребенка, 85Потому что все тогда говорили мне, что ее родители, должно быть, оставили ее на волю Божью, человека или благотворительность Церкви Из-за великого голода, вместо того чтобы смотреть, как она худеет у них между колен.   90С этими словами Бог взял голос моей матери и заговорил, И вернулись видения, и звуки, и все то, что было давным-давно, И все мое детство находило меня в холмах; И поэтому я взял ее с собой.                                    Тогда я был молодым, Никчемным человеком, отец; но причина, которая нанесла 95ран, от которых я умираю сейчас, уже нанесла мне те раны; и я жил один, Как и должен жить любой скрывающийся преследуемый человек.Нелегко было обеспечить безопасность ребенка; для нее самой это было небезопасно, на 100%, И удвоило мою собственную опасность; но я знала, что Бог поможет мне.                                    И все же немного побудь со мной, отец, если я сделаю паузу. Мне кажется, я говорил с вами о некоторых вещах, о которых не было необходимости говорить, не так ли?   105Вы не знаете, насколько ясно в моем сознании стояли те вещи, о которых я говорил, И как они стремились быть высказанными. Вся прошлая жизнь подобна небу, когда в нем заходит солнце, Яснее всего там, где дальше всего.                                    Я рассказывал тебе, как   110Она пренебрегла моим прощальным подарком и рассмеялась. И все же женский смех - это иногда совсем другое дело: мне кажется, они смеются на Небесах. Я знаю, прошлой ночью мне приснилось, что я попал в Божий сад, Где гуляли женщины, чьи раскрашенные изображения 115я видел со свечами вокруг них в церкви.Они наклонялись так и этак, друг к другу, играя; и над длинными золотистыми волосами каждого парило огненное кольцо, которое, когда она наклонялась, опускалось вместе с ней и когда она поднималась   120Поднялся вместе с ней. Затем среди них влетел ветерок, Как будто на Небесах открылось окно, Чтобы Бог дал свое благословение, Прежде чем этот наш мир должен был закатиться; (ибо в моем сне я думал, что наш мир садится, и солнце 125Вспыхнуло, как потухшая свеча;) и под этим порывом кольца света затрепетали, как лесные листья.Тогда все блаженные девы, бывшие там, встали вместе, как бы Голосом, позвавшим их; и они откинули свои косы назад   130И хлопнули себя по ладоням, и все разом рассмеялись От той сильной небесной радости, которую они испытывали, слыша, как Бог благословляет мир. Тут я проснулся и, оглянувшись, увидел, как обычно, что она стоит там, прижав свои длинные локоны 135к боку; и ее смех прервал их разговор.
  Потому что теперь, когда я ее вижу, она всегда смеется.И все же ее детский смех преследует и меня, Жизнь этого мертвого ужаса; как в те дни, когда она, дитя, жила со мной. Я должен сказать   140Что-то из тех дней еще впереди, до конца.
  В один из таких дней, когда она была еще веселым, любящим ребенком, я привез ей из города Самый первый подарок, который я помню, - маленькую фигурку летящей Любви   145Сделан из нашего цветного стекла, в его руках дротик из позолоченного металла и факел.И его она поцеловала, и меня, и фейн узнал бы, почему его бедные глаза были завязаны, почему крылья и почему стрела. Все, что я знал, я рассказал   150О Венере и Купидоне - странные старые сказки.И когда она услышала, что он может управлять любовью мужчин и женщин, она все еще качала головой и удивлялась; и "Нет, нет", - все еще бормотала она, - "Такой сильный, а он младше меня!" 155А потом она просила меня прикрепить его к стене напротив ее маленькой кровати; и потом, ей самой нужно было прикрепить его там, потому что я подарил его ей, и она так любила его, И он должен заставить ее полюбить меня еще сильнее,   160Чем больше женщины любили, тем больше они росли.Но подходящее место на стене было для нее высоко, и поэтому я держал ее на руках: И каждый раз, когда тяжелый секатор, который Хуки дал ей вместо молотка, выскальзывал из рук 165, как это случалось часто, она все смеялась и смеялась и целовала и целовала меня. Но среди ее веселья, как раз когда она вешала статуэтку на гвоздь, она соскользнула, и все ее осколки рассыпались по земле; И когда она упала, она вскрикнула, потому что дротик глубоко вошел в ее руку 170и выступила кровь.И вот ее смех перешел в слезы: и о! - сказал я, перевязывая маленькую ручку, - Что я должен быть первым, кто пустит тебе кровь, Кто любит, и будет любить, и будет любить тебя!" - Продолжая целовать 175пальцы, пока не уложил ее в постель в целости и сохранности.И она все еще рыдала. "Вовсе не из-за боли, - сказала она, - а из-за Любви, бедной доброй Любви, которую Ты мне подарил". Так что она плакала, пока не уснула.
  Позже я вспоминаю еще кое-что. 180Именно в те тяжелейшие, отвратительнейшие дни, Когда старый Меттерних, еще находясь в своем запертом дворце, сидел чистый над брызгами крови (Да умрет его душа, и никогда не умирающий червь вечно будет страдать от своей боли!), бывало, худел   185Его год изящно обрекал сотни людей, каждый месяц по тридцать и пятьдесят. На этот раз, как я думаю, его бережливость запретила беднякам брать ту злую солоноватую соль, которую сухие скалы хранят всю зиму, когда поднимается море.   190Первым, что я услышал об этом, была случайная стрельба на улице тут и там, и по камням раздавался топот спотыкающихся лошадей, словно их загнали в угол.Затем, когда она увидела, что я спешу к выходу с ружьем на плече и ножом195, заткнутым за пояс, она пригладила мне волосы и рассмеялась, увидев, что я выгляжу таким храбрым, бросилась мне на шею и поцеловала меня. Она все еще была ребенком, и все же этот поцелуй был на моих губах, такой горячий весь день, когда нас закрывал дым.   200
  Ибо теперь, когда я всегда был с ней, моя первая любовь - любовь отца, брата - каким-то образом изменилась, я думаю, подобно святой Мысли, которая становится молитвой еще до того, как человек осознает это.Помню, когда я впервые осознал это,   205Было однажды, когда после охоты я пришел домой усталый, и она принесла мне еды и фруктов и села у моих ног на пол, прислонившись к моему боку. Но когда я почувствовал, как ее милая головка приподнялась со своего низкого сиденья   210Так высоко, что это лежало у меня на сердце, я обернулся и посмотрел на мою любимую И впервые заметил, какая она высокая; И мое сердце забилось с такой силой под ее щекой, что я подумал, что она не могла выбрать   215Но вскоре удивилась этому и спросила меня, почему; И поэтому я предложил ей встать и поесть со мной.И когда, вспомнив все и отсчитав время назад, я насчитал для нее четырнадцать лет и сказал ей об этом, она посмотрела на меня глазами   220Как небо и море в серый день, И запустила свои длинные руки в волосы, и спросила меня, не женщина ли она; а потом рассмеялась: И когда она согнулась от смеха, я увидел под растущей шеей полукруглые груди, 225Похожие на сложенные лилии, глубоко погруженные в ручей.
  Да, позволь мне думать о ней тогда; ибо ее образ, отец, не похож на те видения, которые приходят, когда тебя нет. У нее был рот, созданный для того, чтобы вызывать смерть к жизни, - нижняя губа   230Втянута, как будто стремилась поцеловать саму себя.Ее лицо всегда было бледным, как у человека, склоняющегося над бледной водой; а темные вьющиеся волосы и тень от волос делали его еще бледнее: Густо спутанные локоны, темнота облака   235Где взор луны погружен в клубящийся мрак.Ее тело поддерживало шею, как ствол дерева поддерживает верхнюю ветвь; и как ветвь поддерживает гордость года, ее высокая шея подчеркивала лицо, которое становилось прекрасным днем и ночью.   240Ее голос был быстрым, но всегда последние слова звучали протяжно; и у нее были округлые кончики пальцев, которые немного цеплялись там, где соприкасались, а затем мгновенно исчезали. Ее большие глаза, Которые иногда слегка кружились под 245страстными веками, такими же тусклыми, когда она говорила, но в них также были скрытые искорки веселья, Которые под темными ресницами всегда вызывали у нее смех, как у птицы, летящей низко над водой и ивовыми листьями,   250И тень дрожит, пока он не завоюет свет.
  Тогда я был для нее угрюмым товарищем, Несмотря на всю любовь, которую питал к ней. Италия, плачущая безутешная мать, давно требовала сильных рук своего сына, на которые можно опереться, и их рук   255Убрать ядовитые заросли со своего пути, Расчистив ей путь к свету. И из ее нужды вырос образ всей моей бедной жизни, который я с гордостью уступил ей, как мой отец уступил свой. И это стало 260Игрой, в которую нужно играть, любовью, которую нужно обнимать, ненавистью, которую нужно сеять, всем тем, что нужно человеку, чтобы его кровь созрела: пока временами все остальное не казалось тенями, и я все еще удивлялся, как такая жизнь проходит проверку и считается 265телесной субстанцией Времени. В те часы, без сомнения, Для юной девушки мои глаза были подобны моей душе - Темным колодцам смерти в жизни, которые жаждали дня.И хотя она всегда управляла мной, я помню, что однажды, когда я был таким, а она все еще держалась   270Прыгая по комнате и смеясь, я почти отчитал ее; после чего она опустилась на колени и, приложив обе руки к моей груди, спела мне песню. Это слезы у меня на глазах? Я так давно ни о чем не плакал.   275Я думал, что эта песня забыта, Но теперь, как только я заговорил о ней, она полностью вернулась. Это всего лишь грубая фраза, плохо рифмованная, Вроде того, как кричит слепой, а его собака слышит, как бьются о тарелку дети, когда они убегают   280Заняться более веселым спортом и оставить его. Вот так: -
  La bella donnaPiangendo disse:‘Come son fisseLe stelle in cielo!Quel fiato aneloDello stanco sole,Quanto m’assonna!E la luna, macchiataCome uno specchioLogoro e vecchio, -
  (Она заплакала, милая леди, И сказала сквозь рыдания: ‘Какое заклинание удерживает звезды такими устойчивыми?Почему сила солнечного полуденного сна так трогает меня?И луна на небесах, Окрашенная там, где она проходит, как потертое стекло,-)Faccia affannata,Che cosa vuole?
  ‘Chè stelle, luna, e sole,Ciascun m’annoja   295E m’annojano insieme;Non me ne premeNè ci prendo gioja.E veramente,Che le spalle sien franche   300E le braccia biancheE il seno caldo e tondo,Non mi fa niente.Chè cosa al mondoPosso più far di questi   305Se non piacciono a te, corne dicesti?’
  La donna riseE riprese ridendo: -‘Questa mano che prendoE dunque mia?   310Tu m’ami dunque?Dimmelo ancora,Non in modo qualunque,Ma le paroleBelle e precise   315Che dicesti pria.‘Siccome suoleLa state talora(Dicesti) un qtialche istanteTornare innanzi inverno,   320Cost tu fai ch’ io scernoLe foglie tutte quante,Ben ch’ io certo tenessiPer passato I’autunno.
  ‘Eccolo il mio alunno!   325Io debbo insegnargliQuei cari detti istessiCh’ ei mi disse una volta!Oimè! Че коза, даргли" (Ма ридеа пиано-рояль   330Dei baci in sulla mano,)‘Ch’ ei non m’ abbia da lungo tempo tolta?’
  (Возвращается немного, Когда морозы сковывают ее, - Так принеси же мне Все листья и цветы, Хотя в беседках сегодня мрачная осень.”О! любит ли он меня, Когда мой голос Учит самим речам
  Затем он заговорил обо мне?Увы! какой привкус еще сохранился во мне?’(Но она рассмеялась, когда мои поцелуи засияли в ее пальцах прежним блаженством любви.) О! какая еще милость остается, чтобы ухаживать за тем, Чей жалкий вкус ему не по вкусу?")
  Что я должен петь на этой кровати! - с тобой, чтобы слушать, и еще осталось сказать такие слова!Но разве это я пел? Голос, казалось, принадлежал ей,   335Как в тот самый день, когда она пела мне; Когда, закончив, она взяла из моих рук что-то красивое, с чем я все это время играл, и положила это так, чтобы я не мог дотянуться; и так повернула мое лицо, что оно оказалось напротив ее, - 340"Плакать или смеяться, что было лучше?" - спросила она.
  Но это глупые сказки. Как мне показать сердце, которое тогда пылало жаром любви, с каждым днем все ярче? - когда в течение долгих лет то самое пламя, которое летало вокруг сердца, 345И придавало ему огненные крылья, пришло к БЕТЕ, плещущемуся пламени адской среды, Все языки которого вселяют в расплавленное сердце отчаяние.
  Но сегодня ночью мне вспоминается еще кое-что, о чем я могу вам сказать: это измучило мою душу   350Страшитесь первенцев выводка, которые сейчас разрывают его.Случилось так, что во время наших прошлогодних скитаний мы жили в Монце, далеко от дома, если дом у нас был; и в Кафедральный собор я иногда заходил вместе с ней, когда она молилась.   355Там стоит изображение Богоматери, выполненное из мрамора какой-то великой итальянской рукой в великие дни, когда она и Италия вместе восседали на одном троне: и Ей, и никому другому, моя любимая открыла свое сердце.   360Тогда она была женщиной; и когда она преклонила колени, - Ее милое чело в тени милого чела, - Они казались двумя родственными формами, благодаря которым наша земля (Работа которой до сих пор служит миру чудом) Проявила себя в женственности.   365Отец, день, о котором я говорю, был первым за несколько недель, когда я сопровождал ее в Кафедральный собор; и эти недели были очень беспокойными, потому что тогда впервые появились проблески какого-то непроницаемого беспокойства,370Растущего в ней, отчего она изменилась и стала холодной.И когда мы вошли туда в тот день, я устремил свой взор на прекрасный Образ и сказал про себя: "О, обрати ее сердце ко мне!"- И поэтому я оставил ее наедине с ее молитвами и ушел   375Полюбоваться гордостью усыпальницы Монцы, Где в ризнице свет все еще падает на Железную корону Италии, На чьих коронованных головах день уже закончился, и рассвет еще не позолотил еще одну голову для коронации.   380Но, возвращаясь, я удивлялся, когда видел, что милая Богоматерь ее молитв теперь стоит одна, без нее; пока чуть дальше, Перед какой-то новой Мадонной, ярко разукрашенной, разукрашенной мишурой и безделушками, маленькой немецкой игрушкой, 385я не увидел ее стоящей на коленях, все еще молящейся. При моем появлении она встала, и мы бок о бок вышли из церкви.Я был очень тронут и резко расспросил ее о перенесенной ею преданности; но она казалась упрямой и беспечной, пока слегка не рассмеялась   390И сказал: ‘Старая Мадонна? Да, действительно, у нее были мои старые мысли, у этой - мои новые."Тогда, безмолвный для души, я продолжил свой путь: И от фонтанов общественного места К башенкам, населенным голубями, 395Яркие крылья и вода рассекали яркий воздух; И величественная, с затихающей улыбкой своего смеха, Она шла, с четко очерченной талией, высокой шеей и руками, простертыми перед ней; и лицом, Которое долгое время делало день ночью моей жизни   400Было для меня ночью среди дня; когда взгляды всех мужчин были обращены на ее красоту, и она, казалось, проникала за пределы моего сердца в мир, созданный для нее.
  Ах вот оно что! мои раны снова лишат меня рассудка: боль надвигается, как сплошное облако   405Раскатов грома, и вспышка, вырвавшаяся из него, обжигает мой мозг. Вот какую рану нанес он, австриец, чей белый мундир я все еще подгонял под его белое лицо, только оба были красными, как соответствует его ремеслу. Дьявол заставляет их носить   410Белые для ливреи, чтобы кровь показывала храбрее того, кто привел их к нему. Поэтому он присматривается к полю боя и сразу узнает своего.
  Дай мне глоток воды из этой чашки; Мой голос кажется хриплым; возможно, ты не слышишь; 415Но ты должен услышать. Если вы неправильно истолкуете мои слова и таким образом отпустите мне грехи, я уверен, что Благословение сожжет мою душу. Если ты перепутал мои слова - и так отпусти мне грехи, отец, - великий грех твой, а не мой: запомни это: твоя душа сгорит   420С моей благодарностью за это. Я видел картины, где души сгорали с латинскими воплями во рту: "Неужели мой конец будет таким же, как у них?" Нет, но я знаю, что это ты будешь кричать по-латыни. Какой-то колокол звенит, звенит в моем мозгу: он пробивает час в аду.   425
  Ты видишь, я не могу, отец; я пытался, но, как видишь, не могу. Вот уже двадцать раз с начала я приходил к одному и тому же и останавливался. За пределами этого есть только обрывки слов, которые не позволят вам понять мой рассказ.   430Это происходит, когда она здесь, с нами, Как тогда, когда она отжимала свои волосы в моем ночном сне, пока вся темнота не пропахла ими.Ее волосы всегда мокрые, потому что она годами держала их распущенными по бокам;   435И когда она раскатывала их по полу, я услышал, как кровь зашипела у нее между пальцами; Так что я сел в своей постели и закричал снова и снова; и раз за разом она смеялась.Смотри, не оборачивайся сейчас, - она у тебя за спиной: 440Подними свою одежду, отец, и держись поближе, иначе она сядет на нее и сведет тебя с ума.
  В Иглио, в первой тонкой тени холмов, песок черно-красный. Чернота была черной, когда то, что было пролито в тот день, утонуло в ней, 445А красное едва потемнело. Там я стоял с ней этой ночью и видел тот же песок.
  * * * *
  Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Отец, отец, как мне дать тебе знать? Вы не знали ужасной женской души, которая однажды   450Забывает старое и принимает близко к сердцу новое, Забывает то, что помнит человек, и тем самым забывает человека. Я также не могу ясно сказать, как между ней и мной произошла перемена.Ее глаза смотрели на меня с опустошенным сердцем   455Когда больше всего мое сердце было полно ею; и по-прежнему в каждом уголке себя я пытался найти то, что не сослужило ей службу; и, не менее того, чем в добрые прошлые времена, там все принадлежало ей.Что ты любишь? Свой рай? Представь, что в течение первого года всей Вечности она простирается 460Вокруг тебя со всеми радостями и дарами Божьими; А затем, когда почти вся твоя душа наполняется Ею и все вместе рождает песню, - тогда она встает так внезапно, как пруд, который когда-то возвращал 465Твой образ, но теперь топит его и снова становится чистой, - или как заколдованное солнце, которое сжигает твою тень и все еще сияет в поле зрения.Как ты мог это вынести? Разве ты не закричал бы Среди этих ослепших к тебе глаз, этих ушей   470Не слыша больше твоего голоса, ты слышишь то же самое: ‘Боже! что осталось, кроме ада для компании, Кроме ада, ада, ада?’ - пока это имя так и дышало, кружилось горячим ветром и затягивало вас в пламя?Тем не менее, я выдержал в тот день ее пустое сердце   475Оставил ее место пустым в нашем доме, в то время как йетИ не знал, ни зачем она ушла, ни куда она пошла, ни как до нее добраться: так что я простоял тот день, когда в ответ на мои молитвы наконец-то был дарован хоть один взгляд на нее, и я посмотрел на побледневшие небеса   480С презрением, и услышал, как небеса насмехаются надо мной в этом смехе.
  О сладкая, долгая сладость! Это был какой-то твой призрак, который преследует меня сейчас, - двойственные формы страха и ненависти? Могу ли я найти тебя еще здесь, когда смерть проснется? Ах! будь это даже в пламени, 485У нас еще может быть сладость, если ты хотя бы раз скажешь в детской печали: "Не моя боль, Моя боль была ничем: о, твоя бедная, несчастная любовь, Твоя разбитая любовь!"
  Отец мой, разве я еще не рассказал тебе о последних событиях того последнего дня   490На котором я отправился встречать ее у моря?О Боже, о Боже! но я должен рассказать тебе все.
  На полпути моего путешествия, когда я остановился, чтобы купить кинжал на деревенской ярмарке, я увидел двух проклятых крыс поблизости   495Я знал обоих за шпионов-продавцов крови. Тот день еще не закончился; за оставшиеся три часа я дорожил своей жизнью; и поэтому я огляделся в поисках безопасности. Бедный раскрашенный шарлатан разыгрывал фокусы и кричал в толпе.   Я знал, что он, должно быть, услышал мое имя, поэтому пронесся мимо и прошептал ему, кто я такой и в какой опасности нахожусь. Он сразу же затолкал меня в свою кабинку, как это было в трюке, И в следующую минуту вывел меня оттуда с моим лицом, 505Перемазанным пятнами, и в дурацкой мантии; И там я вручил ему кубки и мячи и полчаса размахивал мешками с песком, чтобы очистить арену. Шпионы подошли один раз и посмотрели; А пока они останавливались и производили все виды и звуки   510Остро, до глубины души, я помню, как надо мной смеялась женщина. Я поднял глаза и увидел блудницу с загорелыми плечами, наполовину высунувшуюся из окна таверны, увитого виноградной лозой.Какой-то мужчина подошел к ней сзади в комнате 515И схватил ее за руки, а она повернулась к нему с грубым пустым смехом, и теперь он покрывал поцелуями ее шею, в то время как виноград расползался у нее по спине.
  И три часа спустя, когда та, ради встречи с которой я шел на риск, 520Рассмеялась, как я вам уже говорил, моя жизнь сгорела дотла во мне, потому что я подумал, что это похоже на смех, услышанный на ярмарке. Она оставила меня ненадолго; Но все, во что она могла превратиться или могла бы превратиться (с тех пор я ничего не знаю - она никогда не произносит ни слова),525Было в этом смехе. Разве я еще не рассказывал тебе, Не рассказывал все это время, что произошло, отец, Когда я предложил ей маленький нож И велел сохранить его ради меня, который любил ее, А она рассмеялась? Разве я тебе еще не говорил? 530
  "Возьми это, - сказал я ей во второй раз, - Возьми и сохрани". И тогда вспыхнул огонь, который обжег мою руку; и тогда огонь превратился в кровь, И море, и небо стали кровью и огнем, и весь день был одной красной слепотой; пока в запутанном вихре мозга не показалось 535, что она, или я, или все вокруг истекает кровью и умирает.А потом я обнаружил, что она лежит у моих ног, и понял, что ударил ее ножом, и увидел, как она все еще смотрит, падая. Ибо она вонзила нож 540Глубоко в свое сердце, как я и приказал ей тогда, И упала; и ее жесткий корсаж набрал песка ей на грудь.
  И она хранит это, понимаете, Разве вы не видите, что она хранит это? - там, под влажными пальцами и локонами, в ее сердце.   545Взгляните, когда она шевелит рукой, на ней видна маленькая рукоятка из рога и жемчуга - даже такой кинжал, какой наши женщины побережья прячут в своих подвязках.
  Отец, я закончила: И теперь со своей стороны она распускает густые 550Темных волос; они вокруг ее бока насквозь мокрые, Но, как песок в Иглио, не меняются.Теперь ты можешь ясно видеть кинжал. Отец, я сказал все, скажи мне сразу, какая надежда еще может до меня достучаться. Пока она медленно вытаскивает его и пока только улыбается: посмотри, отец, она почти не улыбается, но я услышу ее смех, когда она покажет Богу алый клинок.
  ДАНТЕ В ВЕРОНЕ
  Да, ты узнаешь, как солена пища того, кто питается чужим хлебом, - как крут его путь, кто поднимается и спускается по чужим ступеням(Божественная комедия "Рай", XVII)
  Смотрите, даже я, даже я - Беатриче.("Чистилище Божественной комедии" XXX)
  О Флоренции и Беатриче, служанке и певице древности, В сердце Данте в юности прозвучал похоронный звон, даровавший его Даме покой; А теперь, в зрелости, полетела стрела   5Которым Город его пронзил его сердце.
  И все же, если домом его Возлюбленной на Небесах были Небеса, на земле она наполняла его душу; И если бы его Город имел право бросить тело странствовать, 10Душа могла бы воспарить над суетной толпой земли, И Небеса и Ад исполнили бы песню.
  Следуй предначертанным его стопам путем; -Но мы находим мало света, который рассеивает тьму лет изгнания.   15Следуйте за путешествием его духа: - Нет, какие огни угасают, какие ветры дуют На путях, по которым его ноги могут ступать в одиночестве?
  И все же о двойной жизни, которую он вел , - окованных мыслях и скованной воле   20До нас доходят некоторые проблески - отчасти еще о крутых ступенях и горьком хлебе - поисков души, чье суровое признание прожитых лет сделало его теперь изможденным.
  Увы! священная песнь, по которой   25И небо, и земля приложили свои руки - не только к воротам Славы постучались, требуя прохода, Но и потрудились открыть ту тяжелую Дверь, которую Флоренция закрыла навсегда.   30
  Не исполнится ли в городе крещения, где он родился, последнее высокое предзнаменование, И у той купели во Флоренции его лоб все еще украшает лавровый венец?О Боже! или мертвые души будут отрицать   35Бессмертной душе ее пророчество?
  Да, настал их час. Еще не забыты горькие слова, сказанные им в тот день, когда по какому-то великому делу далекие правители добивались его признания.   40"А если я уйду, кто останется?" - так прозвучало его презрение. - "А если я останусь, кто пойдет?"
  ‘Lo! теперь ты ушел, а мы остаемся" (Шепчут скривленные губы): "и нет звезды так далеко от твоего смертного пути 45, Как улицы, куда детство знало дорогу.На небеса и в Ад твои стопы могут попасть, Но в твой собственный дом они не войдут".
  Поэтому, чем возвышеннее становилась песня, прикасавшаяся к тайнам Божьим, 50Тем глубже проникала ненависть, которая ступала по следу низменных людей, творивших зло; Пока истечение души не достигало предела Ее собственной агонии.
  Прибыв только для того, чтобы уехать, 55От двора ко двору, из страны в страну, Подобно пламени в обнаженной руке, его тело несло его пылающее Сердце, Которое все еще стремилось принести во Флоренцию Божий огонь для всесожжения.   60
  Таково было настроение Данте, когда теперь, долгие годы осмеянный забавой Фортуны, Он пребывал при другом дворе, Там, где преклонилось колено Вероны и ее голос со всеми почестями приветствовал 65Имя Гранде делла Скала.
  Как царственный гость этого господа, мы следуем его жизни; в течение дней, которые шли бесплодными путями изгнания, - В ночи, которые все еще под одной улыбкой 70Слышали, как во всех сферах нарастает одна песня: "Даже я, даже я - Беатриче".
  При дворе "Кан Ла Скала", без сомнения, к его шагам относились с должным почтением; билетеры на его пути склонялись   75При входе так же, как и при выходе; Писцы ждали его на доске объявлений, конюхи в холле.
  И пажи приглушили смех, И веселые оруженосцы утихомирили веселую суматоху, 80Когда он проходил по помосту-залу, величественно сдвинув брови, А не нахмурившись; И служанки, спрятавшиеся среди них, застегивали свои распущенные корсажи.
  Возможно, священники (с точностью до 85Всей окружности Бога), если в какой-то момент они находили его блуждающим в своих проходах, неохотно приветствовали Человека, которым, хотя и не принадлежали к призрачной гильдии, были наполнены сердца людей Раем и Адом.   90
  И придворные поэты (он, конечно, поэт целого мира, пришедший ко двору!)На его презрение получили ответную реакцию ненависти.Он встречал их раскрасневшимися от беспечной юности, С жаром выполняющими свои поручения. Как полуденные мухи 95, они лезли ему в уши и глаза.
  Но при этом дворе мир все еще должен вырвать Ее венок из зубов войны:
  Днем они несли дозор вдалеке, Ночью они кричали по всей траншее;   100И все же на пути Данте свирепые солдаты бились своими копьями.
  Но тщетными казались ему все силы, Подобно потопленным в море золотым караванам, благодаря которым богатство могло искоренить нищету: 105Потому что не было того, что, подобно струнам его сердца, обвивало стену Флоренции, чтобы больная гордость могла пасть.
  И все же на ристалище, когда пыль рассеялась от разрозненной группы рыцарей 110, Прежде чем она снова налетит и поразит, Он почти решил, что его страстное желание должно найти силу, чтобы управлять этим множеством и швырять эту силу так, как он хотел бы.
  Как он должен двигать ими - славой и приобретением 115Для всех, кто призывает их к борьбе?Он все еще мог найти только свою единственную жизнь, которую Флоренс сочла напрасной; Одно сердце, лживые сердца заставили ее усомниться; Один голос, который она услышала однажды и отвергла. 120
  О! если бы только могла приехать его Флоренция, Прекрасная девица со скипетром в виде лилии, Как ее собственный Джотто нарисовал на многих щитах и воротах дома, - Коронованная дама, мягким шагом 125Скачущая по ристалищу к помосту:
  До тех пор, пока Кан Гранде не будет править ристалищем, Юная, как Истина, спокойная, как Сила, Она натягивает поводья, в то время как ее лошади натягивают тетивы на повороте белых запястий;   130И когда каждый рыцарь в пределах своей конюшни прислушивается, она говорит им всем:
  Вся эта грязная сказка - правда, поклявшаяся неправдой, и торжество лжи. Вся сказка?Великий Боже! и разве она не должна одержать верх   135Уволить их прежде, чем они дослушают до конца, - И протянуть руку, прежде чем сердце успеет успокоиться, к этому высокому приключению ее поисков?
  Как бы его Флоренс повела их вперед, позвякивая на ходу уздечкой;   140И, наконец, в своем шатре, достойном поклонения золотым лилиям, Как царственно она склонила бы голову И поблагодарила победителей своей улыбкой!
  Также ее губы должны повернуться в его сторону 145И прошептать: ‘О ты, испытанный и верный, С которым я проплакала долгие годы!Какая польза, если я скажу: "Я помню тебя"? Нет, во все века будут помнить меня". 150
  Мир, Данте, мир! Задача долгая, времени на ее выполнение остается все меньше.В твоем сердце могут вспыхнуть такие надежды и обрести голос в бессмертной песне: Но вот! как дети человеческой земли, 155Эти надежды умерли еще до их рождения.
  Слава говорит нам, что суд Вероны был справедливым местом. Ноги все еще могли бы вечно блуждать по своей воле, Прибегая к множеству приятных способов; 160И все еще во многих сердцах имя Поэта пользуется должным почетом.
  Следим мы за его шагами. Он подходит к женщинам, играющим в ладошки.Трубопроводы вокруг садов поют 165И сходятся в ложбинах из молочно-белого камня, Где усталые девушки отдыхают, Подставляя руки под влажные струи золота.
  Один из них, хорошо зная, что некоторые считают его суровым, был мягок с ними, 170Подбегал и дергал за подол своей одежды, говоря: ‘Мессер Данте, простите меня", - Молясь, чтобы они услышали песню, которую он первым сочинил, когда был молодым.‘Donne che avete’... В связи с этим   175Так пробормотал бы он, впервые нарисовавшись у фонтана, пока она прижимала его руку к своему боку: несколько ласковых слов, и то едва ли наполовину сказанных; Затем повернулся, изменился и склонил голову.   180
  Ибо тогда голос сказал в его сердце: "Даже я, даже я - Беатриче", - И вся его жизнь захотела бы прекратиться, пока, добравшись до своей комнаты, отделенной от обширных пространств дворцового этажа, 185Он не задернул шторы на двери.
  В такие моменты, Данте, ты часто прижимался лбом к раскрашенной панели, я знаю; и если на улице шел дождь, ее пальцы касались 190Твоего лба; и если туда падало солнце, Ее дыхание касалось твоего лица и волос.
  Тогда, плача, я думаю, несомненно, что ты видел, за пределами видимости эйн, - В другой комнате от твоей, 195Где теперь, возможно, нет твоего тела, Но где в мыслях ты все еще пребываешь, - Окно, у которого часто плакали:
  Окно, которое ты, юноша, искал, Вспыхнуло в прозрачном вечернем свете, 200Завершая при дневном свете дневную рифму о ней: где часто, когда ее мысль Видела тебя - лампу, не приспособленную для письма, - В радости сквозь синий провал ночи.
  Несомненно, при дворе "Ла Скала"   205Гости редко плакали. Несомненно, это был отважный вид спорта при дворе Ла Скала, как во дворце, так и за его пределами; Где музыка, настроенная на мадригалы, весь день разносилась по рощам и залам.   210
  Потому что Джан Гранде в его жизни еще не было двадцати шести лет. И когда летописцы расскажут вам об этой борьбе в Виченце и о распрях в других местах, вы не должны   215Зачать для церкви -утешение, которое он получил
  Просто у него в голове не было ничего, кроме войны: хотя, несомненно, это была радость молодого человека (выросшего вместе с его ростом из простого мальчика) Отметить его "Да здравствует Трость!" испугом   220Сомкнутый фронт врага, пока он не обернется, ослепленный остриями стали.
  Но были и места , слишком привлекательные для глаз , у которых не было должной завесы из ресниц и прозрачных век - также   225В фаворе у него седло: Дыханием тихой речи он не пренебрегал, Ни легкими прохладными пальцами в своих волосах.
  И все же, если ребенок, которого план отца освободил из глубокого сундука с сокровищами,   230Усмехнулся над этим с неуместной шуткой, - Мы также можем быть уверены, что этот мужчина был не просто мужчиной, и все его удовлетворение похотью было окутано чувствами.
  Так что можешь читать и не удивляться   235Что такой человек, как Данте, - Тот, кто, пока совершались подвиги Кана Гранде, закутался в мантию и думал - Сейчас за тем же столом для гостей, далеко отсюда, где проницательный Угуччо вытирал бороду.   240
  Сквозь листья и решетки солнце оставляло вино остывать в бокале, - Они пировали там, куда не проникало солнце: И когда женщины, все как одна, Поднялись с разрумянившимися щеками, чтобы уйти,   245Мы знаем, что это было красиво.
  Но Данте не обращал внимания на вино; Оставались женщины или уходили, на лице его читалось одно суровое намерение: И когда музыка давала о себе знать   250Чтобы легче было дышать на них, Иногда он поворачивался и приказывал прекратить это.
  И как он не жалел упреков веселью, так часто на совете Он свидетельствовал горькую правду:   255И когда хитроумные весы покачнулись, готовясь принять неверное решение, рука Данте перевернула чашу весов.
  И если какой-нибудь посланец издалека приплывал в суверенный порт Вероны 260За помощью или миром, а весь двор отвешивал поклоны своему повелителю, "Марсу войны, Единственному вершителю жизни и смерти", - Будьте уверены, Данте не терял самообладания.
  А может Ла Скала отмечена косо   265Эти вещи, принимая их за стыд и презрение, пока гостевание Данте не превратилось в сварливое терпение: его хозяин искал способы сделать свой день отвратительным; а у таких способов много.   270
  Был Шут, грязный Грубиян, которого придворные любили за непристойные искусства; Заклятый знаток звериных частей речи; непристойный рот для роговой барабанной перепонки Крикливого Безумца   275Такие вещи, которые делают мудрого человека немым.
  Сильно любимый, Данте его ненавидел. И вот, однажды, когда Данте почувствовал недоумение: стоит ли ждать любого следующего дня, который может наступить, или нет,   280И безмолвный он сидел среди их шума, - Джан Гранде позвал Шута.
  Грубые слова с такими выражениями - лучшее богатство остроумия.Лорды одобрительно произносили одними губами; леди продолжали шутить, сдвинув головы, за исключением   285Несколько человек, которые тайком сели на свои поезда, уехали. Джан Гранде тряхнул волосами, хлопнул себя по бедрам и рассмеялся во весь голос.
  Затем, повернувшись лицом к своему гостю, он воскликнул: "Скажите, мессер Данте, как обстоят дела   290Я избавляюсь от такого клоуна чаще, чем может обеспечить твоя мудрость.И Данте: “Это древняя прихоть человека - до сих пор подобное ему кажется хорошим".
  Также рассказывают историю о том, как однажды, 295Когда убирали со столов после мяса, наваленного в шутку к ногам Данте, были найдены хорошо обглоданные кости; Так положил, чтобы угодить хозяину банкета, тот, кто скорчился под столом.   300
  Затем Джан Гранде улыбнулся остальным: - Мелодичным устам нашего Данте действительно не хватает дара плоти, которым можно питаться!’- Добрый мой хозяин, - ответил гость, - Столько костей, что ты и не заметишь   305Если так, то собакой был я.
  Но зачем нам выворачивать затирку в опорожненной чашке или бороться с изношенным одеянием Жизни, чтобы вырвать искривленную оболочку? 310Добро нуждается в разъяснении; но, конечно, у Иллича есть достаточно, чтобы догадаться досыта.
  Они назвали его Судебным приставом: каждый месяц, чтобы помнить о цветах, которые девушка может носить без украшений   315И груз, который мог бы тащить вол; Придираться к весу хлеба и видеть, как вешают кошельковых воров.
  И когда его дух соткет заклинание (От полуночи до полудня 320В беседе только с самим собой), Высокое, как Небеса, и низкое, как Ад, - Он будет призван и должен уйти: Ибо разве Джан не заколол Джакомо?
  Поэтому хлеб, который он должен был есть, он должен был есть 325
  Казалось солоноватым, больше похожим на плевелы, чем на зерно; И поросшие камышом привычные ступени с каждым днем становились все круче для его ног; И когда ночное бдение заканчивалось, Его брови начинали болеть от солнца.   330
  Тем не менее, когда от его родственников пришло известие о том, что наконец во Флоренции был принят указ, по которому все изгнанные могли получить бесплатное помилование, был выплачен штраф   335И совершен акт публичного покаяния, -
  Этот Данте написал в ответ такие слова, как эти: "Ясно, что они во Флоренции не должны говорить, - Человек жил в стороне от нас 340Почти пятнадцать лет, но, наконец, пробрался сюда, к свечам и млечному пути.
  Что он был тем, кому Небеса запретили торговать Божьим правосудием, продаваемым на рыночный вес земного золота, 345долларов, или склоняться над крышкой дымящейся кадильницы, и таким образом быть очищенным от позора мужественности.
  - Это потому, что по воле Божьей никакие ворота не вели Во Флоренцию, кроме тех, где   350Священники и менялы сидели, Он все еще странствовал; ибо даже сквозь тюремные решетки тела Его душа по-прежнему владела солнцем и звездами".
  Таковы были его слова. Это действительно 355Навсегда, что наши певцы должны произносить хорошие слова и хорошо их знать - не только по песне; с величайшим вниманием, потратив ради работы шесть дней, которые человеку остается создать. 360
  Месяцы над Вероной, пока не наступил праздник Флоренции, Вольного города: И у святилища Иоанна Крестителя изгнанники, окруженные множеством священников и несущие на пути свечи, 365Были отданы на милость святого.
  На высоких сиденьях в трезвом состоянии, - Золотые цепочки на шее чередуются под Золотой ширмой, где растут лилии, - Восседают Главы Республики, 370С выражением смирения на лице проходят мимо каждого из своих домашних врагов.
  И когда каждый проскрипт поднимался с колен в пепельной пыли на ступенях святилища, какой-нибудь магнат делал выпад   375Прячет бороду под бархатный капюшон мантии своего коллеги по парадной, чтобы разварить золу, застрявшую в голом колене.
  Прошли Тосинги, прошел Манелли, прошел Ринуччи, каждый на своем месте; 380Но ни одно лицо Алигьери не изменилось к тому дню от начала до конца триумфа Республики; Нора фут вернулась домой, к двери Данте.
  (РЕСПУБЛИКА - общественное дело: 385Постыдная бесстыдная проститутка, Чью похоть с одним господином может и не удовлетворить, Поэтому проводит по очереди свою веселую ночь с каждым, пока каждого в Морнисе не разденут и не избьют, несчастный, 390
  И оставляет ее, проклиная. Если у нее и в самом деле нет какого-нибудь пряного зелья, спрятанного под серебряной крышкой, Чтобы смочить его открытое горло, - он крепко уснет; и не толкай его   395На рассвете гнить под досками.)
  Годы заполняли свои двенадцать лун и сменялись один другим; и всегда по мере увеличения лет было целых двенадцать часов в день и каждую ночь;   400И восходящая луна и заходящее солнце свидетельствовали о том, что работа Данте завершена.
  Что насчет его работы на Флоренс? Он знал, что так оно и было, и так должно быть.И все же ее ненависть все сильнее   405В нем поселилась невыносимая мысль: -Его тело должно быть сожжено, - его Душа должна расправить крылья над тщетной целью надежды.
  А как насчет его работы у Беатрис?И вот близка была написана третья песнь - 410Звезды в третий раз запечатали Ее внезапной музыкой чистого покоя: Ибо, вторя троекратной песне, Бесчисленные звезды продлевают звук.
  Каждый час, по мере того как Видение проходило,   415Он слышал абсолютную гармонию девяти дрожащих сфер, пока она не обратила к нему свой взор в последней, Так что все закончилось ее глазами - Ад, Чистилище, Рай.   420
  "Я надеюсь, что с годами напишу более достойно о Той, Кто теперь, став служительницей Бога, Смотрит на Его лик и знает все".Такова была надежда, что любовь действительно соединилась   425Медленным пламенем горя, чтобы положить конец
  О "Новой жизни", любимой книге его юности: Добавив к ней: "С таким добросовестным трудом и уверенностью, что я должен завершить то, к чему стремилась моя душа"   430Отвечаю, если Бог, мой Господь и ее, оставит мою жизнь со мной на несколько лет".
  Доверие, оказанное ему в юности, наконец оправдалось. Хит лонг написал достойно -   435Да, даже о ней; между языком и речью нет грубых рифм; но с Божьей помощью это были первые слова, сказанные Италией.
  Ах! возможно, теперь небесный Проводник был не последним обликом, увиденным им: 440Но там стояла та Беатриче, которая, проходя мимо, поклонилась ему, проходя мимо, По которой в юности его сердце замирало, когда город оставался один.
  Явно она сама; та самая, которую он   445Встречалась, еще не окончив девичества, на улице, С Низкой грудью и скрытыми ступнями; А затем, как совершенная женщина, В последующие годы, много раз, - И вот, наконец, среди солнц 450
  В этом возвышенном видении. Но, действительно, может быть, память напомнила ему тогда о самом первом из всех - ребенке, которого он вынашивал в детстве в семнадцать лет. Наконец голос принес умиротворение: 455"Даже я, даже я - Беатриче".
  Всего этого, находясь там, мы не видели.Видна была только тень, пробивающаяся сквозь решительные черты, скованные раздумьем; Расплывчатость, обретающая походку и выражение лица;   460В выгоревшей бороде, которую знали женщины, отчетливо виднелись белые пряди.
  Ибо история гласит, что по пути его следования, Когда он шел по улицам Вероны, некие женщины послали такое изречение: - 465Вот, тот, кто идет в Ад и вернется обратно! Взгляни на него, как адский Рикхас взлохматил его бороду и опалил щеку".
  ‘При этом’ (слова Боккаччо) ‘он улыбался, гордясь славой’. Возможно, это так:   470Тем не менее, мы не можем знать, может быть, он не был введен в заблуждение более горьким весельем, которое едва ли могло сказать, действительно ли он вернулся из Ада.
  И вот, спустя некоторое время, настал день,   475Когда Данте был уверен, что там солнечный свет должен быть слабее, чем в любом другом месте, за исключением только Флоренции. Когда этот День настал, он встал и пошел своей дорогой. 480
  Он пошел и не обернулся. Возможно, он стряхнул пыль со своих ботинок, Как должен каждый праведный торговец, прежде чем жизнь сможет закончиться: И с незавершенной судьбы   485Может быть, ему ударило холодом в лоб.
  Ни в одной книге не сохранилось записей о том, как принц скрылся от Данте и как от Шута разило речью; В то время как придворные обычно улыбались и морщились,490Поэты и блудницы, вся толпа, Распускали свои скандалы и песни.
  Ни в одной книге не записано, было ли место, которое Данте занимал за столом своего хозяина, соседним с клерком или лордом, - 495Непринужденно развалился ли леман на изящных ножках, или там размышлял заложник, или священнику не хватало тишины для молитвы.
  Ешь и мой руки, Джан Гранде; - Едва ли мы теперь знаем их деяния; руки, которые накормили 500Наших Данте этим горьким хлебом; И ты, сторожевой пес тех лестниц, которые из всех троп, хорошо знакомых его ногам, Были круче Рая или Ада.
  ОБ ОТКАЗЕ ОТ ПОМОЩИ МЕЖДУ СТРАНАМИ
  Не то, что земля меняется, о мой Бог!  И не то, что времена года сменяют друг друга, -  Не то чтобы смертельная болезнь поступков и разговоров ощущалась так же, как когда-либо ступала по винному прессу, - Поэтому мы не уверены, что жезл  Весит в твоей руке, чтобы поразить твой мир; хотя теперь  Под твоей рукой склоняются так много народов, Так много царей: - не поэтому, о мой Бог! - Но потому, что Человек сегодня разделен на людей; потому что при любом неправомерном ударе    Ни один человек, не пораженный, не спрашивает: ‘Мне бы сказали, почему ты так поступаешь’, но тогда его сердце шепчет: ‘Он - это он, я - это я". По этому мы знаем, что    Что наша земля разваливается на части, будучи старой.
  МОЛОДОЙ ЕЛОВЫЙ ЛЕС
  Эти маленькие елочки сегодня можно прикрепить к шляпе великана или к веерам на коленях его дамы.Из многих зим, из многих весен мы будем лелеять их в силе и соке   5Пока они не будут отмечены на карте, Лес для странствий ветра.
  Все семена в руках сеятеля: И то, что сначала было приучено сеять, - это укрытие для какой-то одной головки, - 10Да, даже такое содружество жезлов - Может скрыть закат, и тень от его великого множества ляжет на землю и бузинные пески.
  ДЛЯ "БОГОМАТЕРИ В СКАЛАХ" ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ
  Мать, неужели это тьма конца, Тень Смерти? и неужели это внешнее море - Бесконечная неотвратимая Вечность?И поддерживает ли смертельная боль от мужского семени Время, когда каждое мгновение заставляет твое лицо изгибаться   5Это безмолвная молитва о Сыне, в то время как Он так безмолвно благословляет мертвых своей рукой на свой долгий день, часы которого больше не оскорбляют?
  Матерь милосердия, этот проход труден, как эти скалы и сбитые с толку души   10Наполняют его, как эхо, слепо пробираясь сквозь него.Твое имя, о Господь, превозносит голос каждого духа, Чей покой пребывает на темном проспекте, несмотря на горечь оккультных вещей.
  
  "ДЕВА СКАЛ" (ЛОНДОН) ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ
  О "НОВОЙ ЖИЗНИ" ДАНТЕ
  Как тот, кто любит, часто смотрит на дорогую Форму и догадывается, как она выросла до женственности, И с радостью наблюдал бы, как расцветают красавицы и разгорается мягкий огонь драгоценной жизни: Так и я, долгое время связанный тройственным очарованием любви Данте, возвышенной до небесного настроения, Дивился, прикасаясь к его Блаженству, Как из постыдного роя мужчин выросло такое присутствие.
  Наконец, в этой книге я нашел Пролитую на Новорожденного ту Райскую Любовь, простую, как у ребенка, с ясностью, понятной Эйди. Такому ребенку, как этот, Христос, строго наказывая Своих избранных, запретил оскорбление: ‘Ибо вот! из таких состоит мое царство".
  СОН МОЕЙ СЕСТРЫ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  Она заснула в канун Рождества: Наконец, давно не появлявшаяся тень усталых век перевесила боль, которую ничто другое пока не могло облегчить.
  Наша мать, которая весь день, от звонка до звонка, склонилась над кроватью 5часов, Затем впервые поднялась И, усаживаясь, помолилась.
  Ее маленький рабочий столик был завален работой, которую нужно было закончить. Из-за яркого света, который 10создавала ее свеча, она попросила смотрителя поработать на некотором расстоянии от кровати.
  Снаружи взошла холодная луна, сияющая зимним светом, прозрачная и тонкая; Полый ореол, в котором она находилась,15Был похож на ледяной хрустальный кубок.
  По маленькой комнате, с едва уловимым звуком пламени, по вентиляционным отверстиям двигался и краснел огонь. В своем тусклом алькове зеркало освещало все вокруг.   20
  Несколько ночей я не спал, И мой усталый разум казался слабым и опустошенным; Как крепкое вино, оно впитывало тишину и разбитый свет.
  Пробило двенадцать. Этот звук, который с течением лет 25Раздавался каждый час, затих; а затем снова воцарилась взволнованная тишина, Подобная воде, которую взбаламутил камешек.
  Наша мать поднялась с того места, где сидела; ее спицы, когда она их откладывала, 30слегка коснулись друг друга, и ее шелковое платье зашуршало - никакого другого шума, кроме этого.
  "Слава Новорожденному!" Так, как сказали ангелы, она действительно сказала; Потому что мы были в Рождество, 35Хотя до утра было еще далеко.
  Как раз в этот момент в комнате над нами раздался звук отодвигаемых стульев, словно те, кто допоздна не знал об этом, теперь услышали, что пробил час, и встали.   40
  Взволнованно, мягко ступая, наша мать поспешила туда, где лежала Маргарет, Опасаясь звуков сверху - вдруг они нарушат ее долгожданный покой!
  Она на мгновение успокоилась и повернулась;   45Но внезапно снова обернулась; И все черты ее лица, казалось, были искажены болью, а глаза смотрели с тоской.
  Со своей стороны, я лишь спрятал лицо, затаил дыхание и не произнес ни слова: 50Не было произнесено ни слова; но я услышал тишину на некоторое время.
  Наша мать склонилась и заплакала; И обе мои руки упали, и я сказал: "Видит Бог, я знал, что она умерла". 55И там, вся белая, спала моя сестра.
  Затем, преклонив колени, в рождественское утро, вскоре после двенадцати, мы произнесли, прежде чем пробило первую четверть: "Благословение Христа на новорожденного!"   60
  ПОЛУТЕНЬ
  Я не смотрел ей в глаза (Хотя и едва видел, без удивления, Среди множества глаз одним взглядом), Потому что они не должны смотреть с упреком ночью со звезд на небе и в ручье.
  Я не взял ее за руку (хотя по прикосновению руки мало что можно было понять, как это делают все друзья), Потому что это не должно было привести к ожогу и боли в моей ладони.
  Я не прислушивался к ее голосу (хотя никто не заметил, где по выбору все могли бы порадоваться, услышав его), Потому что ничто подобное не должно звучать в вечернем стоне леса.
  Я ни разу не пересекал ее тень (хотя с полого запада последняя тень солнца тянется так далеко), Потому что в июне это не должно быть безумием, в полдень, когда бывает жар.
  Они сказали мне, что в тот день ей было грустно (Хотя зачем рассказывать, что предсказание о любви пришло в голову Раньше, чем они?)И мое сердце подпрыгнуло, и я заплакал ей навзрыд, Но все же я не заговорил и не пошевелился.
  Так и языки морской пены (Хотя вместе с ними из дома утонувшей надежды доносится множество голосов, взывающих ко мне) будут Оплакивать еще час, когда море и ветер станут единым целым с памятью.
  БЛАГОСЛОВЕННАЯ ДАМОЗЕЛЬ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  Благословенная девица свесилась с золотой перекладины Небес; Ее глаза были глубже, чем глубина застывших вод; В руке у нее были три лилии,   5И звезд в ее волосах было семь.
  Ее платье, расстегнутое от застежки до подола, не украшали искусственные цветы, Но белая роза, подаренная Мэри за службу, была аккуратно надета;   10Волосы ее, ниспадавшие на спину, были желтыми, как спелая кукуруза.
  Ей казалось, что она едва ли была одной из певчих Бога; Удивление еще не совсем исчезло 15Из ее спокойного взгляда; Хотя для них, которых она покинула, ее день считался десятью годами.
  (Для первого это десять лет из лет:... И все же сейчас, и в этом месте,20Конечно, она наклонилась ко мне - ее волосы упали мне на лицо ... Ничего: осенний опад листьев.Весь год идет своим чередом.)
  Это был бастион дома Божьего   25На котором она стояла; Богом построена на отвесной глубине, с которой начинается Космос; Так высоко, что, глядя вниз, она едва могла увидеть солнце.   30
  Он лежит на Небесах, через поток эфира, как мост.Внизу дневные и ночные приливы с пламенем и тьмой пронизывают пустоту, такую же низкую, как та, где эта земля 35Вращается, как надоедливая мошка.
  Едва услышав это, некоторые из ее новых друзей - несмотря на их любовные игры - все чаще называют друг друга своими девственно непорочными именами; И души, возносящиеся к Богу, улетучиваются от нее подобно тонкому пламени.
  И все же она поклонилась и вышла из окружающего очарования; Должно быть, перекладина, на которую она опиралась, стала теплой от ее груди, А лилии лежали, словно спящие, Вдоль ее согнутой руки.
  С неподвижного места на Небесах она видела, как время, подобно пульсу, яростно сотрясает все миры. Ее взгляд все еще устремлялся в глубь залива, пронизывая Его путь: и теперь она говорила так, как когда звезды поют в своих сферах.
  Солнце уже зашло; изогнутая Луна была похожа на маленькое перышко, трепещущее далеко над заливом; и теперь она говорила сквозь тихую погоду.Ее голос был похож на голос Звездной Тени, когда они пели вместе.
  (Ах, как мило! Даже сейчас, в этой птичьей песне, Не старалась ли она подчеркнуть свой акцент, Желая, чтобы ее услышали? Когда эти колокольчики наполняли полуденный воздух, Не стремились ли ее шаги долететь до меня сбоку по всей гулкой лестнице?)
  ‘Я бы хотела, чтобы он пришел ко мне, потому что он придет’, - сказала она.‘Разве я не молилась на Небесах? - господи, Господи, неужели он не молился на земле?Разве две молитвы не являются совершенной силой?И должен ли я бояться?
  Когда вокруг его головы заиграет ореол И он будет одет в белое, я возьму его за руку и пойду с ним к глубоким колодцам света; Мы спустимся, как к ручью, И искупаемся там перед лицом Бога.
  Мы вдвоем встанем у этого святилища, Оккультного, скрытого, не посещаемого, 80Светильники которого постоянно зажигаются молитвой, возносимой к Богу; И увидим, как наши старые молитвы, исполненные, Растают, словно маленькое облачко.
  "Мы вдвоем будем лежать в тени" 85Того живого мистического дерева, Внутри которого иногда ощущался тайный рост Голубя, В то время как каждый лист, которого касаются Его перья, громко произносит Его Имя.   90
  - И я сам научу его, я сам, лежа так, Пою здесь песни, в которых его голос будет останавливаться, приглушенный и медленный, И в каждой паузе он узнает что-то новое, 95Или что-то новое, что нужно узнать.
  (Увы! Мы двое, мы двое, говоришь ты!Да, когда-то ты был одним со мной. Но поднимется ли Бог к бесконечному единству   100Душа, чье сходство с твоей душой было всего лишь ее любовью к тебе?)
  - Мы двое, - сказала она, - отправимся в рощи, где находится леди Мэри, С ее пятью служанками, чьи имена 105- пять сладостных симфоний: Сесилия, Гертруда, Магдалина, Маргарет и Розалис.
  "Кругом сидят они, со связанными замками и украшенными гирляндами лбами;   110В тонкую ткань, белую, как пламя, Вплетают золотую нить, Чтобы сшить одеяния для тех, Кто только что родился, будучи мертвым.
  - Может быть, он испугается и онемеет; Тогда я подставлю ему свою щеку и расскажу о нашей любви, Ни разу не смутившись и не ослабев; И дорогая Мать одобрит мою гордость и позволит мне говорить.
  Сама приведет нас, рука об руку, К Тому, вокруг кого Сгущаются все Души, бесчисленные головы в четком ряду склонены в своих ореолах; И ангелы, встречающие нас, будут петь Под свои гимны.
  "Вот чего я попрошу у Христа Господа для нас с ним: Только жить, как когда—то на Земле, С Любовью, только быть, Как тогда, ненадолго, навсегда Вместе, я и он".
  Она смотрела и слушала, а затем сказала, не столько печально, сколько мягко: "Все это происходит, когда он приходит’. Она замолчала.Свет устремился к ней, наполняясь ангелами в сильном горизонтальном полете.Ее глаза молили, и она улыбнулась.
  (Я увидел, как она улыбнулась.) Но вскоре их путь затерялся в далеких сферах; И тогда она протянула руки вдоль золотых барьеров, закрыла лицо руками И заплакала. (Я услышал ее слезы.)
  ЖИМОЛОСТЬ
  Я сорвал жимолость Там, где изгородь на высоте заросла колючками, И, карабкаясь за призом, был порван И запутал ноги в болотной воде; И из-за колючек и ветра цветок, который я сорвал, поредел, И все же я нашел его милым и красивым.
  Оттуда я пришел к более богатой поросли, Где, взращенные в нежном общении, жимолость расцветала десятками,Не измученная, как мой единственный стебель, Все девственные светильники запаха и росы.Так что из моей руки выпал тот, который я бросил первым, но больше не сорвал ни одного из них.
  ГРАНИЦЫ МОРЕЙ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  Подумайте о вялом перезвоне моря: это само Время, сделанное слышимым, - рокот собственной оболочки земли.Тайное продолжение возвышается на краю моря: наш взор может проникнуть 5фарлонгов дальше. С незапамятных времен Этот звук возвещал ход времени.
  Нет покоя, присущего смерти, - в нем есть скорбь древней жизни, вечно пребывающей в унылой борьбе.   10Как сердце мира, исполненное покоя и гнева, Его болезненный пульс находится в песках.Наконец, все небо стоит, Серое и неизвестное, на своем пути.
  Слушай в одиночестве у моря, 15Слушай в одиночестве среди лесов; Эти голоса одиночества-близнецы будут звучать для тебя одинаково: Прислушайся к тому, где шум толпы людей нарастает, затихает и снова вздымается, - 20Все тот же единый голос волны и дерева.
  Собери раковину с заросшего берега и прислушайся к ее губам: они дышат тем же желанием и тайной, эхом речи всего моря.   25И все человечество, таким образом, в глубине души не имеет ничего, кроме того, что ты есть: И Земля, Море, Человек - все в каждом из них.
  СОВПАДЕНИЕ С ЛУНОЙ
  Я уже устал, сегодня ночью я прошел несколько утомительных миль, чтобы лечь спать: и вот, чтобы немного расслабиться, я преследовал летящую луну сравнениями.И, как огонек, она двоилась в прудах, которые я видел; и цеплялась за верхушки деревьев, как воздушный змей: 5И в пленочном шаре вся ликерная водка плыла круглолицая, как глупая серебряная рыбка; - Последняя, как мыльный пузырь, взлетела на высоту уэлкина, туда, где моя дорога поворачивала, и встала у меня за спиной, и направила мою высохшую тень, вытягивающую шею, на меня, 10И глумилась: ‘Итак, измеряй шаг, - раз, два, три!’ - И если я смотрел на нее, выглядела невинной.Но на прощание, на полпути вниз по лощине, Она поцеловала меня на ночь. Так что ты никому не скажешь.
  СТРЭТТОН УОТЕР
  - Вы видели наводнение в Стрэттоне, которое сегодня обильное дождями?Он проходит под вашей стеной, лорд Сэндс, И полон свежескошенного сена.
  - Рано утром я привел ваших собак на Хаттон-бэнк, 5, Чтобы искупаться: они искупались, позаимствовав тормоз над стоящей кукурузой.
  С замковой лестницы лорд Сэндсл смотрел на западную сторону;   10Грач горевал в своем гнезде, наводнение было вокруг его дерева.
  Со стены замка лорд Сэндслоу посмотрел вниз с восточного холма: Колья свободно плавали среди лодок, 15Вода все еще поднималась.
  ’Что там, далеко внизу, так бело на фоне склона?"О, это парус твоей красивой коры, выброшенный на берег волнами". 20
  ’Но у меня никогда не было такого белого паруса, А воды еще нет".О, это лебедей на твоем прекрасном озере пугает растущий паводок".
  ’Лебеди, которых они не удержали бы так неподвижно", 25Так высоко, что они не победили бы. "О, это Джойс, моя жена расстелила халат и боится его достать".
  - Нет, негодяй, это не паруса и не лебеди, И вообще ничего такого, что ты можешь сказать; 30Ибо, хотя твоя жена и может оставить свой халат, Сама она его унесет.
  Лорд Сэндс миновал башенную лестницу, двор, подворье и все остальное; Коровы в тот день были в хлеву, 35кляч были в стойле.
  Лорд Сэндс выиграл бурлящий склон, на котором лежал белый силуэт: облака все еще были над холмом, И очертания оставались такими же, как они.   40
  О, приятен взгляд Жизни и печальна слепая голова смерти; Но ужасны живые глаза на лице того, кого считали мертвым!
  - Во имя всего Святого, Джанет, это меня 45Твой призрак пришел искать?- Нет, подождите еще час, лорд Сэндс, будьте уверены, мой призрак заговорит.
  Мгновение он стоял как каменный, Затем опустился на колено.   50‘О Джанет, о любовь моя, любовь моя, Встань и пойдем со мной!’"О, однажды ты уже просил меня прийти, И вот ты привел меня сюда!"
  "О многих" - сладкое слово, лорд Сэндс, 55Ты часто говорил мне;Но все, что я получил от тебя сегодня, - это дождь на моем теле.
  - И много хороших даров, лорд Сэндс, Вы часто обещали мне; 60Но ваш дар, который я храню сегодня, - это младенец в моем теле.
  О, ни в какой земной постели я не увижу своего ребенка первым, Ибо я принес сюда свое тело   65Чтобы поток мог покрыть меня".
  Его лицо было совсем близко от ее лица, Ее руки были слабы: О, ее мокрые щеки были горячими от слез, ее мокрые руки холодными от дождя.   70
  ‘ Мне сказали, что ты умерла, Джанет, - Как я мог догадаться, что это ложь?- Они сказали мне, что вы лжец, лорд Сэндс, - что мне оставалось делать, кроме как умереть?
  - А теперь будь здоров, брат мой Джайлс, - 75Из-за тебя я счел ее мертвой!Какими бы бледными ни были ваши башни сегодня, завтра они станут красными.
  "Посмотри вниз, посмотри вниз, моя фальшивая мать, Которая велела мне не горевать: 80Ты посмотришь вверх, когда завтра вечером зажгутся наши брачные костры.
  "О, не один и не двое, горе это увидят;Но для них это завтра, любовь моя, - 85Сегодня для нас с тобой".
  Он обхватил ее лицо ладонями, и ее бледные губы приблизились к его губам: Ни одна птица, которая в тот день была такой тихой, не щебечет слаще, чем его поцелуй.   90
  Вода захлестывала их с ног до головы.‘О Джанет, уходи!В зале тепло для брачного обряда, в постели - для дня рождения.
  Нет, но я слышу, как твоя мать кричит, 95“Иди и уложи эту невесту в постель!И окрестит ли она своего новорожденного ребенка таким мокрым, что выйдет замуж?”
  - Я буду твоей женой, переступлю порог твоего дома и встречусь с мамой твоей матери.   100Мы поклялись трот выйти замуж за кирка, И именно там я обвенчаюсь с тобой.
  Он хватает ее за короткий пояс и за мокрый рукав: "Пойди приведи сэра Джока, священника моей матери, - 105Ты не будешь просить у него разрешения.
  "О, осталось полчаса, чтобы добраться до Кирка и первого для брачного обряда;И кирк, и касл, и земли, прилегающие к замку, сегодня будут принадлежать нашей малышке". 110
  - Наводнение на церковном дворе, лорд Сэндс, и вокруг лестницы на колокольню.’Я велел вам привести священника, - сказал он, -я сам приведу его туда.
  - Это для перезвона свадебных колоколов   115Нас будут поливать градом, А для звона уздечек - Заново хлопать веслом.
  Под ними на нижней Хилле широко плыла лодка: 120Лорд Сэндс выплыл, схватил весла и поплыл к склону холма.
  Он завернул ее в зеленую накидку и осторожно уложил; Мокрые волосы упали ей на лицо, 125Ее лицо было серым и худым; И о! - сказала она. - Лежи спокойно, моя крошка, тебе не победить!
  Но горе моему сердцу за отца Джона!Как бы усердно он ни молился, 130В тот день, казалось, не было никакой помощи, кроме рыбы Ноева Ковчега Ионы.
  Первые удары весел пришлись по широкому заливу; при следующих ударах весел 135Они нырнули под деревья;
  Последний удар весел пришелся по носу хорошей лодки, И ворота Киркьярда встали, как паромные ворота.   140
  Он положил руку на перекладину и легко запрыгнул внутрь: Он посадил ее к себе на левое плечо, ее колени оказались у его подбородка.
  Могилы лежали глубоко под потоком 145Только под дождем; И когда он поскользнулся на подножии, Он ухватился за надгробный камень.
  Пустую лодку швыряло ветром против задней привязи.   150"Стой спокойно, ты принес со мной мою любовь, Ты заберешь обратно мою невесту".
  Но горе моему сердцу за отца Джона и святых, к которым он взывал!Нет другого святого, кроме Кристофера   155Мог бы продырявить такие ягодицы насквозь!
  И О! - сказала она, - на мужских плечах... Я хорошо думала о том, чтобы жениться, И хорошо путешествовала со священником, Но не заботилась об этом и не знала.   160
  - И о! - сказала она. - Хорошо, что так получилось, я думала, получилось - не заехать в церковь, а остановиться на церковном дворе.
  "Ибо, о-о-о, я молился Богу, 165Чей покой я надеялся обрести, Чтобы, когда сегодня вечером во главе твоего стола Ты прикажешь начинать пир, вода за твоим подоконником вынесла мое тело". 170
  Теперь приготовьте белую постель теплой и мягкой и встречайте веселое утро.В ночь, когда мать должна была умереть, родится маленький сын.
  ВЕНЕЦИАНСКАЯ ПАСТОРАЛЬ ДЖОРДЖОНЕ В ЛУВРЕ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  Вода, от тоски солнцестояния: - нет, Но медленно погружай сосуд, - нет, но наклоняйся и слушай, как на его краю вздыхает волна в ответ. Тише! За пределами всех глубин Жара затаилась на пороге дня:   5Теперь рука опускается на струну виолы, которая всхлипывает, и смуглые лица перестают петь, опечаленные всем этим наслаждением. Куда теперь деваются ее блуждающие глаза, из чьего рта выползают тонкие трубки и оставляют его надутым, в то время как тенистая трава 10Холодит ее обнаженный бок? Пусть будет так: -Ничего не говори ей сейчас, чтобы она не заплакала, И не упоминай об этом никогда. Будь как было, - Жизнь касается губ Бессмертием.
  НОЧЬ ЛЮБВИ
  Повелитель бормочущих дворов, Где собираются призраки сна! -Lo! мой дух здесь призывает все силы твоих владений помочь тебе добиться расположения моей королевы.   5Что сообщает о твоих ревнивых дворах невидимое?
  Туманная, необъяснимая Страна Грез лежит без света, Пустая, как дышащая раковина.   10Ах! что из всех мечтаний я мог бы выбрать одну мечту и направить ее полет!Я хорошо знаю, о чем должен рассказать ее сон сегодня ночью.
  Там снов множество:   15Те, чья жизнерадостность не ждет сна, Глубоко в августовских лесах; Те, кто напевает во время отдыха, могут завершить изнурительный труд; Интерлюдии,   20Некоторые в тяжелом настроении плачут.
  Все фантазии поэтов там: Там девушки-эльфы наполняют крыльями долины, полные жалобного воздуха; Там вдыхают ароматы; там в кольцах   25Кружатся озадаченные пеной источники; Сирена развевает свои головокружительные волосы и поет.
  Отсюда единственный сон, приснившийся обоим в свадебном унисоне, Меньший, чем экстаз наяву;Полусформировавшиеся видения, заставляющие стонать только в доме рождения; И что мы видим за калиткой смерти, неизвестно.   35
  Но что касается моего собственного сна, то он находится под контролем одной милостивой формы, Прекрасной с благородными глазами, Светильников благоприятной души: О, их взгляд - величайшая милость,   40Сладостный и мудрый, В котором Любовь раскрывает свою цель.
  Без нее мои сны - сплошной шумный транс, который боится неба: меняющиеся тропинки смещаются и падают;   45Из близкого оскверненного укрытия вздыхают жалкие призраки; Сотрясается покров, И проходят похороны.
  Учитель, верно ли сказано, 50Что, подобно тому, как далеко в тайных расселинах звучат отголоски человеческой речи, Так и тела всех людей достигают Тени над твоим затонувшим пляжем, - Формы или тени 55В тех залах, что изливаются из каждого?
  Ах! мог бы я, по твоей милости, спускаясь по продуваемой ветром лестнице (Повсюду темнота и дыхание шумных вод, подобных пространству), 60Встретив там лицом к лицу свой собственный образ, Послать его оттуда ей!
  Нет, не я; но о! ты, Учитель, из своего рода теней 65Призови сейчас призрак моего тела: Прикажи ему принять свой облик, Пока его полет не настигнет ее сны, И ее смуглое лицо не преклонится, как ветер.   70
  Где в рощах журчит грацильный источник, уверенно усиливая беззвучную молитву, голос воды и ветра как одно целое отдаются эхом на солнце.Мягкий, как весна, Хозяин, прикажи ему петь и стонать.
  Песня расскажет, как радостна и сильна ночь, которую она утоляет; Стон будет печалить этим пересохшим языком 80медных часов дня: Звуки, подобные весеннему приливу, они Стонут и поют, В то время как холодные месяцы тянутся к маю.
  Не молитвы, которые при всем уходе 85Предпочитают беглые горести мира, - Не хвалу, которую воздает мир, Сладкозвучный сладкозвучный шептун; -Пусть это принесет ей мою любовь И достигнет   90Сила, которая не будет печалиться или заблуждаться.
  Где все мои сны сбываются, Как в ночную стражу, (пусть это будет сказано), Так и там, где вокруг солнечных часов неохотные часы дня, 95Бессердечных, потерявших надежду на свой путь, Отдыхают и зовут; - Там опускается и остается ее взгляд.
  Внезапно появляется ее лицо: Так поднимаются клубы пара   100Тонкий аромат переносит туда, где скапливается черная пихта.Раздвинь ветви и загляни под них, - Лилии делятся там тайными водами и дышат.   105
  Повелитель, прикажи моей тени Сгибаться, Шепча, до рождения света, Чтобы новые формы, что спят, не обратили в бегство все ее творения; - Повелитель, повелитель ночи, 110Прикажи ей произнести Речь, песню, молитву и закончить все правильно.
  И все же, ах я! если ее голова - это еще один призрак, склоняющийся над благоухающей постелью, - 115Ах! и если королева моего духа произнесет эти чуждые слова между ними, -Ах! бедная тень!Будет ли она бороться или незаметно исчезнет?
  Как должен вестник любви   120Бороться с любовью и быть врагом любви?Учитель, нет! Если таким образом, в ее Сне должно проявиться преданное сердце, - Безмолвно отпусти мой образ, Его старую долю   125О твоем заколдованном воздухе, который нужно знать.
  Как пар, бледный и немой, Как пламя, так позволь этому пройти; Один низкий вздох на ее лютне, Одно глухое дуновение в ее бокал;   130И моей печальной душе, увы!Одно приветствие - холодное, как когда пройдет нога смерти.
  Тогда пусть также все мои надежды, Все тщетные надежды днем и ночью, 135Медленно, по твоему призывному знаку, бледнеют и повинуются.Мечты, если это так, были ли они: - Да будут они твоими.И в страну грез тоскуй.   140
  Однако с незапамятных времен жизнь, а не смерть, Учитель, царствует в твоем правлении: О чудо! благодаря тебе, со смешанным дыханием, Адам проснулся рядом со своей женой.О Любовь, принеси мне так, для борьбы, 145Силу и веру, Принеси мне так, не смерть, но жизнь!
  Да, Любить себя - значит петь эту хрупкую песню надежды и страха.Ты - Любовь, единодушная   150Добрым Сном, чтобы она Почти успокоилась, с глубокими глазами, ах, какая милая!Владыка, Господи, Во имя ее умоляю, О, услышь!
  ДРЕВЕСНАЯ ШПОРА
  Ветер стих, ветер стих, Стряхнув мертвечину с деревьев и холмов: я шел по воле ветра, - теперь я сидел, потому что ветер стих.
  Между моих колен был мой лоб, - 5Мои губы, поджатые, не произносили "Увы!".Мои волосы разметались по траве, мои невооруженные уши слышали, как проходит день.
  Моим широко открытым глазам предстал ручей примерно из десяти сорняков; 10Среди этих немногих, укрытых от солнца, зацвела шпора, три чашечки в одной.
  От совершенного горя не требуется ни мудрости, ни даже памяти: одна вещь, которую я тогда усвоил, остается для меня: 15В "вудспурдж" есть чашка на троих.
  КРАСАВИЦА И ПТИЦА
  Она прищелкнула губами, как при глотке, И нежно помахала своей золотистой головкой, высунувшись из клетки поближе к оконной шторе; Пока ее любящая птичка, слегка поворачиваясь и ныряя, тихо не пропищала ей о приятном общении.   5И когда он кончил, она взяла немного семени и скормила ему со своего языка, который розовым бутоном показался у нее между губ.
  И подобно ребенку у Чосера, на язык которого Блаженная Мария положила, когда он был мертв, 10зерен, - который сразу же воспел ее имя в песне: Точно так же, когда она, слегка покраснев, повернулась ко мне и засмеялась, я услышал множество внутренних голосов, восхваляющих ее золотую головку.
  ДЖЕННИ
  ‘Месть за дело Дженни! Тьфу на нее! Никогда не называй ее по имени, дитя!" — Госпожа Квикли
  Лениво смеющаяся томная Дженни, Любящая поцелуи и гинею, Чья головка сегодня ночью ненадолго покоится у меня на коленях, словно осветленная всеми нашими танцами и звуками 5, Под которые дикие мелодии кружат тебя: Прекрасная Дженни, моя, бездумная королева поцелуев, которые румянец между ними едва ли может сделать еще изящнее; Чьи глаза подобны голубому небу, чьи волосы 10Из несравненного золота: Свежий цветок, едва тронутый знаками, свидетельствующими о буйном рассаднике Любви: - Нет , Бедный цветок, сорванный со вчерашнего дня до завтрашнего, оставляющего тебя обнаженной; 15Бедная горсть яркой весенней воды, брошенная в визжащее лицо водоворота; Бедная постыдная Дженни, полная Грации, с твоей головой на моем колене; - Чья личность или чей кошелек могут быть   20Путеводная звезда твоих грез?
  Эта твоя комната, моя Дженни, выглядит совсем не так, как моя, она так полна книг, сомкнутые ряды которых крепко удерживают, без сомнения, столько плененных часов юности, - 25Часов, которые они воруют днем и ночью, Чтобы привести в порядок свою любимую работу И оставить ее неправильной из-за всех их краж, Даже если сегодня ночью моя работа была оставлена: Пока я не поклялся, что, поскольку мой мозг 30И танцующие глаза казались такими слабыми, Моим ногам тоже следует немного потанцевать: - И так я встретился с тобой.Что ж, я полагаю, расставаться было трудно, Потому что я здесь. А теперь, милая, тебе35, ты выглядишь слишком уставшей, чтобы ложиться спать.
  Это была беззаботная жизнь, которую я вел, когда совсем недавно таких комнат, как эта, было так мало. Что порождает перемены -40лет, много целей или несколько лет?Потому что сегодня ночью все это снова предстает чем-то таким, чего я не знаю.
  Облако не изгладилось из моего мозга, - Облако, которое заставляло его кружиться и плыть45лет, В то время как час за часом книги тускнели.Что ж, Дженни, когда я смотрю на тебя там, - Несмотря на все твое богатство распущенных волос, Твой шелк распоясан и не прикрыт, А теплые сладости открыты до пояса, 50Все золотое в отблеске лампы, - Ты не представляешь, какой книгой ты кажешься, Наполовину прочитанной при свете молнии во сне!Откуда тебе знать, моя Дженни? Нет,И мне было бы стыдно признаться: - 55Бедная красавица, она достойна поцелуя!Но пока мои мысли текут подобным образом, с более чем достаточным количеством расточительных капризов, мне интересно, о чем ты думаешь.
  Если ты вообще думаешь о себе, то 60Что это за мысль? - Предположительно-сожалеющие вопросы, которые лучше не решать? -Или, по сути, каждая грация изменена, чтобы снабдить меня приманкой? - или (грустно думать!), возможно, ты просто рад, 65Что я не пьян и не хулиган, и позволил тебе отдохнуть у меня на коленях.
  Ибо иногда, если честно признаться, Ты благодарен за небольшой отдых, Рад от давки отдохнуть внутри, От сердечной тоски и шума   70Где голос зависти на пороге добродетели насмехается над тобой, потому что твое платье богатое; И от немого упрека бледной девушки, Чья плохо одетая грация и измученный трудом взгляд свидетельствуют о силе, которая делает ее слабой 75И другие ночи, отличные от твоей, говорят сами за себя; И от мудрого недетского эльФа, одноклассника, который меньше самого себя, Указывающего тебе, кто ты есть: - Да, от ежедневных насмешек и оскорблений, 80От стыда и того, что стыд превзошел разум, Отдых иногда не сладок. для тебя? -Но больше всего от ненависти человека, который не жалеет сил, чтобы закончить то, что он начал.Чьи поступки дурны, а речь дурна, 85Который, использовав вас по своей воле, Отталкивает вас в сторону, как будто я ужинаю и разливаю блюда и вино.
  Ну, красавица моя Дженни, садись, я наполнил наши бокалы, давай ужинать, 90И не позволяй мне думать о тебе, Иначе твоего стыда хватит на двоих.Что, все еще такой уставший? Хорошо, хорошо, тогда держи голову там, чтобы не заснуть; Но чтобы усталость прошла 95И ты повеселел, возьми этот стакан.Ах! рука ленивой лилии, больше благословения, если бы ее не украшали кольцами и никогда не скрывала перчатка!
  Взгляните на полевые лилии, 100Они не трудятся и не прядут; (Так начинается древний текст - Не о таком покое, какой может разделить одна из них.) Иной отдых и расслабленность на протяжении каждого насыщенного летом пути 105От своего нового хозяина имеет сад, Чем тот, чья весна была полна благословений, Который восхвалял щедрого земледельца, Пока еще, в дни затаенного дыхания, лилии не заболели насмерть.   110
  Что, Дженни, твои лилии засохли?Да, и белоснежные листья лежат на грядке, как зимой.Но у вас были розы, оставшиеся в мае, - Они тоже не пропали. Дженни, нет, 115Но должны ли твои розы погибнуть, а те их налитые бутоны, которые должны раскрыться?И все же листья скрючены, Все еще красные, как от разбитого сердца, А вот и голый стебель с шипами.   120
  Нет, нет, это просто слова. Здесь еще ничто не предупреждает о зиме. Здесь одна болезнь или нужда могут пробудить страх, - Ничто, кроме страсти, не выжимает слез.За исключением тех случаев, когда это может произойти непрошено   125Может быть, временами мимолетная мысль о старых днях, которые кажутся намного старше любой истории, написанной в любой книге;Когда она лежала в полях и смотрела   130По земле, по примятой ветром траве, И гадать, где был город, Скрытый из виду, о чьем жаре и смерти они рассказали ей тогда в детской сказке.
  Дженни, теперь ты знаешь город.   135Ребенок может рассказать там сказку о том, как некоторые вещи, которые еще не внесены в рыночные списки, покупаются и продаются даже до раннего рассвета воскресенья, Когда субботний вечер - рыночная ночь   140Везде, будь то сухо или влажно, И в рыночную ночь на Сенном рынке.Наши ученые лондонские дети знают, бедняжка Дженни, всю твою гордость и горе; Видели твою приподнятую шелковую юбку   145Рекламируй лакомства по грязи; Видел, как брызгают колеса твоей кареты В упрек добродетели; и узнал твой взгляд, Когда богатство и здоровье проскальзывают мимо, ты долго смотришь на улицы в одиночестве, и там, 150Вокруг лонг-парка, через мост, Холодные фонари у края тротуара горят вместе и порознь, Огненный змей для твоего сердца.
  Пусть мысли пройдут, пустое облако!   155Предположим, я подумал бы вслух: что, если бы ей все это было сказано?Почему, как редко читаемый том, открытый наполовину, закрывается снова, так и страницы ее мозга 160Могли бы приоткрыться при таких словах, а затем вернуться к пыльному смыслу.Ибо есть ли оттенок или форма, определяющие оскверненный разум Дженни, Где сходятся все заразные течения, 165Лета средней улицы?Нет, в нем не отражается ни одно лицо, И звук не слышен в его медленном темпе, Но по мере того, как они закручиваются, эти вихри сгущаются, И ночь и день забываются.   170
  Ну, Дженни, наконец-то ты заснула! -Спит, бедняжка Дженни, крепко и быстро, - Такая юная, нежная и усталая; такая белокурая, С подбородком, уткнувшимся в твои волосы, Губы тихие, веки почти голубые   175Как будто сквозь них просвечивало небо из грез!
  Точно так же, как спит другая женщина!Достаточно погрузить свои мысли в груду сомнений и ужаса, - что сказать или подумать, - это ужасное тайное влияние, 180Власть горшечника над глиной!Из одного и того же куска (как было сказано) Для чести и бесчестия сделаны Два родственных сосуда. Вот один.
  Моя кузина Нелл любит веселье, 185И любит одеваться, переменяться и восхвалять, Такая простая женщина по-своему; И если ее милые глаза, полные молодости, похожи на ее губы, которые говорят правду, то моя кузина Нелл любит любовь.   190И она девушка, которой я горжусь больше всего.Кто не ценит ее, не охраняет ее хорошенько?Любовь к переменам в кузине Нелл Найдет лучшее и будет дорожить им: Непобедимое веселье станет тише 195Не из-за ее собственного горя, а из-за горя других: Осознанная гордость красотой светится рядом с гордостью за нее других, Маленькой частичкой всего, что они разделяют.Ибо сама Любовь взрастит их   200В доброй почве, которая просто разрастется за годы оплодотворяющего мира.
  Из одного куска (как сказано) Для чести и бесчестия сделаны Два родственных сосуда. Вот один.   205
  Это превращает солнце в гоблина.
  Такая чистая, такая влюбленная! Как смеешь думать о первой общей родственной связи?И все же, Дженни, пока мир не сгорит, кажется, что все идет своим чередом;   210И кто скажет, что это прекрасное дерево может нуждаться в изменениях, которые могут произойти, в благотворительности для детей Ваших детей?Тогда, без сомнения, презираемый, как презираются вы!Неужели никто не должен быть предупрежден о своей гордости   215Пока, в конце концов, в Судный День, одна из его соплеменниц, Такая же хрупкая и потерянная, как ты, не восстанет - Его дочь с глазами его матери?
  Как тикают часы Дженни на полке!   220Не может ли циферблат презирать себя за то, что у него есть такие часы для регистрации?И все же, как для меня, так и для нее - золотое солнце и серебряная луна, В ежедневной щедрости земных благ,   225пожизненных монет на одну мелодию.И если, когда судьбы с завязанными глазами меняются местами, Из-за какого-то одного человека эта жизнь будет потеряна, Разве душа каким-то образом не заплатит за душу?
  Прекрасно сияет позолоченный ореол, в который наши выдающиеся художники помещают простое лицо живой женщины.И неподвижные черты, описанные таким образом, Как длинная шея Дженни, отвисающая в сторону, - Тени там, где щеки тонкие, И чистый широкий изгиб от уха до подбородка, - Если бы рука Рафаэля или Да Винчи открыла их душам людей, могли бы стоять Целые века, на протяжении всего мира, Проповедуя о том, что может сделать Бог.Что здесь сделал человек? Как искупить, Великий Боже, то, что сделал человек?И для тела и души, которые по безжалостному приговору Баймана теперь должны подвергнуться пожизненному аду, какая колыбельная о сладком забывчивом втором рождении остается? Все темно. Ни малейшего признака на Земле того, какой мерой Божьего покоя наделены многочисленные обители его дома.
  Если бы только женское сердце могло хоть раз безошибочно увидеть такое заблудшее сердце! Но этого никогда не может быть.
  Подобно розе, заключенной в книгу, на которую непорочные женщины не могут смотреть, Ибо ее нижние страницы претендуют на власть раздавить цветок в душе; Где сквозь каждый увядший розовый листок, который цепляется, Бледный, как прозрачные крылья психеи, За мерзкий текст, прослеживаются такие вещи, что щеки леди действительно хочется читать больше, чем живую розу; Так ничто, кроме глупой низости, не может жесткими глазами наблюдать за верным увяданием; И так живая кровь этой розы, Смешанная с постыдным знанием, течет через листья, которые не может раскрыть ни одна целомудренная рука. :И все же она все еще хранит такой поблекший след того, что была собрана давным-давно, Что прелестная зернистость раздавленных лепестков, сладость сангвинического пятна, Видимого глазами женщины, должно быть, заставляет ее жалкое сердце, столь склонное к боли, сильнее любить розы ради этого: - Только того, что этого никогда не может быть: -Даже такова она для своего пола. 275
  И все же, Дженни, если долго смотреть на тебя, эта женщина почти исчезает из виду.Остался шифр неизменной суммы человеческих вожделений, прошлых, настоящих и грядущих. Загадка, которую боишься 280оспорить у презрительного сфинкса.
  Как жаба в камне, съеденная, пока Время крошится; Которая сидит там с тех пор, как земля была проклята за первое преступление Человека; 285Которая, прожив все века, Ни разу не видела восхода солнца; Чья жизнь, очарованная своим холодным кругом, Не согревала землю все лето; Которая всегда - белее камня   290Быть выброшенным - сидит там, глухой, слепой, одинокий; - Да, и не будет изгнан, пока то, что закрывает ему доступ, Не рассыплется от одного удара Хозяина, И пыль от этого не рассеется как дым,   295И семя Человеческое исчезнет, как прах: Так и в этом мире есть Похоть.
  Ну же, ну же, какой смысл в подобных мыслях?Бедняжка Дженни, так приятно целоваться, - Ты не поверишь, какими странными путями странствует Мысль 300раз, когда твоя красота побуждает мужчину сегодня вечером думать о жабах!Дженни, просыпайся.... Ой, вот и рассвет!
  И вот ранняя повозка тянется на рынок, и несколько овец бегут трусцой, 305Блея перед лающей собакой; И старые улицы проглядывают сквозь Другую ночь, которую знал Лондон; И все такое же призрачное, как лампы.
  Итак, на крыльях дня исчезает 310Мое ночное веселье. Мрак начинает рассеиваться, когда свет проникает сквозь наполовину задернутые газовые занавески, И двойной абажур лампы становится синим, - Твоя лампа, моя Дженни, горела, 315Как у мудрой девы, всю ночь!И в алькове, прохладно расстеленном, Мерцает рассветом твоя пустая постель; И там, на моем колене, я вижу отражение твоего прекрасного лица, 320Где изобилует первыми предзнаменованИями Твой трюмо, нацарапанный бриллиантовыми кольцами.
  И вот снаружи, словно до них донеслось какое-то слово, которое они услышали, лондонские воробьи далеко и близко 325внезапно перекликаются; И птичка в клетке Дженни проснулась, И в их пении должна принять участие и она, Потому что и здесь наступает день.
  И как -то во мне самом забрезжил рассвет   330Среди взбудораженных облаков и снятых вуалей серо налетает на нее. Дай ей поспать.Но не разбудит ли ее, если я положу эти подушки ей под голову, туда, где было мое колено? Нет, - вот твоя кровать,   335Моя Дженни, пока ты спишь. И там, в твоих золотых волосах, лежит, возможно, предмет твоих грез, Эти золотые монеты.
  Ибо все еще кто-то считает, что приятный сон Дженни дает   340Новое волшебство на волшебном кошельке, - Мрачная паутина, как облепленная сморщенными мухами!Между нитями возникают тонкие испарения, которые формируют свои картины в мозге.Там не катятся улицы в ярком свете и дожде, 345И вопиющий человек-свинья не точит свой бивень; Но нежно вздыхает мускусом - дань уважения тусклому будуару; Или, как трепещущая звезда, Переходящая в песню, ночь оперы   350Слабо дышит в быстрой пульсации света; Или в окне кареты сверкают изысканные товары на выбор; или, будучи свободной пообедать, Кружится в час здравия (Божественный для нее) по аллеям парка. 355И хотя в более темных залах там и сям одно и то же, Под лампами и на солнце царит, по крайней мере, признанная красавица, не имеющая аналогов.   360Ах, Дженни, да, мы знаем твои мечты.
  Ибо даже пафосная Венера кажется богиней царств любви, Когда украшена серебром в тенистой роще: Да, или пусть приношения будут красиво расставлены 365, Но скройте Приапа по пояс, И всякий, кто посмотрит на него, увидит достойное божество.
  Что ж, Дженни, пробуждение здесь в одиночестве, возможно, поможет тебе вспомнить хоть что-нибудь, 370Хотя все воспоминания давно устарели от множества утренних подушек с двойными подушками.Мне кажется, я вижу тебя, когда ты просыпаешься, И протираешь мне глаза, и встряхиваешь мое золото, поднимаясь из твоих волос, 375Даная на мгновение.
  Дженни, моя любовь прозвучала искренне! ибо все еще любовь на первый взгляд смутна, пока звон не делает ее слышимой.
  И должен ли я насмехаться над тобой до последнего, 380Стыдясь своего собственного позора, - В ужасе оттого, что некоторые мысли, родившиеся не так уж плохо, возникают у такого бедного прекрасного лица, как это?Что ж, о подобных мыслях я знаю так много: в моей жизни, как и в ее, они показывают, 385Далеким отблеском, к которому я могу приблизиться, темный путь, который я могу попытаться расчистить.
  Только один поцелуй. До свидания, моя дорогая.
  ДАЖЕ ТАК
  Так оно и есть, моя дорогая.Все подобные вещи затрагивают тайные струны    Слышать тяжело сердцам.    Так оно и есть, моя дорогая.
  Действительно, очень похоже:   5Море и небо, вдали, на высоте,    Песок и разбросанные водоросли, -    Действительно, очень похоже.
  Но море стоит, раскинувшись одной стеной с плоским небом,   10Где тонкие черные корабли похожи на мух    Кажутся почти застоявшимися,    Скоро упадут замертво.
  Так казалось нам, когда я был твоим, а ты - моим, 15 И все это было так,    Но весь наш мир в нас самих?
  Могли бы мы быть такими сейчас?Нет, если бы все были под покровом небес    Лежали мертвыми, кроме меня и тебя, 20    Могли бы мы быть такими и сейчас!
  НОВОГОДНЕЕ БРЕМЯ
  В этот весенний день по траве разносится сладкий ветерок.Из всех песен, которые мы знали сейчас, какую нам спеть?    Только не это, любовь моя, о нет! - 5 Только не это, любовь моя? почему, так! - И все же оба были нашими, но часы придут и уйдут.
  Вся роща - бледный хрупкий туман, Новый год высасывает солнце.Из всех поцелуев, которые мы целовали   10Итак, кто же будет единственным?    Не это, любовь моя, о нет! -    Не это, любовь моя? - хей-хоФор за все сладости, какие только могут унести ветры!
  Ветви скрещиваются у нас над глазами,   15Небеса затянуты сетью: И что находится под лыжами, о чем мы двое больше всего хотели бы забыть?    Не рождение, любовь моя, нет, нет - 20    Не смерть, любовь моя, нет, нет, - Любовь, которая когда-то была нашей, но принадлежала нам давным-давно.
  ЕЩЕ НЕМНОГО
  Еще немного, еще немного Любви, Но час еще не настал для нас с тобой, тех, кто не опустил завесу, чтобы увидеть, освещены ли еще наши небеса вверху.Ты просто, при последнем вздохе дня, 5Почувствовал, что твоя душа продолжает звучать; И я услышал крик ночного ветра И счел его речь своей.
  Немного любви, разбрасывающей осенние запасы для нас 10, Чей приют еще не разрушен и не совсем опустошил нашу лишенную песен рощу.Только за раскачивающимися ветвями мы слышим, как приливы стремятся к морю, И глубоко в наших сердцах они пробуждают 15Единых стенаний о нас с тобой.
  Еще немного Любви может быть у тех, кто не произнес этого слова, и наши глаза пугаются узнать, о чем думает каждый.   20Это еще не конец: пусть наши губы еще немного улыбнутся: Я скажу тебе, когда наступит конец, Как нам лучше всего забыть.
  СТАРАЯ ПЕСНЯ ЗАКОНЧИЛАСЬ
  ‘Как мне отличить твою настоящую любовь от другой?- Судя по его кокарде, посоху и сандалиям.
  "И какие знамения сказали тебе сейчас   5, что он спешит домой?’Вот! весна почти закончилась, Он почти пришел".
  - Скажем, в качестве подарка ему нечего принести?   10- Он будет носить кольцо, которое я подарил, и еще одно кольцо.
  - Как я могу, когда он спросит, сказать ему, кто там лежит?- Нет, но оставь мое лицо открытым 15И распусти волосы.
  ’Не могли бы вы сказать мне какие-нибудь слова, которые я скажу ему?"Скажите, что я смотрю ему в глаза, хотя мои глаза затуманены". 20
  ПЕСНЯ О БЕСЕДКЕ
  Скажи, день ли, сумерки ли в твоем убежище, Ты, кого я жажду, кто дольше всего ждал меня?О! будь то свет, будь то ночь, это час Любви, Любви, которая скована, как и Любви, которая свободна.Свободная Любовь проникла в эту самую сокровенную комнату, 5О! последний раз и сотня предыдущих: Скованная Любовь, неподвижная, может только помнить, Но что-то, исходящее от него, проходит мимо двери.
  Нет, но мое сердце, когда оно летит к твоему убежищу, Что оно находит там такого, что узнает его снова?   10Там оно, должно быть, поникло, как побитый дождем цветок, красное в надорванной сердцевине и темное от дождя.Ах! но какой кров все еще нависает над ним, какие воды все еще изображают его растерзанные листья?Твоя душа - это тень, которая окутывает ее, чтобы любить ее, 15И слезы - это ее зеркало глубоко в твоем сердце.
  Какой была бы моя награда, смог бы я войти в твою обитель Сегодня, завтра, вечером или поутру?Большие красивые руки и шея, похожая на башню, Грудь, которая тогда вздымалась, а теперь лежит заброшенная.   20Воспламененный дыханием любви, (поцелуй солнца холоднее!)Вся твоя сладость рядом со мной, такая далекая сегодня; Моя рука на твоей шее, твоя рука у меня на плече, Мои губы прильнули к твоим губам, когда мир тает.
  Что удерживает меня вдали от твоего убежища, - 25Мой дух, мое тело так жаждут быть там?Поглощающие воды или пожирающий огонь? -Земля, наваленная на меня, или смерть в воздухе?Нет, но в мечтах наяву, от ужаса, от жалости, Деревья машут головами, чтобы сообщить предзнаменование;   30Нет, но в ночных грезах по всему темному городу часы, столкнувшись друг с другом, теряют счет при ударе колокола.
  Неужели я не вспомню однажды о твоем убежище, Когда все дни станут для меня одним днем? -Думая: "Я не шевелился, и все же у меня была сила", - 35С тоской: "О Боже, если бы это могло случиться снова!’ Мир, покой! такой маленький фонарь освещает это шоссе, Так тускло, в нескольких шагах перед моими ногами, - И все же показывает мне, что ее путь расходится с моим....Вне поля зрения, за пределами света, к какой цели мы можем прийти?   40
  МОЙ ОТЕЦ БЛИЗОК
  старофранцузский
  В доме моего отца (Улетай, о, мое сердце, прочь!) Так сладко веет яблоневым цветом.
  Прекрасные дочери трех королей, (Улетай, о сердце мое, прочь!)Они лежат под ним, Такие сладкие.
  ‘ Ах! ’ восклицает старшая (Улетай, о, сердце мое, прочь!)- По-моему, день начинается так чудесно.
  ‘Ах!’ - говорит второй (Улетай, о, сердце мое, прочь!)"Вдали я слышу барабанный бой, такой приятный.
  ‘ Ах! ’ восклицает младшая (Улетай, о, сердце мое, прочь!)- Это моя настоящая любовь, моя собственная, Такая милая.
  ‘О! если он будет сражаться и победит" (Улетай, О, мое сердце, прочь!)‘Я сохраню свою любовь к нему, Такую сладкую: О! пусть он проиграет или выиграет, у него все равно все готово.
  ИОАНН ТУРСКИЙ
  старофранцузский
  Джон Турский вернулся с миром, Но возвращается домой не в своей тарелке.
  - Доброе утро, мама. - Доброе утро, сынок, твоя жена родила тебе малыша.
  Теперь иди, мама, иди раньше, 5Постели мне постель на полу;
  "Ваша нога должна быть опущена очень низко, Чтобы моя жена совсем не услышала".
  Когда пробило полночь, Иоанн Турский отдал свою душу.   10
  -Скажи мне теперь, моя дорогая мама, что это за плач я слышу?
  - Доченька, это дети просыпаются оттого, что у них болят зубы.
  - Но скажи мне, моя дорогая мама, 15Что это за стук, который я слышу?
  - Доченька, это плотник чинит доски на лестнице.
  "Скажи мне также, моя дорогая мама, что это за пение я слышу?" 20
  - Дочь моя, это священники рядами ходят вокруг нашего дома.
  -Тогда скажи мне, моя дорогая мама, какое платье мне следует надеть?
  Дочь, какие-нибудь красные или синие,   25Но больше всего используется черный цвет".
  - Нет, но скажи, моя дорогая мама, почему ты здесь плачешь?
  О! правду нужно сказать, что Джон Турский мертв". 30
  - Мама, скажи могильщику, что могила должна быть на двоих;
  - Да, и еще останется свободное место, потому что тебе придется закрыть туда ребенка.
  DANTIS TENEBRÆ
  В ПАМЯТЬ О МОЕМ ОТЦЕ
  И знал ли ты в самом деле, когда у источника Вместе со своим именем ты назвал мне его, Что и на твоего сына Беатриса должна опустить глаза по своему обыкновению, Принимая меня за одного из тех, кто преследует   5Долина волшебных темных тайн, Где к холмам ведет тропа ее поэта, И живой источник мудрости - его Чарующие звуки в музыке? Это та крутая земля, где тот, кто совершает свое путешествие, стоит, глядя на 10часов заката, когда облака, как новые высоты, кажутся нагроможденными для восхождения. Все это я понимаю: Ибо здесь, где день все еще успокаивает мое поднятое лицо, На твою склоненную голову, отец мой, опустилась ночь.
  АСПЕКТ МЕДУЗЫ
  Андромеда, спасенная Персеем и вышедшая за него замуж, каждый день Жаждала увидеть голову Горгоны: Он держал ее у источника, велел ей наклониться, И в отражении волны она благополучно увидела Ту смерть, которой жила.Пусть глаза твои не узнают   5Любая запрещенная вещь сама по себе, хотя однажды она должна спасти так же, как и убить: но для тебя достаточно ее тени на жизни.
  ДАННОЕ ОБЕЩАНИЕ
  В небе мягкого оттенка, Мимолетно розовом и разгорающемся серым, Вы видели, как на рассвете пролетает Полярное сияние?Так что, моя дева, так что моя избранница может с румянцем на щеках и сияющими приподнятыми веками посмотреть в мою сторону.
  Там, где самый сокровенный лист трепещет от сердцебиения рощи, Слышали ли вы, как затаившаяся птица 10Бросила свой голос в вышину?Итак, моя леди, итак, моя прекрасная любовь, Вторя подсказанному Купидоном слову, Напевает его мелодию.
  Видели ли вы, как на средней высоте небес, В 15приливов и отливов лунной стойки, Венера выпрыгивает, пылая белизной, Диан бледнеет и прячется?Так что, моя яркая жемчужина на груди, так что, моя невеста, В одну сладкую ночь, когда страх улетучивается,   20Бросятся на меня сбоку.
  ВЕРТИКОРДИЯ ВЕНЕРЫ
  (ДЛЯ КАРТИНКИ)
  Она держит в руке яблоко для тебя, Но в глубине души едва ли удержалась бы от этого; Она размышляет, устремив взгляд на то, что они могут увидеть в твоем духе.Может быть, "Вот, он обрел покой", - говорит она; 5‘Увы! яблоко для его губ, - стрела, которая следует за кратковременной сладостью к его сердцу, - Вечное блуждание его ног!"
  На небольшом расстоянии ее взгляд спокоен и застенчив; Но если она даст плод, который произведет свое заклинание,   10Эти глаза будут гореть, как у ее фригийского мальчика.Тогда ее напряженное птичье горло предскажет горе, И ее далекие моря застонают, как одинокая раковина, И ее роща засияет озаренными любовью огнями Трои.
  ПАСХА В СВЯТОМ СЕМЕЙСТВЕ
  (ДЛЯ РИСУНКА)
  Здесь встречаются вместе день прообраза и день предвосхищения. "Когда будешь есть, встань, ноги обуты, чресла препоясаны, дорожный посох твой в руке твоей, Дверь и притолока запятнаны кровью", - сказал Бог устами Моисея в незапамятные времена.   5И ныне, когда в этом бедном доме устраивают Пир две родственные семьи, - О чудо! закланный агнец противостоит Агнцу, чтобы заклать.
  Погребальный костер сложен. Какого венца достигли муки, Какую тень смерти скрывает светлое чело Мальчика 10Кто хранит ту кровь, которой священник Захария запятнал паперть? Джон завязывает башмак, который, по его мнению, был недостоин развязывать, А Мария собирает предписанные горькие травы.
  МАРИЯ МАГДАЛИНА У ДВЕРЕЙ СИМОНА ФАРИСЕЯ
  (ДЛЯ РИСУНКА)
  ‘Зачем ты сбрасываешь розы со своих волос?Нет, будь ты вся розой, - венок, губы и щеки.Нет, не этот дом, - тот банкетный зал, который мы ищем; Посмотри, как они целуются и входят; иди туда.Этот нежный день любви мы разделим вдвоем   5Пока на ухо нам не заговорит шепчущая ночь любви.Что, милая, ты все еще держишь глупого урода?Нет, когда я поцелую твои ноги, они сойдут с лестницы".
  О, освободи меня! Разве ты не видишь лицо моего Жениха, Которое влечет меня к Нему? Для Его ног мой поцелуй, 10Моих волос, моих слез, Которых Он жаждет сегодня: - и о!Какими словами можно описать, в какой другой день и в каком другом месте ты увидишь, как я обнимаю Его окровавленные ноги?Я нужна ему, он зовет меня, любит меня: отпусти меня!"
  КАССАНДРА
  (ДЛЯ РИСУНКА)
  Я
  Разорви, разорви свои волосы, Кассандра: он уйдет, разорвет твои одежды, заломит твои руки и заплачет от Трои, все еще возвышающейся к незапятнанному небу.Смотри, все, кроме той, что родила тебя, насмехаются над твоим горем: Тот, кого больше всех обнимает эта прекрасная женщина, с выражением 5гнева на ее нахмуренных бровях; ибо в этот час ты представляешь всех мужчин перед лицом Елены - порабощенную, восхитительную награду в виде Смерти.
  Какие глаза, какие уши у милой Андромахи, Если не считать ее формы и поступи Гектора; как слеза, 10слез На слезе, пересыпают солью теплый последний поцелуй, который он подарил?Он уходит. Слова Кассандры тяжело, как вороны, бьются над его гребнем и над его серьгой, пробитой в щите, который не спасет.
  II
  ‘О Гектор, исчез, исчез, исчез! О Гектор, тебя 15Две колесницы ждут в Трое, давно благословленные и проклятые; И греческое копье и фригийский песок жаждут из твоих вен крови победы.Lo! долго мы держали на нашем очаге головешку, Зажженную на погибель кровельному дереву, и сегодня   20Первый камень покидает стену, - у ветра есть путь, - И все выше и выше свободны крылья огня.
  О Париж, Париж! О ты, горящая головня, Ты, маяк моря, откуда взошла Венера, Освещая твой путь к кораблекрушению! Даже та рука, 25Которой она взяла твое яблоко, позволь ей наконец прикоснуться к твоим кудрям и, пока Троя пылает, отнести тебе свой трофей в море и на сушу".
  ПАНДОРА
  (ДЛЯ КАРТИНКИ)
  А как же конец, Пандора? Это было твое деяние, освободившее эти огненные крылья?Ах! почему Олимпийская Консистория по своему подобию сделала тебя наполовину божественным?Было ли это для того, чтобы на челе Юноны навсегда остался знак 5? а выражение лица Паллады было смертоносным? и чтобы все мужчины могли видеть в глазах Венеры взгляд Прозерпины?
  А как же конец? Они машут крыльями по своей воле, Дурно рожденные создания, хорошие вещи, превратившиеся во зло, - 10Запрещенных Сил страстных часов.Да, обними гроб сейчас же! Куда они делись, ты, возможно, и не осмеливаешься думать: и не можешь знать, жива ли там еще Надежда или мертва.
  ЗА "ВИНО ЦИРЦЕИ" ЭДВАРДА БЕРН ДЖОНСА
  Черноволосая и в золотых одеждах, она склоняется над золотым вином, в котором, очищенная от смерти и позора, Стекают черные капли; в то время как, освещенные благоухающим пламенем, Вокруг ее накрытого стола сияют золотые подсолнухи.Объединяют ли Гелиос здесь с Гекатой 5(О Цирцея, ты их приверженка!), чтобы провозгласить для этих твоих гостей весь восторг во имя Любви, Пока безжалостная Ночь не даст Дню ответный знак?
  Они приходят, Повелители своего часа. И у ее колен эти съежившиеся звери, равные им до сих пор, 10Ждут; кто с ними в новом равенстве Этой ночью откликнется эхом на неизменный Рев, Который вечно звучит с заросшего приливом берега, Где растрепанные водоросли ненавидят море.
  
  "ВИНО ЦИРЦЕИ" ЭДВАРДА БЕРН ДЖОНСА
  ТРИ ПЕРЕВОДА ФРАНСУА ВИЙОНА, 1450 г.
  БАЛЛАДА О МЕРТВЫХ ЛЕДИ
  Скажи мне теперь, каким скрытым образом островитянка Флора - прекрасная римлянка?Где Гиппархия и где Таис, ни одна из них не прекраснее женщины?Где Эхо, никем не видимое, 5Слышимое только на реке и просторах, - Та, чья красота была выше человеческой?...Но где же прошлогодний снег?
  Где Элоиза, ученая монахиня, Ради которой я плачу за Абейяра,   10Потерял мужественность и надел священство?(Из Любви он завоевал такого дурака и подростка!)И где, я прошу вас, королева, которая пожелала, чтобы Буридан, зашитый в мешок, плыл вниз по Сене?..   15Но где прошлогодний снег?
  Белая королева Бланш, похожая на королеву лилий, С голосом русалки, Берта Броудфут, Беатриче, Алиса и Эрменгарда, леди Мэна, - 20И та добрая Жанна, которую англичане в Руане обрекли на смерть и сожгли там, - Матерь Божья, где же они тогда?...Но где же прошлогодний снег?
  Нет, никогда не спрашивай на этой неделе, милостивый государь,   25Куда они ушли, ни в этом году, если не считать этого в качестве дополнения, - Но где прошлогодние снега?
  ДО СМЕРТИ СВОЕЙ ЛЕДИ
  Смерть, о тебе я стону, О том, Что моя госпожа ушла от меня, И не утолю твоей вражды, Пока ее жизнь не будет принадлежать мне; Ибо с того часа силы мои иссякли.   5Lo! чем плоха была для тебя ее жизнь?,                                           Смерть?
  Нас было двое, и сердце было единым; Теперь, когда я мертв, мертвым должен быть я, Или казаться живым так же безжизненно, как в хоре раскрашенный камень. 10,                                            Смерть!
  СЛУЖЕНИЕ ЕГО МАТЕРИ БОГОМАТЕРИ
  Владычица Неба и земли, а вместе с тем и коронованная Императрица нижних расселин Ада, - Я, твоя бедная христианка, именем твоим взываю, Принося себя к тебе, чтобы пребывать с тобою, Хотя я ни в чем не заслуживаю похвалы.   5Но все мои недостойные, возможно, не получат такой милости, как твоя суверенная милость; без которой (как свидетельствуют истинные слова) ни одна душа не сможет достичь твоих столь прекрасных и далеких Небес.Даже в этой вере я выбираю жить и умереть.   10
  Сыну твоему скажи ты, что Я принадлежу Ему, И ко мне, лишенному милости, сделай Его милостивым.Печальная Мария Египетская не испытывала недостатка в этом блаженстве, равно как и печальный клирик Феофил, Чьи горькие грехи были оставлены даже таким образом   15Хотя для Дьявола его щедрое служение было.О, помоги мне, чтобы не прошло для меня напрасно (Сладкая Дева, которая при этом ничего не потеряет!)Благословенный Приход и совершение мессы.Даже в этой вере я выбираю жить и умереть.   20
  Я жалкая бедная женщина, сморщенная и старая, и ничему не научилась в грамоте.В моем приходском монастыре я вижу нарисованные Небеса, где обожают арфы и лютни, И влачат существование в Аду, проклятые обитатели которого кипят от ярости: 25Одно внушает мне страх, другое - радость.Эта радость, великая Богиня, даруй ты быть моей, - Ты, о ком все должны просить ее так же, как и я; И то, чего желает вера, дай ей увидеть.Ибо в этой вере я выбираю жить и умереть.   30
  О прекрасная принцесса-Девственница! ты благодарил Иисуса, превосходнейшего утешителя, Который даже в этой нашей слабости жаждал разделить свою долю, И ради нас снизошел к нам свыше, Предлагая смерти Свою юную жизнь, сладкую и прекрасную.Таким, каков Он есть, Наш Господь, Я Его провозглашаю, И в этой вере я выбираю жить и умереть.
  ОДНА ДЕВУШКА
  Я
  Как сладкое яблоко, которое краснеет на самой верхней ветке, на верхушке самой верхней веточки, - о котором срывающие почему-то забыли, - не забыли, нет, но и не получили, потому что никто не мог получить его до сих пор.
  II
  Подобно цветку дикого гиацинта, который растет на холмах, Который проходящие мимо пастухи вечно рвут и ранят, 5Пока пурпурный цветок не втопчут в землю.
  ЛИЛИЯЛЮБВИ
  Между руками, между бровями, Между губами Лилии Любви рождается дух, рождение которого наделяет  Моя кровь огнем горит во мне; Кто дышит в мои пристальные глаза, 5 Кто смеется и шепчет мне на ухо, От малейшего прикосновения которого мой румянец тускнеет, И кого моя жизнь тускнеет, когда я слышу.
  В голосе, в сердце, В разуме Любовной Лилии, 10Рождается дух, который отделяет друг от друга  Его трепещущие крылья и смотрит на меня; Кто прикладывает палец к моим губам И показывает, пока шепчущие лютни совещаются, Этот Эдем орошенных путей Любви 15  Чьи ветры и духи поклоняются ей.
  Брови, руки и губы, сердце, разум и голос, Поцелуи и слова Любви - Лили, -О! прикажи мне радоваться твоей радостью, Пока буйная тоска не успокоится во мне!   20Ах! пусть надежда не пребывает все еще в смятении, Но обрети в ней свою благодатную цель, Чья речь не отличается истиной от ее мысли, А Любовь к ее телу - от ее души.
  ВСПОМНИЛАСЬ ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
  Покой в ее покоях, где пребывает се Эрит, святое место: Эта мысль все еще приносит моей душе такую благодать, какой одеты утренние луга.
  Будь она по-прежнему маленькой и светлой, 5Комната служанки, которая мечтает в одиночестве, Когда из ее садовой калитки ночью виден потолок Луны:
  Или в густой тени, к которой призывают брачные гимны, 10Невинная девственность пробуждается к супружеской невинности:
  Там все еще ждет неслыханная благодарность - бессознательный дар, завещанный; Ибо там моя душа в этот час вдохнула 15Нетронутым воздухом.
  ГОРОД ТРОЯ
  Рожденная на небесах Елена, царица Спарты,(О город Троя!)Имела две груди небесного сияния, солнце и луну, о которых мечтало сердце: Вся власть Любви лежала между ними.(О,Троя повержена, Высокая Троя в огне!)
  Елена преклонила колени в святилище Венеры (огород Троя!)Говоря: "Маленький подарок - мой, 10Маленький подарок по желанию сердца.Услышь мои слова и подай мне знак!(О,Троя повержена, Высокая Троя в огне!)
  Смотри, я принес тебе резную чашу; 15(О Город Троя!)Посмотри на это здесь, когда я держу его в руках, - Форма его соответствует желанию сердца, Он пригоден для наполнения, когда боги будут ужинать.(О, Троя пала,   Троя высотой 20метров в огне!)
  "Он был вылеплен как моя грудь(О город Троя!)Тот, кто видит это, может вообще не отдыхать по желанию своего сердца.   25О, прислушайся к велению моего сердца!(О, Троя повержена, Высокая Троя в огне!)
  "Посмотри на мою грудь, как она похожа;(О город Троя!)   30Обнажи ее для поцелуя воздуха!Это чаша, к которой стремится твое сердце?О, что касается груди, О, сделай ее своей!(О, Троя повержена, Высокая Троя в огне!)   35
  "Да, я подаю иск от имени своей груди; (Огород Троя!)Ты должен отдать это там, где это причитается, Отдать это по желанию сердца.Кому я отдаю свою грудь? 40(О, Троя повержена, Высокая Троя в огне!)
  "Каждая грудь близнеца - сладкое яблоко (О,город Троя!)Однажды яблоко пробудило биение 45твоего сердца сердечным желанием: - Скажи, кто принес его тогда к твоим ногам?(О,Троя повержена, Высокая Троя в огне!)
  Тех, кто тогда претендовал на это, было трое: 50(О город Троя!)Ради тебя два сердца отказались от сердечного желания.Сделай для него то, что он сделал для тебя!(О,Троя повержена, 55-яВысокая Троя в огне!)
  "Мои яблоки выращены на юге, (Огород Троя!)Выращенные по вкусу в дни засухи, Вкусите и расточайте по желанию сердца: 60Моих яблок ждут его рта". (О,Троя повержена, Высокая Троя в огне!)
  Венера посмотрела на подарок Елены, (О, город Троя,)   65Посмотрела и улыбнулась с едва уловимой улыбкой, Увидев исполнение желания ее сердца: "Вот ты преклоняешь колени, чтобы поднять Любовь!’(О,Троя повержена, Высокая Троя в огне!)   70
  Венера заглянула в лицо Елены, (Огород Троя!)Знал издалека час и место, И огонь зажегся от желания сердца; Засмеялся и сказал: "В твоем даре благодать!" 75(О, Троя повержена, Высокая Троя в огне!)
  Купидон взглянул на грудь Елены, (Огород Троя!)Увидел сердце в его гнезде, 80Увидел пламя сердечного желания, Отметил горящий гребень своей стрелы.(О,Троя повержена, Высокая Троя в огне!)
  Купидон взял еще один дротик, 85(О, город Троя!)Метнул его в другое сердце, Вложил в древко желание сердца, натянул тетиву и сказал: "Уходи!" (О,Троя повержена, 90Высоких Троянов в огне!)
  Парис повернулся на своей кровати, (ОГород Троя!)Повернулся на постели и сказал, убитый сердечным желанием: 95"О, обнять ее золотую головку!" (О,Троя повержена, Высокая Троя в огне!)
  ИДЕН БАУЭР
  Это была Лилит, жена Адама: (Иден бауэр в цвету.)В ней не было ни капли человеческой крови, Но она была создана как мягкая, милая женщина.
  Лилит стояла на пороге Эдема; 5 (И о приют и час!)Она была первой, кого оттуда изгнали; С ней был ад, а с Евой - рай.
  На ухо Змее сказала Лилит: - (Эдемская беседка в цвету.)   10К тебе я прихожу, когда отдых окончен; Змеей была я, когда ты был моим возлюбленным.
  "Я был прекраснейшей змеей в Эдеме: (И о приют и час!)По воле земли новая форма и черты лица сделали меня женой для нового создания земли.
  "Прими меня таким, каким я произошел от Адама: (Эдемская беседка в цвету.)Моя любовь снова покорит тебя; Прошлое осталось в прошлом, и я пришел к тебе.   20
  О, но Адам был рабом Лилит!          (И о беседка и час!)Все нити моих волос золотые, И там, в сетке, было его сердце холдена.
  "О, и Лилит была королевой Адама!" 25 (Эдемская беседка в цвету.)Весь день и всю ночь вместе, ее дыхание могло колыхать его душу, как перышко.
  "Какие великие радости были у Адама и Лилит!" - (И о беседка и час!)   30Сладкие тесные кольца змеиного обвития, Когда сердце в сердце лежало, вздыхая и тоскуя.
  "Какие яркие малыши были у Лилит и Адама!" - (Иден бауэр в цвету.)Фигуры, которые извивались в лесах и водах,   35Блистательных сыновей и лучезарных дочерей.
  "О ты, Боже, Господь Бог Эдема!          (И о приют и час!)Скажи, разве это прекрасное тело не для мужчины, Что из плоти Адама ты сделал его женщиной?   40
  "О ты, Змея, Царь-змей Эдема!          (Эдемская беседка в цвету.)Сильная воля Бога сковывает наши шеи, Но мы с тобой можем разорвать ее на части.
  - Помоги, милая Змея, возлюбленная Лилит!   45 (И о беседка и час!)И пусть Бог узнает, как я любил и ненавидел человека, созданного по образу Божьему.
  "Помоги мне еще раз против Евы и Адама!"          (Эдемская беседка в цвету.)   50Помоги мне хоть раз в этом единственном начинании, И тогда моя любовь будет твоей навсегда!
  Силен Бог, заклятый враг Лилит: (И о приют и час!)Ничто на небе и на земле не может устрашить его; Но присоединяйся ко мне, и мы поразим его.
  Силен Бог, великий Бог Эдема:(Эдемская беседка в цвету.)Над всем, что Он создал, Он властен; Но одолжи мне на час свой облик!
  "Придай свой облик ради любви к Лилит!          (И о беседка и час!)Смотри, мои губы и щеки румяные, А ты холоден, и огонь - мое тело.
  Придай свой облик ненависти Адама!          (Эдемская беседка в цвету.)Чтобы он мог оплакивать мою радость, покинувшую его, И проклинать тот день, когда сон невесты овладел им.
  Придай свой облик позору Эдема!          (И о приют и час!)Разве Бог-враг не слаб, как Враг, когда любовь перерастает в ненависть в сердце женщины?
  "Хотел бы ты знать сердечную надежду Лилит?"          (Иден бауэр в цвету.)Затем прижми свою голову так близко, чтобы она блестела на моей груди, прикоснись губами ко мне и слушай.
  "Сладок ли я, о сладостный Змей Эдема?          (И о навес и час!)Тогда открой свое ухо к воркованию моего теплого рта и узнай, какое дело нам еще предстоит совершить.
  Ты слышал, когда Бог сказал Адаму: (Эдемская беседка в цвету.)“Я поставил тебя хранителем всего этого богатства; Ты волен есть от деревьев сада:
  “Только от одного дерева не ешьте в Эдеме; (И о беседка и час!)Всех, кроме одного, Я отдаю по твоей доброй воле - Древо Познания Добра и Зла”.
  "О любовь моя, подойди ближе к Лилит!          (Эдемская беседка в цвету.)Своими сладкими складками обними меня и согни, И дай мне почувствовать форму, которую ты придашь мне!
  "В твоем облике я вернусь в Эдем; (И о приют, и час!)В этих кольцах я ухвачусь за это Дерево, 95И вытяну эту увенчанную венцом голову вперед за яблоко.
  Вот, Ева склоняется перед дыханием Лилит!          (Эдемская беседка в цвету.)О, как же тогда мое сердце будет жаждать всей ее крови, как пищи для своего огня!   100
  Вот, Ева склоняется к словам Лилит! - (И о беседка и час!)“Нет, плод этого Дерева, почему вы должны ненавидеть его, Или Смерть родится в тот день, когда вы его съедите?"
  “Нет, но в тот великий день в Эдеме.   105 (Эдемская беседка в цвету.)Благодаря помощи, заключенной в этом мудром Дереве, Бог хорошо знает, что вы будете такими, как Он есть”.
  Тогда Ева должна есть и отдать Адаму; (И о приют и час!)   110И тогда они оба поймут, что они обнажены, И их сердца будут болеть так же, как болело мое сердце.
  Да, пусть они спрячутся на деревьях Эдема, (Эдемская беседка в цвету.)Как в прохладе дня в саду 115Бог будет ходить без жалости и прощения.
  "Услышь, Ева, сердце мужчины в Адаме!          (И о беседка и этот час!)Из его храбрых слов, обращенных к самым храбрым: “Это женщина дала, что ты дал”. 120
  Услышь, что говорит Ева, да, прислушайся к ней, Лилит!          (Эдемская беседка в цвету.)Порадуй свое сердце словами, которые насытят его: “Это дал змей, и я съел это”.
  "О гордая Ева, прильни поближе к твоему Адаму, 125 (И о убежище и час!)Изгнанные, как звери его имени, вечно пылающим мечом.
  Знай, твой путь известен Лилит!          (Эдемская беседка в цвету.)   130Пока веселые птицы пели на твоей свадьбе, Из ее слез выросли шипы, по которым ты попирал.
  "О любовь моя, ты эдемский змей Любви!          (И о беседка, и час!)О сегодняшний день и день, который последует за ним!   135Освободи меня, любовь, - вдохни мой смех!
  - О сверкающий Змей, Смертоносный червь Адама!          (Эдемская беседка в цвету.)Обвей свою шею яркой лентой моих волос И носи мое золото и свое золото вместе!   140
  "В тот день на подступах к Эдему, (И о приют, и час!)В твоем облике я вернусь к тебе, И в моем облике на мгновение увижу тебя.
  "Но когда ты - это ты, а Лилит - это Лилит, 145 (Эдемская беседка в цвету.)В каком блаженстве, помимо слышания или видения, каждый может насладиться существом другого!
  С криками “Ева!”, “Эдем!” и “Адам!”          (И о беседка и этот час!)   150Как смешаем мы ласки нашей любви, я - в твоих кольцах, а ты - в моих локонах!
  “С этими именами, вы, отголоски Эдема, (Эдемская беседка в цвету.)Огонь возопит из моего пылающего сердца: 155”Прах он есть и в прах возвращается!"
  "И все же сегодня, ты, повелитель Лилит, - (И о беседка, и час!)Облеки меня в форму, которую я позаимствую, И позволь мне рассказать тебе о сладком завтрашнем дне.   160
  "В засаженном саду к востоку от Эдема, (Эдемская беседка в цвету.)Там, где река выходит из берегов, чтобы орошать сад, источники высохнут, а почва затвердеет.
  Да, там, где сон невесты сошел на Адама, 165 (И о приют и час!)Никто не услышит, когда штормовой ветер засвистит в розах, заглушенных шипами и чертополохом.
  Да, рядом с восточными воротами Эдема, (Эдемская беседка в цвету.)   170Там, где Бог соединил их, и никто не мог разлучить, Меч вечно вращается то в одну, то в другую сторону.
  "Что насчет Адама, изгнанного из Эдема?          (И о приют и час!)Вот! с осторожностью, подобной поколебленной тени,   175Он возделывает твердую землю, откуда был взят.
  - А как же Ева, изгнанная из Эдема?          (Иден бауэр в цвету.)Нет, но она, невеста, подаренная Богом, все же должна быть матерью всех живущих людей.   180
  - Вот, Божьей милостью, милостью Лилит!          (И о приют и час!)Во чреве Евы, от нашего сладкого завтрашнего дня, Бог сильно умножит скорбь.
  "Обними меня крепче, о Божественный змей Эдема!" 185 (Эдемская беседка в цвету.)Что может побудить тебя к большей награде, чем любовь?Обхвати и облизывай мои конечности, как я тебе говорю!
  ‘Lo! два младенца для Евы и для Адама!          (И о приют и час!)   190Смотри, милая Змея, труд и сокровище, Двое мужчин-дети, рожденные для своего удовольствия!
  Первый - это Каин, а второй - Авель: (Эдемская беседка в цвету.)Душа одного из них станет твоим братом,   195И язык твой будет лакать кровь другого".          (И о беседка и этот час!)
  СЕКРЕТ РУЧЬЯ
  Что бы ты хотел донести до моего уха, - какую тайну, о вечно шепчущая блуждающая вода?Несомненно, твоя речь будет о ней.Ты, вода, о ты, шепчущий странник,   5Какую весть ты приносишь?
  Скажи, разве Любовь не склонилась низко в этот час к твоей далекой голове-источнику И там сквозь ревнивые впалые пальцы Сказала то, что я больше всего жажду узнать, - 10Шептала кудрями, купавшимися в твоих потоках, И омывала розово-красные губы?
  Он сказал это тебе Там, где твой голос звучит громче; Но там, где он сливается с этим тихим стоном, 15Его воля повелевает, чтобы я услышал.Теперь говори, ибо в тишине нет страха, И я совсем один.
  Неужели Время еще не подарит жизни ни на один час, и я, и она   20Утолить одним поцелуем жажду воспоминаний?Скажи "ручей", чтобы Любовь не отреклась от моего служения, и птица на ветру первой сказала мне это.
  Что ты шепчешь? Нет, зачем 25Называть мертвые часы? Я хорошо помню их: их призраки обитают во многих затемненных дверных проемах с опустошенными глазами, по которым их можно узнать.Час, который должен родиться, прежде чем он сможет умереть, - Об этом я хотел бы, чтобы ты рассказал.   30
  Но выслушай, прежде чем заговоришь!Удержи, я молю, тщетное требование, чтобы, пока лабиринт все еще хранит убежище для Поиска, Мое пылающее сердце перестало искать.Будьте уверены, что Любовь предназначила для душ более кротких 35Своих придорожных местечек отдыха.
  Ручей, когда эта серебряная нить во время наводнения станет бурым потоком, Может ли какой-нибудь бастион связать твою пенящуюся корону?Разве воды не поднимутся и не разольются 40И на покрытые трещинами валуны их ложа Не упадут мертвые листья?
  Пусть ни один упрек не найдет места в речи твоей, иначе это докажет, что ты плохо излагаешь слова Любви, 45Подобно тому, как рябь на бегу твоего водоворота размыла бы совершенное изображение его лица.Я не потерплю ничего подобного.
  О, узнай и пойми, что против зла, которое причинил сам 50Любовь искала ее помощи; пока ее темные щеки и умоляющие глаза не отдали приказ; И заключенное в ее близкие сострадательные руки, мое сердце не должно было гореть и говорить.
  Ибо тогда, наконец, мы заговорили 55О том, что глаза так часто говорили зрителям Сквозь это затянувшееся молчание, чьи полувздохи нарушали только похороненную тайну, Которая с прикосновением рук и губ, отраженным от сердца, все-таки поднималась.   60
  Но сейчас она далеко; и ночные часы еще не стали для меня хриплыми, я долго смотрю из-за двери на развеваемое ветром розово-серое одеяние И розовый венец часа, который ведет к дню 65, Когда мы встретимся еще раз.
  Темная, как твоя ослепленная волна, когда полночь до краев заливает долину, - Яркая, как смех твоих ручейков, Когда рассвет дает весь свет, которого они жаждут; 70Именно так эти часы, чтобы ранить и которые спасают, - дело рук сестер Любви.
  О, сладостна грация ее изгиба, когда я опускаюсь на колени у ее ног; И сладостны ее глаза, устремленные в небеса; и сладостны   75Сгущающиеся складки ее объятий;И ее упавшие волосы, наконец, падают мне на лицо, Когда дыхание и слезы встретятся.
  Под ее укрывающими волосами, В теплой тишине у ее груди, 80Утихнут наши поцелуи и наши рыдания; Как в каком-то тихом трансе, осознавшем, Что день и ночь достигли Там полноты, И Любовь свила нам гнездо.
  И как в сумрачной роще, 85Когда прекратятся дожди, которые заставляли их долго молчать, Среди блестящих ветвей проснутся певчие птицы и запоют, Так и из наших сердец, глубоко погруженных в любовь, Пока листья трепещут внизу, вокруг, вверху, Будут вырываться трепетные ноты.   90
  Пока самые нежные слова, найденные тщетно, не вернутся к удивлению немому и глубокому, А сомкнутые губы в сомкнутых объятиях хранят тишину, Подавленную напряжением воспоминаний, - Восторженный звук, который ветер приносит снова 95, Пока все ивы плачут.
  Затем, призывая искусство, пусть память вернет Осенние Источники от многих умирающих годовалых мертвецов; и, с горечью в сердце, 100Тех самых путей, по которым сейчас мы идем порознь, Которые тогда были так близки.
  И с каждой новой мыслью Какая-нибудь нежная ласка или какое-нибудь нежное имя, произнесенное с придыханием, дадут мне понять, что она думала о том же; 105Обогатив меня каждым тоном и прикосновением дорогих небес, столь долго неизвестных, Которые наполнили мои мечты пламенем.
  Жалость и любовь будут гореть в ее прижатой щеке и лелеющих руках;110И от живого духа любви, который стоит между ее губами, успокаивая и тоскуя, Каждый отдельный вдох будет по очереди обнимать меня и ослаблять путы моего духа.
  О, преходящий, милый и родственный, 115Тогда, когда почитаемая форма и лицо наконец ощущаются в темных тесных объятиях; Вокруг которых так часто сияло ясное солнце, С насмешливым светом и безжалостной атмосферой, Во многие часы и в разных местах.   120
  Ах я! с каким гордым ростом будет пробежана жаждущая гонка этого часа; В то время как каждая сладость, которая еще только начинается, переносит бесконечную засуху любви: Сладкие руки, сладкие волосы, сладкие щеки, сладкие глаза, сладкий рот, 125Добытых по отдельности.
  И все же большинство из милых душ свяжут себя узами любви; Ибо сама страсть покоя будет веять от ее трепетных крыльев, которые касаются цели,   130Как на неизмеримой высоте Контроля Любви зажигаются люстрационные огни.
  Поэтому, когда грудь и щека теперь расступятся, от долгих объятий освободятся, -Друг на друга глядящие будут только видеть   135"Я", которому не нужно говорить: Все непрошеное, но больше нечего искать, - Одна любовь в единстве.
  О вода, блуждающая мимо, - Хотя я и говорю тебе это,   140О вода, ты, что странствуешь и шепчешь, Ты хранишь свой совет до последнего.Какие чары должна наложить Любовь на твою грудь, чтобы оттуда извлечь Свое послание?
  Нет, ты должен услышать эту историю   145О прошедших днях, - тяжкий долг жизни, который удерживает упрямое время, - прежде чем ты завоюешь твое ухо, эти молитвы восторжествуют, И твоим голосом Возлюби себя со Всевышним Почетом, раскрой тайну любви?   150
  Как обо всем этом следует рассказать? -Вся печальная сумма измученных дней;-Душевная тоска в непроходимом лабиринте; И на пустынной бесцветной земле видимое бремя остывшего солнца   155А напряженный взгляд луны?
  Увы! неужели надежда будет всесокрушающей грудью нурс'донской жизни напрасной И столь совершенной только для того, чтобы быть убитой?Или не лучше ли сладкой жажды   160Даже сейчас сердце радуется рассеянному теплу, А сила снова становится прекрасной?
  Не стоит ли подождать у двери - Часа Любви - пока мы с ней встретимся; С бестелесной формой и невидимыми ногами, 165Которые еще не отбрасывали тени, Хотя вокруг их головы начинает разливаться рассвет, Дыхание, которое делает день сладким?
  Его глаза невидимы до тех пор, пока на циферблат не падет тонкая тень   170Родиться, - да, пока линия путешествия не будет проложена До точки, пробуждающей чары, И там в более прекрасном свете, чем язык может выразить, предстанет Его присутствие.
  Его душа все еще помнит 175Те бессолнечные часы, которые прошли мимо нее; И все же он слышит безутешный крик ночи И чувствует, как ветви выжимают на его челе мокрые капли, которые, возможно, никогда не забудут, Немые слезы слепого неба. 180
  Но о! когда теперь приблизятся ее стопы, ради которых ночь и День Были долгими в томительной тоске, унесенной прочь, - Час Любви, "Когда воздух смолкнет, Запоет за дверью, и собственная лютня Любви 185Затрепещет в страстном объятии".
  Ты знаешь, ибо Любовь сказала тебе на ухо, о ручей, как скоро эта песня запоет своей сладкой мелодией.О, скажи мне, ибо мои губы холодны,   190И в моих жилах стареет кровь, даже когда я прошу о милости.
  Итак, в этот час успокоенных Вздохов, будем ли мы рядом с этим Каменным полем благодарить за милость; в то время как в твоем зеркале, показанном 195, Мягко лежит двойственный образ, Пока мы не поцелуемся, и каждый в глазах другого будет изображен совсем один.
  Все еще молчишь? Неужели никакое искусство Любви не может тогда растрогать твою жалость? Нет,   200Пусть к тебе не приходит ничто, что владеет им. Пусть счастливые влюбленные не разлучаются с тобой; пусть даже такое печальное и бедное сердце, какое ты отверг сегодня.
  Сегодня? Lo! наступила ночь.   205Долина тяжелеет от какой-то пелены, поднимающейся с земли или падающей, чтобы сделать землю бледной; И все замирает для глаз и ушей, Пока ночной ветер не встряхнет тень, как Страх, И каждую затаившуюся перепелку.   210
  Ах! с более холодной волной, с более смертоносным ветром должен настать час, Когда твое сердце, любовь моя, позовет меня домой.Между устьями низкой пещеры В ту ночь плещутся воды,   215И темные губы немы.
  Но там стоит "я" Любви, И с далеко простертыми усталыми крыльями Жизни, И с глазами Смерти, от которых вода стонет, Собирает воду в свою руку:   220И те, кто пьет, ничего не знают ни о небе, ни о Земле, но только о любви в одиночестве.
  О, отрешенное от души лицо вдали, - О, той ночью это было, но сейчас!Так что даже у этого ручья даже я и ты   225Через жаждущие губы должна исходить благодать Любви, И в зоне этого высшего Объятия должны быть ноющие грудь и лоб.
  О, вода все еще шепчет сквозь тьму в мои уши, - 230Как и моими глазами, не так ли теперь и с ее? -Мои глаза, которые добавляют к твоему холодному источнику, Тусклой воде, бурлящей блуждающей воде, Этот скрытый прилив слез.
  НА МЕСТЕ ТУТОВОГО ДЕРЕВА
  Посажен У.М. Шекспир; срублен преподобным Ф. Гастреллом
  Это дерево, упавшее здесь, не имело общего рождения или смерти с себе подобными. Облеченный избирательными правами сын мира, Который нашел древо Жизни и Познания единым, водрузил его здесь, более хрупкое, чем его лавровый венок.Разве негодяй, под чью руку она попала, не достигнет 5-горанга, также не станет высшим невредимым?Lo! Шеппард, Терпин, взывающие черным языком к бесформенному дыханию этого мерзкого вора!
  Мы поищем в твоем словаре, Шекспир! откуда почти, И только откуда, будет открыто какое-нибудь имя 10этого глухого труженика, у которого не хватает ушей, чтобы уловить музыку сфер; Чья душа теперь превратилась в падаль, слишком ничтожную, чтобы уступить призраку девятый надел портного.
  ВНИЗ ПО ТЕЧЕНИЮ
  Между Холмскотом и Херсткотом ветер достигает реки, Шепчущие деревья принимают бриз, Рябь прохладная и добрая: С любовью тихо шепчутся у берегов, 5С веселым журчащим смехом, С обнаженными белыми руками, чтобы управлять веслами, Первого мая прошлого года.
  Между Холмскотом и Херсткотом река до краев залита дождем, 10По близко сходящимся берегам и раздвигающимся берегам, То близко, то снова далеко: С прощальными слезами, превращенными в улыбки, С обещаниями скорой встречи, Со всеми сладкими клятвами, которые соблазняют, 15Первого июня прошлого года.
  Между Холмскотом и Херсткотом река покрыта пеной, "Под дрожащими облаками, которые висят саванами, И заблудшими ветрами, рвущимися домой": 20Лет С младенческим плачем у груди, С заблудшими шагами бездомных, С блужданиями, заставляющими содрогаться от страха, - таков первый день мая в этом году.
  Между Холмскотом и Херсткотом   25Летняя река течет с удвоенным полетом лун ночью и глубоким покоем лилий:О чудо! под белым звездным небом луны белый лик не луны,   30С лилиями, вплетенными в спутанные волосы, первого июня этого года.
  Между Холмскотом и Херсткотеей была отдана трот и разделена, От доверия сердца одна жизнь превратилась в две, 35Две потерянные жизни взывают к небесам: Спокойные берега простираются навстречу небу, свежескошенные луга, Дорожки для сбора урожая радостного июля, Милая дорога для школьников.   40
  ОБЛАКО, ОГРАНИЧИВАЮЩЕЕ
  День темен и ночь Для того, кто хочет исследовать их сердца; Нет облачных губ, которые будут петь утреннюю песню при свете: Только, глядя в одиночестве, 5ему видны дикие тени, Глубоко под глубоким Неизвестным и высотой над неизвестной высотой.И все же мы говорим на ходу: "Кстати, странно думать, 10Что бы нам ни нужно было узнать, Однажды мы это узнаем".
  Прошлое закончилось и улетучилось; Названное новым, мы называем его старым; О нем рассказывали какую-то историю, 15Но от мертвых не приходит ни слова; Есть ли они вообще, Или как связанные, или как свободные, Или они тоже были нами, Или каким заклинанием они ускорились.   20И все же мы говорим на ходу: "Кстати, странно думать, что когда-нибудь мы узнаем все, что нам нужно узнать."Что с сердцем ненависти, 25Которое бьется в твоей груди, о Время?- Кровавая борьба с самого расцвета И мука ожесточенных споров; Война, которая сокрушает своих убитых, И мир, который перемалывает их, как зерно, 30И глаза, напрасно устремленные в безжалостные глаза Судьбы. Все же мы говорим на ходу: "Странно думать, кстати, Что бы там ни было, 35Однажды мы это узнаем.’Что с сердцем любви, которое кровоточит в твоей груди, о Человек? - Твои поцелуи вырваны из-под клыков, которые насмехаются над ними;   40Твои колокола, растянутые до звона, Твоя надежда, которую развеивает дуновение, Твои горькие одинокие прощания и их пустое эхо?И все же мы говорим на ходу: 45‘Кстати, странно думать, что когда-нибудь мы узнаем все, что нам предстоит узнать."Небо безмолвно склоняется над морем, Утомленное всеми своими крыльями;50И о! песня, которую поет море, остается вечно темной.Наше прошлое начисто забыто, Наше настоящее есть и его нет, Наше будущее - запечатанный рассадник, 55И что между ними мы? - Мы, которые говорим на ходу: "Между прочим, странно думать, что когда-нибудь мы узнаем все, что нам предстоит узнать". 60
  КРЫЛЬЯ ЗАКАТА
  Сегодня вечером этот закат расправляет два золотых крыла, рассекая западное небо; он тоже окрылен ветром и криками птиц; как будто последний час дня в кольцах напряженного полета должен умереть.?5
  Залитые пламенем Солнца, возвращающиеся домой шестерни покачиваются над верхушками голубятен; И тучи скворцов, прежде чем они успокоятся с наступлением дня, Опускаются, шумные, как мельничные воды, в дикой игре, По очереди в каждой роще: 10
  Каждое дерево в глубине души принимает разгром пререканий, - Если бы не жужжание внутри, Вы не смогли бы отличить скворцов от листьев; Затем один мощный взмах крыльев, и рой взлетает со всем своим шумом.   15
  Именно так часы Надежды, в вечно стремительном полете, Стремятся Ко многим убежищам; С первым рассветом она засмеялась, и последний Свет все еще горит вокруг нее; которая, несмотря на всю длину ночи, должна прийти к концу.   20
  И вот бесчисленные грачи собираются Вместе, плывут и парят, В то время как на закате дня, подобно звону колокола, они, кажется, взывают К сердцу: Прощай, Больше не надо, прощай, больше не надо!   25
  Разве Надежда не украшена оперением, как огненный дротик?И о! ты умираешь в день, Когда уходишь, Должна ли она тоже уйти, И Печаль складывает такие крылья на сердце, Что они не улетят?   30
  МОЛОДАЯ ДЕВУШКА
  Даже как плачущее дитя, Убаюканное хранящейся в нем любовью, Мое горе отступает и спит.Да, это Любовь несет мою душу на своих распростертых крыльях,   5Которые дни иначе измучили бы своими бесконечными изводами.Чтобы ускорить это, он обращает взор внутрь и придает мягкость твоему лицу, дитя мое.   10Как в позолоченной комнате блистает среди храбрости Какой-то дикий цветок, своим нежным безмятежным цветением напоминающий лесные деревья, 15В тени которых он находился, И воду, и зеленую траву: - Именно так, "среди застарелой Любви, заключенной в тюрьму городом, Ты прикасаешься ко мне с благодарностью,   20Подобно благотворному дыханию Природы: Сердце Твое не ожесточается в гордыне и не возлагает на себя бремя, не принадлежащее ему самому.Не умеешь ты затворять   25Любовь в своем сердце, Не умеешь казаться более нежной, Менее, чем ты есть на самом деле.Ты не держишься особняком в молчании, когда твои радости 30Больше всего жаждут обрести голос.Пусть гордое русло реки, встряхивающее своей гривой и чавкающее, Бежит между мраморными берегами При свете множества фонарей, 35В то время как весь ил и сырость забитых путей города Сделают его своим местом стока.
  Скорее маленький ручеек Для меня; который, едва слышный, 40Шепчет цветку, своему другу, как слово.Робкая странствующая птичКа из чистого напитка, который течет, берет всего одну каплю и улетает.   45
  БОЛЕЕ ПОЗДНИЕ СТИХИ
  
  ПРОЩАНИЕ
  Я успокаивал и жалел тебя: и что касается твоих губ, Улыбка, слово (верное руководство к любви, которую трудно скрывать!) - Вот и все, что у меня было.
  Как мальчик-сирота, которого, сильно огорченного, 5Нежная женщина встречает у дороги и забирает его к себе домой, - так и ты прижал к своей груди мой образ: чистую обитель! Это была всего лишь мечта девственницы. Это сердце дарует тебе уважение и благочестие 10И дружелюбие, но оно бедно любовью.
  Нет, я не для тебя. Ты слишком новый, я слишком стар для старого проторенного пути.Печали не те, что терзают нас двоих: 15Меньше, чем я желаю, больше, чем я надеюсь, я всегда сердцем и душой привязан к тебе.Тебя слишком много для меня, и в то же время недостаточно.
  Сердце лучше и свежее моего 20Быть может, ты встретишь прежде, чем узнаешь о твоей юности; Или, обманутый присущим тебе стремлением, Ожидающий жизни, быть может, ты состаришься.Возможно, придет время, когда я смогу признать, что для меня было бы лучше, 25Чтобы ты помогал мне на крутом и неровном пути.
  ЛИСТ
  ЛЕОПАРДИ
  ‘Оторванный от родительской ветви, Бедный увядший листок, Куда ты теперь?’‘Я не могу сказать.Пострадал от бури дуб, на котором я вырос и с которого упал.   5Непрестанно изменчивый, зефир и ураганы С того дня повелели мне Бежать Из самых глухих лесов на равнину, С самых высоких холмов на равнину10Куда несет меня ветер, Я иду без страха и печали: я иду туда, куда идет каждый, - Туда, Где лист розы и лавровый лист". 15
  Зима
  Каким большим кажется этот дрозд на голом терновом дереве!Рой таких три с небольшим месяца назад спрятался в листве и не дал никому об этом знать, кроме вспышки их менестрелей.Белые хлопья тут и там - снежная лилия 5вчерашнего инея - сохранились на наших обнаженных клумбах; И вместо цветка розы на темнеющей плесени поблескивает голодная красная грудь. Ни цветка, ни пчелы.Течение колышет скованную льдом осоку: Пощипанные в ванне голые камыши один за другим 10Сверкают на солнце каждый своим цепляющимся бриллиантом: "Под ветрами, которые в качестве суверенного обещания этой зимы пригонят огромные королевские мачты к краю океана и оставят мемориальных лесных королей поверженными.
  ВЕСНА
  Загон для ягнят в новый год усеян мягким мхом, И в выдолбленном стоге сена сбоку от него пастух лежит теперь по ночам, не спуская глаз с мучительного крика овец в темноте и холоде.Молодые грачи пищат среди густого карканья старых:   5А возле безлюдных берегов ручья, на земле, По ее весеннему крику находят гнездо мурхены, Где на осушенных поймах красуются свои ноготки.
  Холодны порывы ветра, перед которыми съеживаются пастбища, И охлаждают течение, где растет молодой тростник, 10Зеленый и близкий, как молодая пшеница на суше: И все же здесь кукушка и кукушечий цветок предвещают близкий час сердечной весны, Чье дыхание успокоит вас, как рука вашего любимого человека.
  БЕЗВРЕМЕННО ПОТЕРЯННЫЙ
  ОЛИВЕР МЭДОКС БРАУН. РОДИЛСЯ В 1855; УМЕР В 1874
  На пейзаж своей грядущей жизни взирал высокоодаренный юноша и находил его прекрасным: там были высоты труда, потоки похвал.Какая дружба, какие желания, какая любовь, какая жена? - Все впереди. Пышный весенний прилив был в изобилии   5С приближающимся солнцестоянием; и жаркий воздух несет в себе летнюю сладость и осенние огни; -Легкость сердца, наполненного совершенной силой для борьбы.
  Поднялся туман: мы больше не видим юношу: Видит ли он дальше и стремится ли дальше? И пусть мы, 10Запоздало пошатнувшиеся, измученные этим миром, найдем его молодую сильную руку, которая поможет нам взобраться на этот берег?Или, вторя "No More" и "Nevermore", Ночь должна быть нашей и его? Мы надеемся: а он?
  ПРОЗЕРПИНА (АНГЛИЙСКИЙ)
  (ДЛЯ КАРТИНКИ)
  Вдалеке свет, который приносит холодное веселье На эту стену, - одно мгновение и больше не допущен к дверям моего далекого дворца.Вдали цветы Энны от этого унылого плода, который, попробовав однажды, должен пленить меня здесь.   5Далеки те небеса от этой татарской Серости, от которой у меня мурашки по коже; и далеки, как далеки Ночи, которые будут, от дней, которые были.Я кажусь далеким от самого себя, и мысли мои странствуют, и я прислушиваюсь к знаку: 10И все же какое-то сердце тоскует по какой-то душе (Звуки которой мое внутреннее чувство охотно доносит, Непрестанно бормоча): "Горе мне за тебя, несчастная Прозерпина!"
  ПРОЗЕРПИНА (ИТАЛЬЯНСКАЯ)
  (PER UN QUADRO)
  Lungi è la luce che in sù questo muroRifrange appena, un breve istante scortaDel rio palazzo alia soprana porta.Lungi quei fîori d’Enna, O lido oscuro,Dal frutto tuo fatal che omai m’è duro.   5Lungi quel cielo dal tartareo mantoChe qui mi cuopre: e lungi ahi lungi ahi quantoLe notti che saran dai di che furo.Lungi da me mi sento; e ognor sognandoCerco e ricerco, e resto ascoltatrice;   10E qualche cuore a qualche anima dice,(Di cui mi giunge il suon da quando in quando.Continuamente insieme sospirando,) -Oimè per te, Proserpina infelice!’
  LA BELLA MANO (АНГЛИЙСКИЙ)
  (ДЛЯ КАРТИНКИ)
  О прекрасная рука, да пребудет твое сладостное "я" в той твоей чистой и подобающей стихии, Откуда прежде родилось высокое пришествие Леди Любви, и бесконечные огни зародились из волны: - Даже когда ее Возлюбленные приносили ей свои подношения, 5Для тебя они несут украшенные драгоценностями дары; в то время как каждый смотрит на эти губы, из которых изливается музыка- источник речи и большего блаженства, чем может желать человек.
  В королевском мудром кольце и браслете, Цветок собственной девственности Венеры, 10Иди, сияй среди своей сестринской милой группы; В девичьей беседе Оставайся Всегда белой и нежной; пока ты не станешь, о рука! сердце в руке влюбленного.
  LA BELLA MANO (ITALIAN)
  (PER UN QUADRO)
  O bella Mano, che ti lavi e piaciIn quel medesmo tuo puro elementoDonde la Dea dell’ amoroso awentoNacque, (e dall’ onda s’infuocar le faciDi mille inispegnibili fornaci): -   5Come a Venere a te l’oro e l’argentoOffron gli Amori; e ognun riguarda attentoLa bocca che sorride e te che taci.
  In dolce modo dove onor t’ inviiVattene adorna, e porta insiem fra tante   10Di Venere e di vergine semblante;Umilemente in luoghi onesti e piiBianca e soave ognora; infin che sii,O Mano, mansueta in man d’amante.
  FRANCESCA DA RIMINI
  ДАНТЕ
  Когда я нашелся с ответом, я начал: ‘Увы!Сколько сладких мыслей и как сильно желали эти двое отправиться к печальному перевалу!"Затем повернулась к ним, как к тем, кто хотел бы спросить, И сказала: "Франческа, эти твои муки 5Вызывают слезы жалости и горя, которые они внушают. Но скажи мне, в пору сладких вздохов, когда и каким образом Любовь научила тебя Так, что он в твоих смутных стремлениях сделал тебя мудрой?" Затем она обратилась ко мне: "Нет большего горя, 10Чем воспоминание о счастливых днях в страдание; и это знает твой проводник.Но если первые намеки на нашу печальную любовь могут принести тебе здесь утешение, То и я буду таким же, как тот, кто плачет и говорит.   15Однажды мы читали, чтобы развлечься и развеселиться, О Ланселоте, о том, как он находил Любовь тиранической: Мы были одни и ничего не боялись.Наши глаза были сведены вместе, когда мы так часто читали, и все равно наши щеки бледнели и пылали;   20Но нас покорил один-единственный момент.Ибо когда мы читаем об этом великом любовнике, о том, как он целовал улыбку, которую так жаждал завоевать, - Тогда тот, кого ничто не может разлучить со мной отныне и навсегда, целовал мои трепещущие губы.   25Галахальтом была книга и тот, кто написал: В тот день мы больше не читали в ней. "При рассказе этой истории, пока одна душа произносила ее, другая плакала: боль была такой прискорбной, что я был схвачен, как смерть, в обмороке, 30И даже когда падает мертвое тело, я падал.
  ЗА "СВЯТОЕ СЕМЕЙСТВО" МИКЕЛАНДЖЕЛО В НАЦИОНАЛЬНОЙ ГАЛЕРЕЕ
  Не переворачивай страницу пророка, о Сын! Он знал
   Все, что тебе пришлось выстрадать и что ты написал.Еще не пробил час твоего познания. Бесконечно
   Печали, о которых должно сожалеть твое мужество, И ужасное знакомство с твоим горем. Этот ключ 5
   Духи твоего скорбного служения смотрят через тебя и прокручиваются в тишине. Для этих вещей
   Ангелы пожелали заглянуть внутрь.
  Еще до того, как Эдем взмахнет огненным мечом, -
   Ее Древо Жизни не преобразовано: чье печальное Древо 10Знаний еще не выросло на Голгофе
   Должен уступить своему Искусителю, - Ад, умерший раньше всех на Земле, смирится, - и все же, о Сын и Владыка,
   Семя женщины поражает голову змея.
  
  "СВЯТОЕ СЕМЕЙСТВО" МИКЕЛАНДЖЕЛО
  LA PIA
  (ДАНТЕ)
  ‘И когда на земле снова услышат твой голос, И ты отдохнешь с долгой дороги, - вслед за вторым духом сказал третий,-Вспомни меня, кто я - Ла Пиа. МеСьена, я Маремма, сделанная, разобранная.   5Он знает это в своем сердце - даже он, с чьим драгоценным камнем я была обвенчана.
  ПРЕЛЮДИЯ НЕВЕСТЫ
  "Сестра, - сказал деловитый Амелотт вялой Алоизе,-На твоей свадебной дороге пшеница изгибается так, что слышен топот твоей лошади, И полдень замирает из-за жары". 5
  Амелотта рассмеялась, глядя на солнце, Но там, где стены, обтянутые длинной парчой, были прикрыты, как у человека, который боится уединения в тени.   10
  И даже в тени было достаточно света, чтобы полностью перекрыть покой в комнате для переодевания невесты, которая была похожа на внутреннюю алтарную нишу, которую полумрак обогатил поклонение.   15
  В нагроможденной нише окна свет менялся в приглушенных отражениях от шкатулок для духов из кованого золота и драгоценных камней, которые не могли вместить волосы невесты 20
  Все вместе: и с изящно изогнутой лютней, которая теперь, При внезапном появлении Амелотты, Была каким-то неосознанным образом занесена И сотрясала в такт музыке спертый воздух. 25
  На фоне ореола решетчатых окон подружка невесты подставила солнцу свою грудь; Затем повернулась к зеркалу, высокая и свободная, и изящно поправила набедренный пояс на груди.   30
  Пояс был серебряным, а застежка - ромбовидными подлокотниками; Мир зеркальных переливов, создаваемых солнечными лучами, Которые заливали румянцем ее руки и согревали ступни.   35
  По меньшей мере час Алоиза, с драгоценностями в волосах, в белом платье, как и подобает невесте, расшитом серебром по бокам, Сидела так отчужденно, словно хотела спрятаться.   40
  На ее груди, которая лежала неподвижно, был жилет из богатой ткани, полностью усыпанный мелким жемчугом; у горла застежки были из шевезейля и мантелета.   45
  Ее руки были сложены на коленях с раскрытыми ладонями: казалось, в ней виновата сама жизнь: под опущенными бровями суровая мысль делала полдень тяжелее.   50
  Долго сидела она молча; а потом подняла голову с таким придыханием, что, когда она набирала в грудь воздуха, чтобы заговорить, оно разгорелось так сильно, что запылало в скулах, но сосало сердце - пульс был холодным и слабым.   55
  (О, соберитесь вокруг нее сейчас, все последние сезоны ее страха, - Больные весны и смертельно холодное лето!Для полета твои парящие крылья раскрываются, Ибо сейчас твой секрет будет раскрыт.   60
  Вы, множество солнечных лучей, пронзенных стрелами устрашающего пламени, - Изможденные лунные лучи, которые, подобно часовым, проносятся мимо с железным звоном колоколов, - Обернись и твори свои заклинания!)   65
  ‘ Сестра, ’ сказала Алоиза, ‘ я давно хотела тебе кое-что сказать, но не могла. Но сначала помолитесь немного, преклоните свое сердце, и я скажу вам сейчас". 70Амелотта удивлялась глазами; Но сердце говорило ей: "Дорогая Алоиза хотела бы, чтобы я помолилась, потому что благоговейный трепет, который она испытывает сегодня, должно быть, требует больше молитв, чем она может произнести". 75Итак, Амелотта откинула одеяло, которым были прикрыты ее ноги, И опустилась на колени - за сумраком арраса и тусклым ароматом горячего окна, - Там, где был день. тишина в комнате80"Королева Мария, услышь, - сказала она, - и скажи Иисусу Господу Христу, что новая радость этой невесты, которую Он дарует, Новая радость многим министрам, И с ней связано много печалей".   85Невеста повернулась в своем кресле, спрятала лицо в спинке и обхватила свои локти, украшенные жемчугом.Ее руки, и она еще не могла начать, но, содрогнувшись, произнесла: "Урселин!"   90Она была очень слаба; прижав руку к горлу, она провела рукой По ковру, как будто у нее отнялось сердце, И сидела с закрытыми глазами, немая и бледная.   95Амелотта все еще стояла на коленях, как она стояла на коленях, чтобы помолиться.Решив, что ее сестра упала в обморок, она сначала подумала, что пришла какая-то помощь; но Алоиза раскачивалась, как обезумевшая.   100Она бы раздвинула решетку пошире, чтобы впустить хоть какой-нибудь ветерок; Но, заметив, что ни один листик ни разу не коснулся наружного окна, ей показалось, что это не принесет больше запаха и тепла.   105Поэтому она сказала только: "Алоиз, сестра, когда это случалось - когда невеста заболевала или говорила, боясь опозориться, - когда первой произносила имя жениха?"110
  Птица закончила свою песню и умолкла, когда заговорила невеста. Наконец она сказала: ‘Имя такое же, как и вещь: Грех не имеет второго крещения, И стыд - это все, что может принести стыд.   115
  ‘В самых разных местах я бы давно сказал тебе это; Но меня охватила слабость или лихорадка, похожая на припадок. Бог не допустил бы, чтобы я изменил этим твои глаза. 120
  И все же однажды я заговорил, если бы ты только слышал: В тот раз мы бродили все солнечные часы, но сбились с пути, когда стемнело, и так пролежали всю ночь, укрывшись сеном.   125
  Наконец мое лицо было скрыто; итак, получив Божий намек, я ненадолго остановился; но придвинулся ближе к тому месту, где ты лежал, и стряхнул страх, И быстро прошептал тебе на ухо 130
  ‘ Кое-что из всей этой истории. Сначала я лежал и кусал себя за волосы Из-за тягостного молчания, которое ты хранил, пока, когда твое дыхание стало долгим и глубоким, я не понял, что ты спал.   135
  Луна была закрыта, но звезды сияли до самого утра.Проснувшись, ты сказал мне, что я был тебе во сне, - что все действительно казалось странным, - но что это был сон. 140
  ‘Я знал Божью руку и мог бы промолчать.После той ночи я хранил молчание и позволил записи набухать: до сих пор есть еще многое, что нужно рассказать, плохо это или хорошо.   145
  Затем она сделала паузу, усталая, с пересохшими губами. Откуда-то извне припадками доносился глухой звук - оттуда, с подвесного теннисного корта, резвилась свита жениха.   150Комната была неподвижна в пыльном сиянии, сквозь нее не доносилось ни звука, кроме щебета птицы в клетке, который прилетал и затихал: и если она шевелилась, можно было услышать шорох одежды Амелотты.   155Сказала Амелотта: ‘Эта случайная ночь была ночью позднего лета в прошлом году! Какую тайну, ради всего Святого, хранишь ты с тех пор? Мария небесная!О чем это ты говоришь?   160‘Мария и Христос! Чтобы, когда это будет сказано, ты не был склонен к гневу, - Эта молитва заранее! Как она ошибается, посчитай такое горе, как у нее, От которого дни превращаются в годы!"   165Она склонила шею и, сказав это, осталась стоять на коленях, чтобы услышать; А затем, поскольку напряженная мысль требует покоя, прежде чем она поймет, затемнила зрение руками.   170Поэтому, когда ее сестра наконец заговорила, Она не увидела боли ни во рту, ни в пристыженных глазах, но отметила дыхание, которое сопровождалось вздохами, и паузу для ответа.   175Такова была печальная прелюдия невесты: "В монастыре, где я жила девушкой почти до своего женского совершеннолетия, у меня были только проповеди о Руде и Авесе, рассказанные в уединении" 180, на которые я могла потратить свое сердце; и у моей руки было только утомительное умение изображать шелковые одежды на лице Христа, или длинную яркую поросль волос Марии, или гнев сатаны.   185"Итак, когда, наконец, я ушел, и ты, дитя, неведомое прежде, Пришел занять место, которое я покинул, - Мои конечности, после такой пожизненной кражи жизни, могли быть лишь немного ловкими" 190Во всем, что доставляет удовольствие благородным женщинам: я не выучил ни слова из юношеских речей, Не смотрел на игры воинов, Не дрессировал гончую, не правил лошадью.   195‘Кроме того, повседневная жизнь под Солнцем поначалу заставляла меня сдерживаться.К тебе это пришло сразу; ко мне это подкралось с паузами робко; Я не такой беспечный и сильный, как ты.   200И все же моим ногам нравились танцы, Песни шли к моему голосу, музыка заставляла меня дрожать и плакать; И часто всю ночь напролет мне снились сны, которые я старался сохранить.   205"Но хотя я не любил святыни, слышать, как их презирают, причиняло боль, - Это было мое детство; а эти дамы были просто названы именами святых и назначены на дни святых для игр.   210И иногда, когда мой отец отправлялся на охоту со своими шумными друзьями, я не осмеливался принести ему выпить, По своему обыкновению, из стремени, Потому что они так шутили и смеялись.   215Наконец, однажды мои братья сказали: “Девочка не должна так расти, Принеси ей дженнет, она будет ездить верхом”.Они помогли мне взобраться в седло, и я старался смеяться вместе с ними и держаться на их стороне.   220Но тормоза были грубыми, и на нашем пути в тот день были крутые изгибы: мой конь сбросил меня; и я вернулся домой на мужских плечах, измученный, В то время как погоня шла по следу.   225Нашего распутного отца (а он единственный из всех домочадцев умел обращаться с пиявками) не было дома, когда я вернулся домой. Я ворочался и пролежал, охваченный тоской, весь день.230Ибо прошел день, прежде чем кто-то вспомнил, что на охоте появился молодой лорд, которого она назвала лонг Бредамон из жрецов, чье искусство (по ее словам) могло бы сослужить мне хорошую службу.   235Я велел им искать и призвать его;но задолго до этого погоня рассеялась, и его не нашли. Поэтому я лежал все в том же изнуренном состоянии, пока не наступила ночь.   240Была глухая ночь, и было около двенадцати, когда конский топот наконец огласил эхо двора: к тому времени мое лихорадочное дыхание стало прерывистым От боли, которую я едва мог выносить. 245Моя любящая няня, сидевшая у моих ног, тихо поднялась, держа в руке пламя лампы, чтобы оно мимоходом не разболело мои разгоряченные веки; И она тихо ушла, ради меня.   250Вскоре вернувшись, она привела юношу, о котором они говорили. Он казался кротким,Но добрые рыцари наделили его отвагой.Отчасти он был сродни нам и нес наш щит, но с заграждением поперек.   255"Теперь я вспомнил, что видел его лицо и слышал, как его хвалили за знание литературы и медицины, видя, что его юность была взращена на знаниях священников, как и мои собственные".   260Здесь голос невесты не ослабел, но своей внезапной паузой она, казалось, ожидала вопроса; или же (хотя в этом и не было особой необходимости) это было сделано для того, чтобы напомнить ей о прошлом.   265
  Ее мысль, давно застоявшаяся, расшевеленная речью, Вызвала у нее болезненный отвращение; Как если бы ты опустила пальцы в Зеленую маску бассейна, - там, где они были, между ними черна обнаженная глубина.   270
  Амелотта стояла на коленях; ее лицо было закрыто руками, Как и на протяжении всего рассказа; Белизна ее лба ничего не дала бы сказать, если бы она была бледной.   275
  Хотя решетка была опущена, ветра не было; жара была настолько спадающей, что Амелотта услышала далеко внизу плеск собаки, плавающей во рву.   280
  Несколько минут назад два грача с трудом добрались до гнезд, венчавших старинные ясени. Сквозь снова бьющийся свет казалось, что они разрывают воздух своим густым карканьем. 285
  Но в остальном, это было в полдень, абсолютная тишина; вся, От поднятого моста и охраняемого бра до утопающих в зелени приятных местечек, где длинное озеро было белым от лебедей.   290
  Амелотта не произнесла ни слова и ни разу не пошевелилась, но почувствовала на своем лице между ладонями ее собственное горячее дыхание И молча оставалась на том же месте.   295
  Алоиз совсем не слышал звуков снаружи. Она услышала внутренний голос (прошедшая помощь повиновалась), Который, возможно, не ослабевал и не останавливался, Но убеждал ее, пока не будет сказано все.   300
  Поэтому она заговорила снова: "В ту ночь мало что можно было сделать: мою ногу, которую держала в руках моя няня, Он тщательно перевязал бинтами И для моего отдыха отдавал строгие команды.   305"Я проспал до полудня, но сон был тяжелым, с сновидениями: весь тот день мой бок затек и перехватывало дыхание; на следующий день меня охватила невыносимая боль, и я был близок к смерти.   310‘Жизнь боролась, Смерть требовала меня как своего, Дни и ночи напролет; но теперь, вернувшись, добрый отец заботился обо мне. И все же я постоянно вспоминал юношу, о котором говорил.   315Ибо он приходил с моими братьями, Чтобы остановиться у моего ложа И прижимать мои глаза к своим, Проверяя мой пульс; или же в одиночестве, Чтобы посидеть и посмотреть, пока я издаю стоны.   320(Иногда я знала, что он дежурит по ночам, Потому что мои женщины укладывали густой тростник для его стальных ботинок.)На протяжении многих дней эта боль использовала жизнь, которую Бог не позволил бы мне потерять.   325Наконец, с помощью моей доброй няни я снова смог выйти на улицу; И все же, как человек, который размышляет или скорбит, я встречал его В полдень и по вечерам, Ленивыми ногами сбивая листья.   330"День, когда я впервые гулял один, был поредел от травы и листьев, И все же это был прекрасный день в году:последний крик птицы над моим ухом ослабил мой разум, он был таким ясным.   335Слезы жгли мне глаза.Я сел, обрадованный, И заплакал; но остановил внезапный поток слез, потому что шаги замедлились; Это тот юноша прошел мимо меня, низко кланяясь.   340
  Он прошел мимо меня, не сказав ни слова; но когда по прошествии по меньшей мере часа, перечитывая ту же самую тайну, он увидел, что я все еще стою под деревом, Он заговорил и усадил его рядом со мной. 345
  "Мало мы говорили; ни одно сердце не слышало даже того, что говорилось внутри; И, пробормотав что-то на прощание, я вскоре поднялся; но затем в осенний полдень Мой слабый мозг закружился, как в обмороке.   350
  Он заставил меня сесть. “Кузен, я скорблю, что твоя болезнь останется с тобой”.“Я бы хотел, - сказал я, - чтобы ты так горевал. Я устал больше смерти от этого отвратительного умирающего года”. 355
  Он ответил: “Если твоя усталость нуждается в лекарстве, у меня есть одно и я могу дать тебе его.Я пристально посмотрел: ”Что послужит этому, будьте уверены, - сказал я, - я сделаю“. 360
  Он быстро продолжил: - Это был Кюре, которого он никогда не называл никому из наших родственников, чтобы они не поскупились на его благосклонность из-за какого-нибудь глупого намека на колдовство или волшебство в нем: 365
  - Но если бы ему позволили прийти в мою беседку той ночью (по его словам, мои женщины все еще прислуживают мне, пока он остается там), он мог бы тайно научить меня лекарству.   370
  ‘ Я попросил его прийти той ночью. Он пришел; Но в его речи мало говорилось об исцелении или болезни, только о страстной, неистовой Любви, которая взывала к Богу свыше.   375
  ‘ Удивлялись мои женщины, наклоняясь ближе ко мне. В моем собственном сердце, я думаю, не было большого удивления.Я не осмеливался слушать, но все же слышал его сбивчивую речь, слово в слово.   380
  - Сначала он попросил у меня прощения - за всю остальную суматоху. В конце концов, он молчал, глядя, как я шаркаю ногами по камышу. Странный быстрый жар Заставил всю кровь моей жизни сойтись воедино.   385
  И вот! Я любила его. Я только сказала, что, если он оставит меня тогда, Его надежда может предсказать какое-то будущее.Его горячие губы ужалили мою руку: наконец, мои девицы поспешно увели его". 390
  Невеста перевела дыхание, чтобы остановиться; и перевела взгляд туда, где стояла на коленях Амелотта, - золотые волосы на ее спине все еще были распущены во все нити, - след ее неподвижной тени был четким и черным.   395
  То, что она слушала, не видя ничего, переросло в тайный страх; и теперь, когда единственный звук, который она должна была отметить, тоже оставил ее в покое, она испугалась, как дети в темноте.   400
  Ее пальцы почувствовали, как стучит кровь в висках; Затем пришла та мозговая тошнота, от которой хочется кричать и что-то бормотать; И, зажатое между ее ладонями, дыхание было влажным, как у смерти.   405
  Ее руки одновременно опустились; но когда она, задыхаясь, увидела свет, к ней вернулось здравомыслие. Она бы помолилась, чтобы изменить те слова, которые все еще остаются за кадром, но чувствовала, что это бесполезно.   410
  Поэтому она встала и, отойдя еще дальше к архонту окна, сидела там, вся поглощенная мучительными сомнениями, и снова наклонилась послушать в немом замешательстве.   415
  Но Алоиз все еще медлила. Тут Амелотта каким-то образом обрела дар речи из-за оцепенелого страха, окутавшего ее душу. Тихо, но отчетливо она сказала: "Говори, сестра, ибо я слышу.420
  Но Алоиза вытянула шею и воззвала к Богу: ‘Рассуди, Боже‘, между ней и мной сегодня!Она знает, как трудно это сказать, но не упустит ни единого слова.425
  Ее сестра хранила полное молчание. Затем снова: - "Только не она, боже милостивый!"Тыбудь моим судьей, к Тебе я взываю! ’ Она замолчала, ударившись лбом о стену. - Есть ли Бог, - спросила она, - вообще? 430
  Амелотта содрогнулась душой, Но промолчала. Пауза на этот раз была долгой. Наконец Невеста крепко прижала руку к боку, дрожа от стыда и гордости 435
  Яростным усилием произнесла: "С той ночи мы часто встречались по ночам: В ту ночь его страсть могла только бушевать: В следующую я не знала, какой грации жаждали его губы, но я знаю, что отдавала.440
  Там, где сидела Амелотта, весь дневной свет и тепло были настолько на ней, что при солнечном свете это казалось самым непристойным из того, что можно было сказать.   445
  Она расспросила бы больше и узнала бы всю правду в самом худшем ее проявлении, но промолчала, просто от стыда. Донеслись только эти слова: ‘Сестра, ты не произнесла его имени.450
  ‘ Сестра, ’ сказала Алоиза, - ты знаешь это имя. Я сказала, что он в некотором роде наш родственник.Ожидая титула, который он мог бы завоевать, Они назвали его лордом Урселином.455
  Имя жениха, которое я часто слышал в этой ужасной истории, Было для нее таким же ужасным, как и ее собственный голос, обращающийся к тебе.   460Время полудня было почти в разгаре; На циферблате меч ангела стоял около часа.Остается еще час; солнце не зайдет, пока все не будет сделано.   465Сквозь решетку комнаты невесты время от времени проникали (откуда свита менестрелей до свадебного призыва Слонялась у окон стены) Случайные звуки лютни, сладкие и музыкальные.   470Они цеплялись зелеными зарослями и мхом за внешний камень; Тихо, как панихида или реквием, Они бормотали, потерявшись между листом и стеблем: Не было ветра, который мог бы их унести.   475Амелотта отступила в широкое углубление, залитое солнцем: оно вспыхнуло, как пламя, волосы у нее на голове и окаймило лицо жгучим румянцем.   480Все казалось потрясенным и претерпевающим изменения: Тихое место на холмах, которое она знала, проникло в ее душу: Внутри себя она произнесла его название и задалась вопросом, осталось ли оно прежним.   485Невеста (которую подстрекало молчание) Теперь сказала решительно, - ее отчаяние упрямая воля скрывала под собой: - ‘Сестра", хорошо, что ты не выдохнула Это свое проклятие. Отдай мне мой венок.490‘ Сестра, - сказала Амелотта, - пребывай в мире. Бог тебе судья, Как ты сказал, а не я. Что касается меня, я просто буду благодарить Бога за то, что Тот, кого ты любил, любит тебя.495
  Тогда Алоиз откинулся на спину и горько рассмеялся бледными губами, сказав: "Нет, благодари Бога за то, что ни одна душа, подобная его, никогда не получит своей доли там, где есть любовь". 500
  Устав удивляться, Амелотта молчала: она не хотела спрашивать больше, хотя все было необъяснимо: она была слишком слаба; боль все еще резала ей глаза, пульс на лбу оставался.   505
  Молчание затянулось. Алоизе захотелось повернуть голову назад, туда, где аррас излагал два Завета, Новый и Ветхий, в многообразии форм и значений.   510
  Единственное утешение, которое было обретено, она спрятала.Ее сестра, от проклятия которой содрогнулось ее сердце, вместо этого благословила: И все же разве ее гордость не позволила бы сказать, насколько утешило это благословение.   515
  Только, когда через некоторое время я снова огляделся, лицо, отвернувшееся от арраса, было более умиротворенным и не таким пристыженным, как в тот день.   520
  Она продолжала говорить, как будто между ее речью и не было паузы: ‘Тот теплый год стал мрачным и прошел", - сказала она. - "Дни от первого до последнего тянулись так медленно, - горе мне! ночи пролетают так быстро! 525
  "От начала до конца об этом ничего не было известно: моя няня и четверо или пятеро из моих учеников только могли сказать, что ужас хранил непостижимым: это было необходимо тщательно охранять.   530
  ‘ Стыд был вызван не только чувством вины, но и тем, что у него не было земли и он родился неудачником. Он пришел лишь для того, чтобы обучать свою молодежь здесь, в нашем доме, И, будучи мужчиной, уехать оттуда.   535За все это время каждый отдельный день приносил страх и большое беспокойство: казалось, что все сразу не поможет, что мои бдительные часы подведут, И какой-нибудь знак каким-то образом подскажет правду.   540"Благородные девицы, которых я знал, Мои товарищи, часто отвлекаясь на разговоры или спорт, гадали, что же я перепутал со страхами, И видели, как я слабел и дрожал.   545‘Они играли в карты, где каждая по нарисованному гербу могла определить, какому рыцарю ее следует отдать.Всегда дрожащей рукой я отбрасывал все, что должен был узнать.   550И однажды это пришло. И Ор д'Онво поднял согнутый щит и рассмеялся: “Спасибо за нашу долю! - Если к нашей свадьбе мы хотя бы немного испортим герб, который носим!”   555Но гордая Дениз де Вильнебойск поцеловала меня, дала своей подружке карточку и сказала: “Если в этих барах вы, женщины, играете в любовниц, вы не должны смешивать свою игру с нашей".   560И одна выхватила его из ее рук: “Смотри, смотри, как высоко он воспарит!” Но тогда их смех был самым горьким; Ибо ветер изменил направление по воле судьбы и унес его обратно мне в грудь.   565О! если бы я встретил его днем или услышал его голос - за едой, на мессе или в холле, - взгляд, обращенный в мою сторону, привел бы в ужас мое сердце, поскольку казалось, что я знаю все.   570
  И все же мне стало любопытно, что такое мой стыд, И иногда в церкви, услышав порицание такого греха, я снимал с пояса подзорную трубу, чтобы посмотреть, как выглядит такая женщина.   575
  - Но если ночью он не приходил, я лежала вся смертельно замерзшая, думая, что они могли напасть на Сорея и убить его, и к концу ночи Его труп лежал у моей двери.   580
  И, входя или выходя вперед, Наш гордый щит над воротами, казалось, привлекал мой сужающийся взор.С дрожью и невысказанной ложью этот год прошел мимо меня таким образом.   585
  Примерно весной следующего года на меня свалился недуг;(До весны я был сильнее;) "Это была моя старая болезнь, - подумал я. - но это было другое дело.   590
  "У меня были такие стремления, что вызывали слезы и слабое головокружение: Движение, как и осязание, становилось интенсивнее; Зрение было навязчивым свидетельством, а звук - острой болью, лишавшей чувств.   595
  ‘Теперь тяжело пришлось тому великому злу, которое лишило нас нашего богатства и всех наших земель. Будь прокляты эти сварливые болваны Свободы, которые не позволяют себе быть свободными!   600
  Принц бежал на запад: его кровь дорого обошлась, но он был в безопасности. Нам, своим друзьям, Он оставил те руины, которые сопровождают борьбу против тайных целей Бога.   605
  Лига распалась на части, лорд, Кроткий и крепостной. Наш дом был обречен на падение. И настал день, когда половина богатства, подпиравшего наше имя, унеслась от нас огненным ветром.   610
  ‘ Шесть часов я лежал на стене и видел, как она горела. Но когда наступил день, окутанный черным слоем вонючего пара, меня отвели в заднюю дверь, и мы убежали.   615
  Но прежде чем мы убежали, я услышал голос, который говорил, что многие из наших друзей, избегая нашей судьбы, покинули нас и ушли, и что лорд Урселин был одним из них.   620
  Это имя, как обычно, заставляло кружиться зрение и слух. Я не обратил внимания, но только на имя: я сдерживал свои чувства, страшась их, И изо всех сил старался выглядеть так же.   625
  Мы ехали и ехали. По мере того, как скорость росла, в моем мозгу зарождались какие-то неясные ругательства. Это, казалось, ошеломило меня своей быстротой, но, безусловно, было бы - Тем все еще - ясным знанием.   630
  Прошла ночь. На рассвете было море и дул морской ветер: Вдалеке свирепый всплеск был хриплым и громким, а под тусклыми предрассветными облаками каждая крадущаяся волна дрожала, как саван.   635
  Со своих натянутых носилок я посмотрел на темное море И понял. Этот голос, который в последнее время резал мне уши, казался с пеной у рта: "Я знал, что Урселин потерян".   640
  Тогда я высказал все: я повернулся к одному и к другому и заговорил: Мое проклятие смеялось во мне, глядя в их глаза: я сел, пораженный холодом, Обезумев от собственного голоса, пока все не было сказано.   645
  О! из моих братьев Хьюз был немым, А Жиль - диким и громогласным, А Рауль напряг лицо, Как будто его скрежещущий гнев мог даже там проследить добычу, за которой он должен был охотиться.   650
  А вокруг меня роптал весь наш поезд, Хриплый, как море с хриплым языком; Пока Хьюз из безмолвного лоринга не проснулся И не воскликнул: “Что случилось с глупым народом?Разве ты не знаешь молниеносного удара френзи?” 655
  Но мой суровый отец подошел к ним и усмирил их своим взглядом, Молчаливый и смертельно бледный. Анони знала, что мы спешим дальше, мои носилки закрыты, а свет погас.   660
  И я помню весь тот день - безжалостный пронизывающий ветер и стоны моря, - от которых я сначала застонала, сама того не подозревая, А когда поняла, тряхнула волосами.   665
  Немногие последовали за нами или встретили наше бегство лицом к лицу: однажды только я услышал далеко впереди громкие презрительные слова И крики, которые, как я знал, принадлежали враждебным лордам, А также лязг копий и скрежет мечей.   670
  Вскоре все закончилось. В тот день, еще до того, как рассвело, мы достигли нашего убежища; мили скал предвещали войну; сила их могла посмеяться над небом, морем или человеком, вызвать шторм или шок.   675
  Вялый и слабо сознающий, я лежал далеко в ночном пробуждении. Многие страдания, перенесенные в тот день, - все сказанное, увиденное или услышанное - Остались во мне, как отложенные дела.   680
  ‘ Недолго. На рассвете я заснул. Во сне я заново прошел весь зал из конца в конец. Когда утро клонилось к полудню, я, проснувшись с чувством глубокой обиды, Что могу умереть, проклял Бога и остался жив.   685
  Прошло много дней, а я никого не видел, кроме моих женщин. Они успокаивали свои изможденные лица, любя меня; И когда они плакали, чтобы я не увидел, Напевали печальную мелодию.   690
  Ничем не сдерживаемая паника сотрясала мою кровь до самого заката, до медленного угасания мутного света.Я бы встал, сестра, как только мог, И всю ночь омывал свой лоб 695
  ‘ Чтобы избежать безумия. Голая стена заставляла холодеть полумрак, и когда мы раздвинули шторы, чтобы снова заболеть после долгого болезненного уныния, по комнате прошелся иссушающий морской ветер.   700
  Сквозь узкие окна врывался сильный ветер в потрепанные заросли водорослей и ветвей тамариска; И морские колючки, посреди разгула бури, С диким криком врывались в дом.   705
  Моих гончих у меня не было; и мой ястреб, Которого они приберегли для меня, Желая, чтобы солнце и дождь побили его крылья, вскоре лежал с подобранными лапами; И мои цветы увяли, лишенные тепла.   710
  Таковы все еще были горести: ибо горе по-прежнему было отдельным чувством, не тронутым тем отчаянием, которое стало моей жизнью. Великая тоска могла овладеть моей душой, - сердце мое было сварливым.   715
  Время ползло незаметно. Наконец, в один прекрасный день мои родственники сидели со мной; То, о чем они спрашивали, было голым и ясным; я ответил: все горькое напряжение было снова сказано и снова услышано.   720
  Свирепый Рауль выхватил свой меч и направил острие мне в грудь.Я обнажил его, улыбаясь: “За победу в heartStrike home”, - сказал я. “Ежечасно туда попадает еще один дротик, более смертоносный smart”.   725
  Тогда мой отец опустил меч И сказал дрожащими губами:“Та, от кого вы все получили свою жизнь, так улыбнулась; и я прощаю”.Так, ради моей матери, я живу.   730
  Но я, такая же мать, как и она, с содроганием отвернулась к стене, ибо я сказала: “Великий Боже! и что бы я сделал, Если бы мечу, с тем, что я знал, я предложил не одну жизнь, а две!”   735
  Затем я отступил от них и устал. Мои усталые чувства вскоре снялись и улеглись, и я как каменный заснул; пока что-то не заставило меня застонать, И я не проснулся ночью в одиночестве.   740
  Я проснулась в полночь, замерзшая и ошеломленная, Потому что обнаружила, что сижу прямо, с обнаженной грудью, На своей кровати, расчесываю волосы, готовая идти, сама не зная куда.   745
  Забрезжил светлый день - последний из этих долгих месяцев томительных дней.В тот полдень со мной произошла какая-то перемена - ничего не слышно и не видно, Только транс и агония.   750
  Голос невесты дрогнул, она не хотела останавливаться. Подружка невесты наклонилась И посмотрела туда, где белели оконные стекла, на день: она точно не знала, есть ли на свете день или ночь.   755
  Алоизе показалось, что весь этот день навалился на нее, как свинец. Оставшиеся часы ударили своими сухими крыльями по ее мозгу однажды в середине полета и снова прошли.   760
  В нише висела клетка с жжеными благовониями, но они за несколько часов, ослабев на солнце, превратились в белый пепел. С этого момента началась вторая четверть.   765
  Они не слышали удара. Воздух, хотя и изменился из-за отсутствия ветра, дышал теперь, так сказать, с паузами: каждый вдох был уходящим временем, каждая пауза - минутой дня.   770
  Я’милостыня, раздававшая милостыню Неподалеку, только что раздала пособие по уходу за церковью и пособие по уходу за мартом. Теперь высоко и широко поднялся крик благодарности, взывавший к Богу, чтобы Он благословил невесту.   775
  Его эхо отдавалось у них под ногами и было слышно в самых дальних комнатах, где раскрасневшиеся и веселые девушки с опущенными шеями плели венки, Всегда подходящие ко дню свадьбы девственницы. 780
  Мать наклонилась вперед, думая о своем ребенке, пока слезы, Горькие, не похожие на слезы замужней девушки, не Скатились по ее груди, по кудрям и не побежали по тонкой вышивке жемчугом.   785
  Эта речь отозвалась болью в ее сердце. Она сказала: "Святая Мария, умоляй в этот час своего благословеннейшего сына искупить эти постыдные слова, Чтобы я могла умереть, когда закончу". 790
  Эта мысль отозвалась болью в ее душе. И все же теперь: ‘Сама по себе - эта жизнь" (сказала она) Из моей утомительной жизни - когда смысл был закрыт, исчезла. Самые злые руки каких злых людей вынесли его оттуда 795
  ‘ Я знал и проклял их. Я все еще сплю, у меня есть мой ребенок; и я молюсь узнать, действительно ли он появляется в вечной сфере моего сна, Чтобы я - достигший смерти - мог искать его там.   800
  Во сне я плакал; хотя до тех пор, пока Темная лихорадка не высушила мои глаза, я не открывал их; за исключением тех случаев, когда слезы могли быть вызваны простой болью зрения.И я лелеял ненависть день и ночь.   805
  - Да, и я искал мести с помощью заклинаний; И тщетно много раз клал лицо на колени мудрой женщины и слышал раскаты грома, хитроумную ловушку дьявола.   810
  В конце концов я побоялся проклинать их, потому что из злых уст проклятие должно было стать благословением; и я сидел, раскачиваясь, и заглушал его невнятным жаргоном. 815
  Но это было не сразу: дни и недели превратились в безумные месяцы, прежде чем это произошло. Мои проклятия, накапливающиеся с каждым часом, непримиримые, Все еще ждут тех, кто забрал моего ребенка.   820
  Она остановилась, почувствовав слабость. "Амелотта, конечно, - сказала она, - это солнце проливает судный огонь с жестокого юга: Оно не дает мне дышать: засуха, как песок, засыпает мой рот".   825
  Подружка невесты поднялась. Внешний блеск освещал ее бледные щеки, и бельма на глазах беспокоили; и усталые тяжелые брови только что вышли из тени; И свет дрожал в ее голове.   830
  Среди цветов с изрядной горкой стояла чаша с водой. После этого она сквозь клубящиеся пузырьки налила чашку И, подняв ее, поднесла ко рту сестры, чтобы та отхлебнула. 835
  Свежесть воздействовала на ее чувства, Но невеста не пила; Но она сразу обмакнула руку и охладила виски; и все бледные веки, затаившие боль, продолжали 840: "В те темные часы моего горестного времени, больное растение, навощилось. Тот год был закончен. Ослепленные, колесо жизни вместе с колесом земли совершило новый оборот: и мы могли бы искать наш дом 845Наше богатство было возвращено вместе с богатствами, отнятыми у наших врагов. Дом обладал большей, чем прежде, силой и славой, Но все еще "под справедливыми внешними притязаниями"меня терзал жестокий стыд.   850Меня пробирал холод от их глаз и губ в ночь тех первых дней триумфа, когда я смотрел безучастно и испытывал тошноту или едва поднимал лицо, чтобы отметить спортивные состязания, которые они восхваляли.   855"Бесконечные смены танца сбивали меня с толку: тона лютни и цитры пытались обрести какой-то смысл; и все же в последних аккордах музыка, казалось, пела дикие слова.   860‘Мой стыд овладел мной во время представления света, пока я не потерял сознание.Но с того часа я снимаю с себя свой позор и бросаю его на них по Божьему повелению и во имя Божье 865‘Ради горькой участи моего ребенка. О, ты когда-то прижимался к моему сердцу тоскующими глазами, - это навсегда ранило мое сердце, - А потом не почувствовал и больше не почувствуешь!"870Она, едва сделав паузу, продолжила: "В тот год март обессилел; И апрель, обнаружив, что ручьи пересохли, Задохнулся от пыли без дождя: небо не будет слабее в этом июле.   875Люди заболели; звери лежали без сил; Год умер в стране.Но я, уже опустошенный, просто сказал, садясь ждать: “Времена года меняются, и Время идет поздно”. 880
  Ибо я поведал свою тяжелую тайну По секрету священнику; С ним я причащался; и он сказал, что душа мира за свои грехи ускорилась, А пути солнца сочтены.   885
  ‘Год скользил, как труп на плаву: никто не торговал людьми, - у кого был хлеб, тот ел. В тот год наши легионы, вернувшиеся с места войны, дома нашли более тяжелую смерть, более обременительную.   890
  Вместе с ними пришли новости и слухи, первые за несколько месяцев. Вожди ежедневно заседали за нашим столом, и в их речи звучали имена друзей и родственников: однажды они упомянули Урселина.   895
  Слова были легкими, среди прочего: быстрый взгляд, брошенный моими братьями, чтобы просеять смысл речи; и я, пораженный насквозь, сидел больной и с головокружением у всех на виду: Но никто не смотрел, так как многие знали.   900
  "Потому что вначале многое было перехвачено за границей через них, которые слышали мой шум на побережье;Но двое были повешены; и тогда, как ты знаешь, мудрость величайшего молчания".   905
  В тот год монастырь вернулся в наш дом; и тогда ты не знала, как я содрогнулась от холода, целуя тебя, словно сама когда-то обнимала свое изменившееся сердце.   910
  Потом я показывал тебе дом, Столько комнат и дверей; Думал при этом, как ты начнешь, как только я раздвину двери одной унылой комнаты в моем сердце 915
  И все же я страстно желал открыть его; И часто в тот год чумы и нужды, когда бок о бок мы преклоняли колени, чтобы помолиться с теми, кто умер, Моей молитвой было: “Покажи ей, что я прячу!”920
  КОНЕЦ ЧАСТИ I
  ПЕСНЯ И МУЗЫКА
  O оставь свою руку там, где она лежит, охлади глаза, чьи веки горят: Ее розовый оттенок щедр на тишину и успокаивает мысли.О, прикоснись губами к твоей руке 5И позволь мне почувствовать через нее твое дыхание, В то время как через смысл твоя песня должна быть понятна душе.Музыка живет в моем мозгу, между твоими руками, в моих глазах;   10Это будоражит твое приподнятое горло, как боль, Ноющий пульс мелодий.Наклонись ближе, пусть музыка сделает паузу: Душа может лучше понять твою музыку, затененную в твоей руке,   15Теперь, когда песня заканчивается.
  PLACE DE LA BASTILLE, PARIS
  Каким дорогим было небо над этим местом!Маленькие сокровища этого неба, которые мы видим здесь, из года в год кажутся слабыми сквозь тюремные решетки; На них смотрят с болезненной молитвой о Божьей Милости, чтобы спасти, и слезами, которые стекают по лицу на закате. Да, как скоротечны Те ночи, когда сквозь решетки ветер очищал небеса, а лунный свет успокаивал прозрачное пространство!
  Так было до тех пор, пока однажды ночью секрет, хранившийся в низком хранилище и незаметном коридоре 10, Не разлетелся по всему миру в виде языков пламени Евангелия.О пути Божьи, непостижимые во веки веков!Сколько людей на этом месте проклинали и плакали, что все могут стоять здесь сейчас и носить Твое Имя.
  ПОХОРОНЫВЕЛЛИНГТОНА
  18 НОЯБРЯ 1852 ГОДА
  ‘ПОБЕДА!’ - Таким должен быть крик еще раз.Должным трауром мы исполняем имя Божье; но по воле Божьей,   5Не сомневайтесь, последнее слово по-прежнему "Победа!"
  Похоронная музыка, окружающая этот покров, Торжественная скорбь уступает землю земле; Но какие тона торжественного веселья 10Звучат В этом зрелище нового рождения - Восхода и падения?
  Ибо, в самом деле, если бы наши глаза были открыты, Кто сказал бы, что за эскорт плывет 15Здесь, которого не обозначают ни дуновение, ни отблеск, - Огненные кони, Огненноногие колесницы?
  Трубач, возможно, он не услышит даже твоего зова; 20Давно знакомый голос навсегда останется в прошлом, Пока еще одно убедительное слово Бога-Трубача не достигнет, наконец, его ушей.
  Толпа, 25Затаите дыхание в благоговейном настроении: Ибо, пока все сородичи земли стоят вот так по обе стороны, труд этой души будет изучен и признан полезным.   30Херувимы, неужели вы и теперь не воспеваете свой гимн?Lo! однажды одолженный за неимением людей, меч Михаила возвращается обратно.Не волнует сейчас звездная дорожка, 35Серафимов?Гавриил, С тех пор, как с Небес был послан твой дар "Всем привет!", ни одно время не приносило более полного благословения, чреватого   40Лучше, чем мир, который принес этот человек.Не произносите ни слова о кровопролитии, отвратительном для Христа.Скажи: “Так было в Его указах   45Который Сам, Князь Мира, Ради высокого роста Своего урожая обнажил меч. "Ветераны, Тот, благодаря кому шея Франции50Тогда была отдана под вашу пяту, Своевременно разысканный, может также одолжить вашим сыновьям свой Грозный лик.Ватерлоо!   55Как последняя могила должна обновиться, Прежде чем наступит новая смерть, звук банши, - Так, мне кажется, на твоих равнинах падает какое-то предзнаменование в дожде, В росе.   60И о ты, Взирающий с опущенными бровями изгнанника на немой поток смерти: -О! спасительная сила Година в английской крови какого-то нового сердца 65сейчас дремлет.
  Император, неужели это все, ради чего ты работал? -Таким образом, видеть свою корыстную цель, Да, свои титулы, да, свое имя 70В чужом позоре, чтобы тебя опозорили?
  Веллингтон,Твоя великая работа только началась.С quick seed его конец очевиден 75, чья долгая история победы над врагами не показывает такого триумфа, как его Потерянная и выигранная жизнь.
  ЦЕРКОВНАЯ ПАПЕРТЬ I
  Сестра, сначала отряхни пыль с наших ног, чтобы она не осквернила надписи на камнях, покрывающие их священные Кости, которые лежат в проходах, хранящих данные ими имена, Их доверие пребывает вокруг них в могиле;   5Которых художники рисуют для видимых молитв, И которым скульпторы молятся в камне и бронзе; Их голоса до сих пор отдаются эхом, как ушедшая волна.
  Снаружи церковные колокола - всего лишь мелодия, И на резной церковной двери в этот жаркий полдень 10Лежит весь свой яркий солнечный свет снаружи: Но, войдя внутрь, мы обнаружим тишину, внезапный полумрак, глубокую молитву И повсюду лица коронованных ангелов.
  ПАПЕРТЬ ЦЕРКВИ II
  Сестра, встань: нам больше нечего петь или говорить. Священник пребывает, как подобает служителю. Встань со своего места , Хотя , может быть , это утомительно - снова переступать порог нашего Короля   5Где Его двери противостоят зловещей улице, И пусть каждый шаг увеличивает на наших ногах пыль, которую мы стряхивали с них при входе.Должны ли мы с полным спокойствием возвращаться домой? Воздух, от жары которого снаружи образуется видимый туман, 10Там, где мы были, очень прохладный и прозрачный.Священник пребывает, совершая служение. Lo!Если он для служения, то почему бы нам не помолиться?Так велено, сестра, пойдем.
  СЛОВА НА ОКОННОМ СТЕКЛЕ
  Писала ли она это летом, или весной, Или с этим воем осени в ушах, Или какой-то зимой, оставшейся среди старых лет, выудила ли она это из потрепанного ящика? Что-то подсказывало, что вокруг ее сердца крепчал мороз,   5Не растаять от слез, которые на этой панели покрылись инеем, возможно, под проливным дождем, Ради лживого человека и самого горького жала любви.
  Однако между этим последним словом и следующим, написанным с тонкой приправой, было умное, 10И здесь, по крайней мере, есть повод поплакать: если бы она, вернее, в середине своего безутешного текста не взбунтовалась, не возненавидев с растоптанным сердцем То, чем, по ее мнению, была мужская любовь.
  ДЖОВАННИ И СИНЬОРИЯ - МОЛОДОСТЬ И СВЕТЛОСТЬ
  Итальянская уличная песня
  È giovine il signore,Ed ama molte cose, -I canti, le rose,La forza e l’amore.
  Quel che più vuoleAncor non osa:Ahi più che il sole,Più ch’ ogni rosa,La cara cosa,Donna a gioire.
  È giovine il signore,Ed ama quelle coseChe ardor disposeIn cuore all’ amore.
  Bella fanciulla,Guardalo in viso;Non mancar nulla,Motto o sorriso;Ma viso a visoGuarda a gradire.
  E giovine il signore,Ed ama tutte cose,Vezzose, giojose,Tenenti all’ amore.
  Prendilo in braccioAdesso o mai;Per più mi taccio,Chè tu lo sai;Bacialo e l’avrai,Ma non lo dire.
  Мой юный господин любит землю и небо над головой, юношеское влияние и юношеские игры, песни, цветы и любовь.
  Все же ради желаний любви   5Зеленому юноше не хватает смелости; Хотя одна мечта об огне, заманивающая его в ловушку На все часы, Сжигает юношу до беспамятства - Мечта, которую вдохновляют девочки.   10
  Мой юный господин любит каждую жгучую Мысль, которую породила воля Любви, это Любовное Мастерство в его груди.Милая девушка, посмотри на него   15Мягок, как такт музыки; Отдавай ему, когда завоюешь его, Радости и игрушки в свое удовольствие; Но чтобы завоевать свое сокровище, Нежно смотри на него.   20
  Мой юный господин любит все нежные черты, которые женщина, стремящаяся добиться мужчины, Может носить в облике или лице.
  Прижми его к своей груди   25Сейчас, девочка, или никогда; Пусть не оборвется твой новый цветок сладких поцелуев; Только храни все свое хвастовство в своей груди.   30
  МОЛОДОСТЬ И ПРЕВОСХОДСТВО
  È giovine il signore,Ed ama ben le coseChe Amor nascose,Che mostragli Amore.Deh trionfandoNon farne pruova;Ahimè! che quandoGioja più giova,Allor si trovaPresso al finire.È giovine il signore,Ed ama tante cose,Le rose, le spose,Quante gli dona Amore.Мой юный лорд любит все тайное, Любовь-скрытую, любовь-Приглашающую в этот день на банкет.Прекрасная девушка, с хвастовством 35Никогда не искушай завтрашний день: Из всех очаровательных форм, Какую радость можно позаимствовать, Все равно возникает призрак Печали, преследующий.   40А теперь мой господин - Возлюбленный ах! так много сладостей - Из роз, из супругов, Столько, сколько может встретить любовь.
  ПРЕДСКАЗАНИЕ
  Пусть никто ни о чем не просит тебя, не родившись за год до весны.Изо всех миров больше, чем он может знать, Каждый день показывает единственное солнце.Более надежный блеск, чем ты можешь придать   5Из всех мудрых свитков ясно, что море вздыхает и ветер поет.Пусть никто не внушает тебе благоговейный трепет перед какой бы то ни было высотой разрушающейся мощи земного царства.Пыль, которую его пятка поднимает к твоему челу 10Было ли все это тем, чем они оба являются сейчас; И ты и он вместе можете мозолить глаза нищему в пыльную погоду, Когда никто из ныне живущих не слышит и не видит.
  Не жажди ты даров земных 15, Недостойных воображения Хоуп.Обеспечить истинное рождение Песни и завоевать сердца Поэзией, Или где-нибудь под солнцем или дождем Любить, а затем любить снова,   20- Это предел досягаемости светлых крыльев Надежды.
  Дикие беспризорники, выброшенные морем, разнообразны в любое время года.Тем не менее, душевные приливы все еще могут привести к другому дрейфу на песке.   25Но одно море вечно; И одно будь неподвижно между берегами, Как жизнь моря, твоя душа в тебе.
  Скажи, есть ли у тебя гордость? Как же тогда твое настроение может сочетаться с тонким остроумием льстецов?   30Может быть, нежный голос поднимет твой гребень, Проявится дуновение славы.Нет, но тогда раздражайся на лесть? Пауза: Будь уверен, что твой гнев вызван не тем, что ты чувствуешь, что тебе это нравится. 35
  Пусть твоя душа стремится к тому же священному пламени ранней дружбы.Сходство сильнее всего проявляется в молодости и сближает мужчин от сердца к сердцу: По мере того как жизнь идет своим чередом и не находит покоя,   40Индивидуум в каждой груди тираничен, чтобы разделить их.
  В суровом финале жизненной драмы друг - это роль, которую высоко ценят все: И если ты встретишь врага, 45Кто ты такой, если им не должен быть?Даже так: но если две части перетекают друг в друга и становятся единым целым, Тогда наступает момент опускания занавеса.На что чужая нужда требует на 50больше, чем твоя, - тому передай это без вины виноватым; и если у него будет то, чего тебе недостает больше, чем у него, - хлеб, золото Или какие-либо блага, которыми мы живем, - тебе это имущество пусть он отдаст 55Даром: ни ему, ни тебе не будет стыдно.Стремись к тому, чтобы твои дела оказались равными: Пусть та работа, которую ты сделал лучше всего, в конце концов станет для тебя (Даже если зависть кажется силой 60других) ненавистной и отвращающей, - Ты сам стал господином над самим собой, - Для самобичевания самого горького.Для человека тоскующих мыслей и устремлений ничего не делать 65Само по себе является почти действием, будучи огнем бездны и водопадом нераскрытых глубин души.И все же горе тебе, если однажды ты поддашься желанию ничего не делать!   70Каким бессердечным кажется то, что не останавливает часы с их последним вялым ударом!Как же, наконец, поздно! - начертить час на его предупреждающем циферблате - То, чего ты не осмеливался сделать!   75Вот, это может быть так! Прежде чем истина подтвердится, встань и неси свое иго.Пусть знания всей теологии будут для твоей души такими, какими они могут быть; Но знай: Сила, которая формирует человека, 80не отмерила тебе ничтожного промежутка, чтобы ты повернулся к Метродену и таким образом утвердил Божественную науку Теометрии.В лучшем случае Богу, в худшем - Случаю, 85Благодарите за хорошее, последнее, как и первое.Но цветок, опушенный ветром, - это то благо, яблоко которого не является благодарностью.Даже если никакая молитва не возвышает твоего лица, Позволь обрести сладостное право воздавать милость 90Как любимому ребенку твоей души.Вы когда-нибудь говорили: ‘Вот, я забыл’?Такой мыслью было еще вспомнить.Как на могиле, посчитайте, чтобы увидеть памятники памяти.   95Будь таков предназначенный твоей душе простор: Смотри вперед, не претендуя на надежду, И, оглядываясь назад, не испытывай сожаления.
  РОУЗ МЭРИ
  Из двух ее схваток с Бериллом: Проиграла первую, но выиграла вторую.
  
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ I
  ‘Мэри Майн, это Роза Мэри, Зайди ко мне из сада-поближе.Солнце быстро садится вместе с растущей росой, И мы не заметили, как взошла бледная луна, Но скрытые звезды зовут тебя.5
  ‘ Высокая Роза Мэри, подойди ко мне и прочитай по звездам, если хочешь стать невестой.В часы, когда тебе это было не нужно, Когда ты была юной девушкой, еще не повзрослевшей, Ты читала звезды в камне Берилле.   10
  "Дочь моя, я еще раз прошу тебя прочитать; Но теперь пусть это будет для твоей собственной надобности, потому что завтра на рассвете он отправится в Холи-Кросс, Твой рыцарь сэр Джеймс из Херонхэя.   15
  Прежде чем он женится на тебе, мой цветок, он ищет святилище Для тяжкой расправы.Теперь прислушайся к моим словам и не бойся; Следующие дурные вести у меня для твоих ушей; Но будь сильным, и наша помощь здесь.   20
  По дороге, когда ходят слухи, его поджидает засада, чтобы лишить жизни.Ему нужно будет уйти, и он пойдет один; Где таится опасность, может быть, неизвестно; Но в этом зеркале видно все". 25Бледно-Розовая Мэри опустилась на пол: ‘Ночь наступит, если будет день!’Нет, небеса советуются, звезда за звездой, И помощь достигнет твоего сердца издалека: Невестой ты будешь, как и есть девой". 30
  Дама развязала свой украшенный драгоценными камнями пояс и достала из-под своего одеяния камень Берилл.По форме он был похож на призрачную сферу - Мир нашего мира, спутник солнца, Который несет и хоронит трудящийся год.   35
  Дрожащий свет взбаламутился и рассыпался, как облачное гнездо уходящей луны: Взволнованный, он был похож на шар пузыря, окрашенный в радужные тона сквозь туманную бледность, подобную среднему свету водопада.40
  Тени обитали в его изобилующем обхвате известных и неизвестных вещей земли; Облако наверху и волны вокруг, Центральный огонь в сердце сферы, связанный, Как судный день, заключенный под землей.   45
  Тысячу лет он лежал в море Вместе с сокровищем, затонувшим в Фессалии; Глубоко он лежал посреди свернувшегося кольцом морского затонувшего судна, Но духи океана нашли след: Душа была потеряна, чтобы вернуть его обратно.50
  Дама поддержала чудесную вещь: "Плохо питаюсь" (сказала она) "с видом дьявола: Но мусульманская кровь лилась, как вино из Ада", под Священным Знаком; И мой господин привез это из Палестины.   55
  "Духи, боящиеся Благословенного Руда, порождают проклятое множество языческих богослужений, обитающих здесь, - И никогда больше им не обрести такого дома, Разве что грехом христианина.   60
  "Всю прошлую ночь у алтаря Фейри жгли странные огни и боролись с молитвой; Пока пламя не побледнело до красного восхода солнца, я совершил все обряды; И в заклинании не хватает ничего, кроме твоих глаз".   65
  Тихо произнесла дева Роза Мэри: ‘О мать моя, если бы я не видела!’Нет, дочь, не закрывай больше своего лица, Но склони сердце любви к сокровенному знанию, И ты увидишь сейчас то же, что и прежде". 70
  Еще бледнее стали бледные щеки, серые глаза искали камень Берилл; Затем она склонилась над коленями матери, страстно вытянула трепещущую шею, вздохнула всей душой и сказала: "Я понимаю". 75
  Даже когда она говорила, они двое были подобны музыкальным нотам, которые рассекали воздух; Звенящий ливень странного устройства, Капли, отражающиеся от капель, раз, два и три, Как может падать дождь в Раю.   80
  Мгновение пришло, мгновение ушло, И не было времени думать об этом.Мать держала сферу на колене: "Наклонитесь вот сюда и говорите со мной тихо, И не обращайте внимания ни на что, кроме того, что вы видите". 85
  ’Я вижу человека с серой метлой, которая сметает летящую пыль". Да, это на первом месте в мистической сфере; Но теперь, когда путь подметен и расчищен, внимательно прислушайся к тому, что ты увидишь там в следующий раз". 90
  "Вытянувшись ввысь и вдаль, я вижу две дороги, которые расходятся в пустоши: Долина глубока, а хребет высок; То, что велико внизу, наверху кажется маленьким, А склон холма - это стена долины". 95
  ‘ Берегом ручья, дочь моя, или болотом и мхом, Обе дороги приведут к Святому Кресту.Путь по холмам - утомительная пустыня; Но как насчет предзнаменования дороги в долину?Этот путь, должно быть, ведет к его паломничеству.   100
  "Как переворачивающиеся страницы книги, дорога проносится мимо меня, когда я смотрю; Или даже кажется, что мои глаза могли бы наблюдать спокойные воды, наполненные небом, В то время как огни, облака и крылья проносились мимо". 105
  ’В каждом укромном месте ищи копье; Они вряд ли подойдут близко, пока он не подойдет". Ручей превратился в реку; Жесткая синяя осока глубоко увязла в болоте, Но на берегах нет ни кустарника, ни сучьев".   110
  "Есть ли здесь какая-нибудь крыша, которая хотя бы под рукой могла бы послужить укрытием для скрытого отряда?"На дальнем берегу я вижу только одну,И пастух, стоящий сейчас на заходящем солнце, подгоняет свою упряжку к пороговому камню. 115
  "Внимательно наблюдайте у кромки воды - под тенистой осокой может притаиться какая-нибудь лодка". Только сейчас одна из них скользнула вдоль извилистого берега, но крестьянка склонилась к веслам, и только маленький ребенок управлял ее ходом.   120
  ‘ Мама, что-то мелькнуло перед моим взором! - Нет, это всего лишь полет чибиса. -Что там сверкает, как отлетающее копье? - Нет, флаги колышутся на ветру, И вода блестит сквозь тростник.   125
  ‘ Ах! тщетно я оглядываюсь по сторонам: - Горе мне! и где же прячутся враги?Горе мне! и, возможно, я пройду мимо них, И под кроваво-красным небом нового рассвета, Даже там, куда я посмотрю, будут лежать мертвые". 130
  Сказала мать: ‘Ради дорогой любви, говори тише, чтобы чары не рассеялись’. Сказала дочь: ‘Под властью любви Мои глаза, мои слова устремлены к цели; Но о! голос, который взывает в моей душе!"   135
  ‘ Тише, милая, тише! успокойся и смотри. ’Я вижу два сломанных и старых шлюза: трава колышется над разрушенной плотиной, Но мост все еще ведет к волнорезу: И - мама, мама, о дорогая мама!" 140
  Девица прижалась к коленям своей матери И не смела выпустить крик наружу; она низко присела у кресла леди, спрятала повязку в своих упавших волосах И прошептала: "Копья там!"   145
  Леди в ужасе вскочила со своего места и откинула пряди с лица дочери.‘ Еще немного, и она упадет в обморок, увы!Смотри, смотри еще раз, пока не прошло это мгновение!Одна тень лишь однажды появляется на стекле.   150
  ‘Видишь ли ты там то, что ты видел только что?’‘Я вижу восемь человек‘под ветвью ивы.По всей плотине разрослась дикая поросль: Ах, я! она скроет живую голову так же хорошо, как вода скрывает мертвую.   155
  ‘ Они лежат у разбитых водяных ворот, как люди, которым придется немного подождать.На высоком копье вождя украшен свиток с гербом, Он кажется каким-то лордом десятины и пошлины с семью оруженосцами у своего знамени.   160
  Маленький вымпел трепещет в воздухе, я не могу разглядеть там герб: -Ах! теперь я вижу голубое поле, шпоры и скакунов два на два; Это Страж Холиклуга!"   165
  ‘ Благодарение Богу за то, что мы знаем!Ты назвал имя смертельного врага твоего доброго рыцаря.На прошлой масленице в турнирной игре он искал своей жизни, позорясь предательством; И таким образом он ищет того же самого сейчас.   170
  ‘ Так вот ты какой, светлый господин!Но мы тоже смотрим до утренней звезды.Что ж, июнь добрый, а луна ясная: Святой Иуда посылает тебе веселое приветствие в ту ночь, когда ты будешь лежать в Варисвейре!   175
  - А теперь, милая дочь, еще одно зрелище, И ты сможешь лечь поудобнее и уснуть этой ночью.Мы в долине знаем, какие опасности подстерегают: Теперь взгляни еще раз в зеркало и посмотри, свободна ли дорога за холмами".   180
  Роуз Мэри прижалась к щеке матери И почти улыбнулась, но ничего не сказала; Затем снова обратилась к спасительному заклинанию, Ищущими глазами и губами, чтобы поведать суть невидимых вещей.   185
  И снова фигура с Серым веником возвращается, чтобы прогнать облака.Снова я стою там, где расходятся дороги; Но теперь все рядом, на крутом склоне холма, И далеко внизу течет река". 190
  ‘ Да, дитя, твоя дорога лежит через вересковые пустоши и мох, Мимо Холиклью к Святому Кресту.Наши охотники крадутся по следам долины, Поскольку знали, в какую сторону направится погоня: И все же обыщите холмы ради своей настоящей любви". 195
  "Все стремительнее и стремительнее проносится пустошь, И я ничего не вижу, кроме вересковой пустоши и неба; Нет преграды, которая могла бы спрятать копье, И просветы для взгляда всадника остаются ясными; Все равно она проносится мимо, и бояться нечего". 200
  ‘ Не бойся ловушки, которую ты не видишь, - Они пока не будут таиться слишком осторожно.Внизу, у плотины, они лежат на виду И не обращают внимания на то, как проводят ночь, Пока не пригибаются к утреннему свету". 205
  Дорога все время меняется и теперь в поле зрения появляются высоты Холиклуга: Темные, они возвышаются над долиной внизу И скрывают то небо, которое еще покажет То, что знает сердце их хозяина.   210
  "Там, где дорога круто ведет к замку, Есть семь расселин шириной и глубиной в холме: Шесть мои глаза могут искать сколько угодно, Но седьмая впадина полна тумана: если там что-то и есть, то это может быть не вист".   215
  "Невелика надежда, девочка моя, на шлем, скрывающий туманы, которые стелются по диким вересковым пустошам: вскоре они тают от ветра и солнца, И вряд ли стоит ждать, когда свершатся такие дела: дай Бог, чтобы их ловушки были худшими, которых следует избегать". 220
  "Дорога все время петляет, спеша к Холиклугу; И все ближе вырисовываются огромные стены, пока тень замка, крутая и отвесная, Не рассеивается, как облако, и небо не становится ясным".225
  - Довольно, дочь моя, - сказала мать И прижала к груди склоненную головку. -Отдохни, бедная головка, прижми мое сердце к себе, Пока любовь все еще убаюкивает тебя, как давным-давно: Ибо мы узнали все, что нам нужно знать.   230
  "Долгие мили и долгие часы от высоты замка до башен аббатства; Но здесь путешествие больше не внушает страха; Вся дорога слишком насыщена жизнью, чтобы по ней могла ступить дрожащая нога убийства". 235
  Она пристально посмотрела на камень Берилл, когда снова плотнее завернула его в свою мантию: Мерцающие тени были сумеречными и тусклыми, А огни слабо пульсировали в унисон, Как бьющееся сердце во время забега. 240
  Когда земной шар погрузился в свой шелковистый сумрак, в комнате снова зазвучала музыка; она тихо плескалась, как сладкие звездные брызги, И рыдала, как слезы в сердце мая, И затихала, когда затихает смех.   245
  Леди на мгновение затаила дыхание, А потом посмотрела в лицо своей дочери: Но бледная Роуз Мэри ничего не слышала; Она спала глубоким сном, как загнанная птичка, и долго лежала рядом с министром заклинаний.   250
  ‘ Ах! и все же я должен покинуть тебя, дорогая, потому что то, что ты увидела, должен услышать твой рыцарь.В течение четырех дней с Божьей помощью он невредимым вернется в обитель своего сердца: будьте уверены, он будет избегать дороги в долину". 255
  Роуз Мэри со сдавленным стоном опустилась на стул и заснула в одиночестве, Усталая, безжизненная, тяжелая, как свинец: Прошло много времени, прежде чем она подняла голову и встала, чувствуя себя неловко.   260
  Она поискала в своем мозгу исчезнувшую вещь И нахмурила брови, вспоминая; Затем опустилась на колени, благоговейно подняла глаза И вздохнула долгим, сладостным вздохом: "Слава Богу, слава Богу, слава Богу, Что я увидела!" 265
  Леди оставила ее, когда она отправилась на поиски Рыцаря Херонхэ.Но сначала она спустилась по потайной лестнице, преклонила колени у резного алтаря И положила туда драгоценный Берилл.   270
  На его обхвате была выгравирована мистическая руна на языке, давно умершем под солнцем и луной: Жрец Гроба Господня прочитал эту надпись и не ошибся; И ее господь объяснил ей ее смысл. 275
  Она прошептала эти слова вполголоса:"Никто не видит здесь, кроме чистого"."И о! - сказала она, - какая роза может быть в обители Марии более чистой, чем моя собственная милая дева Роза Мэри?"   280
  БЕРИЛЛ-СОНГ
  Мы, чей дом - Берилл, Огненные духи ужасного желания, Вошедшие сюда из-за тайного греха, Против которых бесплодны все силы, борющиеся с нашими, - 285Мы взываем: Горе тебе, мать!Чему ты научил ее, девочку, свою дочь, Чему она, и никто другой, должна подвергнуть это мрачное утро ее смертельному горю?Чем были ее глаза 290, Как не собственными шпионами дьявола, о мать, И не должны ли мы заплатить ей, нашему истинному пророку и провидице?Иди к ней, мать, Даже ты, да, ты и никто другой,   295Ты, из Берилла: Ты должен принять ее плату, которую мы посылаем, и заставить ее, Даже в этот час, без стеснения признать свой грех.Чей конь заржал, 300человек без всадника и без уздечки, У ее ворот еще до наступления дня?Lo! где витает душа ее возлюбленного?Она предрешила его судьбу, она, она была клятвопреступницей, - 305Чьи глаза были такими удивительно мудрыми, Но слепыми, ах! слеп к грозящей ему опасности!Ибо не похитили ли мы через грех, связанный с любовью, Того, против кого бесплодны все силы, воюющие с нашими, - 310Огненных духов ужасного желания, Нас, чей дом - Берилл?
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ II
  ‘Бледнорозовая Мэри, что делать с розой, по которой плачет Мэри?’"Мама, пусть он упадет с дерева, 315И никогда не ходи там, где разбросаны листья, пока не пройдет ветер и путь не будет свободен".
  ‘Печальная Роза Мэри, что делать с увядшим цветком под солнцем?’"Мать, пусть это подождет ночи; 320Будь уверена, что его позор исчезнет из поля зрения, когда побледнеет луна или посветлеет восток".
  ‘Потерянная Роза Мэри, что делать с сердцем, которое всего лишь разбито?’"Мать, оставь это лежать там, где положено; 325Кровь была высосана при жестоком ударе, И прах - это все, что тонет в прахе".
  ’Бедная Роуз Мэри, что мне делать" - мне, твоей матери, которая любила тебя?"О моя мать, неужели любовь ушла?   330Тогда немедленно ищи себе другую любовь: кого волнует, на что навалится позор?"
  Низко поникла дрожащая Роза Мэри, затем встала, словно во сне."Приди, сердце мое, пора уходить; 335Это тот час, который тихо шептал, Когда твой пульс трепетал по ночам, которые мы знаем.
  ‘И все же, о сердце мое, у твоего позора есть Товарищ, который не оставит тебя опустошенным.Стыд за стыд, да, и грех за грех: 340И все же пусть наконец наши бедные души обретут покой, если в нем найдут любовь за любовь.
  "О ты, ищущий нашей расправы сегодня, - воскликнула Она, - о Джеймс из Херонхэя, Твой грех и мой были совершены только из-за любви; 345И о! в очах Божьих известно, как с тех пор сердце издавало тяжкий стон.
  ‘Еще три дня! ’ сказала она своему сердцу. ‘ Но потом он придет, и мы не расстанемся.Боже, благодарение Богу, что я все еще могу видеть!   350О! он обязательно вернется, Но где, увы! должен ли он искать меня?
  ‘О сердце мое, по какой дороге нам идти, пока моя свадебная музыка не приведет меня домой?"Ибо любовь закрыта от нас и прячется вдалеке,355И презрение склоняется над горькой полосой И теперь знает нас такими, какие мы есть".
  Она стояла высокая, с раскрасневшимися щеками и взглядом, способным обжечь струны сердца. Это была вспышка молнии в небе и равнина 360лет, Когда тяжелые раскаты грома вырвали цепь из шлюзов проливного дождя.
  Мать смотрела на дочь, все еще чувствующую боль, которую еще предстоит убить.Наконец, дико хлынули сдерживаемые слезы; 365Любовь переполнилась чувством стыда, И буря в их сердцах обрушилась на них.
  Тесно сцепившись, они прильнули друг к другу без слов, И отраженные души соприкоснулись друг с другом, Как луна-облако и луна-вода 370Соприкасаются лицом к лицу, когда тусклые звезды гаснут в бурных лучах ночного полудня.
  Они раскачивались вместе, содрогаясь до такой степени, Что сердце матери больше не могло выносить. Чувствовать, как сотрясается ее собственная грудь, 375Даже до самой пульсации и боли отягощенного сердца, которое она все еще должна разбить.
  Рыдания ее внезапно прекратились, И она села прямо, но почти ничего не видела."О дочь, с чего должна начаться моя речь?"   380Твое сердце крепко держало свой тайный грех: Как ты думаешь, дитя, что я в нем прочел?"
  ‘ Ах, я! но я не думал, как это произошло, Когда твои слова показали, что ты знаешь о моем позоре: И теперь, когда ты все еще называешь меня своей, 385Я наполовину забываю, что ты когда-либо знала, Ты прочла мое сердце в камне Берилле?
  Дама печально ответила ей: "У камня Берилла нет голоса для меня, Но когда ты попросила его проявить силу"   390Истина, которую не может знать никто, кроме чистых, Разве ничто не говорило когда-то о грядущем горе?"
  Ее рука была прижата к сердцу дочери, И она почувствовала, как внезапно забурлила кровь жизни: Девушка сделала быстрый глубокий вдох, 395Как раненый олененок в дубраве: "О мать, - воскликнула она, - но я все равно видела!"
  ‘О дитя, дитя мое, зачем я отделял тебя от моей великой любви, от твоего сокровенного сердца?Не говорил я, что всякий грех должен преследовать   400Из сферы заклинания духов благодати И уступить их правление злой расе?
  ‘Ах! молю Бога, чтобы я ясно сказал, насколько сильны эти силы, проклятые в древности: Их сердце - разрушенный дом лжи;   405О девушка, они могут закрыть глаза грешникам Или показать истину наоборот!"
  Дочь сидела холодная, как камень, И не произносила ни слова, только смотрела в одиночестве и не двигалась, хотя ее мать старалась освободиться 410, Чтобы крепко обнять ее, Потому что не смела видеть ее лица.
  О! ’ воскликнула наконец мать. - Будь уверена, как он любил тебя, так и я буду любить! тиха и безмолвна невеста, я боюсь; 415Но холодно и сурово, как зимний снег, сердце жениха, лежащее мертвым внизу!
  ‘ Доченька, доченька, помнишь "Облако в горах" Холиклью?’Это была адская ширма, скрывающая правду:   420Там, а не в долине, была устроена засада, И оттуда сегодня домой приносили мертвых.
  Глубок поток и тяжел удар, когда море встречается с морем в расколотой скале: Но спокойный пульс сотрясает море   425К заточенному приливу рока, освободившему разбитое сердце Роуз Мэри.
  Однажды она прыгнула, как телка прыгает, когда волк вцепляется зубами в ее красные сердечные жилки.Сначала это был пожар в ее груди и мозгу,   430А потом не осталось ничего, кроме боли всего мира, Когда она вскрикнула и снова погрузилась.
  В темных волнистых волосах белело лицо, как луна лежит на лоне ночи; И как ночь, сквозь которую не может пробиться ни одна луна   435Лежит на лужице в лесу порознь, Так что положи обморок на усталое сердце.
  Дама почувствовала шевеление в груди, неистово поцеловала и позвала ее; Затем быстрыми шагами повернулась и ушла,   440И задвинул потайную дверь в стене, чтобы подняться по прямой лестнице.
  Там, наверху, в алтарной Целле, поднимался и опускался маленький фонтан: Она подставила фляжку под струю воды,445И, поспешно отступив назад, окропила все еще холодную грудь и бледный лоб.
  Едва теплившаяся щека или дыхание в воздухе, Но что-то подсказывало, что жизнь здесь есть.‘Ах! не с сердцем умирает тело!  450Леди горько застонала, затем заломила руки и закрыла глаза.
  ‘ Увы! и как я могу снова встретить в тех же несчастных глазах ту же боль?К какой помощи я могу обратиться, чтобы увести такое горе?   455Ах! только один мог бы помочь, - воскликнула она, - священник, который молится рядом с покойником.
  Леди встала и поспешила вниз по винтовой лестнице в зал замка.Давно знакомая долина, лес и ручей, 460Когда миновали лазейки, ничто больше не казалось оборванными нитями разбитой мечты.
  Зал был полон обитателей замка; женщины плакали, но мужчины почти не разговаривали.Когда дама пересекла усыпанный тростником пол,   465Толпа подалась назад, обиженно бормоча, И протиснулась наружу через открытую дверь.
  В зале повисла более странная тень, чем мрачная пышность похорон."Среди обычных достопримечательностей, которые были там всегда,   470Как бы случайно наступил день, На скамейке лежал мертвец.
  Священник, проходивший мимо Святилища, принес весть, когда наступил новый день.Он вел тех, кто забирал мертвых;   475И с того часа, не уставая, Он преклонил колени в молитве у изголовья лоубиера.
  В его собственных владениях разнесся слух, что рыцарь был убит по злому умыслу: Скоро копья должны собраться поближе   480И тяжела охота по следу охотников; Но все еще какое-то время все лежало неподвижно.
  Когда торопливые шаги леди приблизились, коленопреклоненный священник поднял на нее глаза."Отец, смерть - это тяжкая вещь;   485Но, о! у горя более острое жало - Оно жаждет от меня твоей помощи.
  ‘ Горе ребенку, который должен был выйти замуж за этого благородного рыцаря, лежащего здесь мертвым!Мертвый в надежде, со всеми благословенными дарами 490любви, вырванной из ее сердца еще до полудня, я оставил ее лежать в тяжелом обмороке.
  "О, поспеши в открытую спальню-беседку, что наверху, когда ты поднимаешься по лестнице: Найди ее, отец, пока она еще не проснулась; 495Твои слова, не мои, первыми погасят огонь в этом бедном сердце, ради всего святого!"
  ‘Да поможет Бог! ’ сказала она, когда священник проходил мимо. - И я скоро буду с вами.Затем низко опустилась на колени перед очагом; 500Она сделала знак всем людям с порогового камня И посмотрела в лицо мертвецу в одиночестве.
  Борьба за жизнь Все еще отражалась в сжатых губах и крепко сжатых зубах; Гнев с нахмуренного лба не исчез, 505А в глазах все еще светилась ненависть к тому, что они видели в последний раз.
  Украшенный гербом плащ был разорван на груди, там, где золотое поле было лучше всего; Но по дрогнувшему мечу, крепко сжатому, можно было судить   510Что кровь, пролитая вокруг него там, где он упал, не вся принадлежала ему в далекой лощине.
  Леди ни на йоту не обратила внимания на труп, Но увидела душу и заговорила с ней: В ее пристальных глазах горел свет - 515Огонь смертных слез и вздохов, которые обессмерчивают жалость и любовь.
  ‘Благодаря твоей смерти я узнал о сегодняшнем твоем деянии, о Джеймс из Херонхэя!Великое зло ты причинил мне и моим близким; 520И, может быть, Бог сотворил в знак нашего слепого поступка эту твою гибель.
  ‘ Увы, твоя жертва! тебе не суждено было победить; Но пусть смерть спасет твою душу здесь!Я прекрасно знаю, что твоя любовь должна быть 525Еще жива, но осталась с тобой - Надежная защита Нашей чести".
  Она наклонилась и сказала с тихим всхлипом: ‘Мир тебе, но какой покой для нее?""Но прежде чем ко лбу были прижаты ее губы,   530Она заметила, наполовину спрятанный в разорванном жилете, пакет рядом с грудью мертвеца.
  Проколотый и разорванный плащ лежал на бледной окровавленной груди.Сгусток облепил его, тусклый и плотный, 535И слабость охватила ее смертные чувства, когда она протянула руку и вытащила его оттуда.
  Оно было погружено в поток сердца, изливающийся Высоко Из сердца, у которого оно там покоилось: Оно было приклеено к веселому обрывку бижутерии, - 540Обрывок, оторванный ударом копья От крыльев цапли Херонхай.
  Она смотрела на это с жалостью эйн: "Увы, бедное дитя, это твой залог!Ах, я! в этом ритме сердца были двумя, 545И одно превратилось в это багровое пятно, И когда же другое снова забьется?"
  Она осторожно вскрыла пакет; кровь была застывшей, и вряд ли ее могло быть.Она нашла там всего лишь сложенную бумагу, 550А вокруг нее с величайшей осторожностью была обвита длинная яркая прядь золотистых волос.
  Даже когда она смотрела, она снова видела это темноволосое лицо в обмороке боли: Казалось, змея в золотых ножнах 555Подползла ближе, как медленно мерцает пламя, И ужалила сердце ее дочери до смерти.
  Она распустила прядь, но рука ее дрожала, как будто она и в самом деле дотронулась до змеи; И затем она расправила складку бумаги, 560Но та тоже дрожала в ее руках, И смысл с трудом улавливал историю, которую она рассказывала.
  ‘Милый господь моего сердца’ (так она прочла). "Наконец-то наша любовь увешана гирляндами.В Холи-Кроссе, через восемь дней, 565я ищу свою жертву; и время и место тоже подойдут тебе для благодати твоей души.
  "Из Холиклуха на седьмой день мой брат уезжает верхом и выжидает вдали: И долго ли он еще вернется, мой родной, 570Вдали, где неведом лик страха, мы будем в безопасности только с нашей любовью.
  Прежде чем преклонить колени перед святилищем, я подстригаю одну прядь для нашей святой клятвы.Как вокруг этих слов я наматываю эти нити, 575Так и через восемь дней наша любовь будет двойной, говорит бедная леди моего лорда, ДЖОСЛИНДА.
  Она прочитала это дважды, напрягая мозг, И затем эхо сказало ей все.Низко опустив брови и сложив руки, она изобразила: - 580"О Боже!" - воскликнула она, когда ее руки тоже опустились, - "Сестра начальника тюрьмы Холиклью!"
  Она выпрямилась с долгим низким стоном и посмотрела в лицо мертвеца, новое, знакомое.Действительно ли оно жило? Она едва могла сказать: 585Это было облако, в котором поселились демоны, - Маска, которая висела на вратах Ада.
  Она приподняла локон блестящих волос, коснулась губ и оставила его там."Вот золото, которое ад заберет за твою плату!   590Твое предательство достигло своей цели, о ты, мертвое тело и проклятая душа!"
  Она обернулась, совершенно ошеломленная, потому что голос раздался совсем рядом, И она знала, что кто-то зовет ее.На многих колоннах, прекрасных и высоких, 595Двор высокого ранга окружал зал замка; И оттуда действительно звонил священник.
  ‘ Я искал твое дитя там, куда ты велел мне идти, И в соседних комнатах, и в комнатах внизу; Но где, увы! может ли быть девушка?   600Ничего не бойся, - мы быстро найдем ее, - Но иди, иди сюда и ищи вместе со мной".
  Она достигла лестницы, как существо, потерявшее жизнь, Но поспешила наверх, бормоча: "Да, Смерть - это лицо, которое выпало увидеть; 605Но более горькую боль Жизнь готовит для тебя, Ты, разбитое сердце Розы Мэри!"
  БЕРИЛЛ-СОНГ
  Мы, чей трон - Берилл, Одаренные ужасом духи огня, Которые за близнеца   610Привязывай Печаль к Греху, Кто ни от какого цветка не воздерживается, чтобы не страдать от опасности, - Взываем Мы, - О дочь отчаяния!Ты и твоя мать разделяете друг с другом новый позор, чем вчерашняя резня.   615Проснись и трепещи, ибо наши проклятия собираются вместе!Что еще, чего ты еще не знаешь, - Что ни жизнь, ни смерть не забудут?Никакой помощи с Небес, - твои страдания, раздираемые сердцем, бесплодны!О, когда-то дева,   620Еще большей печалью может быть отягощен любой завтрашний день?Оно ждет тебя, Оно маячит, оно должно быть, О, затерянное среди женщин, - Оно приходит, и ты не можешь убежать.   625Аминь знамению, Говорит голос Берилла.Ты спишь? Пробудись, - Что ты еще делаешь ради него, Кто друг ради друга подверг опасности собственное Будущее Бога?   630Осмеливаешься ли ты жить среди мук, которые должен причинять каждый час?Нет, лучше умри, - С ним твой возлюбленный улетит под облачный покров Ада, - Безнадежный, но не разлученный,   635Прильнуть сердцем к сердцу И согреться вместе сквозь штормовые ветры преисподней?Неужели это так?Там ты встретишься с ним, но можешь ли ты поприветствовать его?о нет!   640Он любит, но тебя он надеялся больше никогда не увидеть, - Вздохнул он, умирая, Но так и не вспомнив о тебе.Один!Один, навсегда один, - 645Чьи глаза были такими чудесными соглядатаями предначертанной судьбы!Lo! разве мы не привязали Близнеца бесконечной Печали к Греху, - Которые ни на одном цветке не воздерживаются от того, чтобы предаваться опасности, -Одаренные ужасом духи огня, 650Мы, чей трон - Берилл?
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ III
  Обморок, который обрывается, - это накатывающая волна, когда помощь приходит поздно, но все еще может спасти.Всеми слепыми муками изобилует мгновение, -Несущийся грохот и облака в борьбе, - 655Дыхание смерти, но поцелуй жизни.
  Ночь лежала глубоко на сердце Розы Мэри, Ибо ее обморок был добрым подобием смерти: Рассвет тускло забрезжил в душе Розы Мэри, - Не небесный ореол горной короны, 660Но дикий отблеск на взбаламученной отмели.
  У нее перехватило дыхание от внезапно нахлынувшего воздуха, И она огляделась по сторонам, но там никого не было.Она почувствовала, как слабеющий иней вытесняет из ее крови последние капли, тусклые и холодные: 665Ее веки были сухими, а губы неподвижными.
  Слезы снова затопили ее сердце; Как после долгого проливного дождя, В сумерках, когда сморщиваются мокрые чашечки цветов, капли стекают с бисерных краев,   670И все плотно сомкнутые лепестки пьют.
  Снова ее вздохи отозвались в сердце; Как ветер, который долго проносился по волнам, - Чей стон был вызван стоном моря, - Выдыхает свое дыхание в последнем вырванном дереве,   675И, наконец, погружается в летаргию.
  Она знала, что пробралась по самую грудь вдоль берега смерти в зарослях осоки сна: Все остальное было потеряно для ее затуманенного разума; И, оглядываясь назад, она не могла понять, что произошло   680Над тусклой немой пустошью, что лежала позади.
  Солнце медленно исчезает со стены, Пока день не погаснет на солнечных часах: И теперь в поднятом глазу Розы Мэри была только тень, которая отвечала 685Закату темного неба души.
  Но в ее душе все еще бродили призраки Прошлого, несомые воющим порывом ветра, - Смерть и горе, грех и позор; И, все еще шепча, с ее губ слетали 690имен ее матери и ее возлюбленного.
  Как спросить и что узнать?Она могла не остаться и не осмеливалась уйти.От невидимых пожаров клубились эти клубы дыма; Но где же скрывалось свернутое проклятие?   695И как искать в этом утомленном мире?
  Тяжело дыша, она поднялась с пола и потащилась к открытой двери: Потайная панель была распахнута настежь, Как того требовала рука леди   700В спешке вернулась к своей дочери.
  Она прошла мимо, но пошатнулась от головокружения и ударила кулаком в дверь, которая снова закрылась.Она стояла внутри, у темнеющей лестницы, Но там ее ногам было бы свободнее ступать, - 705Больше всего ее ослеплял открытый свет.
  Неудивительно, что в ее сознании выросла тайная тропа, которой она никогда не знала: Все пути были ей теперь одинаково незнакомы - Одно поле, обнаженное от плуга духа, 710Одна чаща, черная от кипарисовых ветвей.
  Однажды ей показалось, что она слышит свое имя; и она остановилась, но не знала, откуда оно донеслось.Вниз по затененной лестнице падал слабый луч, который хорошо направлял усталые шаги   715Пока это не привело ее в алтарную келью.
  В лице Роуз Мэри ничего не изменилось, когда она наклонилась в узком пространстве портала: она по-прежнему стояла у основания колонны, Держась за Руку, за грудь и за подол одежды,   720Как душа стоит рядом на панихиде.
  Алтарная келья представляла собой слабо освещенный купол, посреди которого висела завеса: на концах ее окружности стояли четыре символа первого рождения мира - 725Воздух, вода, огонь и земля.
  На севере свободно бил фонтан; На юге сияло красное фруктовое дерево; На востоке высоко и красиво горела лампа; На западе - редкая хрустальная шкатулка   730Крепко Держали облако воздушных полей.
  Расписанные стены были мистическим свидетельством отлива и переполнения времени; Его сокровища, давно запертые и всепобеждающий ключ, Его служебные огни, которые на небесах, 735, И земные колеса, постоянно вращающиеся.
  Роуз Мэри смотрела из открытой двери на праздные вещи, которые ее не волновали, - на мимолетные очертания пустой сказки; Затем шагнула с беспечным лицом, бледная,   740И приподнял завесу с алтаря.
  Алтарь возвышался в своем изогнутом углублении в виде живой извивающейся змеи: даже такая змея всегда глубоко спит в темной сердцевине мира   745Пока последний Голос не сотрясет море и берег.
  С алтарного покрывала поднялась раскрытая книга, а в изголовье алтаря горели свечи; И только там, посреди алтаря, Между крыльями неизвестного скульптурного зверя, 750Роза Мэри увидела камень Берилл.
  Прочно он сидел между полыми крыльями, Как держава в руке королей: И вот! для того Врага, чье далекое проклятие связало ее жизнь с зоной горения, 755Роуз Мэри знала камень Берилл.
  Страшна сверкающая сфера метеорита, когда полюса пульсируют в его слепом движении; Но не в свете более мрачном и ужасном, чем предсказанный будущий рок,   760Больше, чем сейчас, это зрелище возвращало к прошлому.
  Часы и минуты, казалось, кружились звенящим роем, который оглушал ее; Они обжигали ее сердце, превращая его в корчащееся пламя, И, проносясь мимо в его сиянии, они пришли - 765Смерть и скорбь, грех и позор.
  Вокруг сферы Берилла она видела, как они проходили мимо и дразнили ее взгляд из рокового стекла: Один за другим в огненной череде... Мертвые часы, казалось, прибывали и убывали,   770И сжигали до тех пор, пока все снова не стало известно.
  Из иссушенного источника сердца не вырвалось ни крика, Ни слез, ибо источник был иссякшим.Находясь в руках какого-то сурового закона, Она, возможно, ни разу не отведет Своих глаз,   775И не отшатнулась от того, что увидела.
  Пока она смотрела, во всей ее крови угасло пламя надвигающегося потока: Из глубины пустого мрака, Из голых песков своей души она почувствовала, как оно взметнулось, - 780Размеренный прилив моря рока.
  Она сделала три шага через алтарные врата, И ее шея вздернулась, а руки выпрямились: Сухожилия сжались, как в змеиной агонии, И лицо побелело в потоке темных волос,   785Когда ее ненависть увидела то, что лежало внизу.
  Немая, она стояла в своем зловещем обличье - серебряная статуя, отделанная бронзой: Когда легендарная голова Персея склонилась, Казалось, что только ее взгляд   790Превратил резные фигуры в камень.
  По обе стороны от алтаря висели зазубренные шлемы и клейма: Судя по их прочности, "под Священным Знаком, Этим горьким даром соленого морского рассола" 795 г.Ее отец привез из Палестины.
  Роуз Мэри решительно двинулась вперед и протянула руку к мечу своего отца; она ни на йоту не отвела взгляда от предмета, на который были нахмурены ее брови; 800Но, продолжая смотреть, она заговорила с ним.
  ‘О ты, трижды проклятый, - сказала она, -тот, у кого находится этот камень!Lo! вы пришли сюда благодаря сильной силе греха; Но рука грешника, которая слаба, чтобы поразить, 805Вышлет вас отсюда прежде, чем день превратится в ночь.
  "В этот час ясный голос сообщил мне, что Моя рука совершит твое низвержение; И еще кое-что он сказал мне на ухо: С разрушением чар разрушится моя жизнь. 810Благодарю Тебя, Боже, за дорогую смерть!
  "И тот Твой небесный Служитель, Который колебался прежде, пока эта заколдованная сфера, - Моя прощающаяся душа, пусть поспешит поприветствовать его, И никто, кроме него, не направит мои стопы 815Туда, где Твой покой совершен".
  Затем она глубоко вздохнула с нежным стоном: ‘Любовь моя, мой господин, мой единственный!Даже когда я держал проклятый ключ, Когда ты через меня убивал этих нечестивцев, - 820Моим собственным деянием они убьют и меня!
  ‘Даже когда они устремятся в Ад, любовь моя, Два сердца встретятся на Небесах.Ты искал нашей расправы, но, возможно, не принесешь: И о! для меня это благословение 825Трудиться над нашим искуплением.
  ‘Наши сердца были едины в радости и боли, И наши души теперь снова стали едины.И, о любовь моя, если наших душ три, то, о, твоей и моей будет третья душа, - 830Одна тройственная любовь навеки".
  Ее глаза были мягки, когда она говорила обособленно, И губы улыбались разбитому сердцу; Но взгляд был мрачен, а лоб опален ожесточенной гримасой ненависти, восстановленной, 835Когда обе ее руки взмахнули тяжелым мечом.
  Она отступила на три шага от своего Врага: ‘Люби, ради себя! Во Имя Твое, о Боже!В прекрасных белых руках проявилось мало силы, Но лезвие сверкнуло высоко, и лезвие упало ничком, 840И она расколола сердцевину берилла.
  Какая живая плоть сидела в грозовой туче и чувствовала, как громко плачут небеса?Или знала, как может биться пульс левина?Или обернул час, когда встречаются вихри, 845Вокруг своей груди, как покрывало?
  Кто приник к глубокому Сердцу мира, Когда землетрясение раздирает его чресла на части?Или шел далеко под бурлящей водой, В то время как над головой небеса повелевают 850Башнями урагана?
  Кто видел или чье ухо слышало, что тайные вещи не регистрируются в месте, где все прошло и свершилось, А слезы и смех звучат как одно 855В неосвященном унисоне Ада?
  Нет, это написано, как демоны отчаиваются в земле, воде, огне и воздухе?Но даже в этом случае ни один смертный язык не может сказать, как от звона упавшего меча 860Эхо потрясло алтарную келью.
  Когда в воздухе снова воцарилась тишина, Берилловый камень лежал расколотым надвое; Завеса была сорвана с расколотого купола; И каждый ветер, у которого есть крылья, чтобы бродить 865, Мог бы найти себе домом это разрушенное место.
  Фонтан больше не бил свободно; Плоды мертво повисли на безлистном дереве; Пламя лампы перестало гореть; И хрустальная шкатулка там разбилась вдребезги   870Теперь был лишен своего воздушного облака.
  И вот! на земле лежала Роуз Мэри С холодным челом, как снега перед маем, С холодной грудью, как земля до весны, С такой улыбкой, какую дарят июньские дни 875 года, Когда год становится теплым для сбора урожая.
  Смерть, которую она выиграла, могла не оставить и следа На мягкой, милой фигуре и кротком лице: Казалось, она спит В благодатном сне; И над головой ее рука на высоте 880Крепко сжимала меч, которым она одержала победу.
  Затем в комнате раздался ясный голос: ‘Узрите конец тяжкого рока.О приди, - ради твоей горькой любви будь благословен; Сладким путем теперь ты странствуешь, 885И я приведу тебя к твоему покою.
  "Меня твой грех болезнью Небес изгнал банДид из талисмана; Но к моему сердцу, как к завоеванному дому, Во славе силы приходят твои стопы 890, Которые таким образом изгнали оттуда моих врагов.
  "Сердце твое уже не помнит больше имени того, кого ты искал в смерти: Ибо под всеми глубинами, на всех высотах, - Так широка пропасть посреди них, - 895Находятся Ад Измены и Рай Любви.
  "Ты, истинная душа, предпочти своей истине розовый приют блаженной Марии: Согрето и освещено твое место Вдали гердоновыми огнями сладкой звезды Любви 900, Где находятся сердца стойких влюбленных: -
  "Хотя для бедного покойника, лежащего здесь, и по сей день ничего не осталось, кроме холодных белых носилок, Но погребальной одежды и преклоненных колен, Но вздохов и слез, которые тяжелее всего, 905Но сорванных цветов розы и розмарина".
  БЕРИЛЛ-СОНГ
  Мы, изгнанные из Берилла, Кружащие по кругу духи огня, Чьи муки начинаются с Божьей благодати ко греху, 910Для чьих потраченных сил часы бессмертия бесплодны, - Горе! должны ли мы видеть эту Мать, обретшую благодать в лице своего умершего ребенка, и не сомневаться ни в ком другом, кроме этого совершенного прощения, увы! заверил ее гердон?Горе! должны ли мы видеть эту дочь, 915Очищенной от почвы греха, которой Мы ее запятнали, Стряхнуть с себя мужскую кровь, как воду?Напиши ее историю о Вратах Небесной славы, Которую Мы видим там такой прекрасной в сияющих одеждах,   920А под ней - руины нашей собственной гибели!Увы, Берилл!У нас был враг, но одна слабая женщина; 925В течение одного дня борьбы Ее надежда умерла в ее жизни; И все же никакое железо, Которым можно было бы окружить Ее душу, Не Могло подвергнуть опасности этого человека-убийцу, этого лживого прорицателя!   930Вот, где она преклоняется в Святом Доме!Кто теперь навсегда разлучит ее душу с ее радостью, В то время как каждая частица любви и безмерного сострадания 935Наполняет Белый Город, И пол Небес навеки отдан ее ногам?Услышь, голос кричит: "Бегите,”Горе! горе! какое убежище есть у нас, Чьи муки начинаются   940С Божьей милостью ко греху, Для чьих потраченных сил бессмертные часы бесплодны, Кружащие по кругу духи огня, Мы, изгнанные из Берилла?
  ПЕРЕЗВОНЫ
  Я
  Медоносные цветы для соты и медоносной пчелы из дома.Медоносный сот и медоносный цветок,
  И у пчелы настанет свой час.
  Медовое сердечко для медовых сот,   5И жужжащая пчела летит домой.
  У медоносного цветка тяжело на сердце, И у пчелы настал свой час.
  II
  В жимолости есть медовая ячейка, И пчелка это хорошо знает.   10
  У медового сота медовая сердцевина, А колибри такая хорошенькая.
  Цветок-медонос - это жимолость, А пчела - в колокольчике.
  Жимолость полна меда, 15А пчела тяжелая и красивая.
  III
  Сначала у бабочки коричневая скорлупа, а потом и яркое крылышко.
  Бабочка, прощай, твоя раковина, И, яркие крылья, ускоряй тебя.   20
  Яркий свет лампы для бабочки и мало-помалу обожженное крылышко.
  Бабочка, горе тебе за твою оболочку, И, яркие крылья, прощай.
  IV
  Потерянная любовь-труд и колыбельная, 25И смиренно оставь любовь в покое.
  Потерянная любовь-завтрашний день и любовь-ближний, а жизнь любви залегла на дно.
  Лишенный любви труд и жизнь, заложенные смиренно, оставляют любовь лежать.   30
  Поздняя любовь-тоска и жизненная печаль, а жизнь любви залегла на дно.
  V
  Тело красавицы и благословение с только что распустившимся цветком на груди.
  Горькая красота и благословение, запрещенные 35Лет С грудью, которую нужно сжечь и заклеймить.
  Укрытие красоты в развеянной пыли С обнаженной белой костяной грудью.
  Бесплодная красота и беседка из песка, обдуваемая порывом ветра с обеих сторон.   40
  VI
  Заглубленные прутья в волнорез и пузырь наполняющейся до краев плотины.
  Кровь тела на волнорезе и носилки с погребенным телом.
  Погребенные кости в волнорезе 45И пузыре плотины драчуна.
  Горькие слезы на волнорезе и разбитое сердце, которое нужно вынести.
  VII
  Пустое небо, ураган и стремительный проливной дождь.   50
  Торопливые облака в пустом небе и сильный ливень.
  Проливной дождь, он торопит Амайна, небеса и ураган.
  Стремительный ветер из небесной впадины 55И последующий за ним сильный дождь.
  ЗАКЛИНАНИЕ МОРЯ
  (ДЛЯ КАРТИНКИ)
  Ее лютня висит в тени яблони, В то время как сверкающие пальцы плетут сладкозвучное заклинание  Между его аккордами; и когда набухают дикие ноты, Морская птица на тех ветвях покидает море.Но к какому звуку склоняет она свое внимающее ухо?   5  Какой загробный шепот залива слышит она, Отвечая эхом из какой планисферы, По ветру, по устью?
  Она погружается в свои чары, и вскоре, когда они наполняются, Ее губы шевелятся, и она воспаряет в своей песне, 10  Какие существа срединного материка будут толпиться В бороздчатых облаках прибоя к призывающей руне: Пока он, обреченный мореплаватель, не услышит ее крик И не взберется на ее скалу с обнаженной грудью, чтобы умереть?
  РАЗДЕЛЕННОЕ ПРИСУТСТВИЕ
  Любимая, я обращаюсь к твоему сердцу, к твоему сердцу, которое всегда здесь.О, влеки меня глубоко в его сферу, Хотя мы с тобой порознь; И уступи, благодаря искусству духа,   5Каждый отдаленный подарок дорог.О любовь, любовь моя, ты здесь!
  Сегодня твои глаза далеки, Но, любовь моя, посмотри сейчас в мои глаза.Два сердца, посланные вперед, могут презирать 10Кстати, все мертвое.Все между тлением, Мертвыми часами и этим умирающим часом, О любовь, загляни глубоко в мои глаза!
  Твоих рук сегодня здесь нет, 15Но все же вложи их, любимая, в мои руки.Песочные часы сбрасывают свой песочный день для погребения мертвых; Но теперь, когда два сердца сближаются, Этот час распускается подобно цветку.   20О любовь, твои руки в моих руках!
  Твоего голоса нет в эфире, И все же, любовь моя, я слышу твой голос: Он призывает мое сердце радоваться, зная, что твое сердце здесь, - 25Музыка, сладкая для провозглашения истины твоего непоколебимого выбора.О любовь, как сладок твой голос!
  Сегодня твои губы далеки, Но все же притяни к ним мои губы, любимая.   30Вокруг, внизу и вверху - мороз, сковывающий и преграждающий путь; Но там, где Я и ты, - Желание и его огонь.О, поцелуй меня, поцелуй меня, любовь моя!   35
  Твое сердце никогда не покидает меня, Но всегда с моим, навсегда, Навсегда, без усилий, Завтра, люби, как сегодня; Два блаженных сердца никогда не сбиваются с пути,   40Две души, которые никакая сила не может разлучить, Соедините вместе, о любовь моя, навсегда!
  ПРОЩАНИЕ СО СМЕРТЬЮ
  Листья, дождь и дни в году,(Водяная ива и колодец)Все это опадает, и моя душа прислушивается, И, следовательно, она та, кто когда-то была здесь.(С ветром, дующим день и ночь.) с
  Ах! но теперь, по тайному знаку,(Бледность ивы и белизна воды),В затаенном дыхании заката дня само ее лицо, казалось, было прижато к моему.(С ветром, дующим день и ночь.)   10
  О любовь, после моей смерти моя жизнь угасает;(ивы колышутся на водной глади)Наши с тобой щеки холодны под дождем, Но они будут теплыми, когда мы встретимся снова.(При дувшем день и ночь ветре.) 15
  Поднимаются туманы и покрывают небо;(Ивы плачут в угасающем свете)О, разомкни свои уста, оставь место для вздоха, - Они запечатывают мою душу, я не могу умереть.(С ветром, дующим день и ночь.)   20
  Листья, дождь и дни в году,(Водяная ива и уэллэвей)Все еще падают, и я все еще прислушиваюсь, И она отсюда, а я здесь.(При дувшем день и ночь ветре.) 25
  ТРИ ТЕНИ
  Я взглянул и увидел твои глаза в тени твоих волос, Как путник видит ручей в тени леса; И я сказал: "Мое слабое сердце вздыхает, 5Ах я! задержаться там, напиться до отвала и помечтать об этом сладком одиночестве.
  Я взглянул и увидел твое сердце в тени твоих глаз, 10Как искатель видит золото в тени ручья; И я сказал: "Ах, я! какое искусство должно получить премию бессмертия, Нужда в котором должна сделать жизнь холодной 15, А Рай - пустой мечтой?"
  Я взглянул и увидел твою Любовь в тени твоего сердца, Как ныряльщик видит Жемчужину в тени моря; 20И я пробормотал, не на уровне моего дыхания, а совершенно отдельно: ‘Ах! ты умеешь любить, настоящая девочка, И любишь ли ты меня?"
  ADIEU
  Колышущиеся шепчущие деревья, Что ты говоришь бризу, И что говорит ветерок тебе?"Среди проходящих мимо душ, чувствующих себя не в своей тарелке, Шевелящихся шепчущих деревьев, 5Помашете ли вы когда-нибудь на прощание?
  Бушующие бурные моря, Ветры, которые борются с ними, Эхо, слышимое в раковине, - "Посреди мимолетной жизни неспокойно, 10Беспокойных ненасытных морей, - Вздохнет ли эхо на прощание?
  Вздымающиеся роскошные небеса, Вечно новый сюрприз, вечно новые облака, - 15Является ли каждая снежинка, которая летит, Расширяя блуждающие небеса, знаком - Прощай, Adieu?
  Замирающее страдающее сердце, знающее, как ты устал, - 20Душа так жаждет полета, - Да, расправь крылья, чтобы улететь, Печальная душа и скорбящее сердце,- Прощай, Прощай, Спокойной ночи.
  СИРИЙСКАЯ АСТАРТА
  (ДЛЯ КАРТИНКИ)
  Тайна! lo! между солнцем и Луной находилась сирийская королева Венера, которой была Афродита. Серебряным блеском ее двойной пояс обхватывает бесконечное Благо блаженства, с которым соединяются небо и земля:   5И от склоненного цветочного стебля ее шеи исходят губы, полные любви, и абсолютные глаза, которые улавливают биение сердец в такт доминирующей мелодии сфер.
  Несущие факел, ее нежные служители возводят все престолы света за пределами неба и моря 10Свидетелями лица Красоты должны быть: Это лицо, всепроникающий амулет, талисман и оракул Любви, - Между солнцем и луной тайна.
  FIAMMETTA
  (ДЛЯ КАРТИНКИ)
  Узрите Фьямметту, показанную здесь в Видении.Она стоит, опоясанная мраком, посреди весеннего цветения яблонь; И когда она раскачивает ветви руками, Вдоль ее рук отвесно опадает разрозненный цветок, Отдельными лепестками, каждый как слеза; 5В то время как с дрожащей ветви птица расправляет крылья. И вот! твой дух понимает, что он потрясен, излился и улетел, и Смерть приблизилась.
  Все волнуется от перемены. Ее одежды колышутся в воздухе: Ангел кружит вокруг ее ореола   10Мерцает в полете на фоне серого ствола дерева: В то время как она, с обнадеживающими глазами самой прекрасной, Является предзнаменованием и обещанием; как перед темной бурей Смерти, радуга Души.
  БЕЛЫЙ КОРАБЛЬ: ГЕНРИХ I АНГЛИЙСКИЙ - 25 ноября 1120 г.
  Никто, кроме меня, не может рассказать эту историю, руанский мясник, бедный Берольд.(Землями правит король на троне.)Это был королевский поезд, отправленный в море,Но никто, кроме меня, не может рассказать эту историю.   5(У моря нет Царя, кроме единого Бога.)
  Король Генрих считал главным достижением своей жизни то, что после его смерти править будет его сын.
  Так говорили люди в моей юности, И моя старость возвращает это к сегодняшнему дню.   10
  Он был королем Англии Генрихом, а Генрих герцогом Нормандии.
  Времена изменились, когда на обоих побережьях он мог только хвастаться "Клерки Гарри".
  Из множества безжалостных ударов, которые Он нанес 15раз, чтобы короновать себя и своего сына; И глаза его старшего брата исчезли.
  И когда толпился его двор в погоне, бедняки бросали лемехи на его дорогу,
  И закричали: "Наш крик - от Царя к Богу!" 20
  Но все вожди английской страны преклонили колени и поцеловали руку принцу.
  А затем вместе со своим сыном он отплыл во Францию, чтобы заявить о верности норманнам:
  И каждый барон в Нормандии   25Принесли клятву верности.
  Это было скреплено клятвой, и настал день, когда король и принц могли отправиться домой:
  Ведь рождественское настроение дорого домашним сердцам, А Рождество уже приближалось.   30
  К королю явился Толстый Фиц-Стивен, лоцман, прославленный в мореплавании;
  И он протянул королю на глазах у всех золотую марку за право платить дань.
  ‘ Сеньор! мой отец управлял кораблем   35С чьей лодки соскользнула нога твоего отца, когда он коснулся английской земли своей хваткой,
  И воскликнул: “Этой застежкой я заявляю права на каждый руд английской земли!”
  - Его перенесли в королевство, которым ты сейчас правишь   40На том корабле с вырезанным на носу лучником:
  - И туда я перенесу, если это будет моим долгом, сына твоего отца и его внука тоже.
  "Знаменитый Белый корабль стоит у меня в бухте; Из гавани Арфлера он отплывает сегодня, 45
  - С мачтами, украшенными вымпелами нормандских копий, и с пятьюдесятью испытанными моряками.
  Сказал король: "Мои корабли выбраны по одному, Но я не скажу "нет" сыну Стефана.
  - Мои сын , дочь и товарищество   50Пересечем воды на Белом корабле".
  Король отплыл с попутным южным ветром И вскоре оставил тот берег позади.
  Принц и все его окружение, настоящее королевское зрелище, Остались на добром Белом Корабле, чтобы отправиться в путь. 55
  С благородными рыцарями и прекрасными дамами, С придворными и моряками, собравшимися там, мы были Тремя сотнями живых душ:
  И! Берольд был самым подлым из всех, кого назначил принц.   60
  Принц был беззаконным бесстыдным юношей; От чресел своего отца он произошел без руфи:
  Восемнадцать лет до этого он видел, И дьявольских заслуг в нем было восемнадцать.
  И вот он крикнул: "Принесите вина снизу; 65Пусть матросы веселятся, пока еще гребут:
  Наша скорость превзойдет скорость полета моего отца, хотя мы отплывем из гавани в полночь.
  Гребцы безудержно развеселились; лорды и леди повиновались его знаку; 70
  Ночь была светлая, и они танцевали на палубе.Но с ударом полуночи они покинули залив,
  И Белый Корабль бороздил водный путь.Паруса были подняты, а весла приведены в порядок
  К двойному полету корабля и луны: 75Все быстрее и быстрее мчался Белый корабль
  Пока она не улетела, как дух восставает из мертвых: Белая, как лилия, мерцала она
  Как прекрасный призрак корабля на море.И принц воскликнул: "Друзья, настало время петь!"   80
  Так ли быстр полет певчей птицы?"И под зимними звездами" все еще толпятся люди,
  Из коричневых и белых глоток, веселых и сильных, Рыцари и дамы завели песню.
  Песня, нет, вопль, разрывающий небо, 85Который вырвался из глубины! - скорбный крик
  Из трехсот живых, которые теперь должны умереть.Мгновенный вопль, вызвавший шок
  Когда киль корабля коснулся затонувшей скалы. Это сказано издалека - пронзительный странный вздох - 90
  Королевские корабли услышали это, сами не зная почему.Бледный Фиц-Стивен стоял у штурвала
  Среди всего этого народа, которого должны захлестнуть волны.Наследник великого короля, которого должны захлестнуть волны,
  И беспомощный пилот бледнеет за штурвалом!   95Корабль был нетерпелив и жаждал крови,
  Незаметным ударом пронзенного острого рифа: И как вода вокруг тонущей чаши
  Вода вокруг корабля собралась в кучу.На мгновение чувства пилота обостряются, - 100
  В следующий момент он схватил принца посреди шума, отвязал лодку, и юноша прыгнул в нее.
  Несколько друзей прыгнули вместе с ним, стоя рядом.‘ Греби! море спокойное, а ночь ясная!
  ‘ Что? никто не спасется, кроме них и меня?" 105"Гребите, гребите изо всех сил! Все здесь должны умереть!"
  Из толчеи захлебывающегося корабля, С которым сталкивается залив и который разбивают волны,
  Они ударили натруженными веслами "вспышкой и погружением". Затем над раскалывающимися краями фальшборта 110
  - Крикнула ему сестра принца.Он посмотрел вверх, продолжая быстро грести,
  И сквозь бурлящий прибой он узнал ее лицо.К опрокидывающимся палубам прилепились все до единого
  Как муха прилипает к стене камеры.   115Я, Берольд, все время цеплялся за него;
  Я молилась за себя и дрожала от страха, но я видела его глаза, когда он смотрел на нее.
  Он узнал ее в лицо, услышал, как она плачет, и сказал: ‘Отодвинься! она не должна умереть!" 120
  И обратно они возвращаются силой течения, подобно листу, который тянет к водяному колесу.
  После корабельных трудов они вряд ли смогли бы всплыть,Но он поднялся и встал в качающейся лодке.
  Низко накренился бедный корабль на волне прилива: 125Над голым килем, как только мог скользить,
  Сестра с трудом подобралась к брату.Он протянул ей весло снизу,
  И напряг руки, чтобы обнять ее так крепко.Но теперь с корабля кто-то заметил лодку, 130
  И крик ‘Спасены!’ вырвался из многих глоток.И они прыгнули в лодку и упали:
  Оно поворачивалось, как ведро в колодце, И там не было ничего, кроме волны.
  Принц, который был, и грядущий Король, 135В одно мгновение ушедший навстречу своей гибели,
  Несмотря на все преклоненные колени Англии и верность могре норманнам!
  Он был Принцем похоти и гордыни; Он не проявлял милосердия до самого своего смертного часа.   140
  Когда ему предстояло стать королем, он часто клялся, что привяжет крестьянина к его собственному плугу.
  Над ним корабли теперь прокладывают свои борозды.Один Бог знает, где проснулась его душа,
  Но я видел, как он умер ради своей сестры.   145Никто, кроме меня, не может рассказать эту историю,
  Руанский мясник, бедный Берольд.(Король на троне правит Землями.)
  Это был королевский поезд, отправленный в море, Но никто, кроме меня, не может рассказать эту историю. 150
  (У моря нет Царя, кроме одного Бога.)И теперь чреву вод пришел конец
  Как последний великий День, который еще впереди.Тщетно молясь и напрасно проклиная,
  Белый корабль раскололся на середине грота: 155А что такое люди и что такое корабль
  Были игрушками и щепками во власти моря.Я, Берольд, был внизу, в море;
  И как бы странно это ни звучало, Из известных тогда снов я помню себя. 160
  Радостный крик раздается на берегу Арфлера, когда утро освещает паруса перед посадкой:
  И гулко отдается эхом мрачность Онфлера, когда матери зовут детей домой:
  И высоко бьют колокола Руана 165, Когда Тело Христово идет по улице.
  Эти вещи и тому подобное были услышаны и показаны в момент транса "наедине с морем";
  И когда я проснулся, мне показалось, что море, А не все это, было сном.   170
  Корабль исчез, и толпа исчезла, И бездна содрогнулась, и засияла луна:
  И в крепком захвате мои руки обхватили грот-рей, оторванный от мачты там, где он проходил;
  И на нем со мной был еще один мужчина.   175Где не было земли под тусклым морским небом
  Мы назвали свои имена, этот человек и я. - О, я Годфруа де л'Эгль Хайт,
  И я сын опоясанного рыцаря’.А я Берольд, сын мясника 180
  Кто убивает зверей в городе Руане". Тогда воззвали мы к имени Божьему, когда мы
  Дрейфовал по суровому зимнему морю.Но вот! третий человек поднялся над волной,
  И мы сказали: ‘Слава Богу! пусть Он спасет нас троих!"   185Он вцепился в ярд, тяжело дыша,
  И мы посмотрели и узнали там Фиц-Стивена.Он вцепился в меня и спросил: "Что с принцем?" спросил он.
  ‘Пропал, пропал!" - кричали мы. Он воскликнул: ‘Горе мне!- И ослабил хватку и погрузился в море. 190
  И душа с душой снова в том пространстве... Мы двое были вместе лицом к лицу:
  И по мере того, как бежали мгновения, каждый понимал, что для одного живого Меньше, чем для одного мертвого:
  И каждая неподвижная звезда над головой 195Казалась оком, знающим, что мы всего лишь мертвы.
  И шли часы; пока сыновья дворянина не вздохнули: ‘Да поможет тебе Бог! мои силы на исходе!
  ‘О, прощай, друг, ибо я больше не могу!’‘Забери тебя Христос!’ Я застонал, и его жизнь была кончена.   200
  Все триста душ были потеряны, кроме одной, И я дрейфовал по морю в одиночестве.
  Наконец утро взошло на Тюлене, Как ангельское крыло, которое коснулось меня.
  Сильно окоченевший я был в своей дубленке; 205Полумертвый я висел и, возможно, ничего не замечал,
  Пока я не проснулся, согретый солнцем в рыбацкой лодке.Солнце стояло высоко над восточным краем
  Когда я восхвалял Бога и благодарил Его.В тот день я рассказал свою историю священнику, 210
  Который поручил мне, пока преступник не будет освобожден, хранить это в своей груди.
  И вместе со священником я отправился ко двору короля Генриха в Винчестер.
  Мы говорили с верховным камергером короля,   215И он плакал и оплакивал снова и снова,
  Как будто был убит его собственный сын: И вокруг нас всегда быстро толпились люди
  Великие люди с ошеломленными лицами: И кто же такой смелый, чтобы рассказать об этом 220
  Что теперь они узнали от своего господина Короля?Много горя узнал я, общаясь с ними.
  Король наблюдал за происходящим с болью в сердце целых два дня, и это был третий:
  И все же всем своим придворным он говорил: 225"Что так долго удерживает моего сына вдали от дома?"
  И они сказали: "Порты раскинулись далеко и широко, огибая волну английского прилива;
  И скалы Англии не более белы, чем ее женщины, и едва ли так легки 230
  Ее небеса, как их глаза, голубые и яркие"; И в каком-то порту, куда он добрался из Франции
  Принц задержался ради его удовольствия.Но однажды король спросил: ‘Что за далекий крик
  Это мы слышали "между морем и небом"?   235И один сказал: "С такими криками, парди!
  Забрасывают ли рыбаки свои сети в море."И еще: "Кто не знает вопиющих поисков
  Когда морская птичка хватает своих детенышей из гнезда?’ - Так до сих пор они успокаивали его страх, 240
  Хотя они и не знали, что говорили, Но кто должен говорить сегодня об этом
  Это знали все, кроме Короля?Затем, много размышляя, они нашли способ,
  И собрались в тот день вокруг высокого трона короля: 245И король сидел с болезненно взволнованным сердцем,
  И редко он говорил и редко слышал. Именно тогда через зал шел король "уэр"
  Портрет маленького мальчика с золотистыми волосами, яркими, как золотой мак, стоит 250
  Что берег обнажается для поцелуя прибоя: И все же его щека бледна, как весенний шип,
  И его одеяние, черное, как вороново крыло.Ничего не было слышно, кроме его шагов по коридору,
  На данный момент все лорды хранили молчание.   255И король удивился и сказал: "Увы!
  Кто прислал мне красивого мальчика, одетого в черное?"Почему, милая, ты расхаживаешь по залу
  Как будто мой двор был похоронами?"Затем смиренно опустил ребенка на колени у помоста *60
  И, плача, взглянул в лицо королю."О, почему блэк, о король, ты можешь сказать:
  Ибо белый цвет сегодня - цвет смерти."Ваш сын и все его товарищество"
  Затаись в море вместе с Белым кораблем". 265Король Генрих пал замертво;
  И все еще безмолвный, он смотрел со своей кровати, когда на следующий день я прочитал ему мое письмо.
  , Должно пройти много часов, чтобы очаровать благородное сердце короля, чтобы он улыбнулся, - 270
  Полный многих величественных часов, полный восхищения правлением своего королевства и гордости своим правлением: -
  Но этот король больше никогда не улыбался.
  Никто, кроме меня, не может рассказать эту историю, руанский мясник, бедный Берольд.   275(Король на троне правит землями.)Это был королевский поезд, отправленный в море,
  Однако никто, кроме меня, не может рассказать эту историю.(У моря нет Царя, кроме одного Бога.)
  ПЯТЬ АНГЛИЙСКИХ ПОЭТОВ
  И. ТОМАС ЧАТТЕРТОН
  С мужественностью Шекспира в необузданном мальчишеском сердце, - Через сомнение Гамлета в близком союзнике Шекспира И родственнике Мильтону по его сатанинской гордыне, - У единственного порога Смерти он склонился и возжелал дротика; И к дорогому новому пристанищу английского искусства, - 5Даже к той святыне, которую обожествило другое Время, К невысказанному сердцу, которое парило рядом с ним, - Вонзил острие и разорвал печати жизни.Твое гнездышко домашней любви, благородный Чаттертон; Ступенька, протоптанная ангелом, по которой твоя душа могла подняться 10на шпиль Редклиффа; и в вооруженном пространстве мира доблестная игра на мечах: - это для многих сладко навсегда; как твоя могила, Неизвестная, и любовный сон о твоем ненаписанном лице.
  II. УИЛЬЯМ БЛЕЙК
  ФРЕДЕРИКУ ШИЛДСУ За ЕГО ЭСКИЗ МАСТЕРСКОЙ БЛЕЙКА И КОМНАТЫ СМЕРТИ, 3, ФОНТЕЙН-КОРТ, СТРЭНД
  Это то самое место. Даже здесь бесстрашная душа, непоколебимая рука продолжали действовать; пока в этом укромном уголке, Как на этой самой кровати, его жизнь не приняла новое рождение и не прошла. Темная отмель реки Вон, К которой ведут плотно застроенные извилистые дорожки,   5Стоял лицом к своему рабочему окну, откуда его глаза смотрели, блуждая мыслями, ни на что, что встречало их там, кроме как на неограниченную необратимую цель.
  В этом шкафу, Святая Святых, хранилось написанное и очерченное облако его души; в этом другом шкафу, на попечении 10Его верной жены, часто в их жилище хранился хлеб насущный - камень мученика, Прежде чем их пищей мог быть только этот Хлеб, Слова, ставшие домашней речью уст Божьих.
  III. СЭМЮЭЛ ТЕЙЛОР КОЛЬРИДЖ
  Его Душа устремилась вперед (как из глубокой домашней рощи отец-певчий отправляется в многочасовой поиск), Чтобы накормить свою душу-выводок, алчущий в гнезде; Но его теплое Сердце, птица-мать, все еще парит над их неоперившимся потомством   5С шатровой крышей из крыльев и кормящей грудью, пока Душа кормила выводок душ. Обильно благослови с Небес их рост, чьей пищей была Человеческая Любовь.
  И все же, ах! Как пустынные озера, в которых видны Звезды на расстоянии долгих лиг, - даже такие скудно урванные часы, 10, Которые усиливающаяся боль оставила его самым могущественным силам: - Небеса, потерянные из-за тюремных решеток, опутанных пауками.Шесть лет из шестидесяти спасенных! И все же зажигательные лыжи оставили их, став маяком для наших столетий.
  IV. ДЖОН КИТС
  Сумбурные лондонские улочки, где плачут дети и смеются девушки, которых никто не называет девами, - странная дорога, ведущая его по внешним следам, который в глубине души ступал по яркому касталийскому краю и крутым склонам Латмоса: - Даже такие перекрестки его жизни; до смертельной глубины 5Он пробирался сквозь пески Леты; и долгая боль, Утомленный отвергнутым трудом и напрасно найденной любовью,В укрывающей тени мертвого Рима окутал его сон.
  О Поэт, одаренный болью, чьи звучные губы и тронутая сердцем лира пробудили лунное затмение, - 10Ты, кого маргаритки прославляют своим ростом, - Их аромат витает вокруг твоего имени, не написанного, но распространяемого слухами в воде, в то время как слава о потопе Долгих Времен отдается эхом во веки веков.
  Против ПЕРСИ БИШИ ШЕЛЛИ
  НАДПИСЬ НА КУШЕТКЕ, СОХРАНИВШЕЙСЯ До СИХ ПОР, На КОТОРОЙ ОН ПРОВЕЛ ПОСЛЕДНЮЮ НОЧЬ СВОЕЙ ЖИЗНИ
  Между этими мирами-близнецами, - миром Сна, который дал мне сон, чтобы предупредить, - приливным миром Смерти, Который наполняет земное море, как и сама земля, - Шелли, солнце востока Сонга, чтобы противостоять волне, Поднялась с этого ложа тем утром. Ах! неужели он отважился   5Только на море? - или поступок человека в Элленгульфе сделал его кору непроницаемой среди туманов?Ни один глаз не различил, и никакая сила не могла спасти.
  Когда этот туман рассеялся, о Шелли! какая страшная завеса была разорвана для тебя, для кого далекая темная Истина 10Царствовала суверенным руководством на протяжении всей твоей короткой нестареющей юности?Была ли правдатвоей Правдой, Шелли? - Тише! Приветствую тебя, Без сомнения, ты это делаешь; и в светлой сфере Истины Ты первый из восхваляющих, тебя здесь больше всего хвалят.
  МЕЧТА НАЯВУ
  (ДЛЯ КАРТИНКИ)
  Густые ветви тенистого платана еще половину лета покрываются молодыми листочками; С того момента, как малиновка приобретает неприкрытую синевато-темную окраску, и до сих пор глубоко в сердцевине листьев витают настойчивые древесные нотки дроздовника   5Сквозь летнюю тишину. Листья все еще появляются новыми, но никогда не покрытыми розовым налетом, как те, что раньше выпускали свои спиральные язычки из весенних почек.В ветвистой тени Мечтательных грез даже весна может продолжаться до осени; и все же ничто не может быть 10Подобно тому, как распускается женский дух-мечта наяву-веер.О чудо! Под глубокими небесами, не глубже, чем ее взгляд, Она мечтает; до сих пор на ее забытую книгу падает забытый цветок из ее руки.
  ДЛЯ "ВЕСНЫ" САНДРО БОТТИЧЕЛЛИ Во ФЛОРЕНТИЙСКОЙ АКАДЕМИИ
  Какая маска старого, иссушенного ветрами Нового Года оказывает честь этой Даме? Флора, с распутными глазами, готовая к рождению, и со всеми цветами радужными и пестрыми: Аврора, Зефир, со взаимными радостными объятиями и поцелуями: грации кружат рядом, 5Прославлены сплетенные в беседке арки белых рук: И теми пернатыми лапами, что парят над коротким цветением Весны, Гермес-предвестник.
  Обнаженные от Рождения, еще не обнаженные от смерти, стоят молодые стебли, колонны храма этой Леди: над ее головой 10Любовь окаймляет его ствол. Какая тайна здесь читается - почтение или надежда? Но как commandDead реагирует на это? И как расспрашивают здесь этих ряженых о том иссушенном ветрами Новом Году?
  
  "ВЕСНА" САНДРО БОТТИЧЕЛЛИ
  ПОСЛЕДНИЕ ТРОЕ Из ТРАФАЛЬГАРА НА ЮБИЛЕЙНОМ БАНКЕТЕ, 21 ОКТЯБРЯ 187 г.—
  На сцепившихся кораблях вокруг "Виктори" Трое мальчишек с воодушевлением выполняли Долг Англии, В то время как от каждого уха утаивалась одна ужасная правда, Более страшная, чем оглушительный огонь, всколыхнувший море: ибо в суматошной рубке флагманского корабля он, 5Тот, Кто был Сердцем Битвы, не имевшим себе равных, Тот, кто видел все ужасные зрелища, кроме Страха, лишался всякой жизни, кроме Победы.
  И сегодня вокруг старой мемориальной доски Трое седобородых - каждый из потрепанных войной британцев - 10Смотрят сквозь дымку лет в тот далекий час: "Кто вскоре встретит"среди воспоминаний о жестокой битве Страстную душу, которая на своем лучезарном пути преодолела огненное облако Трафальгара".
  БЕССОННИЦА
  Тонки ночные юбки, оставшиеся позади В предрассветные часы, которые ползут вперед, И тонки, увы! обрывок сна, Который колышется на ветру духа: Но в полусне, который колышется и перекатывается   5И все же помни и забудь, душа моя, этот час еще немного приблизил твою душу.
  Наши жизни, самые дорогие, никогда не бывают рядом, Наши мысли никогда не расходятся далеко, 10Хотя все, что сближает нас от сердца к сердцу, кажется теперь слабее и яснее.Этой ночью Любовь требует его полного контроля, И с желанием и сожалением моя душа в этот час притянула твою душу 15Еще немного ближе.
  Есть ли дом, где тяжелая Земля тает, превращаясь в яркий воздух, который не дышит болью, Где вода снова не оставляет жажды, А вспыхивающий огонь - это новое рождение Любви?   20Если вера, долгое время связанная с одной истинной целью, может, наконец, породить свою надежду, душа Моя, этот час еще больше приблизит твою душу.
  ТИБР, НИЛ И ТЕМЗА
  Голова и руки убитого Цицерона, висевшие высоко над его троном на Форуме, вызвали насмешки и жгучие слезы. Когда Фульвия, вся сияющая, стояла на ступеньке стремительной лестницы, бесстыдная жена Марка Антония, демонстрируя 5твердо расставленных ног и поднятую блестящую руку, приказала своей острой игле проткнуть этот богоподобный язык, речь которого питала Рим, как течение Тибра.
  И ты, Игла Клеопатры, у которой было Три Великих юбки Времени, прежде чем они с Антонием спрятались   10Мертвая надежда! - достиг ли и ты, пережив смерть, города сладких речей, презираемого, - на холоде которого засыхали Каменные горы, чахнул Кольридж, а Чаттертон, Оставшись без Хлеба, ядом заморозил Божественное дыхание?
  УВЫ, ТАК ДОЛГО!
  Ах! дорогая, мы были молоды так долго, Что казалось, молодость никогда не пройдет, Потому что небо и деревья всегда были в Песне, а вода - в поющем потоке В те дни, которые мы больше никогда не узнаем.   5            Увы, так долго!Ах! значит, все дело было в весенней погоде?Нет, но мы были молоды и вместе.
  Ах! дорогая, я так долго был старым, Что, кажется, возрасту неохота расставаться, 10Хотя дни и годы никогда не складываются в песню, И о! сохранилось ли у них искусство, которое согревало сердца сердец?            Увы, так долго!Ах! значит, все дело было в весенней погоде?   15Нет, но мы были молоды и вместе.
  Ах! дорогая, ты была мертва так долго, - Сколько времени пройдет, прежде чем мы встретимся снова, Где часы, возможно, никогда не потеряют своей песни, Или цветы забудут дождь 20В радостном полуденном свете, который никогда не угаснет?            Увы, так долго!Ах! наступит ли тогда весенняя погода, И ах! будем ли мы молоды вместе?
  НАЙДЕН
  (ДЛЯ КАРТИНКИ)
  ‘В полночь зарождается утро" - так пел наш Китс, наш английский соловей.И вот, когда фонари на мосту меркнут в бездымном воскресающем Лондоне, Тьма сменяется рассветом. Но над смертельным упадком 5Утраченной Любви и безрезультатной печали, Которая заставляет этого мужчину задыхаться, а эту женщину трепетать, Может ли день из тьмы когда-нибудь снова взлететь?
  Ах! не дали ли эти два сердца взаимной клятвы, укрытые Под одной мантией под изгородью 10В мрачном ухаживании? И, о Боже! сегодня он знает только, что держит ее; но какую роль теперь может играть жизнь? Она плачет в своем запертом сердце: "Оставь меня, я тебя не знаю, уходи!"
  ЦАРЬ АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ
  (13 марта 1881 г.)
  От него произошли сорок миллионов крепостных, наделивших каждого шестью футами земли, обреченной на смерть, получивших пожизненную землю свободнорожденных, на которой собирали урожай своей страны. Эти, которые сегодня вслух требуют от Небес крови Отца, - сильно преклоненные, 5Со слезами и трепещущие от гнева; которые, пока они скорбят, На каждую виноватую голову хотели бы обрушить все муки, запрещенные его указами.
  Он остановил алчущие клыки кнута; и первыми из русских предателей уходят его собственные убийцы   10Белых до гроба. В то время как он, - лежащий предательски низко, с окровавленными конечностями, с гноящимся мозгом, который возжелал царственной свободы, - "совершает подвиг, проклятый Богом, свидетельствующий о горе своего народа".
  ТРАГЕДИЯ КОРОЛЯ
  Яков I ШОТЛАНДСКИЙ. 20 ФЕВРАЛЯ 1437 г.
  ПРИМЕЧАНИЕ: Традиция гласит, что Кэтрин Дуглас в честь своего героического поступка, когда она рукой загородила дверь от убийц Якова Первого Шотландского, получила в народе имя "Барласс". Это имя осталось за ее потомками, семьей Барлас в Шотландии, которые носят на своем гербе сломанную руку. Она вышла замуж за Александра Ловелла из Болунни.
  По ходу этой баллады цитируются несколько строф из прекрасной поэмы короля Якова, известной как "Королевский куэйр".
  Я, Кэтрин, урожденная Дуглас, Дорогое имя для всех шотландцев; И теперь, на протяжении многих последних лет, они называют меня Кейт Барласс.
  Эта старая рука теперь иссохла. Когда-то я была Самой ловкой монгольской девушкой на свете, чтобы управлять конем, размахивать древком, Бить по мячу для игры ладонью.
  В зале разыгрывается тесно связанный танец  Оно сияло белизной и великолепием; Оно служило отдыхом для головы истинного лорда, И постелью для кормления многих милых младенцев, И баром в королевских покоях.
  Да, девушки, обступите Кейт Барласс И, затаив дыхание, слушайте, как подло убили доброго короля Якова, сына короля Роберта.
  На протяжении всех дней его доблестной юности  Принц Джеймс был заключен сначала друзьями, а затем врагами в долгое заточение.
  Ибо старший принц, наследник королевства, был убит кровожадным выводком изменника; и отец дрожал за ребенка С королевской смертной кровью.
  I"форт Басс-Рок", заботами его отца, был обеспечен жизнью его детства; И Генрих коварный Болингброк, гордый король Англии, "под южным игом"  Его молодость на долгие годы замурована.
  И все же во всем подобает царственному человеку  Сам себя он одобрял; И соловей сквозь тюремную стену  Научил его и знаниям, и любви.
  На этот раз, когда птичье пение привлекло его ближе  У открытого оконного стекла В беседке под ним стояла дама, Свет жизни в его печальном настроении, Как лилия под дождем.
  И ради нее, на сладкую птичью ноту, Он сочинил более сладкую Песню, Более милую, чем когда-либо сердцу поэта.  Отдал еще английскому языку.
  Она была дамой королевской крови;  И когда, миновав печаль и подростковый возраст, он стоял там, где все еще оставались Его шотландские владения в годы без короны, В Сконе были коронованы счастливые влюбленные, Обвенчанные король и королева.
  Но птица может упасть с ветки юности, И песня превратится в стон, А грозовая туча Любви станет тенью Ненависти, Когда бурные волны беспокойного Состояния  Бьются о трон.
  И все же они любили хорошо; и бог Любви, Которого хорошо воспел Король, Возможно, не нашел бы на земле более верных сердец, чем у самых ничтожных Его поклонников.
  С тех пор, как она впервые выехала за границу  В сопровождении шотландских горничных, я, Кэтрин Дуглас, завоевала доверие  О моей госпоже, милой королеве Джейн.
  И часто она вздыхала: "Родиться королем!"  И часто по пути, когда она видела, как проходят невзрачные влюбленные.  Она сказала: "К черту этот день!"
  Годы шли на убыль, годы любви и труда:  До тех пор, пока несправедливость Англии не возобновится, И Джеймс, оскорбив его корону, не окажется на открытом поле вражды.
  Это было, когда встретили короля и его войско  В крепости Роксбро Королева внезапности искала его лагерь  С ужасной историей, которую нужно рассказать.
  И она показала ему секретное письмо исполнительный лист  Что говорило об изменнических рознь,и как группа его благородных лордов  Мы поклялись лишить его жизни.
  "И это может быть здесь или там, В лагере или при дворе, - сказала она. - Но ради меня приди в объятия своего народа И защити свою королевскую голову".
  Сказал он: "Идет пятнадцатый день осады, И замок вот-вот сдастся". "О, встреться лицом к лицу со своими врагами на своем троне, - воскликнула она, - И покажи силу, которой ты обладаешь, И любовь твоего шотландского народа".  Ты будешь сидеть, как под своим щитом".
  В тот день я был рядом с прекрасной королевой.  Когда он приказал им снять осаду, он поспешил ко Двору, чтобы узнать  Как лорды встретят своего сеньора.
  Но когда он созвал свой парламент, нахмуренные брови нависли, Подобно облакам, которые нависают над вершиной горы Перед тем, как раздадутся первые низкие раскаты грома.
  Ибо он укротил похоть знати  И обуздал их власть и гордыню, И протянул руку, чтобы исправить положение бедных  По всей Шотландии вдоль и поперек; И выйти замуж за знатного преступника  Погибла от топора палача.
  Тогда высказался сэр Роберт Грем, отважный мастер: "О король, именем Трех твоих владений я накладываю на тебя запрет!
  "Ибо, поскольку ваши лорды присягнули вам  В служении и верности, Точно так же вы поклялись своим верным отцом быть их:
  - И все же все мы здесь благородного происхождения.  В первую очередь оплакали дорогих родственников из-за проклятия шотландских баронов.  Началось ли твое чертово правление?"
  С этими словами он возложил руки на своего короля: "Разве это не так, милорды?"Но из всех, кто поклялся объединиться с ним  Никто не отозвался на его слова.
  Сказал король: "Ты говоришь только об одном Сословии, И оно не называет твоего размера.Пусть мои сеньоры заберут отсюда этого предателя!"  Грем потемнел от ярости: "Кто работает на меньших людей, чем он сам, Тот получает ничтожную зарплату!"
  Но вскоре из темницы, где он лежал,  Он победил тайными заговорами И бежал, назначив награду за свою голову  В страну Диких шотландцев.
  И пришло сообщение от сэра Роберта Грема  Королю в Эдинбро: "Ты не мой сеньор; но с этого дня я вижу только тебя  Божье создание, мой смертный враг.
  "Из-за тебя потеряны мои жена и дети, Мое наследие и земли; И когда мой Бог укажет мне путь, Я убью Тебя, моего смертельного врага  Вот этими моими настоящими руками.
  Против наступления Рождества Христова  В тот год король устроил в Чартерхаусе "Черных монахов" в Перте торжественный праздник.
  И мы, его приближенные, ехали с ним верхом  В тесном строю; Но не раньше, чем солнце сошло с его трона  Добрались ли мы до Шотландского моря?
  Тот вечер был напряжен в ожидании надвигающейся бури, Под трудолюбивой луной, наполовину видимой; Облако опустилось низко, а прибой поднялся высоко; И там, где была линия неба, между ними темнели Дикие крылья.
  А на черной прибрежной скале  При тусклом свете скрытой за вуалью луны что-то, казалось, кипело жизнью  Когда король приблизился к нему.
  И было ли это всего лишь колыханием дрока  Или тормозом пустынной морской пустыни?Или это был орел, наклонившийся навстречу взрыву?Когда рядом мы пришли, мы знали, что это в прошлом  Для женщины в лохмотьях и старый.
  Но казалось , что внутри горит огонь  Ее корчащиеся конечности были заломлены, И как только король оказался рядом с ней, Она встала, изможденная и сильная.
  Тогда луна выплыла из-за горизонта  Высоко в своем поломанном куполе; И все так же высоко с седым гребнем  Каждая шумная волна возвращалась домой, Подобно огню на снегу, лунный свет вспыхивал Среди чавкающей пены.
  И женщина удержала его взгляд своими глазами:  "О король, ты наконец пришел; Но твой призрак бродил по Шотландскому морю  Перед моим взором вот уже четыре года.
  Прошло четыре года с тех пор, как я впервые встретил Между Дюшре и Ду фигуру, ноги которой были плотно закутаны в саван, И я узнал эту фигуру для тебя.
  "Снова прошел год, и на острове Инчкейт  Я видел, как ты проплыл по ветру, И скатерть поднялась над твоими ногами  И обвился вокруг твоих колен.
  "И все же через год, в Звеньях Форта, Как скиталец без отдыха, Ты держишься обеими руками за саван.  Это прижималось высоко к твоей груди.
  "И в этот час я нахожу тебя здесь, И, может быть, мои глаза заметят, Что покрывало коснулось твоей груди  И поднялся вокруг твоего горла.
  "И когда я снова встречу тебя, о царь, У того, что от смерти, такая сильная засуха, Что, если ты снова не повернешься на этом берегу, Покрывало снова сдвинется с места.  И закрыл твои глаза и рот.
  "О король, которого бедняки благословляют за своего Короля, О твоей судьбе не печалься так сильно; Но прими эти мои слова как Божье послание И поверни своего коня, о король, ради нее  Кто едет рядом с твоими поводьями!"
  Пока женщина говорила, конь короля встал на дыбы  Казалось, что он вот-вот врежется в море грудью, И королева побледнела, услышав о шторме  Голос печально затихает.
  Когда женщина умолкла, конь был спокоен, Но король все еще смотрел на нее, И в тишине, если не считать воя моря, Их взгляды встретились.
  Наконец он сказал: "Пути Бога - Его собственные; Человек - всего лишь тень и прах.Прошлой ночью я молился у Его алтарного камня;Сегодня вечером я иду на Праздник в честь Его Сына; И на Него я возлагаю все свои надежды.
  "Я свято опекал свой народ И не боялся жала ненависти гордых людей, подчиняясь воле Того, у Кого одна и та же смерть для оленя И одна И та же смерть для короля.
  "И если Бог в Своей мудрости приблизил  День, когда я должен умереть, В этот день водой, огнем или воздухом Мои ноги попадут в предначертанную ловушку  Куда бы ни пролегал мой путь.
  Что может сказать человек, но Дьявол направил  Твое колдовство на мой путь, чтобы наполнить Мое сердце страхом смерти И обратить меня против самой воли Бога  Утонуть в Его пылающем гневе?
  Женщина стояла, когда поезд проезжал мимо, И не шевельнула ни рукой, ни глазом; И когда нас погрузили, мы увидели, что она все еще стоит на фоне неба.
  Когда корабль тронулся с места, луна снова показалась на небе.  Медленно погружалась в ее поднимающуюся пелену; И я подумал о окутанном призраке Короля И сказал: "Небеса знают все".
  А теперь, девочки, вы должны услышать  Меня зовут Кейт Барласс: Но это мелочь, когда вся история  Рассказывается о чудовищной массе преступлений и горя, которые царят в Шотландии.  Божьей воле позволено свершиться.
  Это было в Чартерном доме в Перте.  Что король и весь его двор были встречены по окончании Рождественского пира Для утешения и развлечения.
  Февральский вечер выдался ветреным, И по оконному стеклу, словно призывающие руки, бились ветви  И бормотал проливной дождь.
  И когда ветер пронесся над лифтом  И заставил все небо нахмуриться, Казалось, что стены сжались  Чтобы опустить крышу дома.
  И королева была там, более величественная и прекрасная  Больше, чем садовая лилия; И король не хотел отходить от нее, Ибо, как и в тот день, когда она стала его невестой, он все еще любил ее.
  И граф Атоул, ложный друг короля, сидел с ним за столом;И Роберт Стюарт, камергер  Который продал своего суверенного Господина.
  Однако тамошний предатель Кристофер Чамбер  Охотно рассказал бы ему все, И тщетно четыре раза за эту ночь он пытался  Чтобы добраться до короля через зал.
  Но вино ярко на краях кубка  Хотя яд скрывается под ним; И яблоки все еще красны на дереве, В тени которого может быть гадюка.  Это превратит твою жизнь в смерть.
  Среди верных друзей короля был рыцарь  Которого он называл Королем Любви;И к такому яркому веселью и учтивости  Это название, пожалуй, лучше всего подходит.
  И король , и королева оба очень любили его  За его кроткое рыцарство; И с ним король, как это было накануне, Играл в шахматы.
  И король сказал (ибо он думал пошутить  И таким образом успокоить королеву): "В книге написано, что в этом же году  Король Шотландии умрет.
  - И я поразмыслил над этим вопросом, И вот что я обнаружил, сэр Хью: На шотландской земле всего два короля, И эти короли - я и вы.
  - И у меня есть жена и новорожденный наследник, А ты сам одинок; Так что твердо стой рядом со мной.  Охранять наш двойной трон.
  "Ибо здесь сижу я, моя жена и ребенок, А также твое сердце, Которое одобрит это, В полной капитуляции и спокойствии, Под твоим Царством Любви".
  И Рыцарь рассмеялся, и королева тоже улыбнулась; Но я знал ее тяжелую мысль И старался найти в шутке доброго короля  Какое веселье можно было бы оттуда извлечь.
  И я сказал: "Мой повелитель, ради дорогой любви королевы  А теперь спой песню, которую ты сочинил в старину, когда лежал плененным Принцем, И соловей сладко пел на ветру В Виндзорском замке".
  Затем он улыбнулся той улыбкой, которую я так хорошо знала  Когда он думал доставить удовольствие королеве; Улыбкой, которая под всеми горькими хмурыми взглядами  О ненависти, что поднялась между ними, Навсегда поселившись в сердце поэта  Как невидимая птица любви.
  И он поцеловал ей руку и взял свою арфу, И музыка зазвучала сладостно; И когда зазвучала песня, показалось, что это пел соловей.
  "Поклоняйтесь, вы, влюбленные, в этот майский день:  блаженства начинаются ваши календы: пойте с нами, Прочь, Зима, прочь!  Приходи, Лето, сладкая пора года и солнце!  Пробудитесь от стыда, ваши небеса завоеваны, И влюбленно поднимите все ваши головы: Благодарите Любовь, что вы взываете к его благодати!"
  Но когда он склонился к королеве и запел  Речь, восхвалявшую ее, Казалось, что его голос был голосом Весны  И голос давно минувших лет.
  "Самый красивый и свежий цветок, который я когда-либо видел до этого часа, От которого внезапно кровь прилила к моему сердцу.
  * * * * *Ах, милая, ты мирское создание или небесное создание по своей природе?"
  И песня была долгой и богато наполненной  Чудесами и прекрасными вещами; И арфа была настроена на каждое изменение  О служении менестреля; Но когда он наконец заговорил о королеве, струны ее были струнами его собственного сердца.
  "Недостоин, но только ее милости, На скале Любви это легко и верно, В гердоне всего пространства моей любви Она взяла мне свое скромное создание.  Так пала моя блаженная авантюра в юности любви, которая изо дня в день расцветает все по-новому и дальше, я говорю.
  "Учитывать все обстоятельства  Как это случилось, когда я уменьшил свою рану, Свою злобу и прискорбный шанс, Это было слишком долго - я сделал это для себя.  И об этом цветке я больше ничего не скажу, но с моей помощью ее сердце смягчилось, и даже от смерти ее защитил мужчина."
  "Да, даже от смерти", - сказал я себе;  Ибо я думал о том дне, когда при осаде Роксбро она принесла ему весть о падении конфедерации.
  Но смерть уже тогда прицелилась, когда пела  Смертельно яркой стрелой; И ухмыляющийся череп мрачно маячил в стороне, И крылья были распростерты далеко над крышей  Темнее, чем зимняя ночь.
  Тем не менее, действительно, в любовной песне  О высоком великолепии и состоянии Любви Были слова о неотвратимом роке Фортуны  И ужасный лик Судьбы.
  И часто я снова слышал во сне  Голос ужасной мольбы, который Король пел о яме, что находится под колесом Фортуны.
  "И увидел я там под колесом  уродливую яму, глубокую, как ад, При виде которой я затрясся от страха:  И это я слышал, что тот, кто там пал  Больше не приходил, нечего было сообщить, после чего, пораженный страшным зрелищем, я не знал, что делать от испуга."
  И часто моя мысль возвращалась к этому снова  Эти слова изменчивой песни: "Если бы ты знал, что твоя боль и твое страдание грядут, ты мог бы плакать и стенать!"  И наш вопль, о Боже! долог.
  Но в конце песни была вся его любовь; И что ж, его сердце было наполнено ее улыбающимися губами и блестящими от слез глазами.  Когда его рука обняла ее за талию.
  И на волне ее длинные светлые горло  Закрыть вцепились в боа-chainAs он согнул ее жемчужно-МДП бы голову в сторону,и в тепле его любви и гордости  Он нежно поцеловал ее в полные губы.
  И ее истинное лицо было розово-красным, таким же красным, как роза, раскинувшаяся на клумбе счастливого сада В лучах летнего солнца.
  И все чудесные вещи любви  То, что так сладко звучало в песне, было во взгляде, который встретился с их глазами, И взгляд этот был глубоким и долгим.
  Тут раздался стук во внешние ворота, И привратник позвал короля".Женщина, которую вы встретили у Шотландского моря, мой господин, хотела бы вам кое-что сказать; И она говорит, что ее нынешняя потребность в словах не терпит возражений.
  И король сказал: "Час поздний; Завтра, я надеюсь, подадут обед."Затем он строго наказал билетеру: "Ни слова об этом королеве".
  Но пристав снова подошел к королю.  "Позвать ее обратно?" он сказал: "Ибо, продолжая свой путь, она воскликнула: "Горе! Горе! тогда так и должно быть!"
  И король сделал паузу, но ничего не сказал.  Затем он потребовал Пустую чашу: И когда мы услышали, как пробил двенадцатый час, Как правдивыми, так и лживыми устами  Был выпит глоток доверия.
  Итак, с почтением встречайте короля и королеву  Спать отправились все члены совета;И последним, кто покинул придворный кортеж, был камергер Роберт Стюарт.  Который продал своего суверенного господина.
  И все замки на двери комнаты Были разорваны предателем; И чтобы Судьба могла уверенно одержать верх издалека, Он вытащил каждый засов и перекладину.  Это сделало вход быстрым.
  И вот в полночь он прокрался крадучись  Ко рву у внешней стены И вплотную перегородил его мощными заграждениями  Туда, куда должна упасть поступь предателей.
  Но мы, которые были королевы беседка-горничные  Одни остались позади;и внял мы задернули шторы закрыть  От зимнего ветра.
  И теперь, когда в холле все стихло, мы отчетливее слышали шум дождя, который постоянно барабанил по стеклу, И сучья, которые бились в стекло
  Но в углу ярко горел огонь, И сквозь пустое пространство вокруг падали тени на стену арраса, и изображенные короли казались внезапными и высокими  Как призраки, возникшие из-под земли.
  А кровать стояла в глубокой нише;  И когда он стоял у камина, король все еще разговаривал с королевой.  Пока он снимал свой роскошный наряд.
  И песня вернула образ  Многих ушедших лет; И много ласковых слов они сказали, Держась за руки и прижавшись головами к головам;  И никто из нас больше туда не ходил.
  Но Любовь плакала снаружи дома, Как ребенок под проливным дождем; И когда он смотрел на стрелу Смерти, Он оплакивал свои собственные стрелы, вложенные в ножны.  Который больше никогда не должен летать.
  И вот под окном раздался  Внезапно дикий голос: И король выпрямился, а королева отступила  Что касается горького дула для дри; И все мы знали женский голос  Который говорил у Шотландского моря.
  "О царь, - воскликнула она, - в недобрый час!  Они изгнали меня из твоих ворот; И все же мой голос должен был дойти до твоих ушей; Но увы! это приходит слишком поздно!
  "Прошлой ночью, в середине стражи, около Абердура, Когда луна померкла в небесах, о король, в твоем собственном смертном свете  Я видел, как возник твой облик.
  "И в разгар сезона, как я уже сказал, рок обрел свой рост; И саван поднялся над твоей шеей  И закрыл твои глаза и рот.
  "И луна не проснулась, но забрезжил бледный рассвет, А твоя душа все еще стояла там; И я думал, что ее тишина взывает к моей душе.  Когда первые лучи озарили его волосы.
  С тех пор я путешествовал быстро и изнуренно  Наперекор Судьбе, Чтобы еще можно было надеяться на волю Божью:  Но они прогнали меня от твоих ворот.
  "Для каждого человека на земле Бога, о царь, Его смерть постоянно растет с момента его рождения в тени растения;  И высоко возвышается твой черный тис Над Чартерхаусом Перта!"
  Эта комната была построена далеко от дома, И никто, кроме нас, живущих в соседней комнате, не слышит ни голоса, раздававшегося внизу, Ни поступи приближающегося рока.
  Ибо теперь вспыхнул свет факелов И раздался лязг оружия; И ни одна душа в том пространстве не подумала ни о чем, кроме  О враге сэре Роберте Греме.
  Да, из страны Диких шотландцев, Из гор, долин и лощин, Он пришел с собой в союзе убийц  Триста вооруженных людей.
  Король понял все в мгновение ока И встал, как подобает Королю; Но во всей комнате не было ни доспехов, Ни оружия под рукой.
  И все мы, женщины, бросились к двери  И думали, что заперли ее на замок; Но засовы были сняты, а решетки исчезли  А замки были расколоты и сломаны.
  И он подхватил бледную Королеву на руки  Когда стихли железные шаги, он отпустил ее, оставшись в одиночестве, и сказал: "Наше блаженство было нашим прощанием!"
  И одними губами он пробормотал молитву, И он перекрестил лоб и грудь; И гордо, с королевской отвагой, Даже так, скрестив руки, он стоял--  Приз за кровавый квест.
  Тогда королева прыгнула на меня, как олень: "О Екатерина, помоги!" - закричала она.И, низко склонившись к его ногам, мы обхватили его колени.  Вместе, бок о бок."О! даже король, ради своего народа, должен прятаться От смерти за измену!"
  "Больше всего ради нее!" Я плакал и отмечал  Боль, которую могли причинить мои слова.И железные щипцы из каминного уголка.  Я схватил их и протянул королю: "Выдерни доску! и подземелье под ним Станет надежным убежищем".
  С низко опущенными бровями, от моей нетерпеливой руки  Он взвалил на себя тяжелый груз; И доску у своих ног он вывернул и разорвал; И когда он, нахмурившись, смотрел сквозь открытый пол, я снова сказал: "Ради нее!"
  Затем он крикнул королеве: "Да будет воля Божья!"  Ибо ее руки были сложены в молитве.И он спрыгнул во внутренний склеп; И сразу же мы закрыли доску, на которой он поцарапался, И потрудились, чтобы выровнять ее как следует.
  (Увы! в этом хранилище когда-то была щель  Куда мог бы сбежать король; Но три дня назад, будь на то его воля, он оказался за тесными стенами, ибо мяч покатился бы туда  Когда без ладони он играл бы.)
  Тогда королева воскликнула: "Екатерина, придержи дверь, И мне этого будет достаточно!Услышав ее слова, я, совершенно ошеломленный, поднялся на ноги, И сердце мое превратилось в огонь и лед.
  И все громче становились голоса и топот людей в кольчугах; Пока моему мозгу не показалось, что меня швыряет на корабле в море во время сильного шторма.
  Затем я полетел обратно к остальным; и тяжело  Мы пытались с помощью сухожилий прижать стол к двери, Но у нас ничего не вышло.
  Затем мой дикий взгляд устремился далеко по коридору  К месту подоконника у очага; И королева все время склонялась над полом, Потому что доска все поднималась.
  И вот на лестнице послышался шум, И "Боже, какая помощь?" это был наш крик.И был ли я в бешенстве или я был смелым?Я осмотрел каждую пустую стойку-держись, И никакой перекладины, кроме моей руки, у меня не было!
  Словно железо пронзило мою руку, словно сквозь  Скобу я заставил ее пройти: Увы! это были плоть и кость - не более!Кэтрин Дуглас бросилась к двери, Но я отступил, Кейт Барласс.
  С этими словами они все ввалились в зал, полутемный для моего слабеющего зрения; И пространство, которое раньше было всего лишь пустотой  Это была толпа разъяренных людей.
  За дверью я упал и лежал, Но мое чутье было на пределе, И, несмотря на всю боль в моей раздробленной руке,  Я никогда не падал там в обморок.
  Даже сейчас, когда я упала, мои глаза были опущены  Где царь спрыгнул в яму;и ЛО! доска была гладкой на своем месте, И Королева стояла далеко от нее.
  И под носилками, и через кровать  И в шкафах Все предатели искали короля и пронзали  Аррас вокруг стены.
  И по залу они метались и бушевали  Как львы, выпущенные на свободу в логове, И едва ли можно было доверять даже своим глазам--  Ибо вот! никакого Короля там не было.
  Тогда один из них схватил королеву и воскликнул: "Теперь скажи нам, где твой господин?"И он приставил острие к ее сердцу: она не опустила глаз и не вздрогнула, Но не ответила ни слова.
  Затем меч наполовину пронзил истинную грудь:  Но это был собственный сын Грема, крикнувший: "Это женщина - мы ищем мужчину!"  И далеко от пояса он ударил острием смертоносной стали;  И это мерзкое дело не было совершено.
  И вперед потекла вся толпа, как море, И снова стало пустое пространство; И мои глаза отыскали раненую королеву.  Когда я лежал за дверью.
  И я сказал: "Дорогая леди, оставьте меня здесь, потому что сейчас я не могу вам помочь; Но бегите, пока можете, и никто не посмеет  О том, что мое место здесь, затаившееся.
  И она сказала: "Моя Кэтрин, да поможет тебе Бог!"  Затем она посмотрела вдаль, в пол, И, хлопнув в ладоши: "О Боже, помогиему", - всхлипнула она, - "потому что мы больше не можем!"
  Но Бог знает, что может означать помощь, Если речь идет о жизни или смерти; И какой сильной скорби и могучего стона земле это может стоить, прежде чем она обретет трон.  Быть наполненным в Его доме на небесах.
  И вот дамы убежали вместе с королевой, А через открытую дверь ночной ветер завывал в пустой комнате.  И тростник затрясся на полу.
  И кровать низко опустилась в темной нише,  Откуда был сорван ковер; И свет камина все еще освещал пространство.  Там, где лежал наш скрытый секрет.
  И дождь прекратился, и лунные лучи осветили  Окно высоко в стене - Яркие лучи, которые падали на доску, которую я знал.  Сквозь раскрашенное стекло Фалланд сверкал великолепием шотландской короны  И гербового щита.
  Но затем сильный ветер пронесся по небу, И восходящая луна откатилась назад; И королевский герб слетел с пола, И ничего не осталось на его пути; И высоко в затемненном оконном стекле  Щит и корона были черными.
  И то, что я скажу дальше, я частично видел  И отчасти я услышал правду, А отчасти с тех пор, как из уст убийц пытками была вырвана правда.
  Снова послышалась поступь армии, И она быстро прошла по залу; Но толпа стала меньше; и прежде чем я увидел, По внешнему голосу я понял, что с ними пришел Роберт Стюарт.  Который хорошо знал эту комнату.
  И над этим пространством гремел темный  Он был в накинутой мантии, И в его глазах горел огонь, Но ни слова не вертелось у него на языке.
  И Стюарт поднес факел к полу И нашел то, что искал; И они разрубили доску своими мечами  И, о Боже! Я не падал в обморок!
  А предатель держал свой факел в щели, Весь дымящийся и тлеющий; И сквозь пар и огонь под ним  В узком кольце темного склепа, С криком, который раскатился до высокого потолка комнаты  Они увидели своего обнаженного Короля.
  Полуголые он стоял, но стоял как один  Кто еще мог это сделать и смел;с короной, Король сняли прочь-рыцарь был Рефт его бой-массив--  Но Этот Человек все еще был там.
  Тогда из толпы выступил злодей--  Его звали сэр Джон Холл: с ножом наголо он прыгнул в хранилище  Под пламенем факела.
  По своей персоне и положению он был королем  Мужчина, по-настоящему мужественный, сильный, И мощным ударом лопаток Он поставил Своего врага на ноги.
  Тогда брат предателя, сэр Томас Холл, спрыгнул вниз и принялся за самое худшее дело, а король схватил второго человека за шею  И швырнул его выше первого.
  И он бил и топтал их под собой; И с тех пор долгий месяц они обнажали свои черные горла от хватки его рук  Когда рука палача коснулась его.
  Он изо всех сил пытался завладеть их ножами, Но острые лезвия порезали ему руки.О Джеймс! ты сражался там, такой вооруженный.  Пока не пришла помощь от твоих банд; И о! ты снова занял наш трон  И правил своими шотландскими землями!
  Но пока король и его враги все еще бушевали С сердцем, которое ничто не могло укротить, Другой человек спустился в склеп; И с крепко сжатым мечом в руке Там стоял сэр Роберт Грем.
  (Теперь позор сердцу отступника-предателя  Который не осмелился встретиться лицом к лицу со своим королем, пока тело безоружного не устало  С двойной борьбой!
  Ах! что ж, люди могли бы петь и говорить, Как вы часто правильно слышали: "О Роберт Грем, о Роберт Грем, Убивший нашего Короля, да посрамит тебя Бог!"  Ибо он убил его не как рыцаря.)
  И голый Король повернулся, загнанный в угол, Но силы его превысили цель, И он смог только ахнуть: "Мой час настал; Но о! чтобы облегчить участь твоей собственной души, Позволь священнику сейчас очистить мою душу!"
  И предатель посмотрел на истощенные силы короля И сказал: "Сдержал ли я свое слово?Да, король, смертную клятву, которую я дал?Не расправа черного монаха постигнет твою душу, Но расправа этого красного меча!"
  С этими словами он ударил своего Короля в грудь; И все трое в пенФеле набросились на него и кололи, и кололи его там  Как безжалостные люди - убийцы
  И все же теперь казалось, что у сэра Роберта Грема, еще до того, как король испустил последний вздох, заныло сердце от этого смертоносного зрелища  И больше бы ничего не сделал.
  Но сверху донесся крик: "Если ты его не убьешь, то цена его жизни, которую ты пощадишь  Ты заплатишь за это жизнью!"
  О Боже! что еще я слышал или видел, Или как мне рассказать остальное?Но там, наконец, наш Король лежал убитый  С шестнадцатью ранами в груди.
  О Боже! и тут раздался звон колокола, И убийцы повернулись и убежали; Слишком поздно, слишком поздно, О Боже, он зазвучал!И я услышал, как вокруг собираются настоящие мужчины, раздались крики и приближающийся топот.
  Но прежде чем они пришли, я Каким-то образом прокрался к черной пропасти смерти; И вот! или когда-нибудь я терял сознание, Сквозь сумерки я видел, где лежало белое лицо  В Яме Колеса Фортуны.
  А теперь, вы, шотландские девушки, которые слышали  Ужасные вещи о днях преклонных лет - Даже о последних, о настоящей королеве Джейн  Можно еще кое-что рассказать И о том, как она действовала ради своего дорогого Господа.  Ужасная месть многообразна.
  Именно в Чартерхаусе Перта, В ярко освещенной часовне Смерти, тело убитого короля было положено на носилки с песнопениями и заупокойными звонами.
  И все это царственным богатством бальзама  Было очищено тело; И никто не мог проследить на челе и губах Смерть, которой он умер.
  В своих парадных одеждах он спал  С державой и скипетром в руке; И клянусь короной, которую он носил на своем троне  Был ли намазан его царственный лоб.
  И, девочки, это было очень грустно видеть  Как вьющиеся золотые волосы, Как в дни юности поэта, свисали С королевской короны.
  И если бы все происходило в мозге  Что билось под этими волосами,то шотландцы заявили в ближайшие дни comeThat это их почва была другом дома  И совсем другая Шотландия, девочки!
  И королева сидела рядом с ним дни и ночи напролет  И часто она преклоняла колени в молитве, Вся изможденная и бледная во вдовьей вуали  Это окутывало ее сияющие волосы.
  И я получил хорошую помощь от своей раны:  И только мне она сделала несколько знаков; и за исключением священников, которые были там  Она не увидит другого лица, кроме моего.
  А март месяц тянулся своим чередом;  И вот новые курьеры прибыли еще из страны Диких шотландцев С известием о пойманных в ловушку предателях.
  И все же, как я рассказывал ей день за днем, Ее бледность сменилась зрением, А мороз превратился в пламя печи  От этого ее лицо побелело.
  И каждый раз, когда я приносил ее слова, Она склонялась к своему мертвому королю Якову И в холодное ухо с обжигающим дыханием Произносила имена предателей.
  Но когда она назвала имя сэра Роберта Грема, я подбежал, чтобы поднять ее с пола, потому что на губах у нее была пена, и она болела.  Я боялся, что она не сможет жить.
  И март месяц подходил к концу, А смертельный покров все еще распространялся; Ибо она не хотела хоронить своего убитого господина, пока все его убийцы не будут мертвы.
  И вот пришли ужасные вести об их судьбе, о жестоких мучениях; И она ничего не сказала - она перестала говорить--  Но в ее глазах горела душа.
  Но когда я рассказал ей о горьком конце  О суровой и справедливой награде, она склонилась над носилками и трижды, трижды  Она поцеловала в губы своего господина.
  И тогда она сказала: "Мой король, они мертвы!"  И она опустилась на колени на полу часовни И тихо прошептала со странной гордой улыбкой: "Джеймс, Джеймс, они пострадали больше!"
  Наконец она выпрямилась во весь свой царственный рост, Но затряслась, как осенний лист, Как будто огонь, в котором она горела, Затем покинул ее тело, и все перевернулось  К зиме горя длиною в жизнь.
  И "О Джеймс!" - сказала она, "Мой Джеймс!" - сказала она, - "Увы, как прискорбно, Что истинный поэт и друг человека В отчаянные дни поругания непременно должен был родиться королем!"
  ОБЛАДАНИЕ
  Над закатным холмом Висит облако, Которое плывет и не задерживается, Ибо его цель лежит за огненным западом; Затяжное дыхание, которое не может прогнать штиль, Поступательный труд последней воли ветра; 5Летящая пена, которая перескакивает через гребень верхней волны: и во владении еще больше простирается тоска; хотя в покое от всех тоскующих лет, Вместе в лоне того дня 10Вы цепляетесь и своими поцелуями пьете ваши слезы.
  ИЗМЕНЕНИЕ СФЕРЫ
  В этом новом оттенке Смерти передо мной все еще предстают фигуры и лица; Кто-то согнулся, кто-то смотрит на ходу, Кто-то быстро, кто-то вяло, Ни один из них ни в коем случае не говорит.   5
  Если бы только кто-нибудь мог заговорить! - та, которая никогда не ждет, пока я подойду поближе, Но всегда сидит в одиночестве, прислушиваясь к затонувшему воздуху, Ушла прежде, чем я подошел к ней. 10
  О, мой дорогой! пока мы жили и умирали, переживая смерть каждый день, Несколько часов мы все еще были бок о бок, Когда там, где был я, ты тоже мог бы остаться и отдохнуть, и тебе не нужно было уходить.   15
  О ближайший, самый дальний! Может ли быть дольше какой-нибудь с таким трудом заработанный дом, завоеванный сердцем, Где, - изгнание заменено убежищем, - Наш удел действительно может наполнить свою сумму, И ты можешь ждать, и я могу прийти?   20
  О НЕКОТОРЫХ ЕЛИЗАВЕТИНСКИХ ВОЗРОЖДЕНИЯХ
  О пышнотелая Элизабет, облаченная в рясы, Уступи этим пузатым бочонкам с вином, выращенным в домашних условиях, это правда, но не более чем скипидар - Что бы мы стали делать с такими играми в кегли со смертью?Скажите, должны ли мы смотреть на размахивающий токарный станок этих скандалистов, 5Или наши уши склоняются к их вонючему остроумию, Потому Что вся Касталия струится хрусталем В мягком модулированном дыхании Шекспира?
  Что? наша драма с крысиным пирогом должна продолжаться или сцена должна завершиться, пока остается убивать?   10Будет ли это поэзией? А ты, человек крови, калибан-каннибал, Что скажут о тебе? Поэт? - Тьфу!- Честный убийца, если хотите.
  КАМЕРА РЕЙЛИ В ТАУЭРЕ
  Здесь была написана Мировая История его Рукой, Чьи шаги знали всю землю; хотя его мир в эти несколько жалких шагов тогда был свернут.Здесь ежедневно, ежечасно его гордые стопы ступают по этому пятнышку, меньшему, чем отступающая земля, которую 5Когда-либо показывали его кораблям; в какое время он устремляется за пределы новооткрытых регионов, приправленных специями и жемчужинами высшего владычества и командования своей страны.
  Здесь обитали две сферы. Обширную земную зону пересекал Его дух; и этот дух Сам был 10небесной зоной, вокруг рождения которой планеты вращались в пределах обхвата зодиака; Пока отсюда, через несправедливую смерть, бесстрашный, не перешел Его дух в единственную неизвестную страну.
  МНЕМОЗИНА
  (ДЛЯ КАРТИНКИ)
  Ты наполняешь из крылатой чаши Душевный светильник, о Память! огнекрылый к своей цели.
  ФИЛИПУ БУРКУ МАРСТОНУ, ПОБУЖДАЮЩЕМУ МЕНЯ К ПОЭТИЧЕСКОЙ РАБОТЕ
  Милый Поэт, ты, о ком эти тянущиеся годы Должны когда-нибудь все же узнать обремененные правом первородства, И во тьме твоих глаз Различить, Насколько пронзительным было зрение в твоей душе; -Одаренный особняком, ты идешь к великой цели, 5Окутанный облаками лучезарный дух, сильный заслужить, Светоносный, ту награду, ради которой мириады влюбленных жаждут Тщетного благословения светом, - ореол Провидца.
  И ухо твое, божественно наделенное способностью улавливать сферические звуки в твоей песне, так хорошо слушается,   10Все еще прислушиваешься к дремлющим чарам моего голоса, исполненного задумчивой любви? Ах! позволь Музе теперь сорвать Мой венок с твоих юных бровей и склониться, чтобы наблюдать за чудом твоего скрытого преображающего чувства.
  ДЛЯ "РАННЕГО НЕМЕЦКОГО БЛАГОВЕЩЕНИЯ"
  Лилии стоят перед ней, как экран, сквозь который в этот теплый и торжественный день Бог, несомненно, слышит. Ибо там она преклоняет колени в молитве, Которая возносит наши молитвы к Богу, - Мария, Королева.Она была Подарком Фейт, отделяющим то, что было 5лет назад, от того, что началось с ней, и остается таковым навсегда.По обе стороны от Бога лежала двойная система: между ними с кротким склоненным лицом молилась Девственница.
  Так молится она, и Голубь прилетает к ней, И она обратилась. У низкого крыльца стоит один   10Который выглядит так, словно глубокое благоговение заставило его улыбнуться.Отяжелевшие от жары растения отбрасывают там тень; Жужжащие мухи скрещиваются на солнце; колонны в проходах встречаются с проходом из тополей.
  НА ВОСХОДЕ СОЛНЦА В 1848 ГОДУ
  Бог сказал: да будет свет; и был свет.  Затем услышали мы звуки, как будто Земля действительно пела  И земные ангелы воскликнули на крыльях: "Мы видели, как священники упали вместе и побелели; И, покрытые пылью от солнечного света, 5 Был замечен царь, и еще один царь."  Мы сказали: ‘Круглый мир сохраняет равновесие; На этом земном шаре они и мы противоположны, - если у нас день, то у них ночь’.  И все же, Человек, в своей справедливой гордыне помни это: - 10    Ты не сделал того, о чем попросят сыновья твоих сыновей       Что могло бы означать слово царь в их повседневной работе, если бы не свет, который вел: и если свет есть, То Это потому, что Бог сказал: да будет свет.
  ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ
  Разве ты не знаешь, когда опадает лист, Как сердце чувствует, что на него ложится томная печаль, словно покрывало, И как приятен сон осенью, когда опадает лист?   5
  И как быстро бьется Мозг, потому что это напрасно, Осенью, при падении Листа, Разве ты не знаешь? и как вам кажется, главная радость - не страдать от боли?   10
  Разве ты не знаешь, когда опадает лист, Как душа чувствует себя высохшим снопом, наконец собранным для сбора урожая, И как приятна смерть осенью, когда опадает лист?   15
  ПЛАЧ ЛЕДИ
  Никогда больше не буду счастлив!Да, переворачивай поговорку снова и снова, Она говорит то же, что и раньше, И сердце, и жизнь так же болят.Мокрые листья косо стелются по полу 5Под дождем через открытую дверь.        Нет, хватит.
  Никогда больше не буду счастлив!Глаза устали и опускаются, Но душа все еще плачет, как прежде.   10И всегда ли каждый должен сожалеть о каждом по одному разу и не выносить того, что выносили другие?Теперь все так, как было раньше.        Нет, больше никаких.
  Никогда больше не буду счастлив!   15Разве это не печальный лозунг, который гласит: ‘Наберись сил, худшее впереди’?Будут ли звезды такими, как прежде?День тянется все больше и больше - Пока я плакала, день тянулся.   20        Нет, больше никаких.
  Никогда больше не буду счастлив!В холоде за дверью циферблат пробил четыре: Один - радость, которую принесли прошедшие часы, 25, Два - надежда и отброшенная воля, Один - обнаженная темнота прошлого.        Нет, больше никаких.
  Никогда больше не буду счастлив!Погаси свет, закрой дверь, 30Собери с пола мокрые листья.Именно так рука Судьбы подмела ее пол, Именно так рука Любви закрыла дверь, через которую когда-то прошли его теплые стопы.Будет ли она открыта еще когда-нибудь?   35        Нет, нет, хватит.
  ГОЛОС ЦЕРКВИ, ГОЛОС ХРИСТА
  Я увидел под алтарем души тех, кто был убит за слово Божье и за свидетельство, которого они придерживались; и они возопили громким голосом, говоря: Доколе, о Господь, святой и истинный, Ты не судишь и не мстишь за кровь тем, кто живет на земле? - ОТКР. vi. 9, 10.
  Не только под алтарем, - хотя, по правде говоря, Там больше, чем где-либо еще, - и все же раздается крик: "Доколе?’ Посеянное там добро все еще приносило плоды во зле - зло возросло вчетверо. Оттуда (в ненависти к истине) Об оружии, благословленном для резни, к свирепой юности 5От лукавого возраста зашипело слово: "Вы принадлежите Господу: идите вперед, разрушайте, будьте сильными: Церковь Христа освобождает вас от закона руфи Христа".
  Следовательно, чаша для вина на алтаре воистину является кровью самого Христа, и как кровь 10избранных Христа, в разное время проливается на алтарный камень, который для человеческой церкви за это окажется камнем преткновения, откуда его пришлось разобрать, прежде чем была построена истинная Церковь.
  ПАМЯТЬ
  Является ли память самым жалким из несчастий Или единственным цветком утешения в самом жестоком аду?
  ЛЕСТНИЦА НОТР-ДАМА, ПАРИЖ
  Как человек, идущий ощупью по узкой лестнице, слышит сильный звон колокольчиков в ушах, который, находясь на расстоянии, кажется ему совсем близким из-за спертого воздуха: так и с этой Францией. Она спотыкается, выпрямляясь   5Темнота и отсутствие пространства для дыхания: каждый, кто слышит гром, говорит: "Скоро он будет в рядах ее, чтобы рассеять ее". Это может быть; и может быть, что буря прольется дождем на нетронутые моря, 10Или опустошит другие страны, прежде чем умрет: Пока она, - всегда пробиваясь сквозь рой тьмы и грохочущий звук, - из них не выйдет на свет в безмолвном небе.
  ПОД БРЮССЕЛЕМ - ПАУЗА На ПОЛПУТИ
  Наступил полдень.Слабый ветерок согревает солнце.Над полями звенит колокол.Среди спутанных рун длинной живой изгороди стоит низкий белый коттедж:   5К стене прислоняется слепой И подставляет лицо солнцу.
  Копыта наших лошадей стучат по дороге, Тихо и четко. У Света есть песня, тишина в которой, когда ее слушаешь, кажется долгой.   10Точка полудня пребывает, И не сразу будет пройдена.Глубокий цвет неба навевает грусть, А жара навевает мечтательность.
  ЗЕРКАЛО
  Она этого не знала: - самая совершенная краска для изучения: этого она тоже не знала. Сражайся со мной, успокой ее, как в первый раз. Это был всего лишь еще один пузырь, лопнувший на леденящем глотке жизни, - 5Мое молчаливое терпение снова принадлежит мне.
  Как тот, кто среди форм, толпящихся неизвестно где в тени далекого зеркала, Считает себя таковым и подает какой-то знак; но когда изображение не колеблется ни на10йоту, он обнаруживает, что его мысль предана, И должен искать свою собственную в другом месте.
  ВО ВРЕМЯ МУЗЫКИ
  О, прохладный по отношению к чувству боли, Которое не смог уничтожить сон прошлой ночи; О, теплый по отношению к чувству радости, Которое мечтает о своей жизни в мозгу.
  Что, если я склонюсь к тебе, чтобы отсканировать   5Написанная музыка тесна и чопорна; - Для меня она темна, как иероглифы этих странных египетских громад.
  Но как от тех, ныне немых и странных, по земле бродит слава, 10Так и твои звуки могут вызвать Рождение Из них, чтобы потрясти мою душу переменами.
  О стремительный, как в мелодичной поспешности, порхающей по клавишам, твои пальцы маленькие; О мягкий, как взлет и падение 15, Которые пробуждают эту тень в твоей груди.
  АНГЛИЙСКИЙ МАЙ
  Если бы, Боже, твое здоровье было таким, каким должен быть этот месяц май, если бы это была не Англия, и твое лицо было бы на свободе, чтобы дарить милостивые солнечные лучи и смеяться под распускающимися побегами боярышника.Но здесь живые изгороди из зеленых становятся серыми   5Пока еще настраивается лира Мэй, и ее песня слаба в тени, которая на солнце должна быть сильной; И твой пульс бьется не так слабо, как обычно.
  Если бы в моей жизни было дыхание Италии, о Боже, если бы я мог отдать все это тебе!   10Итак, когда такое привитое тепло расцвело Сквозь истому твоего майского боярышника, Мой отдохнувший дух должен был ходить невидимым и вновь расцвести гирляндой твоей красоты.
  РАССВЕТ В НОЧНОМ ПУТЕШЕСТВИИ
  До рассвета ветер кружил вокруг меня. Время позднее и тихое, и воздух наполняется птичьим щебетанием И тишиной, которую почти слышно в только что взошедшем дне, еще не окрепшем в первом тепле восхода солнца. Когда исполнятся последние 5солнечных часов сегодняшнего дня, для меня остановится еще одно дыхание времени, которое сейчас, по моим ощущениям, намного выше меня, как вечность, Неизвестная, хранимая в секрете. В новорожденном воздухе 10Мотылек трепещет в тишине. Он огромен, Да, даже за холмами у моря, День, конец которого принесет этот час, когда она превратит хаос в невозвратимое Прошлое.
  ТОМАСУ ВУЛНЕРУ: ПЕРВЫЙ СНЕГ 9 ФЕВРАЛЯ 1853 г.
  Вулнер, сегодня ночью впервые идет снег.Наши ноги хорошо знали тропинку, где в этой Снежной копи оставляют один след: как все известные нам пути покрыты давним непривычным инеем!Серые, как призраки, которые теперь в вашем новом климате 5Должны преследовать вас, пока эти поющие духи пожинают плоды ночного гостеприимного сна - Чья песня разносится над всем морем и находит отклик.
  Неужели год меняется, и я не думаю о тебе,С которой наблюдал столько перемен за год 10лет, - степень нашей любви одна и та же? Ах, все еще для нас с тобой, Зимой или летом, Вулнер, здесь или там, Одно горе, одна радость, одна потеря, одна победа.
  СЕМЯ ДАВИДА
  Христос произошел от Давида Пастыря и даже от Давида Кинга, будучи рожденным от высших и низших.Пастух кладет свой посох, король - свою корону Здесь, у ног Христа, и высокие и низкие склоняются.
  ДЕННИС ШЭНД
  Тени ложатся на стену, В Эй-ла-Серре ночь; Девушки ткут с кануна дня, Леди сидит в своем кресле.
  Медленно тянутся долгие часы   5Со временем подумать и вздохнуть, Когда усталые девы косятся на вялую леди.
  Прошло два дня с тех пор, как эрл Саймон уехал, и это вторая ночь; 10В Эй-ла-Серре, на ярмарке леди, В июне светит луна.
  О, это "Горничные, вы проснетесь, пока я не вернусь", А "Я-собака" - "Кресло для леди: Шаттлы не летают, работа стоит на месте", 15Это спектакль в Эй-ла-Серре.
  Ночь на исходе, лампа потухла, Тени рассеялись; В Эй-ла-Серре свежий утренний воздух, Наблюдающие за происходящим горничные выглядят бледными.   20
  О, все незамеченные птицы на рассвете, Где обитают дремлющие девы; Но слишком рано услышали первую мелодию жаворонка Под деревом свиданий.
  "Протяни мне руку, милый Деннис Шанд, - 25Говорит леди Джоан де Хэй, - Чтобы ты завтра забыл день и вчерашний.
  Впереди еще много томительных месяцев, Когда мой господь будет вести со мной хозяйство, 30И вздыхающее лето должно находиться в компании холодной зимы.
  И много часов я буду проходить мимо тебя, видеть тебя и быть замеченным; Но ни один взгляд не должен случайно сказать, 35Какими сладкими были эти часы.
  - Нам всем следует опасаться; есть шпионка Мод, Есть Энн, чье лицо я презирал, Есть Бланч, которая все рассказывает Хуоту, А Хуот любит моего господина.   40
  "Но О, и это мой Деннис узнает, Когда мои глаза потускнеют от усталости, Кто найдет золото для своего пояса и кто сохранит любовь к нему".
  Наступило утро, а завтрашний день-ночь,   45Сегодня праздник в Хэй-ла-Серре, И кубок Денниса Шанда должен стоять рядом с креслом эрла Саймона.
  И все же, когда наливка будет закончена и кубок и кувшин звякнут, 50До тех пор, пока губы его дамы не коснутся края, Саймон пить не будет.
  Но это Джоан, моя жена, ’ говорит граф Саймон. - Твои служанки белые и изможденные."И это, О, - говорит она, - они смотрели "Ночь 55С больной сестрой Мод Энн".
  Но это: ‘Леди Джоан и Джоан, моя птичка, вы сами выглядите бледными и изможденными."И это значит: "О, я сам ходил ночью, чтобы собрать травы для Энн: 60
  - И кое-кто из твоих слуг был в хижине, а кое-кто и в подвале, Но единственными, кто наблюдал вместе с нами, были Деннис Шанд И твой паж.
  "Посмотри на мальчика, сладостный лорд, 65Как опущены его веки: румянец еще не вернулся, он побледнел, когда он служил мне".
  О, это: "Жена, твои служанки - глупые нефриты, А ты - глупый чак, 70И ленивые негодяи получат по ушам на счастье:
  - Но Деннис Шанд может взять кубок и налить вина себе в руку; Жена, ты должна прикоснуться к нему губами, 75И выпить, Деннис Шанд!
  ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ ИТАЛИИ ФРАНЦУЗАМИ
  Как когда приходит и уходит последняя из оплаченных радостей любви, и после одного-единственного поцелуя и одного-единственного смеха пресыщенного блаженства Усталый мужчина на минуту останавливается над усталой женщиной, больше не испытывая желания двигаться   5В тех долгих муках тоски, пока они не скользнули, теперь более легко прижавшись друг к другу, В радостях, о которых не только не мечтали, но и не действовали.
  Так что Европа сейчас под этим любовничьем немного вышла из употребления - часто 10Покорна его похоти, шлюха без любви.Он просыпается, она спит, дыхание становится медленным и мягким. Подождите: купленное тело содержит в себе рождение, дитя блудницы, чтобы наказать ее за ее грех!
  САДОВАЯ ЯМА
  Сложенные глубоко под прикрывающей их яблоневой веткой, Они лежат с горькими яблоками в руках: И от некоторых остались только старые побелевшие кости, А у некоторых были корабли, которые запустил прошлогодний ветер, А некоторые еще вчера были владыками земель.   5
  В мягкой лощине, среди яблонь, Высоко над скрытой ямой она стоит И там вечно поет о том, кто подарил тем, Что лежат внизу, ее волшебный час покоя, И тем, кто держит в руках ее яблоки.   10
  Это показано мне в моих снах; и ее волосы касаются моих губ и втягивают мое обжигающее дыхание; Ее песня расправляет золотые крылья в воздухе, Глаза Жизни сияют с ее прекрасного лба, А с ее груди - восхитительные глаза Смерти.   15
  Люди говорят мне, что во сне бывает много снов, Но я никогда не видел ничего, кроме одного этого сна: там, от пересохшего русла, когда-то бывшего ручьем, поднимается долина; даже во сне моему бодрствующему взору это место кажется хорошо знакомым.   20
  * * * * *
  Я называю ее Своей любовью, и она очень любит меня: Но я люблю ее так, как в чаше водоворота закрученный камень Неразрывно любит лист, Который цепляется за него во всех кружащих волнах И который поглощает тот же самый последний водоворот. 25
  К ИСКУССТВУ
  Я любил тебя еще до того, как полюбил женщину, Любимая.
  ПРИ ОЖОГАХ
  В ком бы ни был, с тех пор как зародилась Поэзия, Поэт больше всех людей, которых мы можем разглядеть, Бернс из всех поэтов - самый настоящий Мужчина.
  FIN DI MAGGIO
  О! Май, увенчанный цветами боярышника, говорят, месяц Любви; А Любовь - это плод, который лучше всего созревает в глазах дам в мае.
  ПОСЛЕ НЕМЕЦКОГО ПОРАБОЩЕНИЯ ФРАНЦИИ В 1871 ГОДУ
  Вот и двенадцатый год - свадебный пир растянулся на годы и месяцы - и вот, новорожденный младенец; Из зловонной печи чрева выброшен заброшенным, покрытый заразными выделениями, покрытый швами и короной.Чтобы приветствовать это рождение, какие огненные языки окружают 5-юАдскую Пятидесятницу - какой грохот всех криков, которые нарастают, от насмешек Авессалома до Шимея, Одна презрительная гамма неистовых звуков!
  Ибо сейчас сердце блудницы на новом рукаве разыгрывается; и вчерашний властелин ее сердца 10(Отвергнутый с постели, чьи шелка, сотканные червями, украшены такой ажурой, какую может соткать другой червь) Слышит в своих ушах последний вопль исчезнувшего мира, А в своей плоти ощущает смыкающиеся зубы Ада.
  ВОПРОС
  (ДЛЯ ДИЗАЙНА)
  Я
  Это море, изрезанное глубокими бороздами, как лик Времени, Отражает призрак удаляющейся луны; Пики стоят щетиной вокруг пустынной лагуны; В то время как на трудную вершину круто взбираются Юность, Возмужание, Старость, один тройной трудолюбивый мим; 5И в меру какой-то мистической Руны Обратите внимание, как беспокойные воды докучают этим гулким шагам звоном и контрзвуком.Чего они добиваются? Вот, прислоненный к Скале Сфинкс, зримое безмолвие Времени, украшенный 10крыльями Психеи, с выгнутыми дугой орлиными перьями.Ах, когда эти вечные уста разомкнутся и старая загадка мира будет прочитана, Что найдет человек? или ищет он вечно?
  II
  Смотрите, трое искателей! Юноша первым бросился подвергать сомнению Неизвестное: но смотрите! он опускается на землю - становится сфинксом, - Загадка ранней смерти, которую не может разгадать никакая любовь.Сильно изголодавшийся, сильно жаждущий   5Что касается знаний, то в этих глазах светится Мужество, следующее за достижением Истины; пока изможденный и Неслабый Эльд не возобновит этот давно отрепетированный вопрос.
  О! и какой ответ? С печальных морских краев глаза Сфинкса смотрят сквозь полуночные чары, 10Непоколебимо, - Вечное стремление Человека подавить: В то время как вокруг каменных ступеней ее трона плывет Сквозь сомкнутые ветром волны слабый обод луны, Какой-то ответ с невидимых небес.
  ФРАГМЕНТЫ Из ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ
  И Сивилла, ты же знаешь. Я видел ее собственными глазами в Кумах, подвешенной в кувшине; и когда мальчики спросили ее: "Чего бы ты хотела, Сивилла?" - она ответила: "Я бы умерла". - Петроний
  ‘Я видел Сивиллу в Кумах, - сказал Один из них, - собственными глазами.Она висела в клетке и читала свой рун всем прохожим.Сказали мальчики: “Чего бы ты хотела, Сивилла?”Она ответила: “Я бы умерла”.
  Такое же благоухающее, как дыхание той, кого ты любишь, когда оно проникает к тебе глубоко между ее грудей.
  С золотой мантией, кольцами и прекрасным ожерельем ей больше всего нравится носить только розу в золотистых волосах.
  На ней золотое платье, но она будет носить только розу в своих золотых волосах.
  Укус муравья поначалу вызывает колючку, Но боль вскоре проходит; Укус комара усиливается на следующий день; Но сильнее всего жалит оса.
  О ты, чье имя, находясь в одиночестве, я часто произношу вслух, и хотя тебя нет рядом, Навстречу твоему изображенному присутствию целуй воздух.
  Ровно через сто лет она мертва, но день, в который она умерла, настал именно сегодня.
  Кто скажет, что сказано во мне, Со всем тем, что могло бы быть мертво во мне?
  ‘ Кто распространял эту ложь - друг или враг?"Нет, кто, кроме младенцев, задает такие мудрые вопросы?" Это был один из моих самых заклятых врагов.
  При ее шаге водяная курочка выпрыгивает из своего укромного уголка и, скользнув по чистому ручью, создает на его водах извилистую рябь и снова ныряет в безопасности.
  Если бы я знал, что есть Бог, которого нужно благодарить, Когда благодарность поднимется во мне!
  Я запираюсь со своей душой, И формы всплывают наружу.
  Она повязала свой зеленый рукав на мой шлем, Сладкий залог сладкого напитка любви: Теплой была ее обнаженная рука на моей шее, И она приказывала мне поторопиться; И ее поцелуй все еще остается на моих губах, как биение сердца и необходимая сила.
  ДОМ ЖИЗНИ
  
  ЧАСТЬ I. МОЛОДОСТЬ И ПЕРЕМЕНЫ
  ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ СОНЕТ
  Сонет — это памятник момента, -
    Памятник вечности Души
    За один мертвый бессмертный час. Смотрите, чтобы это было,
   Будь то люстрационный обряд или зловещее предзнаменование,
   С благоговением относясь к своей собственной трудной полноте:
    Вырежьте его из слоновой кости или черного дерева,
   Смотря по тому, правит день или Ночь; и пусть Время покажет
    Его цветущий гребень раскинулся на восток.
  Сонет - это монета: его грань раскрывается
    Душа, ее противоположность, какой Силе это обязано: —
    То ли за дань уважения августейшим призывам
    Жизни, или приданому в высокой свите Любви,
   Служит Оно; или, "среди пещерного дыхания темной пристани",
   В ладони Харона оно платит дань Смерти.
  ЛЮБОВЬ НА ТРОНЕ
  Я отметил все родственные Силы, которые сердце считает справедливыми: —
    Истина с трепещущими устами; и Надежда с поднятыми глазами;
   И Слава, чьи громкие крылья развевают пепельное Прошлое
    К сигнальным кострам, к бегству Забвения, чтобы напугать;
   И Молодости, с еще несколькими золотыми волосами
    К его плечу прильнул с момента последнего
   Объятия, в котором две нежные руки крепко держали его;
   И Жизнь, все еще увивающая цветами для Смерти.
  Трон Любви был не с ними, но гораздо выше
    Все это страстный ветер приветствия и прощания
    Он сидел, затаив дыхание, в беседках, о которых они и не мечтают;
    Хотя Истина предвидит сердце Любви, и Надежда предвещает,
   И Слава ради Любви желанна,
   И Молодость дорога, и Жизнь сладка для Любви.
  РОЖДЕНИЕ В БРАКЕ
  Как когда желание, долгое затемнение, зарождается и впервые
    Мать смотрит на новорожденное дитя,
   Даже так моя госпожа смотрела на него и улыбалась
    Когда ее душа, наконец, познала Любовь, которую лелеяла.
    Рожденный вместе с ее жизнью, порожденный острой жаждой
    И утонченный голод, в ее сердце лежала Любовь,
   Пробуждаясь во тьме, пока голос в тот день Не
   Воззвал к нему, и узы рождения не были разорваны.
  Теперь, укрытые его крыльями, наши лица тоскуют
    Вместе, когда его отросшие ноги теперь размахиваются
    Роща, и его теплые руки готовят наше ложе:
    Пока под его песню наши бестелесные души по очереди
    Родитесь его детьми, когда Смерть изменит брачный обряд
    Оставляет нам для света ореол его волос.
  ИСКУПЛЕНИЕ
  О Ты, кто в час экстатической Любви
    На моих устах ты всегда присутствуешь
    Тело и кровь Любви в таинстве;
   К Которым я приблизился и почувствовал твое дыхание, чтобы быть
    Сокровенный фимиам его святилища;
    Кто без слов овладел им и намерением
    По его воле твоя жизнь слилась с моей,
   И он прошептал над чашей: "Помни меня!" —
  О, какая от тебя благодать, для меня награда,
   И что любить славу, — когда вся
    По глубокой лестнице ты ступаешь к тусклой отмели
    И утомленные воды места вздохов,
   И там совершается избавление, когда твои глаза
   Притягивают мой заключенный дух к твоей душе!
  ЛЮБОВНОЕ ЗРЕНИЕ
  Когда я чаще всего вижу тебя, любимый?
    Когда в свете духи моих очей
   Перед твоим ликом, своим алтарем, совершают торжество
   Поклонения той Любви, о которой стало известно через тебя?
    Или когда в сумеречные часы (мы вдвоем наедине)
   Крепко целуемся и красноречиво отвечаем на тихие вопросы
    Твой скрытый сумерками мерцающий лик лжет,
   И моя душа видит только твою душу?
  О любовь, любовь моя! если я больше не увижу
    Ни тебя Самого, ни тени твоей на земле,
   Ни отражения твоих глаз ни весной, —
    Как же тогда должно звучать на темнеющем склоне Жизни
    Земной вихрь увядших листьев Надежды,
   Ветер нетленного крыла Смерти?
  НАДЕЖДА СЕРДЦА
  Какой силой слова, ключа к нехоженым тропам,
   Должен ли я исследовать трудные глубины Любви,
   Пока разошедшиеся волны Песни не накроют берег
    Подобно тому морю, которое Израиль пересек посуху?
    Ибо вот! в какой-то неудачный ритмический период,
   леди, я бы охотно сказал, насколько больше
    Твою душу я не узнаю по твоему телу, ни
    Тебя от себя, ни нашу любовь от Бога.
  Да, во имя Бога, Любви и твое, хотел бы я
    Извлеките из одного любящего сердца такое доказательство
    Что касается всех сердец, то все будет иметь значение;
   Нежное, как первый костер на холме на рассвете, и интенсивное
    Как мгновенное проникающее ощущение,
   В час рождения Весны, ушедших других Весен.
  ПОЦЕЛУЙ
  Что тлеющего смысла в болезненной отсрочке смерти
    Или приступе пагубной превратности
    Может лишить это тело чести или обнажить
    Эту душу свадебного наряда, надетого сегодня?
    Ибо о чудо! даже сейчас губы миледи играли
    С этими моими губами такая согласная интерлюдия
    Как жаждал увенчанный лаврами Орфей, когда добивался своего
    Наполовину вытянутое алчущее лицо при последнем поцелуе.
  Я был ребенком под ее прикосновениями, мужчиной
    Когда мы прижимались грудь к груди, даже я и она, —
    Дух, когда ее дух смотрел сквозь меня, —
    Бог, когда все наши жизненные вздохи встретились, чтобы раздуть
   Нашу жизненную кровь, пока не разгорелся пыл соперничества любви,
   Огонь в огне, желание в божестве. *
  *[так в оригинале]
  БРАЧНЫЙ СОН
  Наконец их долгий поцелуй прервался со сладким шепотом:
    И когда падают последние медленные внезапные капли
    Со сверкающих карнизов, когда вся буря улеглась,
   Так поодиночке замерли биения каждого сердца.
    Их груди разделились, с началом раскрытия
    По обе стороны раскинулись свадебные цветы
    От вязаного стебля; и все же их обгоревшие красные рты
   Заискивали друг перед другом там, где они лежали порознь.
  Сон погрузил их глубже, чем волна сновидений,
   И их сны смотрели, как они тонут, и ускользали прочь.
    Медленно их души снова выплыли наружу, сквозь отблески
    Разбавленного света и тусклых утонувших обрывков дня;
   Пока от какого-то чуда новых лесов и ручьев
   Он не проснулся и не удивился еще больше: ибо там лежала она.
  ВЫСШАЯ КАПИТУЛЯЦИЯ
  О все духи любви, что бродят мимо
    По засеянному любовью залежному полю сна
    Моя леди лежит явно; и бездна
    Взывает к бездне; и никто не видит, кроме меня.
    Блаженство, столь далекое и, наконец, столь близкое,
   Покоится там достигнутым. Мне кажется, гордая Любовь должна плакать
    Когда власть Судьбы соберет свой урожай
    Священный час, по которому вздыхали годы.
  Первое прикосновение, теплая рука на моей шее
    Память долго учила насмехаться над желанием: и вот!
    По моей груди струятся покинутые волосы,
    Там, где один остриженный локон долго вызывал томительную боль:
    А рядом сердце, которое трепетало ради него
    Лежит сердце королевы, поверженное сувереном.
  ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ ЛЮБВИ
  Некоторым дамам нравятся драгоценности из коллекции Love's zone
    И дротики с золотыми наконечниками, которые у него есть для безболезненной игры
    В часы праздного презрения он бросает все;
    И те, кто прислушивается к мягкому тону его приманки
    Любят считать, что серебро восхваляет их;
    Некоторые ценят его зрение с завязанными глазами; и вот они
    Который целовал свои крылья, которые принесли его вчера
    И благодари свои крылья сегодня за то, что он летает.
  Моя госпожа любит только сердце Любви:
    Поэтому сердце Любви, моя госпожа, принадлежит тебе
    Его беседка из невообразимых цветов и деревьев:
    Там преклоняет он колени сейчас, и всепоглощающий от
   Твоих глаз, освещенных серым светом в тени волос наверху,
   Запечатывает твоими устами свое бессмертие.
  СТРАСТЬ И ПОКЛОНЕНИЕ
  Один огненнокрылый принес белокрылого арфиста
   Даже туда, где мы с миледи лежали совсем одни;
    Говоря: "Смотрите, этот менестрель неизвестен;
   Прикажите ему удалиться, ибо я здешний менестрель:
    Я обращаюсь только к дорогим людям Любви, дорогая".
    Тогда я сказал: "Через восторженный тон твоего босса
    Для моей госпожи эта арфа по-прежнему издает стоны,
   И она по-прежнему считает ее интонации глубокими и чистыми".
  Тогда сказала миледи: "Ты - Страсть Любви,
   И Поклонение этой Любви: и то, и другое он отдает мне.
    Твоя господствующая музыка гуляет по залитому солнцем морю:
    Но там, где бледная вода дрожит в роще
    И бледная луна - весь ее свет,
   Эта арфа все еще добровольно произносит мое имя.
  ПОРТРЕТ
  О Господь всего сострадательного контроля,
    О Любовь! пусть сияет портрет этой миледи
    Под моей рукой, чтобы прославить ее имя и показать
    Даже ее внутреннее "я" - совершенное целое:
    Тот, кто ищет самую дальнюю цель ее красоты,
   За пределами света, который отбрасывают нежные взгляды
    И исходящая волна милой улыбки, возможно, познает
    Само небо и линию моря ее души.
  Lo! дело сделано. Над длинным гибким горлом
    Очертания рта свидетельствуют о голосе и поцелуе,
   Затененные глаза помнят и предвидят.
    Ее лицо стало ее святыней. Пусть все мужчины заметят
    Что во все времена (О Любовь, твой дар таков!)
    Те, кто хочет взглянуть на нее, должны прийти ко мне.
  ЛЮБОВНОЕПИСЬМО
  Согретый ее рукой и затененный ее волосами
    Как можно ближе она наклонилась и излила через тебя свое сердце,
   Отчетливые биения которого сопровождают
    Гладкий черный поток, который делает твою белизну прекрасной, —
    Сладкая трепещущая простыня, чувствующая даже ее дыхание, —
    О, пусть твоя тихая песня раскроет мне
    Ту душу, с которой согласны ее губы и глаза
    Как семейная музыка в ответном воздухе Любви.
  С удовольствием наблюдал я за ней, когда, при какой-нибудь приятной мысли,
   ее грудь теснее прижималась к надписи,
   И тайны ее груди заглядывали в ее грудь;
   Когда, подняв на мгновение глаза, ее душа искала
    Моя душа, и от внезапного слияния уловила
    Слова, которые сделали ее любовь самой прекрасной.
  ПРОГУЛКА ВЛЮБЛЕННЫХ
  Нежные вьющиеся цветы живой изгороди, никоим образом не колеблемые ветром
    В этот июньский день; и рука, которая сжимает руку: —
    Тихие поляны; и встречающиеся лица, едва освещенные: —
    Поток, пахнущий ивняком, который затягивает небеса
   Глубоко в свое сердце; и зеркальные глаза в глазах: -
    Свежее ежечасное чудо Летней страны
    Из света и облаков; и две души, мягко соприкасающиеся
   С одним из восходящих небес улыбок и вздохов: —
  Даже такой их путь, чьи тела любовно склоняются к
    Видимой сладости Друг друга, —
    Чьи страстные сердца склоняются по высочайшему повелению Любви
    Вместе в его сердце, навеки верные,
   Как пенящийся облаками небесно-голубой
    Покоится на голубой линии моря без пены.
  АНТИФОНИЯ
  - Я люблю тебя, милая, как ты можешь когда-нибудь узнать
    Как сильно я тебя люблю? "Тебя я все равно люблю,
   И поэтому я узнаю это". "Милая, ты не можешь знать
    Какая ты справедливая". "Если ты достаточно справедлива, чтобы заслужить
    Твоя любовь - это забота всей моей любви".
    ’Моя любовь растет с каждым часом, милая’. "Моя тоже растет,
   Хотя так много часов назад любовь казалась полной!"
    Так говорят влюбленные, пока не настанет черед поцелуев.
  Ах! счастливы те, к кому обращены такие слова, как эти
    В юности выступали целый день напролет,
   Час за часом, вдали от мирской суеты,
   Работы, состязаний, славы, всех жизненных устремлений к объединению, —
    Что, пока Любовь вдыхалась во вздохах и тишине
    Через две блаженные души проходит одна восторженная подпевка.
  МОЛОДЕЖНАЯ ВЕСНА-ДАНЬ УВАЖЕНИЯ
  На этом сладком берегу твоя голова трижды мила
    Я ложусь и распускаю твои волосы по обе стороны,
   И вижу новорожденные древесные цветы с застенчивыми глазами
    Посмотрите на золотистые локоны здесь и там.
    На этих спорных границах года
   нога Весны наполовину запинается; вряд ли она еще может знать об этом
    Безлистный терновник расцветает из-под снега;
    И сквозь ее кроны путь ветру все еще свободен.
  Но сегодня апрельское солнце освещает поляны;
    Так что закрой свои глаза и почувствуй, как мой поцелуй
   Пробирается, как весна пробивается сквозь каждую струйку,
   Вверх по твоему теплому горлу к твоим теплым губам: для этого
    Есть даже час поклявшегося в Любви ухажера,
   С которым холодные сердца считаются потерпевшими кораблекрушение.
  УЗЫ РОЖДЕНИЯ
  Разве ты не заметил, что в какой-нибудь семье
    Где двое родились на первом брачном ложе,
    Как они все еще сохраняют свою милостивую связь, хотя их кормят
   И нянчат на забытых груди и коленях? —
    Какими они будут детьми своего отца
    В действиях и мыслях одной доброй воли; но каждый
   Должен ли по отношению к другому иметь молчаливую речь
   И одним словом полную общность?
  Тем не менее, когда я впервые увидел тебя, мне показалось, что это, любовь,
   Что среди душ, родственных моей, еще не было
    Один из более близких родственников, чем предполагала жизнь.
    О, рожденный со мной где-то, что забывают мужчины,
   И, хотя за годы отсутствия зрения и слуха,
   Достаточно хорошо Известный как партнер по рождению моей души!
  ДЕНЬ ЛЮБВИ
  Те места, которым завидуют, которые хорошо знают ее,
   И так пренебрежительно относятся к этому уединенному месту,
   Даже сейчас на этот раз лишены ее милости:
    Нигде, кроме как здесь, она: и пока любовные чары
    Его преобладающее присутствие заставляет
    Все чужие часы, измученное население,
   Часы Любви наполняют гулкое пространство
    Под приятную музыку конфедерации.
  Сейчас многие воспоминания вызывают беспокойство
    Нежные любовные линии ее рта, тилля, зажглись
    С трепещущим огнем слова взлетают из него;
   Как здесь, между нашими поцелуями, мы сидим вот так
    Кстати, о памятных вещах, и поэтому сидим
    Безмолвствуем, пока забытые вещи взывают к нам.
  КОНКУРС КРАСОТЫ
  Какой рассвет-пульсирующий в сердце небес, или последний
    Воплощенный цветок кульминационного дня, —
    Какие чудеса собраны на майских подступах,
   Или исполненная песен энкомиаст sweet June;
   Какое великолепие перемен, накопленных рукой природы,
   Может соперничать со всеми этими настроениями различной грации
    Кто из самых красивых женских фигур и лиц
   За этот час в этой комнате прошел мимо?
  Самой одеждой Любви и избранной маскировкой
   Было каждое изящное движение, чудо, порожденное заново
    О лилии, или лебеде, или галиоте с лебединым стеблем;
   Радость для его взора, который теперь еще печальнее вздыхает,
   снова приоткрывшись; и еще печаль для глаз
   Нерожденного, которые читали эти слова и не видели ее.
  ГЕНИЙ КРАСОТЫ
  Такая красота, как у нее, гениальна. Не призыв
    О возвышенном сердце Гомера или Данте, —
    Не о руке Майкла, бороздящей временные пояса, —
    Это больше мюзикл со скрытыми тайнами;
   Нет, не в сладостной поступи весны или лета
    Еще больше собранных даров завещает буйная Жизнь*
    Чем это величественное лицо, чьими любовными чарами веет
   Даже от его затененного контура на стене.
  Как многие мужчины - поэты в молодости,
   Но для одной натянутой души струны тянутся
   Даже сквозь все перемены к неукротимой песне;
    Точно так же и в ядовитые годы, чей зуб
   Разрывает мелкую благодать с разрушением, лишенным руфи,
   Сила этой красоты не причинит вреда.
  *[так в оригинале]
  ТИХИЙ ПОЛДЕНЬ
  Твои руки лежат раскрытыми в высокой свежей траве, —
    Кончики пальцев проглядывают сквозь розовые соцветия:
    В твоих глазах улыбается мир. Пастбище сияет и мрачнеет
  Под вздымающимися небесами, которые рассеиваются и накапливаются.
    Вокруг нашего гнезда, насколько хватает глаз,
   раскинулись золотые поля королевских кубков с серебряной каймой
    Там, где петрушка огибает изгородь из боярышника.
    Видимая тишина, неподвижная, как песочные часы.
  Глубоко в прогретых солнцем зарослях стрекоза
    Висит, как голубая нить, оторвавшаяся от неба:
    Итак, этот час крыльев ниспослан нам свыше.
    О! прижимаем мы к нашим сердцам, ради бессмертного приданого,
   Этот безмолвный час тесного общения
    Когда двойная тишина была песней любви.
  БЛАГОДАТНЫЙ ЛУННЫЙ СВЕТ
  Даже когда луна становится все более величественной в открытом космосе
    Когда небо темнеет, и ее затянутый облаками автомобиль
    Издалека трепещет более интенсивным сиянием, —
    Так сияй, леди, излучай свою суверенную милость
    Когда тоскливая душа желает тебя. Об этом лице
    Что должно быть сказано, — которое, подобно правящей звезде,
   Собирает и жребий из всего, что есть
    Их безмолвная проникающая красота?
  Над водяными маргаритками и весенними дикими беспризорниками,
   Там, где ирис поднимает свой увенчанный золотом сноп
   С цветущим тростником и скипетровидным листом-стрелой,
    Так я отметил королеву Диан в ярком кольце
    Облака вверху и волны внизу, взлетай
    И гони ночной мрак, как ты горечь духа.
  СЛАДОСТЬ ЛЮБВИ
  Сладкая дымка ниспадания ее распущенных волос
    Вокруг твоего лица; ее нежные руки обнимают твою голову
    В благодатном, укрепляющем союзе, увитом гирляндами,
   Ее трепетные улыбки, сладкие воспоминания о ее взглядах
    О любви; память о ее тихих вздохах;
   Сладость, собранная твоими поцелуями, пролилась с ее губ
    На щеках, шее и веках, и так повел
    Обратно к ее рту, который отвечает за все: —
  Что может быть слаще всего этого, кроме того,
    Без чего все это потеряло бы свою сладость: —
    Уверенное сердце по-прежнему пылко: быстрое биение
    И мягкое опускание крыла духа,
   Затем, когда он чувствует, путешествуя в облаках,
   Дыхание родственных перьев у своих ног?
  ПРИСТАНИЩЕ СЕРДЦА
  Иногда она — дитя в моих объятиях,
   Съежившееся под темными крыльями, за которыми должна гнаться любовь, -
    Со все еще льющимися слезами и отвернутым лицом,
   Необъяснимо наполненным слабой тревогой:
    И часто от стремительного вреда моего собственного духа
    Я жажду убежища в ее глубоких объятиях, —
    От всех бед укрепленное место
    И сладкий запас суверенных контрчаров.
  И Любовь, наш свет ночью и тень в полдень,
   Убаюкивает нас песнями и отворачивается
    Все стрелы беззащитного бурного дня.
    Подобно растущей луне, его лицо сияет в его мелодии;
   И когда тихие воды журчат под луной,
   Наши духи, отвечая, напевают один хоровод.
  БЕЗДЕЛУШКИ ЛЮБВИ
  Я стоял там, где Любовь в полных охапках несла
    Легкие распутные цветы и глупые игрушки из фруктов:
    А вокруг него толпились дамы в пылком погоне,
   Трогали Пальцами, губами и предлагали странный товар:
    И с одной стороны лепесток и сердцевина
   Благоухали сном; и гроздь, и свернувшийся побег
    С другой стороны, это выглядело как салют стыда, —
    Подарки, из-за которых, как я почувствовала, у меня покраснели щеки.
  Наконец Любовь повелела моей Госпоже сделать то же самое:
    И когда я взглянул, на нем была легкая роса;
    И когда я взял их, от ее прикосновения они засияли
    Сокровенным небесным оттенком сердца пламени.
    И тогда Любовь сказала: ‘Смотри! когда рука принадлежит ей,
   Безумства любви становятся истинными служителями любви".
  ГОРДОСТЬ ЮНОСТИ
  Даже в детстве, от горя, которое мы дарим
    Мертвый, но мало что может найти в своем сердце,
   Поскольку без необходимости размышлять его ясным умом
   Их очередь умирать, а его - жить:
    Тем не менее, крылатая Новая Любовь улыбается в ответ
    Вдоль его вихрящихся перьев струится полярный ветер,
   Нор, устремленный вперед, бросает один взгляд назад
    Где ночная рубашка окутывает беглянку от Старой Любви.
  Воспоминания о каждом часе меняются,
   И последний листопад на полях, которые мы видим
    В один и тот же день с первым маком.
    Увы, почасовые изменения! Увы всем
    Любовь, которой позволяет упасть из его рук гордая Юность,
   Как бусинкам пересказанных четок!
  КРЫЛАТЫЕ ЧАСЫ
  Каждый час до нашей встречи подобен птице
    Которая летит издалека своим постепенным путем
    Шелестящий покой моей души, — его песня
   Еще громче разносилась по листьям, еще глубже шевелила их:
    Но в час встречи ясное слово
    Каждая нота, которую он поет, на родном языке Любви;
    И все же, Любимая, ты знаешь, что сладкое звучание неправильное,
   Из-За наших часто неуслышанных сопернических поцелуев.
  Как насчет того часа, когда, наконец, ради нее
    Ни одно крыло не может долететь до меня, ни одна песня не может долететь;
   Когда, блуждая по своей жизни без опеки, я
    Окровавленные перья разбросаны по кустам,
   И подумай, как она, далекая от меня, такими же глазами
   Видит сквозь неухоженную ветку бескрылые небеса?
  СЕРЕДИНА ВОСТОРГА
  Ты прекрасен и возлюблен, ты любовь моя;
    Чей поцелуй все еще кажется первым; чьи зовущие глаза,
   Даже сейчас, что касается нового восхода солнца в нашем мире любви,
   Проливают самый рассвет; чей голос, звучащий над
    Все модуляции глубоко затаившегося голубя,
   Подобны руке, мягко положенной на душу;
    Чья рука подобна сладкому голосу, чтобы управлять
    Эти изможденные брови хранит она: —
  Какое слово может ответить на твое слово, — какой взгляд
    На твой, который сейчас поглощает в своей сфере
    Мое преклоняющееся лицо, пока я не стану отражением там
    Окруженный светом на небесах, пронизанных глубокими лучами?
    Какое объятие, какой поцелуй может подтвердить мое сокровенное сердце,
   О прекрасная и возлюбленная, о любовь моя?
  КОМПАС СЕРДЦА
  Иногда ты кажешься не самим собой в одиночестве,
   Но смыслом всего сущего;
   Затаившим дыхание чудом, затеняющим вдалеке
   Какое-то тихое и безмятежное небесное солнцестояние;
    Чьи невозмутимые уста - видимый тон музыки;
   Чьи глаза открывают солнечные врата души,
   Являясь прорицателями ее самых дальних огней; —
    Очевидное сердце всей посеянной и скошенной жизни.
  Даже такая Любовь есть; и разве имя твое не Любовь?
    Да, твоей рукой Бог Любви разрывает на части
    Все сгущающиеся тучи двусмысленного искусства Ночи;
   Отбрось их далеко вниз и обрати свой взор ввысь;
   И просто, как некий образец цветка или перчатки,
   Прижми с улыбкой мир к своему сердцу.
  СВЕТДУШИ
  Какую другую женщину можно было бы любить так, как тебя,
   Или как из вас любовь должна насытиться?
    После полноты всего восторга, все еще, —
    Как в конце какого-то глубокого проспекта
    Нежное очарование дня, — далеко в твоих глазах появляется
   еще более алчный трепет, —
    Такой огонь, какой извлекают руки Любви, просеивающие души,
   Даже из его сокровенной дуги света и росы.
  И пока путешественник торжествует вместе с солнцем,
   наслаждаясь разгаром жары, все же стартайд приносит
   Чудесные новорожденные и все еще свежие источники транспорта
    С начала ясных, сияющих часов дня; —
    Тем не менее, через глаза и голос движется твоя душа
    Моя душа наполнена изменчивым светом бесконечной любви.
  ЛУННАЯ ЗВЕЗДА
  Леди, я благодарю тебя за твою красоту,
   Потому что моя леди еще прекраснее.
    Восхищенно взираю я и с радостным благоволением отдаю
    Тебе твою дань; чьим сладкосплетенным одеянием
    О нежной жизни Любовь трудится, чтобы оценить
    Абсолютное царствование Миледи, говоря: "О!
    Как высока эта красота, что еще не видно
    Но как суверенная приверженка этой красоты.
  Леди, я видел тебя с ней бок о бок;
   И когда прекрасные огни ночи окружат их королеву,
   Рядом с луной будет скакать ревнивая звезда, —
    Точно так же твои лучи внутри ее светящейся оболочки
    Больше не были прослежены; и в свете, столь потонувшем,
   Леди, прославилась не ты, а она.
  ПОСЛЕДНИЙ ОГОНЬ
  Любовь, через твой дух и мой, в канун какого лета
    Теперь сияет славой всего, чем владеют вещи,
   С тех пор, как солнце восторга этого дня озарило запад
    И свет стал приятнее, когда огонь ушел?
    Теперь немного мягче позволь своей груди вздыматься,
   Как в гавани Любви, даже в этой любящей груди,
   Все заботы находят убежище, пока мы погружаемся в покой,
   И взаимные мечты возвращают ушедшее блаженство.
  Много дней, которые Зима хранит в запасе,
   на протяжении которых нет Солнца или краткие проблески солнца
   Едва прогоняют навалившийся снег сквозь голые деревья.
    Этот день, по крайней мере, был любовником Лета,
   Окрашенным Солнцем до нетленной сердцевины
    Со сладким благополучием любви и полной душевной легкостью.
  ЕЕ ДАРЫ
  Высокая милость, приданое королев; и к тому же
    Сладкая простота какого-то порожденного деревом чуда;
   Взгляд, подобный воде, до краев наполняющей небо
    Или гиацинтовый свет там, где падают тени леса;
    Такая волнующая бледность щек, которая завораживает
    Сердце; рот, страстные формы которого подразумевают
    Вся музыка и вся тишина удерживались здесь;
   Густые золотые локоны, ее суверенный корональ;
    Круглая вздернутая шея, встречающая колонну святилища Любви
    К которой можно прильнуть, когда сердце ищет убежища;
    Руки, которые вечно будут в повиновении Любви,
   И мягко ступающие ноги, все еще откликающиеся на его знак: -
    Таковы ее дары, о которых может рассказать язык.
    Произноси тихо ее имя, душа моя; ибо это значит больше.
  РАВНЫЙ ШАГ
  Ни одной мерой не можешь ты измерить нашу любовь;
    Ибо как я могу быть любим так, как я люблю тебя? —
    Я, лишенный благодати, безрадостный, абсолютно лишенный
    Все дары, которые больше всего приличествуют твоей королевской власти; —
    Ты, восседающий на троне в избранном алькове каждого сердца,
   И увенчанный гирляндами, сорванными со всех деревьев,
   Которые по велению Любви сотканы только для твоей головы
  .
  Но тут твои глаза и губы выражают мягкий упрек:
   "Только тогда, — говоришь ты, - я мог бы любить тебя меньше,
   Когда ты мог бы усомниться в равенстве моей любви".
    Мир тебе, милая! Если не суммировать, но стоит присмотреться,
   Трансцендентность Твоего сердца, а не избыток моего сердца,
   Тогда ты любишь в тысячу раз больше, чем я.
  ВЕНЕРА ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА
  Могла ли Юнона носить более суверенное обличье, Чем ты,
    Среди других леди, восседающих на троне изящества? —
    Или Паллада, когда ты склоняешься со спокойным лицом
    Над страницей поэта, отливающей золотом в твоих волосах?
    Разве ты кажешься менее небесно прекрасной, чем Венера
    Когда над бурным морем любовного транса
   Парит твоя улыбка и сливается с твоим взглядом
    Этот нежный голос, подобный шепоту последней волны?
  Перед такой триединой божественной красотой
    Охваченный благоговейным страхом, я спрашиваю, какая богиня здесь больше всего претендует на
   приз, который, по ее мнению, принадлежит тебе?
    Тогда Любовь тихо произносит сладчайшее из твоих имен;
   И Венера Победоносная приносит
   моему сердцу Себя, Елену своего царствования.
  ТЕМНОЕ СТЕКЛО
  Я сам не знаю всей моей любви к тебе:
    Как я могу зайти так далеко, если не могу взвесить
   завтрашнее приданое по вчерашним меркам?
    Будут рождение и смерть, и все темные имена, которые будут
    Как двери и окна, открытые какому-то шумному морю,
   Оглушают мои уши и ослепляют мое лицо брызгами;
    И пронзит ли мое чувство любовь, последнюю эстафету
    И последний форпост вечности?
  Lo! кого я должен Любить, владыку всего сущего?
    Одну журчащую раковину он подбирает с песка, —
    Одно маленькое сердечко-огонек, укрытое в его руке.
    И все же твоими глазами он дарует мне яснейший зов
    И самое настоящее прикосновение изначальных сил
    Это может понять любой прожигатель жизни.
  СВЯТИЛИЩЕ СВЕТИЛЬНИКА
  Иногда мне хотелось бы найти в тебе какой-нибудь недостаток,
   Чтобы, несмотря на это, я все еще любил тебя:
    И все же, как может Любовь нашего Господа хоть на йоту ограничить
    Твою совершенную хвалу тому, кого он больше всего хотел бы превознести?
    Увы! он может лишь сделать низкое хранилище моего сердца
    Даже в глазах людей недостойным, будучи зажженным
    Тобою, кто тем самым проявляет себя более изысканно,
   Подобно огненному хризопразу в глубоком базальте.
  И все же я ни разу не дрогну; но в святилище Любви
   я Сам, в лучах его чела, устремляюсь
    Поместит сверкающий драгоценный камень твоего сердца
    В ту тусклую комнату, где он соизволит сиять:
    Ибо вот! в честь ваших превосходительств
   Мое сердце гордится тем, что показывает, насколько оно бедно.
  ЖИЗНЬВЛЮБВИ
  Твоя жизнь вовсе не в твоем теле
  , а в губах, руках и глазах этой женщины;
    Через них она дает жизнь, которая оживляет
    Кто еще был слугой скорби и рабом смерти.
    Посмотри на себя без нее и вспомни
    Бесполезные воспоминания и бесплодные догадки
    Это жило, но в затаенном дыхании вздохов
   О том, как исчезали часы за часами в конечном итоге.
  Даже в жалкой пряди волос есть столько жизни
    Который, хранящийся отдельно, - это все, что может показать любовь
    Для сердцебиений и для жара огня давным-давно;
   Даже так много жизни остается неизвестным, даже там, где
  Посреди перемен окружает неизменная ночь,
   Лежат все эти золотые волосы, не потускневшие в смерти.
  ЛУНА ЛЮБВИ
  Когда это мертвое лицо, опущенное в самые отдаленные годы,
   Которое когда-то составляло все годы твоей жизни,
   Теперь едва ли может противостоять приливам памяти
    Пролей на свою душу капельку слез, —
    Как ты можешь смотреть в эти ее глаза
    Кем теперь восхищается твое сердце, и не видишь
    Пропитанный эуфразией Любви шар внутри каждого
   Превращает их в похороненных хранителей памяти трота?"
  Нет, жалкая Любовь, нет, любящая Жалость! Что ж
    Ты знаешь, что в этих двух словах я признаю
   Два голоса твоего призывного колокола.
    Нет, Учитель, разве Смерть не проявится
    В этих кульминационных изменениях, которые одобряют
    Луна любви, которая должна осветить мою душу Любовью?"
  ПОСЛАНИЕ НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ
  "Ты Призрак, - сказал я, — как тебя зовут сегодня?" -
    Вчерашний сын, с таким жалким челом! —
    И может ли завтра быть бледнее тебя?"
    Пока я говорил, тишина была ответом: "Да,
   Отныне все наши дела печальны и серы,
   И каждый заранее делает такое жалкое признание
    Как старые листья под распускающейся веткой
    Или ночной сугроб, который уносит солнечный рассвет.
  Тогда воскликнул я: "Мать многих зол,
    О Земля, прими меня на свое пыльное ложе!"
    Но вслед за этим трепетная тишина сказала:
   ’Смотри! Любовь все же повелевает твоей госпоже приветствовать тебя однажды: —
    Да, дважды, — благодаря чему твоя жизнь по—прежнему принадлежит солнцу;
   И трижды, - благодаря чему тень смерти мертва".
  БЕССОННЫЕ СНЫ
  Опоясанная темными зарослями, но мерцающая единственной звездой,
   О ночь, желанная, как ночи юности!
    Воистину, почему мое сердце под твоими чарами должно
   биться Сейчас, когда пульс на пальцах невесты
   учащается в золотой ленте, опоясывающей его?
    Что это за крылья, которые разглаживают мою подушку?
    И почему Сон, возвращенный Джой и Рут,
   Мягко Обходит вокруг и смотрит на меня издалека?
  Нет, ночь с густыми листьями! И я бы любил притворяться в тебе
    В какую-нибудь тенистую трепещущую рощу, несущую
   Покой для глаз человека и музыку для ушей?
    О одинокая ночь! разве ты не известен мне,
   Чаща, увешанная насмешливыми масками
    И орошен расточительным теплом слез?
  РАЗДЕЛЕННЫЕ ЛИЧНОСТИ
  Два отдельных разделенных молчания,
   Которые, будучи сведены вместе, обрели бы любящий голос;
    Два взгляда, которые вместе радовались бы
    Любви, теперь потерянной, как звезды за темными деревьями;
    Две раздвинутые руки, одно прикосновение которых дарит легкость;
   Две груди, которые, охваченные взаимным пламенем,
   соединились бы в одном объятии и стали бы одинаковыми;
    Две души, осмеянные волнами берегов разделяющихся морей: -
  Таковы мы сейчас. Ах! пусть наша надежда предсказывает
    Действительно, еще один час, когда на этом стриме
    В потемневшей любви снова забрезжит свет?
    Час, как медленно приходящий, как быстро проходящий,
   Который расцветает и увядает и, наконец, оставляет только,
   Слабую, как опавшие цветы, ослабевшую мечту.
  ЧЕРЕЗ СМЕРТЬ К ЛЮБВИ
  Подобно отягощенным трудом лунным облакам, они падают в обморок, чтобы убежать
    От ветров, которые проносятся по измученной зимой пустыне, -
    Подобно многообразному кольцевому коллектору
    О ночном приливе, подобном ужасам, которые согласуются
    О хриплом языке огня и невнятном море, -
    Даже в таком состоянии, за стеклом, затуманенным нашим дыханием,
   Наши сердца различают дикие образы Смерти,
   Тени и отмели на границе вечности.
  Однако навстречу неминуемой тени Смерти парит
    Одна сила, чем течение ручья или полет голубя
    Приятнее скользить вокруг, парить в вышине.
    Скажи мне, сердце мое; — какого ангела встретила дверь
    Или у порога веяного гумна
   Есть гость огненный, как твой, чей господь - Любовь?
  НАДЕЖДА НАСТИГЛА
  Я думал, что одежды твои, о Надежда моя, были серыми,
    Так далеко я видел тебя. Теперь пространство между
    Наконец пройден; и, одетый в зеленое,
   Как в былые дни, ты стоишь сегодня.
    О Боже! и если бы не затянувшееся тупое уныние,
    На всем этом пути наши шаги прежде
   Даже таким образом смешивались, и наши тени были видны
    Размытые живые изгороди и дорога к воде.
  О Надежда моя, чьи глаза — живая любовь,
   Нет глаз, кроме ее, — О Любовь и Надежда одинаковые! -
    Прижмись ко мне поближе, ибо сейчас заходящее солнце
    То, что согревало наши ноги, едва золотит наши волосы наверху.
    О, она слышит твой голос и очень напоминает твое имя!
    Увы, обними меня, ибо день окончен!
  ЛЮБОВЬ И НАДЕЖДА
  Благослови любовь и надежду. Насыщенный многими увядшими годами
    Пронесся мимо нас, кружась навстречу своему холодному концу света;
    И, прижавшись друг к другу там, где лежали опавшие листья,
   Мы долго стояли на коленях и проливали много слез.
    И все же, о чудо! наконец, через час весенний гимн
   мягко доносится до нас с какой-нибудь зеленой улочки:*
    Те годы, те слезы умерли, но только они: —
    Благослови любовь и надежду, верная душа; ибо мы здесь.
  Прижимайтесь сердцем к сердцу; и не требуйте от этого часа
    Действительно ли, когда мы умрем,
   Наши сердца пробудятся, чтобы узнать золотую головку Любви
    Единственный солнечный свет нетленной земли;
    Или же разглядеть сквозь беспощадный простор ночи,
   наконец, полные презрения призрачные глаза Надежды.
  *[так в оригинале]
  ОБЛАКА И ВЕТЕР
  Любимая, должен ли я больше всего бояться смерти за тебя или за себя?
    И все же, если ты умрешь, не смогу ли я последовать за тобой,
   Преодолевая трудности перемен? Увы! но кто
    Вырву ли узы из закоренелости ночи,
   Прежде чем моя рискованная душа выйдет наружу, чтобы быть
   Ее гарантией от всего, о чем она может пожалеть в своей поспешности? —
    Ах! до чего дошло в твоих глазах немое прощание,
   Какие неисповедимые круги растраченной вечности?
  И если я умру первым, будет ли смерть тогда
    Сторожевая башня без фонаря, откуда я вижу, как ты плачешь? —
    Или (горе мне!) постель, в которой мой сон
   Не замечает (когда ты наконец осушаешь дорогую чашу смерти),
   Час, когда ты тоже узнаешь, что все напрасно
    И эта Надежда сеет то, чего Любовь никогда не пожнет?
  ТАЙНОЕ РАССТАВАНИЕ
  Потому что наш разговор касался управления облаком
    И лунный след на бегущем лице Судьбы,
   Ее трепетные поцелуи дрогнули у врат любви
    И ее глаза грезили о далекой цели:
    Но вскоре, вспомнив о ней, как коротко все это
    От радости, которую сами часы уничтожают,
   Ее застывший взгляд стал еще более жаждущим, чем в последнее время,
   И когда она целовалась, ее рот становился ее душой.
  Отсюда и то, какими путями мы блуждали и как стремились
    Построить с помощью испытанных обетов жалкий дом
    Который преследует память и куда может забрести сон, —
    Они знают только, для кого кров Любви
    Это неподвижная тайна рощи,
   Оттуда не может подняться ни шпиль, ни колокол.
  РАССТАВШАЯСЯ ЛЮБОВЬ
  Что сказать об этом напряженном дне
    И вооруженном захвате этой ночи
    Всеми твоими осажденными врагами, — теперь, когда ни вид, ни
   звук не указывают на то, что любимый человек далеко?
    Что скажешь ты об этих твоих потерянных часах, —
    Как и о каждом чувстве, которым она доставляла наслаждение
    Теперь трудится в одиночестве на высоте сурового полудня
    Чтобы достичь безлюдного беспорядка заката?
  Стой спокойно, несчастный, скованный любовью! пока искусство памяти
    Выставляет напоказ Прошлое перед твоим лицом и соблазняет
    Твой дух ее страстными портретами:
    Пока не распахнулись штормовые врата прилива
    Наполни дикой волей пустоты своего сердца,
   И твое сердце разрывает тебя, а твое тело терпит.
  СЛОМАННАЯ МУЗЫКА
  Мать не поворачивается, ей кажется, что она слышит, как
   речь ее няньки впервые становится членораздельной;
   Но, затаив дыхание, с опущенными глазами, ликует
    Она сидит, приоткрыв рот и насторожив уши,
   Чтобы он мог позвать ее дважды. "Среди сомнений и страхов
   Так часто прислушивалась моя душа; пока песня,
   Главный стон в течение нескольких дней, наконец не обрела язык,
   И не полилась сладкая музыка и сладкие слезы.
  Но теперь, что бы ни было, пока душа слаба
    Перечислить, так сказать, этот привычный ропот
    Низкий, назойливый звук морской раковины, лишенной дара речи, —
    Ни дуновения песни, слышен только твой голос,
   О горько любимый! и вся ее выгода
    - Это всего лишь уколы недозволенной молитвы.
  СМЕРТЕЛЬНОВЛЮБЛЕННЫЙ
  В свите Жизни появился образ
    У которого были крылья Любви и его знамя:
    Прекрасна была паутина, и благородно соткана она была,
   О лик, уединенный душой, твои очертания и оттенок!
    Сбивающие с толку звуки, под которые просыпается Весна,
   Дрожали в ее складках; и через мое сердце ее сила
   Пронеслась бесследно, как незапамятный час
    Когда темный портал рождения застонал, и все стало новым.
  Но женщина в вуали последовала за ним и поймала
    Знамя вокруг его древка, чтобы сворачиваться и цепляться, —
    Затем вырвал перо из крыла носителя,
   И поднес к его губам, которые не шевелили его,
   И сказал мне: "Смотри, здесь нет дыхания:
    Я и эта Любовь - одно целое, и я - Смерть".
  ИВОВЫЙ ЛЕС
  Я
  Я сидела с Любовью у лесного колодца,
   Склонившись над водой, я и он;
    Он никогда не заговаривал и не смотрел на меня,
   Только касался своей лютни, на которой было слышно
    Некий секрет, который он должен был рассказать:
    Только наши зеркальные глаза молча встретились
    В низкой волне; и этот звук оказался
    Страстный голос, который я знала; и у меня потекли слезы.
  И при их падении его глаза снизу стали ее глазами;
   И его нога, и перья его крыльев
    Он подметал источник, который орошал засуху моего сердца.
    Затем темная рябь распространилась по развевающимся волосам,
   И когда я наклонился, ее собственные губы, приникшие к ним,
   Покрыли мои губы страстными поцелуями.
  II
  И теперь пела Любовь: но это была такая песня,
   Так переплетенная с полувоспоминаниями, которые трудно высвободить,
   Как души, заброшенные в бесплодие смерти
    Может спеть, когда новый день рождения затянется надолго.
    И я узнал о немой толпе
    Которые стояли в стороне, по одной форме у каждого дерева,
   Все скорбные формы, ибо каждая была мной или ею,
   Тенями тех наших дней, у которых не было языка.
  Они смотрели на нас, и знали нас, и были известны;
   Крепко прижавшись друг к другу, живые из бездны,
   Прижались душераздирающим, неумолимо близким поцелуем;
   И жалость к себе сквозь все это пробивалась прерывистым стоном
    В котором говорилось: "Хоть раз, хоть раз, хоть раз в жизни наедине!"
    И все же Любовь пела, и то, что он пел, было вот что: —
  III
  "О вы, все вы, кто ходит по Ивовому лесу,
   Кто ходит с опустошенными лицами, пылающими белизной;
   Какая бездонная глубина пораженного душой вдовства,
   Какие долгие, еще более долгие часы, одна ночь длиною в жизнь,
   Прежде, чем вы снова, кто так напрасно добивался
    Ваша последняя надежда потеряна, кого вы так напрасно приглашаете
    Прикоснись губами к этой их незабытой пище,
   Прежде, чем ты снова увидишь свет!
  Увы! горькие берега в Ивняке,
   С бледным молочаем, с кроваво-красным суслом:
    Увы! если когда-нибудь такая подушка могла
    Погрузить душу в глубокий сон, пока она не умрет, —
    Лучше на всю жизнь забыть ее, чем это,
   Что Ивовый Лес заставит ее скитаться!"
  IV
  Так пел он: и когда встреча поднималась все выше и выше
    Вместе цепляемся за источник ветра
    И не меняются сразу, но ближе к концу дня
    Листья опадают, распустившись там, где светится пятно в виде сердца, —
    Итак, когда песня смолкла, поцелуй разомкнулся;
   И ее лицо откинулось назад, утонуло и стало таким же серым
    Как его серые глаза; и если они когда-нибудь
   встретятся с моими снова, я не знаю, знает ли это Любовь.
  Только я знаю, что я низко наклонился и выпил
    Долгий глоток воды, в которой она утонула,
   Ее дыхание, все ее слезы и вся ее душа:
    И когда я наклонился, я знаю, что почувствовал, как лицо Любимого
   прижалось к моей шее со стоном жалости и милосердия,
   Пока наши головы не оказались в его ореоле.
  БЕЗ НЕЕ
  Что было бы с ее стеклом без нее? Пустая серость
    Там, где озеро не видно лунного лика.
    Ее платье без нее? Брошенное пустое пространство
    Из-за облаков, из-за которых ушла луна.
    Ее пути без нее? Назначенная власть дня
    Узурпирована безлюдной ночью. Ее уютное место
    Без нее? Слезы, ах, я! ради милости любви,
   И холодного забвения дня и ночи.
  Что будет с сердцем без нее? Нет, бедное сердце,
   От тебя какое слово останется, прежде чем умолкнет речь?
    Странник бесплодными путями и холодом,
   Крутыми путями и усталый, без нее ты там,
   Где длинное облако, двойник длинного леса,
   Отбрасывает двойную тьму на трудящийся холм.
  ФАТАЛЬНОСТЬ ЛЮБВИ
  Сладкая Любовь, но, о! самое страшное желание Любви в
   жизни - сорвано. Связанные в извилинах, я видел, как они стояли,
    Любовь, скованная Тщетным стремлением, рука об руку:
    И на одного смотрели, как на голубой свод над головой:
    Но надежда, бурная, как огненное облако, мелькнула
   во взгляде другого, как и в его, чья волшебная палочка
   Всю ночь тщетно
   колдовской силой охватывала его.  Неприступные пещеры какой-то глубокой сокровищницы.
  И губы его, две корчащиеся огненные чешуйки,
   Издали стон: "Увы, о Любовь, ты так привязана ко мне!
    Ты, с крыльями на ногах, с крыльями на плечах, когда-то рожденный свободным:
    И я, твое съежившееся "я", закованное в цепи, ставшее ручным,
   Привязанное к твоему телу и душе, названное твоим именем,
   Железное сердце Жизни, даже Фатальность Любви.
  МЕРТВОРОЖДЕННАЯ ЛЮБОВЬ
  Час, который мог бы наступить, но мог и не наступить,
   Который зачало и вынес сердце мужчины и женщины
    И все же, жизнь которого была бесплодна, — на каком берегу
    Ожидает он прорыва утомленного моря Времени?
    Рабское дитя всех непревзойденных радостей, выпущенное на свободу,
   Оно где-то вздыхает и служит, и немеет перед
    Дом любви слышит сквозь гулкую дверь, как
   Его часы избираются в хоровом созвучии.
  Но смотрите! какие супружеские души теперь взялись за руки
    Наконец-то вместе пройдем по бессмертному пути
   С глазами, в которых горят огни памяти о доме любви?
    Lo! как прошел час маленького изгнанника
    И подскочил к ним и в их лицах прочел тоску:
   "Я — ваше дитя: О родители, вы пришли!"
  НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА
  Я. САМА
  Быть сладостью, более желанной, чем Весна;
   Телесной красотой, более приемлемой
    Чем арка из шиповника, венчающая водопад;
    Быть существом, более окружающим
    Чем выжатый сок вина; восхитительная музыка
    Больше, чем страстный пульс Филомеллы; —
    Быть всем этим под наплывом одной нежной груди
    Это и есть цветок жизни: — как странно!
  Как странно то, что Человек может знать
   Только как священную тайну! Экран самого Неба
    Скрывает чистейшую глубину и прекраснейший блеск своей души;
    Тщательно скрывается, как и все самое невидимое, —
    Жемчужина в форме волны, зеленая печать в форме сердца
    Которая украшает подснежник под снегом.
  II. ЕЕ ЛЮБОВЬ
  Она любит его, ибо ее бесконечная душа - это Любовь,
   А он - ее путеводная звезда. Страсть в ней - это
   зеркало, обращенное к его огню, в котором отражается яркое блаженство
   и возвращается тепло. И все же двигайся
    Этот бокал - любовное пламя незнакомки, которое нужно доказать,
   И оно мгновенно превратится из
   Льда в луну, в то время как ее чистый огонь - в его
    Для кого она горит, крепко прижимается к нише сердца.
  Lo! они - одно целое. По-женски прижавшись грудью к груди
    Обхватив себя руками, она приветствует любое командование
    О любви, — ее душа воспылала ответным пылом:
    И все же, когда наступает утро или сумерки опускаются на покой,
   Ах! кто скажет, что она не считает это самым прекрасным
    Час сестринской нежности, рука об руку?
  III. ЕЕ РАЙ
  Если состариться на Небесах - значит помолодеть,
   (Как увидел и сказал Провидец), то будь он благословен
    С вечной молодостью, чьими небесами должны быть
    Настоящая Женщина, та, кого воспели эти слабые ноты.
    Здесь и после, — звуки хора ее языка, -
    Небесные просторы ее глаз, - сладостные знаки, которые убегают
    О непосредственном святилище ее души, —
    Рай был самым отдаленным из миров.
  Восход солнца расцветает и увядает на холме,
  Как любой горный цветок; и самая благородная трот
   Обращается здесь в прах. И все же Небесное обещание облекет
   Даже тех влюбленных, которые все еще лелеяли
    Это испытание на любовь: — в каждом крепком поцелуе
    Чувствовать первый поцелуй и предчувствовать последний.
  ПОСЛЕДНИЙ ПОДАРОК ЛЮБВИ
  Любовь к своему певцу держала блестящий лист
   И говорила: "Розовое дерево и яблоня"
    Есть фрукты, которыми можно хвастаться, или цветы, чтобы заманить пчелу;
   И золотые стрелы в оперенном снопе
    О великом распорядителе урожая, главном в году, о
   Победоносном Лете; да, и "под теплым морем"
   Нерушимо таятся странные тайные травы
    Между фильтрующими каналами затонувшего рифа.
  Все это мои цветы, и все это сладкие цветы любви
    Тебе я отдавался, пока пели весна и Лето;
   Но Осень останавливается послушать с некоторой болью
    От тех худших вещей, о которых стонет ветер.
    Только этот лавр не боится зимних дней:
    Прими мой последний дар; твое сердце воспело мне хвалу".
  ЧАСТЬ II. ПЕРЕМЕНЫ И СУДЬБА
  
  ПРЕОБРАЖЕННАЯ ЖИЗНЬ
  Как рост фигуры или мимолетный взгляд
    В чертах лица ребенка всплывут в памяти
    Лицо отца в сочетании с лицом матери, —
    Приятный обмен, который до сих пор усиливают воспоминания:
    И все же, по мере того как проходят годы детства и юности,
   Постепенное формирование оставляет после себя один отпечаток,
   Пока в смешанном подобии мы не обнаруживаем
   отдельное мужское или женское лицо: —
  Таким образом, в Песне Радость и Боль певца,
   сами Его родители, все больше раскрываются
    Пожелать, чтобы полноценное рождение страсти осталось,
   Тонко оттененное преображающей сущностью Искусства;
   И из этого облака-песни в форме мужской руки
    Оттуда доносится звук, похожий на шум обильного дождя.
  ПЕСНЯ-МУКА
  Твоими собственными слезами твоя песня должна породить слезы,
   О Певец! Волшебного зеркала у тебя нет
    Кроме твоего явного сердца; и кроме твоего собственного
    Тоска или пыл, иначе никакого амулета.
    Наполненный гордыней, стих - перистая струя
    Бездушных воздушных фонтанов; нет, более сухих
    Чем Мертвое море для глотков, которые жаждут и вздыхают,
   Та песня, над которой не смачивались веки ни у одного певца.
  Бог Песни - Он, бог Солнца, — не раб
    Из твоего: твой Охотник, тот, кто ради твоей души
    Оперяет свою стрелу: неподвластен августейшему контролю
    Из твоей умелой руки он отдал свой трепетный запас:
    Но если громкий крик твоих губ подхватит его разум,
   Вдохновенная отдача пронзит сердце твоего брата.
  СФЕРА ДУШИ
  Приходит заточенная луна в крутых заоблачных крепостях, -
    Королева на троне и порабощенная; некое умирающее солнце, чей погребальный костер
    Пылал знаменательным, запоминающимся огнем; —
    Кто не тосковал и не насыщал ими свое сердце?
    Кто, не спящий, не стремился успокоить
    Царство звуков и видений трагической тени,
   Возникшее в прискорбной ночи?..
    Lo! сфера души, полная бесконечных образов!
  Какой смысл их считать? Предсказывает ли это
    Часы с розовыми крыльями, которые порхают в фургоне
    О бесспорном нераскрытом периоде любви, —
    Видения золотого будущего: или это последнее
    Дикое зрелище накопленного прошлого
    Это звенит и вспыхивает для тонущего человека.
  ИНКЛЮЗИВНОСТЬ
  Сменяющиеся гости, каждый в разном настроении,
   Садятся за придорожный столик и встают:
    И каждая жизнь среди них точно так же
   Является столом души, на который ежедневно подается новая пища.
    Какой мужчина склонился над сном своего сына, чтобы поразмыслить
    Как это лицо будет смотреть на него, когда оно остынет? —
    Или думал, когда его собственная мать целовала его в глаза,
   О том, каким был ее поцелуй, когда его отец ухаживал за ним?
  Разве эта древняя комната, в которой ты сидишь, не может обитать
    В отдельных живых душах для радости или боли?
    Нет, все его уголки могут быть выкрашены просто
    Там, где Небеса показывают картины чьей-то хорошо проведенной жизни;
    И может быть отпечатано, как напрасное воспоминание,
   При виде глаз без век в Аду.
  ПЫЛ И ПАМЯТЬ
  Крик кукушки, сердцебиение Весны;
    Румянец розового бутона, который покидает его по мере того, как он вырастает
   В полноглазую прекрасную незамутненную розу;
    Летние облака, которые освещают каждое крыло
   огнями восхода и захода солнца;
    Украдкой мерцающие потоки света, возрожденные
  В воздухе рождаются новые и доблестные желания утра,
   В то время как все дочери рассвета поют: -
  Эти пылкие любви и память: и когда пролетели
    Все радости, и сквозь темный лес-сучья в полете
    Ветер налетает вперед, размахивая светом,
   Даже несмотря на то, что зелень розового дерева осталась в покое
    Вспыхнет весь румянец, даже если роза исчезнет;
   С частушками и бесконечными панихидами.
  ИЗВЕСТНО НАПРАСНО
  Как двое, чья любовь, сначала глупая, расширяющая границы,
   Внезапно познает, под музыку высокую и нежную,
   Святая святых; которые, поскольку они насмехались над
  , теперь поражены стыдом и не смеют справиться
    Со всей правдой вслух, чтобы небеса не разверзлись;
   И все же на их собраниях не смейтесь так, как они
    В речи; не говорите долго; но часто сидите
    Вместе, в безнадежном поле зрения надежды
    Часами молчат: — Так бывает
    Когда работаешь и просыпаешься слишком поздно, чтобы смотреть
    После того, как их жизнь пролетела мимо, и задерживают дыхание.
    Ах! кто осмелится заглянуть в этот печальный лабиринт
    Отныне их непередаваемые пути
    Следовать бессвязными шагами Смерти?
  СЕРДЦЕ НОЧИ
  От ребенка к юности; от юности к трудолюбивому мужчине;
   От летаргии к сердечной лихорадке;
   От верной жизни к подаренным мечтой дням порознь;
   От доверия к сомнению; от сомнений к грани запрета; -
    Так много изменений за один стремительный цикл произошло
    До сих пор. Увы, душа! — как скоро она должна
    Прими ее изначальное бессмертие, —
    Плоть возвращается к праху, откуда она началась?
  О Владыка труда и мира! О Владыка жизни!
    О Владыка, ужасный Владыка воли! хоть и поздно,
   Но все же обнови эту душу долгим дыханием:
    Чтобы, когда после раздора воцарится мир,
   Работа будет восстановлена, воля возродится,
   Эта душа могла увидеть твое лицо, о Владыка смерти!
  ОРИЕНТИР
  Этобыло ориентиром? Что, дурацкий колодец
    Чья волна опустилась низко, и я не наклонился, чтобы напиться,
   А сел и сбросил камешки с ее края
    В спорте, чтобы его изображение разлетелось во все стороны,
   (И мое собственное изображение, если бы я хорошо заметил!)
    Это был мой поворотный момент? — Я думал
    Станции моего курса должны возвышаться непрошеными,
   Как алтарный камень или цитадель с надписью ensigned.
  Но вот! путь потерян, я должен вернуться,
   И жаждать напиться, когда в следующий раз доберусь до источника
    Который когда-то я запятнал, который с тех пор, возможно, почернел.
    И все же, хотя ни огонька не осталось, ни птички теперь не поют
    Поворачивая сюда, я поспешу поблагодарить Бога за то,
   Что та же цель все еще на том же пути.
  ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ
  Мрак, которым веет на меня вместе с этим воздухом,
   Подобен каплям, падающим на лоб путника
    Кто не знает, дарклинг, принесут ли они ему сейчас
   Новую бурю или это будет старый дождь, который несет тайна.
    О! предвещает этот час какую-нибудь жатву новых плевел,
   Или имеет лишь память о том дне, чей плуг
    Однажды я посеял голод, — наконец, в ту ночь, когда ты,
   о молитва, оказавшаяся тщетной, отказался от моих молитв?
  Какими колючими были заросли, которые, однако, какими гладкими были
   растущие вдоль живой изгороди на этом пути,
   Будут лежать по милости времени, пока ночь и сон не успокоят!
    Даже когда пух чертополоха с обочин мертв
    Собранный девушкой осенью ее юности,
   Который в один прекрасный новый год делает мягким ее брачное ложе.
  ОСЕННЕЕ БЕЗДЕЛЬЕ
  Этот солнечный свет позорит ноябрь там, где он скорбит
    В мертвых красных листьях, и не позволит ему уклониться
    День, хоть сук с суком перебегай.
    Но с благословением каждая поляна получает
   Высокое приветствие; в то время как с карниза холма
    Зовущий взгляд оленя, бело-бурого в яблоках,
   Как будто, будучи древними лесниками, солнце
    Пометил их тенью лесных листьев.
  Здесь рассвет сегодня раскрыл свое волшебное стекло;
   Здесь полдень сейчас утоляет жажду и забирает росу;
    Пока канун не принесет покой, когда пройдут другие хорошие вещи.
    И вот потерянные часы, потерянные часы возобновляются
    Пока я все еще веду свою тень по траве,
   От тоски не знаю, что мне следует делать.
  ВЕРШИНА ХОЛМА
  Этот праздник - день солнца, его алтарь там
    На широком западе запела вечерняя песня;
    И я слишком долго бродил по долине
    А теперь взгляни на запоздалого поклонника.
    И все же, не могу ли я забыть, что,
   путешествуя, я время от времени видел его лицо
    Преображенный там, где опускается бахромчатый горизонт, —
    Огненный куст с переливающимися волосами.
  И теперь, когда я взобрался и покорил эту высоту,
   я должен спуститься вниз по наклонной тени
    И плутать по запутанным тропам до ночи.
    И все же на этот час я все еще могу остаться здесь
    И вижу, как тускнеют золотой воздух и серебро
    И последняя птица улетает в последний свет.
  ВЫБОР
  Я
  Ешь и пей; завтра ты умрешь.
    Конечно, мудрая земля, будучи очень старой,
   не нуждается в нашей помощи. Тогда освободи меня, люби и держи
    Твои знойные волосы убираются с моего лица, что я
    Могу налить тебе это желтое вино до краев,
   Пока твои пальцы вокруг бокала не засияют, как золото.
    Мы заглушим все часы: твоя песня, пока мы трудимся часами,
   Будет биться, как фонтаны, застилающие меняющееся небо.
  Теперь целуйся и думай, что действительно есть те,
   Моя собственная пышногрудая красавица, которые увеличивают
    Напрасное золото, напрасные знания, и все же они могут выбрать наш путь
    Они трудятся много дней; затем наступает день
    Они не умирают, — никогда не живя, — но умолкают;
   И вокруг их узких губ плотно ложится плесень.
  II
  Смотри и бойся; завтра ты умрешь.
    Или ты уверен, что у тебя будет время для смерти?
    Разве это не тот день, который Божье слово обещает
    Когда наступит, человек не знает? В том небе,
   Сейчас, пока мы разговариваем, всходит солнце. могу ли я
    Или ты заверишь его в его цели? Дыхание Бога
   Даже в этот момент, возможно, учащается
    Воздух превращается в пламя; пока духи, всегда рядом
    Хотя они защищены и спрятаны, будут ходить здесь при дневном свете.
  И ты болтаешь обо всем, что должен сделать человек?
    Можешь ли ты, у которого есть только язвы, осмеливаться быть
    Радоваться его радости, которая придет после тебя?
    Убьет ли его сила твоего червя в Аду? Иди к:
   Прикрой свое лицо, и смотри, и бойся.
  Думай и действуй; завтра ты умрешь.
    Растянувшись в солнечном тепле на берегу,
  Ты говоришь: "Размеренный путь человека закончился:
    Все свои годы, круто, с напряжением и вздохами,
   Человек карабкался вверх, пока не прикоснулся к истине; и я,
   даже я, тот, кому это было предназначено судьбой".
    Как это должно быть? Значит ли это, что ты настолько больше
    , Чем те, кто сеял, что ты должен пожинать таким образом?
  Нет, поднимайся сюда. С этого омытого волнами холма
    До самых дальних краев реки смотри вместе со мной;
    Затем устремляйся вперед со своей мыслью, пока она не утонет.
    Хотя серая линия простирается на мили и мили дальше,
   И хотя твоя душа плывет на лиги и лиги дальше, —
    И все же, на много лиг дальше этих лиг простирается еще одно море.
  *[так в оригинале]
  СТАРОЕ И НОВОЕ ИСКУССТВО
  I. СВЯТОЙ ЛУКА ЖИВОПИСЕЦ
  Воздайте честь евангелисту Луке;
   Ибо это был он (говорят древние легенды)
    Которая первой научила Арту складывать руки и молиться.
    Едва ли сразу она осмелилась разорвать туман
    Из коварных символов: но вскоре задумавшись
    Как широты неба, и тишины полей, и этого дня
    Это символы и в каком-то более глубоком смысле,
   Она смотрела через них на Бога и была Божьим священником.
  И если после полудня ее тяжелый труд начинал утомлять,
   И она искала талисманы и обращалась напрасно
    К бездушным самоотражениям мужского мастерства,
   Но сейчас, в этих сумерках, она все еще могла бы
    Преклоните колени в поздней траве, чтобы снова помолиться,
   Прежде чем наступит ночь и она, возможно, не сможет работать.
  II. НЕ ТАК, КАК ЭТИ
  "Я не такой, как они", - говорит поэт
    В юношеской гордости и художник среди мужчин
    В безвыходном положении, куда никогда не доберутся ни карандаш, ни ручка,
   И затаивший дыхание.
    Для других, для которых только рифма завоевывает веру
   Как у поэтов, — только краски как у художников, — тогда
    Он поворачивается в холодной тишине; и снова
    Сжавшись: "Я не такой, как они", - говорит он.
  И скажите, что это так, что из этого следует?
    Ибо, если бы твои глаза были обращены назад,
   Такие слова были бы хороши; но они видят дальше и далеко.
    К огням великого Прошлого, освещенным по-новому
    Взгляни лучше на путь Будущего, —
    Скажи вместо этого: "Я не такой, как эти".
  III. ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ
  Хотя Бог, как домохозяин,
   Призвал их сначала поработать на его винограднике,
   Прежде чем оболочка тьмы была полностью разрушена
    Приказав им ощупью выбираться наружу и шевелиться,
   (Которые, когда их спросили об их жалованье, ответили: "Сэр,
   каждому по пенни"), хотя худшее
    На них лежало бремя жары и иссушающей жажды:
    Хотя с тех пор Бог не нашел никого, подобного им
    Делать их работу, как они: — Из-за этого
    Не стойте без дела на рыночной площади.
    Кто из вас знает, что он не тот последний
    Кто может быть первым по вере и воле? — да, его
    Рука, которая после назначенных дней
    И часов даст Будущее их Прошлому?
  КРАСОТА ДУШИ
  Под сводом Жизни, где любовь и смерть,
   Ужас и тайна охраняют ее святилище, я увидел
    Красота восседала на троне; и хотя ее взгляд внушал благоговейный трепет,
   я впитал его так же просто, как мое дыхание.
    Ее глаза, которые сверху и снизу,
   Небо и море склоняются к тебе, — которые могут привлечь,
   морем, небом или женщиной, к одному закону,
    Назначенный рабом ее пальмы и венка.
  Это та Красавица, в чьих похвалах
    Твой голос и рука все еще дрожат, давно знакомая тебе
    По развевающимся волосам и развевающемуся подолу, — ритм
    Ежедневно следуя за ней своим сердцем и стопами,
   Как страстно и безвозвратно,
   В каком любовном полете, сколько путей и дней!
  КРАСОТА ТЕЛА
  О первой жене Адама, Лилит, рассказывается
   (Ведьма, которую он любил до появления дара Евы)
    Что раньше змеи ее сладкий язычок мог обмануть,
   А ее заколдованные волосы были первым золотом.
    И все же она сидит, молодая, в то время как земля стара,
   И, сама по себе тонко созерцательная,
   Привлекает мужчин наблюдать за яркой паутиной, которую она может сплести,
   Пока сердце, тело и жизнь не окажутся в ее власти.
  Роза и мак - ее цветы; ибо где
    Не найти того, о Лилит, от кого исходит аромат
    И нежные поцелуи и мягкий сон заманят тебя в ловушку?
    Lo! когда глаза того юноши горели при взгляде на тебя, так и пошло
    Твое заклинание пронзило его насквозь и согнуло его прямую шею
    А вокруг сердца - один удушающий золотой волос.
  МОНОХОРД
  Это огромный небесный свод или шум океана
    Это самость Жизни, которая вытягивает из меня мою жизнь,
   И по невыразимому велению инстинкта
    Задерживаю дыхание, дрожа на горькой грани?
    Нет, это Вопрос Жизни или Смерти, увенчанный таким громом,
   Который стоит в центре всех чрезвычайных ситуаций
    Теперь обратите внимание на мою отдельную волну, и на какое море
   Ее сложные водовороты бьются в земле?
  О! что это такое, что знает дорогу, по которой я пришел,
   Пламя превратилось в облако, облако вернулось в пламя,
   Поднятые кручи сдвинулись и так далее? —
    Который, наконец, окружает меня этим теплым от ветра пространством,
   И в возрожденном восторге обращает мое лицо
   К коварным покровам смятения?
  С РАССВЕТА До ПОЛУДНЯ
  Как ребенок не знает, красивое ли лицо у его матери
    ; ни кто-то из старших еще не может понять
    Чем каждый является больше всего; но как холм или ручей
    На рассвете вся мерцающая жизнь окружает его жилище:
    Который все же, в третий полдень своей полузатуженной гонки,
   ненадолго остановился под лучами высокого солнца
    И пристально вглядываясь назад, как сквозь сон,
   В давно прошедших вещах теперь можно проследить новые черты: —
  Тем не менее мысль, которая, наконец, получила развитие
    Оборачивается, чтобы посмотреть на залитые солнцем дорожки, все серое
    И чудесно однажды, когда впервые оно шло в одиночестве;
   И, может быть, сомнения среди безоблачного дня,
   Которые больше или меньше всего подстегивали его дальнейший путь, —
    Эти неизвестные вещи или эти общеизвестные.
  ПАМЯТНЫЕ ПОРОГИ
  Что за место такое странное, — будто нераскрытый снег
    Возникают невообразимые пожары
    На краю земли — какая страсть удивления
   Похожа На скованные морозом, опоясанные огнем сцены давних времен?
    Lo! в этот час здесь нет никого, кроме меня; и вот!
    Это то самое место, которое в моих глазах
   тщетно увековечивают эти смертные часы,
  Среди спешащих толп, благодаря тому, что знаю только я.
  Город, твоя единственная простая дверь,
   Благодаря какому-то новому дубликату Силы, должна быть
    И все же крыльцо моей жизни в вечности,
   Даже заполненное одним присутствием, как когда-то в былые времена
    Или насмешливые ветры кружатся над полом, усыпанным соломой
    Ты, и твои годы, и эти мои слова, и я сам.
  НАКОПЛЕННАЯ РАДОСТЬ
  Я сказал: "Нет, не срывай, пусть первым плодом будет:
    Как ты и говоришь, оно сладкое и красное,
   Но дай ему еще созреть. Склоненная голова дерева
   Видит в ручье свое собственное плодородие
    И ждет дня полноты. Разве мы не должны
    В солнечный час этот день овладевает тенью,
   И забирает наши плоды до того, как их спелость увянет,
   И ест их с ветки, и восхваляет дерево?"
  Я говорю: ‘Увы! наши плоды завоевали солнце
    Слишком долго, — она упала и плывет вниз по течению.
    Смотрите, последние гроздья! Сорвите их все до единого,
   И давайте поужинаем вместе с летом, пока оно не забрезжило
    Осень освободила от накопившейся за год печали,
   И леса завывают, как эхо от моря.
  БЕСПЛОДНЫЙ ИСТОЧНИК
  Итак, теперь колесо изменившегося года возвращается
    И как девушка балансирует на ветру,
   И то впереди, то снова позади,
   Наклоняется, когда он налетает, со смеющейся и пылающей щекой, —
    Так что весна теперь идет навстречу мне веселая, но зарабатывает
    Никакой ответной улыбки от меня, чья жизнь связана
   С сухими ветвями, которые зима все еще должна связать,
   И кого сегодня Весна больше не касается.
  Смотри, этот крокус - испепеляющее пламя;
    Этот подснежник, снег; часть этого цветка яблони
    Чтобы взрастить плод, который порождает змеиное искусство.
    Нет, ради этих весенних цветов, отверни от них свое лицо,
   И не смотри до последнего в году стебля лилии
    Белая чашечка сморщивается вокруг золотого сердечка.
  ПРОЩАЙ , ДОЛИНА
  Милая долина, по которой текут ручьи, зачем говорить тебе "прощай"
    Кто так хорошо справляется и находит, что всегда гладко
    Чело Времени, на котором человек не может прочитать рут?
    Нет, ты лучше скажи "прощай" мне,
   Живущему теперь в еще более горьких фантазиях
    Чем раньше был мой, где другая тень могла бы успокоить
   У других ручьев, что в благоухающей юности
    Блаженство грусти порождало меланхолию.
  И все же прощай! Ибо тебе будет лучше
    Когда дети омоют милые лица в твоих потоках
    И счастливые влюбленные сливаются там с нежными тенями
    В ближайшие часы лучше, чем час назад
    Твоему эху пришлось выслушать вздохи всего одного человека
    И твои деревья прошептали то, что он боялся узнать.
  ТЩЕСЛАВНЫЕ ДОБРОДЕТЕЛИ
  Что самое печальное из того, что попадает в Ад?
    Ни один из грехов, кроме того или иного справедливого поступка
    Которые, в конце концов, может искупить грех души.
    Они все еще девственницы, по которым смерть своевременно прозвенела
    Мог бы когда-то стать святым; которого демоны принуждают
    Теперь вместе, в переплетенных змеями содрогающихся связках
    От тоски, в то время как обжигающий жених уходит
    Их отвергнутое девичество отвратительно.
  Ночь засасывает их, отбросы преисподней,
   Чьи имена, наполовину занесенные в книгу Жизни,
   Были Божьим желанием в полдень. И когда их волосы
    И глаза опускаются последними, Мучитель ни на йоту не снисходит до этого
    Смотреть, но, тоскуя, ждет свою более достойную жену,
   Грех, пославший их туда, все еще блаженствует на земле.
  ПОТЕРЯННЫЕ ДНИ
  Потерянные дни моей жизни до сегодняшнего дня,
  Какими они были, мог ли я увидеть их на улице
    Лежат, как упали? Будут ли это колосья пшеницы
    Посеянные однажды для еды, но втоптанные в глину?
    Или растраченные золотые монеты, которые еще предстоит заплатить?
    Или капли крови на ногах виновных?
    Или такая пролитая вода, как во сне, должна обманывать
    Глотки людей в Аду, которые всегда жаждут?
  Я вижу их не здесь, а после смерти
    Видит Бог, я знаю лица, которые увижу,
   Каждое из них - убитое "я", с тихим последним вздохом.
    "Я — это ты сам, что ты сделал со мной?"
    ’И я— и я — ты сам’ (о чудо! каждый говорит:)
   "И ты сам на всю вечность!"
  ПЕВЦЫ СМЕРТИ
  Когда впервые тот конь, в чьем многолюдном чреве
    Рождение было смертью, судьба осенила Трою,
   Ее старейшины, сомневавшиеся в ее греческом характере,
   Привели туда Елену, чтобы она пела песни о доме:
    Она прошептала: "Друзья, я одна; идемте, идемте!"
    Затем, скорчившись внутри, Улисс испугался сильнее,
   И на дрожащие рты своих товарищей он положил
    Его руки, и держал их до тех пор, пока голос не стал немым.
  Тот же самый был он, привязанный к своей собственной мачте,
   Там, где морские цветы прикрывают склепы,
   Рядом с островом поющих сирен проплывал,
   Пока сладость не иссякала на закоренелых волнах...
    Скажи, душа, разве песни Смерти не рай для тебя,
   И уста позора — не щека Победы?
  ЛАМПА ГЕРОЯ*
  Эту лампу, которую ты наполняешь во имя Эроса сегодня ночью,
   о Герой, заберут сестианские авгуры
    Завтра, и ради утонувшего Леандра
    Для Антероса его лишенная огня губа окажется в тяжелом положении.
    Да, произнеси невысказанную клятву: и все же первый свет рассвета
    Над утихающей бурей и жизнью, дважды прошедшей отлив, должен оборваться;
    Пока нет восхода солнца, у Авернийского озера,
   Там, где гуляет Любовь, бледный неофит Смерти.
  Эта лампа в темном святилище Антероса
    Должна оставаться незажженной (ибо так велят боги)
    Пока какой-нибудь мужчина из счастливого потомства не увидит
    Любви всей жизни и не прикажет ее пламени сиять:
    Которые все еще могут оставаться незажженными; ибо, их или твои,
   о брат, что принесло любовь им или тебе?
  * После смерти Леандра и Геро сигнальная лампа была посвящена Антеросу с указом, согласно которому ни один мужчина не должен зажигать ее, если его любовь не окажется удачливой.
  ДЕРЕВЬЯ В САДУ
  Вы, кто прошел изможденные холмы Смерти; и вы
    Которого деревья , знавшие твоих предков , перестанут знать
    И по—прежнему стою молча: - неужели все это шоу,
   Огонек, который смеется на стене? — указ
    О каком - то неумолимом превосходстве
    Кто когда-либо, пока человек напрягает свои слепые догадки
   Из глубины в зловещую глубину, смотрел мимо его глаз, с лицом
   Сфинкса, с беззастенчивым предзнаменованием?
  Нет, лучше подвергни сомнению саму Землю. Призови
    Поваленный бурей лес -деревья, поросшие сегодня мхом
    Чьи корни - холмики, на которых играют дети;
    Или спроси серебряное деревце, под каким ярмом
    Эти звезды, гроздья драгоценных камней в его короне-кустарнике, будут нести
    Их путешествие продолжается, даже когда его ветви усыхают с возрастом.
  СДЕЛАЙ МНЕ РЕТРО, САТАНА!
  Отойди от меня. Даже когда, с тяжелыми кудрями,
   Сутулясь от ветра, возничий
    Выхвачен из своей колесницы за волосы,
   Так будет и со Временем; и, как пустотная колесница, брошен
    За границей на лошадях рейнлесс, да и по всему миру:
    Да, как пыль от колесниц в воздухе,
   Ее будут искать и нигде не найдут.
    Отойди от меня, сатана. Часто разворачиваемый,
    Твои опасные крылья могут биться и ломаться, как планка,
   Многие люди обладают могуществом, чтобы заслужить твою похвалу.
    Оставь эти слабые ноги ступать узкими путями.
    Ты все еще, на широкой, укрытой виноградными лозами тропе,
   Можешь ждать, когда перевернутся чаши гнева
    На определенные годы, на определенные месяцы и дни.
  ПРОИГРАЛИ ОБЕ СТОРОНЫ
  Как когда двое мужчин крепко любили женщину,
   Ненавидя друг друга через обман Любви и Смерти;
   Поскольку ни для того, ни для другого не было этого голого брачного листа
    И долгие паузы этого свадебного колокола;
   Но над ее могилой день и ночь рассеиваются
    Наконец-то их вражда прекратилась, с холодом и жарой;
    Никто, кроме дорогих друзей, до смерти не может дойти
    Остались две жизни, о которых она может рассказать больше всего: —
  Так разделяются надежды, которые в душе зародились
    Один и тот же Мир, они долго боролись друг с другом,
   И Мир на их лицах исчез с тех пор, как:
    Так что через эту душу, в беспокойном братстве,
   Они теперь бродят вместе и петляют среди
    Его закоулки, стучащиеся в пыльные постоялые дворы.
  ПОЗОР СОЛНЦА
  Я
  Созерцание юности и надежды в насмешке, выхваченной
   Из жизни; и насмешливые импульсы, которые остаются
    Когда близка смерть души от телесной смерти;
   Честь неизвестна, а честь известна непрошенной;
   И прилежные мысли о самоистязании в нищете
    На золоте, чей хозяин покупает им свое проклятие;
   И желанная женщина, тоскующая напрасно
    Для одинокого человека, обезумевшего от желания любви;
   И богатство, и сила, и могущество, и приятность,
   Данные телам, о душах которых люди говорят, что
   Нет таких бедных и слабых, раболепных и мерзких, как они: —
    Созерцая все это, я вижу не меньшее
    Краснеющее утро и краснеющая ева исповедуются
    Стыд, который отягощает этот невыносимый день.
  Как истинный вождь людей, склонившийся в поклоне от напряжения
    На гибельное поле жизни, на цветущую юность
   Могу смотреть и бормотать с жалостью к себе и рутиной,
   "Если бы я только обладал твоим бесплодным сокровищем,
   Такое мое благословение благословляли бы все грядущие годы"; -
    Затем посылает один вздох вперед, к неизвестной цели,
   И с горечью чувствует, как дыхание касается его души
    Быстрокрылый час приближающегося небытия: —
  Тем не менее, серая Душа Мира принадлежит зеленому Миру
    Возможно, однажды придется воскликнуть: "Горе мне, для кого
    Упорство в зле предвещает гибель, —
    Чей старый огонь в сердце затуманен тенью стыда:
    В то время как ты, как и прежде, странствуешь,
   Теперь Совсем бездушный, но веселый от Весны!"
  ПОЦЕЛУЙ МИКЕЛАНДЖЕЛО
  Великий Микеланджело, с возрастом потускневший
    И величайший труд, однажды сказавший
    Все тяжкие воспоминания за его долгую жизнь рассеялись,
   Это худшее сожаление могло высказать только одно верное сердце: —
    Что когда со скорбящей любовью и кротким почтением
   Он склонился над ложем умирающей милой Колонны,
   Своей Музы и повелительницы, венчанной духом,
   он поцеловал ее руку, но не лоб или щеку.
  О Буонарруоти, искусный в огненных колесах Арта
    Чтобы управлять ее колесницей! — даже при этом Душа,
    Прикоснувшись наконец к какой-нибудь жестоко преследуемой цели,
   чаще всего зарабатывает совсем немного: ее призывы
   Были глубокими и немыми, — скромны ее притязания. Пусть будет так:
    Что ждет ее в Смертельной житнице? И тебя?
  СОСУД ЖИЗНИ
  Вокруг вазы Жизни в твоем медленном темпе
    Он еще не ползал, а повертел ее руками,
   И со всех ее сторон уже разбирается.
    Там, опоясанный, дышишь, готовый к какой-то великой гонке;
    Дорога которой пролегает далеко по пескам и плодородным пространствам;
    Кто смеется, но уже прошел сквозь веселую толпу;
   Кто плачет и не остается, чтобы поплакать; кто, наконец,
   Юноша, стоит где-то в короне с безмолвным лицом.
  И он наполнил эту вазу вином вместо крови,
   кровью вместо слез, специями для сожжения клятвы,
   полит цветами для погребенной любви, которые больше всего подходят;
   И бросил бы ее разбитой в реку,
   Но во имя Судьбы сохранил ее целой; которая теперь
    Стоит пустой, пока в нее не упадет его прах.
  ЖИЗНЬ ВОЗЛЮБЛЕННОГО
  Как лицо твоего друга, на котором проступила тень души,
   Когда-то, возможно, пред твоим взором было
    Жуткий и странный, но никогда таким не видится
    В мыслях, но ко всем удачливым благоволит ср.;
    Как черты твоей любви, скованные смертью, никогда не умрут
    К стеклу памяти возвращаются, но противоречат
    Хрупкие дни беглецов, и всегда храни, я желаю
    Чем всю новую жизнь, тем более живого влюбленного: —
  Так что сама Жизнь, друг и любовь твоего духа,
   Даже сейчас, как подлинный предвестник Весны,
   Сияет свежими часами для прославления надежды;
    Хотя и бледная, она лежала в зимней роще
    Ее похоронными цветами были снежинки, осыпавшие ее
    И красные крылья ледяного огня разрывают небо.
  НАДПИСЬ
  Посмотри мне в лицо; мое имя Могло бы быть;
    Меня также называют "Больше нет", "Слишком поздно", Прощай;
   К твоему уху я прижимаю раковину мертвого моря
    Подними покрытые пеной ноги твоей Жизни между ними;
   Твоим глазам - стекло, в котором это видно
    Который имел форму Жизни и Любви, но благодаря моему заклинанию
    Теперь это невыносимая колеблющаяся тень,
   невысказанных предельных вещей на хрупком экране.
  Запомни, как я спокоен! Но должно ли хоть на миг пронзить твою душу мягкое удивление
  ?  
    О том крылатом Покое, который убаюкивает дыхание вздохов,
   Тогда ты увидишь, как я улыбаюсь и отворачиваюсь
    Твой лик для меня - засада в твоем сердце
    Бессонный, с холодными памятными глазами.
  ОН И я
  Откуда взялись его ноги на моем поле и почему?
    Как получилось, что он видит все это таким унылым?
    Как я вижу, что он видит, и как слышит
    Имя, под которым известно его горькое молчание?
    Это была маленькая складка отдельного неба
    Чьи пасущиеся облака в атмосфере души
    Извлекали живой свет из одного непрерывного года:
    Как он должен находить это безжизненным? Он или я?
  Lo! это новое "Я" теперь бродит по моему полю,
   Жалуясь на каждый цветок и на каждое дерево
    Стон, вспомогательный вздох ветра:
   И о сладкие воды моей жизни, которые уступают
    На его губах нет ни капли, кроме непролитых слез,
   Даже вместо меня он плачет. Даже я, не он.
  СМЕРТЬ НОВОРОЖДЕННОГО
  Я
  Сегодня Смерть кажется мне младенцем
    Которого ее измученная мать прижала к моим коленям
    Решил вырастить моего друга и поиграть со мной;
    Возможно, мое сердце будет очаровано
    Не найти ужаса в таком кротком лице, —
    Может быть, так и будет с моим усталым сердцем
    К твоим новорожденно-молочным глазам,
   о Смерть, прежде чем примирятся обиды.
  Как долго, о Смерть? И уйдут ли твои ноги,
   Все еще маленькие, вместе с моими, или ты встанешь
   Взрослой, услужливой дочерью моего сердца,
   Когда я действительно доберусь с тобой до берега
    О бледной волне, которая знает, кто ты такой,
   И пьет это из твоей ладони?
  II
  И ты, о Жизнь, владычица всего блаженства,
   С которой, когда наше первое сердце забилось полно и быстро,
   Я странствовал, пока не миновал людские пристанища,
   И в прекрасных местах находил все беседки непригодными
  , Пока только леса и волны могли слышать наш поцелуй,
   В то время как ветрам мы отбрасывали все мысли о Смерти:
    Ах, Жизнь! и должен ли я наконец получить от тебя
    Не улыбку в знак приветствия и не ребенка, кроме этого?
  Lo! Любовь, дитя, когда-то наше; и Песня, чьи волосы
   Развевались, как пламя, и цвели, как венок;
   И Искусство, чьи глаза были мирами, которые Бог счел прекрасными;
    Эти из книги природы смешивали свое дыхание
   С обвитыми руками, как часто мы наблюдали за ними там:
    И они умерли, чтобы ты мог принести мне Смерть?
  ЕДИНСТВЕННАЯ НАДЕЖДА
  Когда, наконец, исчезнут все желания и все сожаления
    Идите рука об руку навстречу смерти, и все напрасно,
   Что может унять непрошеную боль
    И научить незабываемых забывать?
    Будет ли мир по—прежнему потоком, давно не встреченным, -
    Или пусть душа сразу же окажется на зеленой равнине
    Окунется в брызги какого-нибудь сладостного фонтана жизни
    И отобрать залитый росой цветущий амулет?
  Ах! когда бледная душа в этом золотом воздухе
   Между лепестками, написанными по священному писанию, тихо дуновала
    Сверстники, затаившие дыхание от неведомого дара благодати,
   Ах! пусть там не будет никакого другого написанного слова soe'er
  , А будет только одно имя единственной Надежды, —
    Не меньше и не больше, но даже само это слово.
  ИЗ "РАННИХ ИТАЛЬЯНСКИХ ПОЭТОВ", 1861 г.
  
  ПРЕДИСЛОВИЕ
  Мне нет нужды распространяться здесь о характеристиках первой эпохи итальянской поэзии, поскольку объема моих переведенных подборок достаточно, чтобы дать о ней полное представление. Его великая красота часто может оставаться недоступной в предлагаемых здесь версиях; но, в то же время, не все его недостатки следует возлагать на переводчика. Среди них я могу назвать ограниченный тематический диапазон и постоянную неясность, а также монотонность в использовании рифм или частую замену ассонансов. Но чтобы компенсировать многое из того, что является неполным и неопытным, эти стихи обладают, в своей степени, красотой такого рода, которая никогда больше не сможет существовать в искусстве; и предлагают, кроме того, сокровище изящества и разнообразия в построении их размеров. Ничто, кроме сильного впечатления, во-первых, от их поэтической ценности, а во-вторых, от биографического интереса некоторых из них (главным образом тех, кто работает в моем втором отделе), не побудило бы меня потратить время и потрудиться над этим сборником.
  Много говорилось, и во многих отношениях справедливо, против ценности метрического перевода. Но я думаю, следует признать, что искусство данников могло бы найти вполне законное применение в случае стихотворений, дошедших до нас в такой форме, как эти ранние итальянские произведения. Изначально борясь с искаженным диалектом и несовершенными выражениями, и с трудом сохраняемые веками пренебрежения, они достигли того последнего и наихудшего состояния, в котором переворот им почти нанесли неуклюжая транскрипция и педантичная надстройка. На данном этапе вряд ли стоит браться за то, чтобы подробнее рассказать о них на каком-либо языке; и перевод (поскольку он предполагает необходимость решения многих вопросов без обсуждения) остается, пожалуй, самой прямой формой комментария.
  Жизненная сила рифмованного перевода заключается в том, что хорошее стихотворение не должно превращаться в плохое. Единственным истинным мотивом для перевода поэзии на новый язык должно быть желание наделить новую нацию, насколько это возможно, еще одним проявлением красоты. Поэзия не является точной наукой, поэтому буквальность перевода совершенно вторична по отношению к этой главной цели. Я говорю буквальность, а не верность, что ни в коем случае не одно и то же. Когда буквальность может сочетаться с тем, что, таким образом, является основным условием успеха, переводчику повезло, и он должен приложить все усилия, чтобы объединить их; когда такой цели можно достичь только перефразированием, это его единственный путь.
  Любое достоинство, которым обладают эти переводы, проистекает из попытки следовать этому принципу; и, в некоторой степени, из того факта, что такая кропотливая аранжировка и описательный заголовок, которые часто необходимы для старой и особенно "случайной" поэзии, здесь впервые были дарованы этим поэтам.
  То, что в этих переводах много недостатков, или что вышеупомянутые достоинства являются их недостатком, или что у них нет достоинств, а есть только недостатки, - это открытия, которые, несомненно, будут сделаны в случае необходимости (или, возможно, здесь и там, в любом случае), так что я могу смело оставить их в других руках. Сборник, вероятно, имеет более широкий охват, чем могли бы ожидать некоторые читатели, и время от времени включает в себя (хотя, я полагаю, в редких случаях) материалы, которые могут не встретить всеобщего одобрения; и введение которых, как ни необходимо для литературной цели моей работы, я знаю, несовместимо с принципами pretty bookmaking. Моим желанием было дать полное и правдивое представление о ранней итальянской поэзии, а не создавать впечатление, что она состоит только из определенных элементов, исключая другие, в равной степени ей принадлежащие.
  О трудностях, с которыми мне пришлось столкнуться, - причинах несовершенства, которым у меня нет другого оправдания, - читатель вправе оставаться в неведении; но, возможно, меня простят за то, что я кратко коснусь тех из них, которые касаются требований перевода. Задача переводчика (и пусть это будет сказано со всем смирением) заключается в некотором самоотречении. Часто он воспользовался бы каким-нибудь особым изяществом своей собственной идиомы и эпохи, если бы только его воля принадлежала ему; часто какая-то интонация служила бы ему, если бы не его авторская структура - какая-то структура, если бы не его авторская интонация: часто красивый поворот строфы должен быть ослаблен, чтобы принять какую-нибудь подходящую рифму, и он видит, как поэт наслаждается изобилием языка там, где его самого его скудный запас. Теперь он пренебрег бы вопросом ради музыки, а теперь музыкой ради дела; но нет, он должен относиться ко всем одинаково. Иногда его тоже раздражает какой-нибудь изъян в произведении, и он был бы рад устранить его, сделав для поэта то, в чем ему отказал его век; но нет, дело не в узах. Его путь подобен пути Аладдина по заколдованным подземельям: много драгоценных плодов и цветов, мимо которых он должен пройти незамеченным в поисках единственной лампы; счастлив, если, наконец, обнаружив их, он не обнаружит, что его старую лампу заменили на новую, - действительно блестящую для глаз, но вряд ли обладающую теми же достоинствами и не обладающую тем же гением в своем призвании.
  Отказываясь от этой работы (которая, какой бы небольшой она ни была, является единственным вкладом, который я рассчитываю внести в наши английские знания о старой Италии), я чувствую, что она отделена от моей юности. Первые ассоциации, которые у меня возникают, связаны с самоотверженными исследованиями моего отца, которые, с его собственной точки зрения, так много сделали для общего изучения произведений Данте. Таким образом, в те первые дни все вокруг меня испытывали влияние великого флорентийца; пока, перестав воспринимать это как естественную стихию, я тоже, став старше, не оказался втянутым в этот круг. Я надеюсь, что из этого читатель сможет с большим доверием отнестись к работе, предпринятой небрежно, хотя и произведенной в свободное от других занятий время, которым уделяют больше внимания. Возможно, ему следует сказать, что она занимала свободные минуты не одного года; таким образом, предоставляя, часто с большими интервалами, все возможности для рассмотрения и пересмотра; и что, по крайней мере, в том, что касается осторожности, у него нет причин не доверять ей.
  Тем не менее, я знаю, что не стоит поднимать большого шума, спуская на воду заново, в открытом море, оживленном новым движением, корабли, которые давно опередили, и энсины, которые стали странными. Чувство неуверенности в себе, неотделимое от такой попытки, было превосходно выражено великим ныне живущим поэтом в словах, которые могут быть применены именно к моему скромному положению, хотя в его случае относятся к его собственному произведению.
  
  - И все же, что, если я подойду к августейшей сфере
  Названный теперь только одним именем - disentwine
  Что при нынешних мягких и аргентинских
  От своего свирепого товарища в величественной массе
  Закваска, как море, чей огонь был смешан со стеклом
  В трансцендентном видении Джона - запуск еще раз
  Этот блеск? Данте, иноходец с берега
  Где пресыщенный Ад извергает самый грязный мрак,
  Не укушенный его жужжащей серной пеной -
  Или откуда исходят печальные и мрачные воды
  Во тьму, успокоенную надеждой -
  Сорвите амарант, выращенный под божьим оком
  В благодатных сумерках, где лежат Его избранные, —
  Я бы сделал это! Если бы я сейчас дрогнул!..."
  (Сорделло, Роберт Браунинг, B 1)
  Из ЧАСТИ I: ПОЭТЫ В ОСНОВНОМ ДО ДАНТЕ
  GUIDO GUINICELLI
  О НЕЖНОМ СЕРДЦЕ
  CANZONE
  В нежном сердце Любовь укрывает его, как птиц в зеленой тени рощи.До появления нежного сердца, по замыслу Природы, Любви не было, как и нежного Сердца до Любви.Ибо вместе с солнцем, сразу, 5Так сразу же возник свет; и не было Его рождения раньше солнечного.И Любовь оказывает свое действие в Мягкости самого себя; даже если внутри горит избыток сердца.   10
  Огонь любви касается нежных heartLike как свою силу, чтобы драгоценный камень;в котором нет звезд его влияние может impartTill он сделан чисто по солнцу:когда Солнце имеет Смит 15из его сущности, которая была подлой,звезда endoweth он.И вот сердце, созданное Божьим дыханием, Чистое, правдивое и от лукавства, Женщина, как звезда, очаровывает.   20
  В нежном сердце Любовь подобна той, по которой раздувается высокое пламя лампы: Ясное, пронзительно яркое, оно сияет ради собственного блаженства; И не горело бы там иначе, оно такое гордое.Ибо злые натуры встречаются 25С Любовью, как вода встречается с огнем, Как холод, вызывающий отвращение к теплу.Через нежное сердце Любовь прокладывает божественный путь, Подобный познанию подобного; так же, как алмаз проходит сквозь железо в шахте.30Весь день солнце освещает грязь; она остается мерзкой, и ценность солнца не уменьшается.‘По расе я нежен’, - говорит гордый человек: Он - грязь, солнце - нежность.Пусть никто не утверждает,35Что даже в королевском поместье что-либо должно называться мягкостью, кроме сердца кроткого человека.Звездный луч освещает волну, Небеса удерживают звезду и сияние звезды.40
  Бог, в понимании высших небес, Горит сильнее, чем в наших глазах живое солнце: Там дано созерцать Его открытый Лик; И Небеса, чья воля выражается в почтении к Одному, Исполняют то, что живет.  45В Боге, с самого начала превосходном.Так и моя госпожа должна передать эту истину, которая в ее глазах прославлена, К которой склонено ее сердце, мне, чье служение ждет рядом с ней.  50
  Моя госпожа, Бог спросит: ‘На что ты осмелилась?’ (Когда моя душа встанет перед пересмотром всех своих поступков;)‘Ты предстал передо Мной с небес, как сейчас, Чтобы сделать Меня подобием тщеславной любви.Мне принадлежит хвала,  55И королеве всего царства благодати, положившей конец мошенничеству и неправде.Тогда позволь мне умолять: "Как будто от Тебя он пришел, Любовь носила ангельский лик; Господи, если я любил ее, не считай это моим позором".60
  ЯКОПО ДА ЛЕНТИНО
  СВОЕЙ ДАМЕ На НЕБЕСАХ
  СОНЕТ
  В моем сердце есть желание служить Богу, Поэтому я восстановлю Рай, Святое место, через которое, как я слышал, повсюду текут радость и утешение.Без моей госпожи я не хотел уходить,   5Та, у которой светлое лицо и светлые волосы; Потому что, если бы ее не было, я был бы там, мое удовольствие было бы меньше, чем нулевое, я знаю.Послушайте, я говорю это не с таким намерением, чтобы впасть в какой-нибудь грех: 10Я только хотел бы увидеть ее милостивый вид, И прекрасные кроткие глаза, и милое лицо, Чтобы для меня было полным удовлетворением видеть мою госпожу радостной на своем месте.
  ЛИЦА ЕГО ДАМЫ
  СОНЕТ
  Ее лицо сделало мою жизнь самой гордой и радостной; Ее лицо сделало мою жизнь совершенно утомительной; Оно утешает меня, когда приходят другие неприятности, И среди других радостей оно печалит меня.Честно говоря, я думаю, что ее лицо может свести меня с ума; 5Сейчас я слишком громкий, а иногда и тупой.В христианском мире нет второго лица, обладающего подобной властью, не будет иметь и не имело.Какой мужчина при живом взгляде видел такие глаза Или такой прелестный наклон головы, 10Или рот, открывающийся в такой милой улыбке?Говоря это, мое сердце перед ней слабеет и умирает, И кажется, что я воспаряю духом к небесам; Так что я считаю себя благословенным на определенное время.
  NICCOLO DEGLI ALBIZZI
  КОГДА ВОЙСКА ВОЗВРАЩАЛИСЬ ИЗ МИЛАНА
  ПРОТЯЖЕННЫЙ СОНЕТ
  Если бы ты мог видеть, прекрасный брат, какими мертвецки разбитыми выглядят парни, которые сегодня проходят через Рим, с черно-желтыми прокопченными лицами, ты бы сказал, что они сочли свою поспешность слишком поспешной.Их пустые фургоны с провизией, стоящие по улице 5Через мост, ужасно грохочут и раскачиваются; Их глаза, как у повешенных, смотрят не в ту сторону; И ничего ни на их спинах, ни на головах, ни на ногах.Видны ребра и все скелеты их изможденных лошадей; жалкое зрелище   10- порванные седла, набитые соломой и камнями.Им стыдно, и они маршируют всю ночь, Спотыкаясь от голода о свои мозговые кости; В таком тяжелом положении они подобны катящимся, трясущимся бочонкам.У них нет всего оружия, не спасены даже их мечи;   15И каждый молчалив, как человек, которого бреют.
  GIACOMINO PUGLIESI
  О СВОЕЙ ПОКОЙНОЙ ЛЕДИ
  CANZONE
  Смерть, почему ты сделала жизнь такой невыносимой, Забрав отсюда мою госпожу? Неужели у тебя нет ни капли стыда? Самый молодой и прекрасный цветок, который ты сорвала, и мир жаждет его.О свинцовая Смерть, неужели тебе нечего жалеть?   5Самая весна нашей теплой любви - Ты останавливаешься и заканчиваешь то, что было свято и встречено;И из моих радостей это самое печальное, И в моем сердце я приказываю птице не петь   10Которые пели так сладко.
  Когда-то великая радость и утешение, которые я испытывала, были больше, чем у других джентльменов: теперь ушла моя любовь, которая радовала меня.С ней та надежда, в которой я жил, у нее осталась, 15Лет И она не оставила мне ничего, кроме этих вздохов и слез, Ничего от прежних лет, Которые больше не вернутся, Когда я был так счастлив, принадлежа ей.Теперь моим глазам больше не предстает ее лицо,   20И голос ее не звучит музыкой в ушах моих, Как тогда.
  О Боже, почему ты сделал мое горе таким глубоким?Почему оставил меня в темноте блуждать ощупью и тосковать?Зачем разлучила меня с ее обществом, 25И разрушила надежду, которая была твоим даром?Подумать только, дорогая, что я больше никогда не смогу видеть тебя такой, как раньше!Кто это запирает тебя?Кто прячет эту улыбку, из-за которой болит мое сердце, 30И заглушает те слова, о которых я мечтаю, моя Леди?
  Где моя леди, и какое у нее было прелестное личико, и как мило она двигалась при ходьбе?Ее целомудренная, кроткая благосклонность - ее такая утонченная грация - 35Ее глаза, ее рот и милая манера говорить.?- Ее учтивый наклон, ее благороднейший вид, Мягкий спад ее волос?...Моя госпожа - та, кто принес моей душе столь редкую радость!   40Теперь я нигде ее не вижу, И я не могу, глядя в ее глаза, обрести там благословение, которого я искал.
  Итак, если бы у меня было Венгерское королевство с Грецией и всем Алмейном вплоть до Франции,   45Ни сокровищница Святой Софии, видите ли, не смогла вернуть мне ее облик.Ибо с того дня, как моя дорогая леди ушла от нас (с рождением и прославлением Бога), Ее образ, сидящий рядом со мной, не приносит больше радости, 50, А только слезы. Эй, я! сила и гордость, которые это принесло когда-то.Будь моя воля, возлюбленные, я бы сказал Богу, чьему велению подчиняется все сущее, 55Что мы все еще были вместе днем и ночью: "Все же да будет так, как позволяют Его повеления".Я точно помню, что, оставаясь со мной, она часто называла меня своим милым другом; но не сейчас, 60Потому что в конце концов Бог привлек ее к Себе.Госпожа, тот покой, который никто, кроме Него, послать не может, будет твоим. Даже так.
  FRA GUITTONE D’AREZZO
  ПРЕСВЯТОЙ ДЕВЕ МАРИИ
  СОНЕТ
  Владычица Небес, мать, Прославленная славой, которая есть Иисус, - Тот, чья Смерть избавляет нас от врат Ада и устраняет ошибку наших прародителей: -Узри эту земную Любовь, как скользят его стрелы - 5Как заточены - для какой судьбы - по всей этой земле!Жалкая Мать, спутница нашего рождения, Получи это от следования туда, куда ведет его полет.И, о, вдохнови во мне ту святую Любовь, которая ведет душу обратно к ее истокам,   10Пока связь со всей другой любовью не прервется.Только эта вода и этот огонь могут обличить, - Только такого лечения достаточно для подобного греха; Как гвоздь из доски выбивают гвоздем.
  FAZIO DEGLI UBERTI
  ПОРТРЕТ ЕГО СУПРУГИ АНДЖИОЛЫ ВЕРОНСКОЙ
  CANZONE
  Я смотрю на хрустящие волосы с золотыми нитями, Из которых, чтобы покорить мое сердце, Любовь плетет сеть, иногда используя нитку жемчуга в качестве приманки, А иногда с единственной розой в ней.Я смотрю в ее глаза, которые ничего не подозревают   5Через мои собственные глаза проникают в мое сердце; Их великолепие, которое превосходно велико, солнечному сиянию, кажущемуся почти родственным, Но от нее самой можно получить более сладкий свет.Так что я, глядя на эту прелестную женщину,   10Так рассуждаю со своей тайной мыслью: ‘Горе мне! почему я, даже по своему желанию, не остаюсь с ней наедине? -Эти ее волосы, так густо уложенные, Спадают коса за косой, 15И я становлюсь двумя зеркалами ее глаз, В свете которых умирает все остальное великолепие".
  Я смотрю на ее влюбленный красивый рот, широкий лоб, обрамленный прядями волос, мелкие белые зубы, прямой и изящный нос, 20И четкие брови, красиво подведенные карандашом.И тогда мысль внутри меня набирает полную силу, Говоря: "Будь осторожен, чтобы твой взгляд сейчас не оказался между ее губами, красными, как раскрытая роза, полными всего самого дорогого;   25И послушай ее милостивый ответ, Рожденный обитающим в ней мягким умом, Который из всего может извлечь более благородную половину.Посмотри, когда она смеется, насколько ее смех слаще всего остального.   30Таким образом, мой дух всегда признается, прикасаясь к ее устам; до сих пор я отдал бы все, что у меня есть, Только за то, чтобы услышать, как ее уста откровенно говорят: "Да".
  Я смотрю на ее белую легкую шею, так хорошо выступающую из плеч и выпяченной груди; И на ее круглый подбородок с ямочкой, который, несомненно, не могла бы создать никакая фантазия в мире.И затем, когда тоска становится все более словоохотливой, "Если бы это не было приятно сейчас", - продолжает моя мысль,   40"Запечатлеть этот поцелуй в твоих объятиях и целовать его до тех пор, пока не останется следа?"Затем настойчиво: "Веки твоего разума открываются тебе: если здесь видна такая красота, - что из того, что она скрывает?   45Только чудесное прохождение солнц и планет по видимым Небесам говорит нам, что там, за ними, находится Рай.Таким образом, если ты обратишь свой взор, то, несомненно, должен будешь заключить, 50Что все земные радости пребывают в ней".
  Я смотрю на большие руки, такие гибкие и округлые, - На кисти, которые тоже белые и розовые, - На длинные пальцы, сцепленные и переплетенные, Сверкающие кольцом, которое носит одна из них.   55Затем моя мысль шепчет: ‘Если бы твое тело было изранено этими руками, как это делают любящие женщины, во всех твоих жилах зародилась бы новая жизнь, о которой ты не смог бы найти слов, чтобы рассказать.Посмотрите, может ли какая-нибудь картина сравниться с ее простыми конечностями 60лет, каждая из которых соответствует форме и размеру или соответствует цвету ее ангела, как жемчужина.На первый взгляд, она нежная девушка, но когда это необходимо, в ней может проявиться презрение.Кроткая, застенчивая и во всем умеренная, 65Ее добродетель остается неизменной; В малейшем поступке которой выражается тот дар, "Который из всех благоговений делает ее самой достойной".
  Мягко, как павлин, ступает она или как Аист выпрямляется, становясь выше и статнее:   70Приятно видеть, как каждый член по-женски сладко шевелится."Открой свою душу, чтобы увидеть совершенную работу Бога" (моя мысль начинается заново) "и посмотри на нее, когда с какой-нибудь подругой, чрезвычайно красивой 75, Она наклоняется, сплетает руки и замыкается в игре.
  Как все меньшие огоньки исчезают, Когда солнце движется перед его ослепительным ликом, Так и эта леди ярче всех остальных.Как же ей не понравиться, если "я" Любви 80есть не что иное, как ее красота?Во всех ее поступках проступает какая-то красота; Все, что она любит делать, всегда соответствует единственной цели ее чести; И только из добрых дел она черпает надежду". 85
  Сонг, ты можешь с уверенностью сказать, не притворяясь, Что с тех пор, как была создана первая прекрасная женщина, Ни одна не имела большей власти над всеми сердцами, чем эта; Потому что в ней есть и 90Прелести, и истинное совершенство души: - И все же (горе мне!) отсутствует ли в ней жалость?
  FRANCO SACCHETTI
  ЕГО РАЗГОВОР С КАКИМИ - ТО КРЕСТЬЯНСКИМИ ДЕВУШКАМИ
  BALLATA
  ‘Вы, грациозные крестьянские девушки и горные девы, откуда возвращаетесь вы домой в этих вечерних сумерках?"Мы родом оттуда, где лес окаймляет холм; Наш дом - очень маленький коттедж, где мы по-прежнему живем с нашими отцом и матерью 5, и любим свою жизнь, и не хотим кочевать.Каждый вечер мы возвращаемся с поля и приводим с собой наших овец, которые паслись там. ’Где, скажи мне, находится деревня, в которой ты родился, Плоды которой так сладки?   10Вы кажетесь мне созданиями, достойными поклонения, таково сияние вашего лика.В твоей одежде нет ни золота, грубой на ощупь, ни серебра, и все же у тебя такой ангельский вид!"Я думаю, что ваши красавицы могли бы сильно пожаловаться 15На то, что их таким образом показывают над горами и лощинами; Потому что ни один город не является столь превосходным, но ваше пребывание в нем было почетным.Скажите по правде, вам нравится так бедно жить здесь, на склоне холма?   20
  ‘ Пусть лучше одной из нас, парди, понравится отстать От своего стада и отправиться на пастбище, Гораздо лучше, чем одной из вас отправиться в ваши занавешенные комнаты и танцевать.Мы не ищем ни богатства, ни золотого шанса   25Разве что множество цветов, чтобы вплести их в наши волосы".
  Баллада, если бы я был сейчас таким, каким был когда-то, я бы устроился пастухом на каком-нибудь холме И, никому не сказав, прошел бы мимо, куда пошли эти девушки, и последовал бы за ними по их желанию;   30И "Мэри" и "Мартин" мы бы все еще шептали, И я бы навсегда остался там, где они.
  В ПОГОЖИЙ ДЕНЬ
  ПОЙМАТЬ
  ‘Шевелитесь, девочки! нам нужно пробежаться: Послушайте, вы когда-нибудь видели такой погожий денек?Немедленно бросайте веретена.  И камни, и катушки, и шерсть:  Не будьте дураками, - 5На сегодня ваш спиннинг закончен.Вставай, вставай с тобой!’ Итак, один за другим, Они взялись за руки, ловят, кто может, Затем, распевая, распевая, они побежали к реке, Они побежали, они побежали 10К реке, к реке: И карусель доставляет их к мельнице над рекой.‘Миллер, миллер, миллер,   15Взвесьте мне эту даму и эту другую. Теперь спокойно!’Ты весишь сотню, А этот - две. ’Боже мой, ты действительно полнеешь!"   20‘ Ты, без сомнения, так думаешь, дорогая: у тебя упадок сил?‘Держите себя в руках, и я сдержу свое’. "Пойдемте, девочки" (‘О, спасибо вам, Миллер!’)"Мы поедем домой, когда вы пожелаете".   25Итак, когда мы пересекали холм, появился клоун в большом горе, крича: ‘Остановите вора! остановите вора!О, какой я негодяй!’- Ну, парень, вот и грохот!   30Ну, в чем дело? ’О Господи, о Господи, волк схватил моего ягненка!"Теперь, услышав это горестное слово, красавицы подошли и обняли меня, так что, если бы волк только показался, может быть, 35Я тоже поймал бы ягненка, который убежал ко мне.
  В ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ
  ПОЙМАТЬ
  Когда я в задумчивости прогуливался по небольшой роще, мимо меня проходили несколько девушек, собиравших цветы, и восхищенно говорили: "Посмотри сюда! посмотри туда!"‘А, вот и она!"’Что это?’Лилия, милая". И еще фиалки!"   5‘Далее за розами! О, милые питомцы, милые красавицы! О, мерзкий шип!Посмотри сюда, у меня вся рука разодрана!’‘ Что это там прыгает? Ой, не надо! это кузнечик!"Беги, беги, 10А вот и блюбеллы!’ О, как весело!‘Не так! Останови ее!’Да, сюда!‘ Тогда сорвите их!‘ О, я нашел грибы! О, смотрите сюда! О! "Будьте уверены, что в дальнейшем мы добудем дикий тимьян". 15
  ‘ О, мы задержимся здесь слишком надолго, собирается дождь!Сверкает молния, о, гремит гром!‘ О, интересно, мы услышим вечерний звон?"Почему это не nones, маленькая глупышка; И разве ты не слышишь соловьев, которые поют 20Улетай и умри‘Мне так смешно! Тише!’‘Почему, где? тогда в чем дело?’Ах! в том кусте!’И каждая девушка здесь стучит по нему, трясет и сотрясает, Пока из-за переполоха они не выдумывают огромную змею.‘О Господи! О я! Увы! Ах, я! увы!" - кричат они, а затем все бегут и снова кричат, А затем тяжелыми каплями обрушивается дождь.
  Каждая в испуге бежит на другую, Каждая пытается опередить других, плачет и летит, спотыкаясь, кувыркаясь, неправильно или верно; Одна ставит колено там, где должна быть нога; У одной руки и платье заляпаны грязью в мелкое месиво; И одну топчут двое или трое.То, что собирается, - это позволить упасть на дерево и вообще не подбирать.Венки из цветов разбросаны по земле; И все же, крича, суетясь без отдыха, Они бегают туда-сюда, круг за кругом, и Она думает, что ей повезло, кто бегает лучше всех.
  Я стоял совершенно неподвижно, чтобы иметь прекрасный обзор, И не замечал этого, пока не промок насквозь.
  АНОНИМ: ОБ ИСТИННОМ И ФАЛЬШИВОМ ПЕНИИ
  BALLATA
  Иногда маленькая дикая птичка у моих ушей очень четко поет свои собственные стихи.Другие поют громче, но я их не слышу.
  Ибо громко петь - значит плохо петь; Но даже по мягкой и низкой песне легко определить голос мастера-певца.  Немногие обладают этим, и все же сейчас все мастера, И каждый из них может исполнять то, что он называет своими балладами, канцонетами и мадригалами.Мир с мастерами настолько замкнут, что в нем больше нет места для учеников.
  Из ЧАСТИ II: Введение ДАНТЕ И ЕГО КРУГА в Новую жизнь
  Во вторую часть этого тома включены все стихотворения, которые я смог найти, которые, по-видимому, имели ценность как личные для круга друзей Данте и как иллюстрация их общения друг с другом. Те, кто знаком с итальянскими сборниками, из которых я почерпнул эти отрывки (многие из них самые малоизвестные), поймут, как много того, что на самом деле является разъяснением, здесь предпринято в отношении их перевода, расположения и заголовков: поскольку итальянские редакторы никогда еще не уделяли ни одному из них, за исключением, конечно, произведений Данте, такого внимания; но печатали и переиздавали их в беспорядочной и обескураживающей форме, из-за чего они могут служить лишь языковым тестам - мертвому материалу, с помощью которого составители словарей могут задушить язык. с обветшалыми словами. Появляясь сейчас, я полагаю, впервые в печати, хотя и в новой формулировке, от некогда живых авторов к таким живым читателям, каких они могут найти, они требуют некоторого предварительного уведомления.
  "Новая жизнь" (Автобиография или Аутопсихология юности Данте примерно до его двадцать седьмого года) уже хорошо известна многим в оригинале или по эссе и частичным или полным английским версиям. Следовательно, по всем статьям нет необходимости говорить о проделанной здесь работе гораздо больше, чем она говорит сама за себя. К его изысканной и интимной красоте примыкают личные особенности, которые возбуждают удивление и догадки, на которые лучше всего ответить словами, которые сама Беатриче вынуждена произнести в комедии: "Вопрос к цели", "nella sua vita nuova". Таким был тогда молодой Данте. Все, что казалось возможным сделать здесь для этой работы, - это перевести ее в настолько свободной и ясной форме, насколько это соответствовало точности ее смысла; освободить ее, насколько это было возможно, от примечаний и обременений; и впервые сопроводить ее теми стихотворениями из собственного лирического цикла Данте, которые имеют отношение к ее событиям, а также такими местными комментариями (так сказать), которые могли быть предоставлены трудами тех, с кем ее автор в то время был знаком. Следовательно, эти несколько страниц следует посвятить главным образом не Данте, о котором так много известно всем или о котором можно легко найти написанное, а различным другим членам его круга.
  Здесь, однако, можно отметить, насколько необходимо знание Новой жизни для полного понимания роли, которую сыграла Беатриче в Комедии. Более того, только внимательно изучая его самые ранние и тогда еще нераскрытые самообщения, мы можем предугадать всю горечь несправедливости, постигшую такую душу, как душа Данте, ее острое чувство покинутости или ее глубокое и ревнивое убежище в памяти. Прежде всего, именно здесь мы находим первые проявления той мудрости послушания, того естественного дыхания долга, которое впоследствии, в Комедии, вознесло могучий голос к предостережению и свидетельству. На протяжении всей Новой жизни ощущается напряжение, подобное первому затихающему шороху, который достигает слуха на каком-нибудь отдаленном лугу и подготавливает нас к созерцанию моря.
  Боккаччо в своей ‘Жизни Данте’ рассказывает нам, что впоследствии великий поэт стыдился этого произведения своей юности. Такое утверждение вряд ли согласуется с намеками на него, сделанными или подразумеваемыми в Комедии; но это правда, что Новая жизнь - это книга, которую могла создать только молодежь и которая должна оставаться священной главным образом для молодежи; каждому из которых образ Беатриче, не столько реалистичный, сколько привлекательный, покажется другом его собственного сердца. И это, пожалуй, не наименьшая его похвала. Обвинять его автора в женственности из-за чрезвычайной чувствительности, проявляемой этим повествованием о его любви, было бы явно несправедливо, поскольку мы обнаруживаем, что, хотя темой Новой жизни является только любовь, война уже входила в число переживаний автора в тот период, к которому она относится. В 1289 году, предшествовавшем смерти Беатриче, Данте служил с передовой кавалерией в великой битве при Кампальдино одиннадцатого июня, когда флорентийцы разгромили жителей Ареццо. Осенью следующего, 1290 года, когда из-за смерти Беатриче город, по его словам, "остался в одиночестве", он искал убежища от своего горя в действии и опасности, какое только мог найти: из Комедии ("Ад", С. xxi) мы узнаем, что он участвовал в войне, которую тогда вела Флоренция против Пизы, и присутствовал при сдаче Капроны. Он говорит, используя воспоминание, чтобы оживить описание, в своей замечательной манере:
  
  Я видел, как уходили войска из Капроны
  На условиях, напуганных таким образом, находясь на месте
  Таким образом они оказались рядом с врагами.
  (Перевод Кейли)
  
  Здесь следует сказать несколько слов о названии автобиографии Данте. Прилагательное Nuovo, нуова, или Новелло, новелла, буквально Новый, часто используется Данте и другими ранними писателями в смысле молодой. Это побудило некоторых редакторов Vita Nuova объяснить название как означающее Раннюю жизнь. В некоторых случаях я был бы рад принять это предположение, поскольку все является достижением, повышающим ясность для современного читателя; но, поразмыслив, я думаю, что более мистическое толкование слов, как Новая жизнь (в связи с тем отвращением к своему существу, которое Данте так подробно описывает как произошедшее одновременно с его первым взглядом на Беатриче), представляется основным и, следовательно, наиболее необходимым для перевода. Может быть, имелось в виду и то, и другое, но этого я передать не могу.
  (Здесь я должен рискнуть (чтобы освободить первую страницу моего перевода от длинного примечания) высказать предположение относительно значения самого загадочного отрывка во всей "Новой жизни" - того предложения в самом начале, которое гласит: "La gloriosa donna della mia mente, la quale fu chiamata da molti beatrice, я квалифицирую не сапеано че си чиамаре". К этому отрывку все комментаторы кажутся беспомощными, переворачивая его и иногда внося изменения, которых нет ни в одной древней рукописи произведения. Эти слова буквально означают: "Великолепная леди моего разума, которую многие называли Беатриче, не зная, как ее зовут’. Это создает очевидную трудность в том, что даму действительно звали Беатриче, и что Данте сам повсюду использует это имя. В тексте моей версии я использовал в качестве перевода один из различных компромиссов, который, казалось, придавал смыслу наибольшую красоту. Но мне приходит в голову, что менее иррациональный выход из затруднения, чем все, что я видел, возможно, можно найти, сравнив этот отрывок с концовкой сонета на странице 108 "Новой жизни", начинающейся словами "Я почувствовал, как зашевелился дух любви", в последней строке которого сонетная любовь утверждается, что имя Беатриче - Любовь. Данте, по-видимому, с некоторым удовольствием останавливался на этой фантазии, судя по тому, что сказано в более раннем сонете (стр. 84) о "Любви в ее надлежащей форме" (под которой, по-видимому, подразумевается Беатриче), склонившейся над мертвой женщиной. И именно в связи с сонетом, где имя Беатриче названо Любовью, Данте, словно желая показать нам, что Любовь, о которой он говорит, - это всего лишь его собственное чувство, вступает в спор о том, что Любовь по существу является всего лишь случайностью - другими словами, ‘Amore e il cor gentil son una cosa’. Эту гипотезу можно назвать экстравагантной; но "Новая жизнь" при ближайшем рассмотрении оказывается настолько полна запутанных и фантастических аналогий даже в простом расположении ее частей (гораздо больше, чем кажется при любом, кроме самого пристального изучения), что кажется допустимым предложить даже причудливое решение трудности, которая остается непокоренной.)
  "Новая жизнь" ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ (La Vita Nuova)
  В той части книги моей памяти, которую мало что можно прочесть, есть рубрика, гласящая: Начало новой жизни. ("Здесь начинается новая жизнь".) Под такой рубрикой я нахожу много написанного; и среди них слова, которые я намереваюсь скопировать в эту маленькую книжечку; если не все, то, по крайней мере, их содержание.
  Уже девять раз с момента моего рождения небеса света возвращались почти к одной и той же точке, что касается их собственного вращения, когда моим глазам впервые предстала великолепная Владычица моего разума; даже та, кого многие, сами не зная почему, называли Беатриче. (Имеется в виду значение этого имени: "Та, кто дарует благословение’. От Боккаччо мы узнаем, что эта первая встреча состоялась на майском празднике, устроенном в 1274 году Фолко Портинари, отцом Беатриче, который считался одним из главных граждан Флоренции: на этот праздник Данте сопровождал своего отца, Алигьеро Алигьери.) Она уже прожила в этой жизни так долго, что за это время звездное небо переместилось к восточной четверти на одну из двенадцати частей градуса; так что она явилась мне почти в начале своего девятого года, а я увидел ее почти в конце своего девятого года. В тот день ее платье было самого благородного цвета, приглушенного и красивого малинового, с поясом и украшениями, которые лучше всего соответствовали ее очень нежному возрасту. В этот момент я говорю совершенно искренне, что дух жизни, обитающий в самой тайной комнате сердца, начал дрожать так сильно, что малейшие импульсы моего тела сотрясались вместе с ним; и, дрожа, он произнес эти слова: Ecce deus fortior me, qui veniens dominabitur mihi. ("Вот божество, более сильное, чем я; которое, придя, будет править мной".) В этот момент одушевленный дух, обитающий в высоком зале, куда все чувства переносят свои восприятия, преисполнился удивления и, обращаясь более конкретно к духам глаз, произнес эти слова: Apparuit jam beatitudo vestra. ("Ваше блаженство теперь явлено вам".) В этот момент естественный дух, обитающий там, где мы питаемся, начал плакать, и в плаче произнес эти слова: Эй, скряга! quia frequenter lmpeditus ero deinceps. (‘Увы! как часто с этого времени меня будут беспокоить!")
  Я говорю, что с того времени Любовь полностью овладела моей душой; которая была немедленно отдана ему, и с такой надежной и неоспоримой властью (благодаря сильному воображению), что мне ничего не оставалось, как постоянно выполнять все его приказы. Он часто повелевал мне поискать, не увижу ли я этого младшего из Ангелов: вот почему я в детстве часто отправлялся на ее поиски и находил ее такой благородной и достойной похвалы, что, несомненно, о ней можно было бы сказать словами поэта Гомера: ”Она казалась дочерью не смертного человека, но Бога". И хотя ее образ, который всегда был со мной, был ликованием Любви, способным покорить меня, он все же обладал настолько совершенными качествами, что никогда не позволял мне быть побежденным Любовью без верного совета разума, всякий раз, когда такой совет был полезен, его следовало выслушать. Но, видя, что, если бы я слишком много размышлял о страстях и деяниях столь ранней юности, мои слова могли бы быть сочтены чем-то невероятным, я поэтому отложу их в сторону; и, пропуская многие вещи, которые могут быть поняты по их образцу, я перейду к тем, которые запечатлелись в моей памяти с большей отчетливостью.
  По прошествии стольких дней, когда исполнилось ровно девять лет с момента описанного выше явления этого милостивейшего существа, в последний из тех дней случилось так, что та же самая чудесная леди явилась мне, одетая во все белоснежное, между двумя благородными дамами старше ее. И, проходя по улице, она обратила свой взор туда, где я стоял в сильном смущении; и благодаря своей невыразимой вежливости, которая теперь отмечена в Великом Цикле, она приветствовала меня с такой добродетельной осанкой, что мне показалось, что я тогда и там узрел самые пределы блаженства. Час ее самого сладостного приветствия, несомненно, был девятым в тот день; и поскольку это был первый раз, когда какие-либо слова от нее достигли моих ушей, я пришел в такую сладость, что расстался с ними как опьяненный. И, удалившись в одиночество моей собственной комнаты, я стал размышлять об этой в высшей степени учтивой леди, думая о которой, я погрузился в приятный сон, во время которого мне было представлено чудесное видение: ибо в моей комнате, казалось, был туман огненного цвета, в котором я различил фигуру лорда, ужасного для тех, кто смотрел на него, но который, казалось, при этом внутренне радовался тому, что это было чудо. Говоря, он сказал много вещей, из которых я смог понять лишь немногие; и из них вот что: Ego dominas tuns. Мне показалось, что в его объятиях спит человек, прикрытый только тканью кровавого цвета; приглядевшись повнимательнее, я понял, что это была дама приветствия, которая накануне соизволила поприветствовать меня. И тот, кто держал ее, держал также в своей руке что-то, что горело в огне; и он сказал мне: Посмотри на себя. Но когда он побыл со мной немного, я подумал, что он решил разбудить ее, которая спала; после чего он заставил ее съесть то, что пылало у него в руке; и она съела, как человек испуганный. Затем, выждав еще немного, вся его радость превратилась в самый горький плач; и когда он заплакал, он заключил леди в свои объятия, и мне показалось, что он вознесся с ней на небеса; при этом на меня снизошла такая великая тоска, что мой легкий сон не выдержал и был внезапно прерван. И сразу же, поразмыслив, я понял, что час, в который мне было явлено это видение, был четвертым часом (то есть первым из девяти последних часов) ночи.
  Затем, размышляя о том, что я видел, я предложил рассказать то же самое многим поэтам, которые были знамениты в те дни: и поскольку я сам в какой-то степени владел искусством вести рифмованные беседы, я решил написать сонет, в котором, поприветствовав всех, кто подвержен Любви, и умоляя их разъяснить мое видение, я напишу им то, что я видел во сне. И сонет, который я сочинил, был таким:
  
  Каждому сердцу, которое трогает сладкая боль,
  И к которому теперь можно привести эти слова
  За правдивую интерпретацию и добрую мысль,
  Приветствуйте нас во имя нашего Господа, которое есть Любовь.
  О тех долгих часах, когда звезды наверху
  Проснись и продолжай нести вахту, третий был почти нулевым
  Когда Любовь была показана мне с такими ужасами, чреватыми
  О чем нельзя говорить небрежно.
  Ему, похоже, понравился бы тот, кто полон радости и имел
  Мое сердце в его руке, на его предплечье
  Миледи, завернувшись в мантию, спала;
  Которую (разбудив ее) он тут же сделал
  Чтобы съесть это сердце; она съела, словно опасаясь причинить вред.
  Затем он вышел; и по пути он плакал.
  
  Этот сонет разделен на две части. В первой части я приветствую и прошу ответа; во второй я указываю, на что нужно ответить. Вторая часть начинается здесь: ‘О тех долгих часах".
  На этот сонет я получил много ответов, выражающих множество различных мнений; из них одно было прислано тем, кого я теперь называю первым среди моих друзей; и начиналось оно так: ‘По моему разумению, ты узрел все стоящее”. И действительно, именно тогда, когда он узнал, что я был тем, кто прислал ему эти стихи, началась наша дружба. Но истинный смысл этого видения тогда не был понят никем, хотя теперь он очевиден наименее искушенному.
  С той ночи естественные функции моего тела начали нарушаться, ибо я был полностью поглощен мыслями об этом милостивейшем создании; в результате чего за короткое время я стал таким слабым и истощенным, что многим моим друзьям было неприятно смотреть на меня; в то время как другие, движимые злобой, отправились выяснять, что именно я хотел скрыть. Посему я (понимая суть их недобрых вопросов), по воле Любви, которая направляла меня согласно советам разума, рассказал им, что это была сама Любовь, которая так обошлась со мной; и я сказал так, потому что это было так ясно видно по моему лицу, что не было больше никаких средств скрыть это. Но когда они продолжили спрашивать: ‘И с чьей помощью Любовь сделала это?’ Я смотрел в их лица, улыбаясь, и не сказал ни слова в ответ.
  И вот настал день, когда это милостивейшее создание сидело там, где должны были звучать слова о Царице Славы; и я был в месте, откуда мои глаза могли созерцать их блаженство; а между ней и мной, на прямой линии, сидела другая дама приятной наружности; она много раз оглядывалась на меня, удивляясь моему пристальному взгляду, который, казалось, был направлен на ее. И многие заметили, что она выглядела именно так; так что, уходя оттуда, я услышал, как мне вслед прошептали: "Посмотри, к какому проходу привела его такая дама’; и, говоря это, они назвали ту, которая была чем-то средним между нежнейшей Беатриче и моими глазами. Поэтому я успокоился и понял, что в тот день моя тайна не стала явной. Тогда мне сразу же пришло в голову, что я мог бы использовать эту леди как ширму для раскрытия правды: и я так хорошо сыграл свою роль, что большинство из тех, кто до сих пор наблюдал за мной и удивлялся мне, теперь вообразили, что раскусили меня. С ее помощью я хранил свою тайну в тайне, пока не прошло несколько лет; и для моей большей безопасности я даже сочинил несколько стихотворений в ее честь; о чем я напишу здесь лишь то, что касается нежнейшей Беатриче, а это совсем немного. Более того, примерно в то же время, когда эта леди была ширмой для такой большой любви с моей стороны, я принял решение записать имя этого милостивейшего создания вместе со многими другими женскими именами, и особенно с ее, о которой я говорил. И с этой целью я собрал имена шестидесяти самых красивых дам в том городе, куда Бог поместил мою собственную супругу; и эти имена я представил в послании в форме послания, которое я не собираюсь здесь транскрибировать. Мне также не следовало бы ничего говорить по этому поводу, если бы я не хотел обратить внимание на одну странную вещь, а именно: составив список, я обнаружил, что имя миледи будет стоять не иначе как на девятом месте по порядку среди имен этих дам.
  И вот случилось так, что с той, с помощью которой я так долго скрывал свое желание, ей пришлось покинуть город, о котором я говорю, и отправиться в далекое путешествие; а потому я, будучи крайне озадачен потерей столь превосходной защиты, столкнулся с большими трудностями, чем даже я мог раньше предположить. И подумав, что, если бы я не говорил несколько скорбно о ее отъезде, моя прежняя подделка была бы замечена быстрее, я решил сочинить по этому поводу скорбный сонет, который я напишу здесь, потому что в нем есть определенные слова, непосредственной причиной которых была моя госпожа, что будет ясно тому, кто понимает. (Следует заметить, что это стихотворение не является тем, что мы сейчас называем сонетом. Его структура, однако, аналогична структуре сонета, состоящего из двух секстетов, за которыми следуют два четверостишия, вместо двух четверостиший, за которыми следуют два триплета. Данте применяет термин "сонет" к обеим этим формам композиции, и ни к какой другой.) И сонет был такой: -
  
  Все вы, кто проходит по протоптанному пути Любви,
  Остановитесь ненадолго и скажите
  Если будет какое-нибудь горе, подобное моему:
  Я молю вас, чтобы вы выслушали меня на короткое время
  Терпеливо, если в моем случае
  Не будь жалким чудом и знамением.
  Любовь (конечно, никогда, с моей никчемной стороны,
  Но от своего великого сердца,)
  Даровал мне жизнь такую спокойную и сладкую
  Этот вопрос я часто слышал от людей, когда уходил
  Что означала такая великая радость: -
  Они говорили об этом у меня за спиной на улице.
  Но теперь от этой бесстрашной осанки не осталось и следа
  Который вместе с накопленным богатством Любви был дан мне;
  Пока я не вырасту
  Настолько беден, что мне страшно об этом думать.
  И таким образом получается, что я, будучи подобен единому целому
  Кто стыдится и скрывает свою бедность,
  Не кажущийся полным ликования,
  И пусть мое сердце внутри мучается и стонет.
  
  Это стихотворение состоит из двух основных частей; ибо в первой я хочу призвать Верующих в Любовь словами Пророка Иеремии, "О, вос омнес кви транзитис по пути, присутствуйте и видете, что вы испытываете боль, но не испытываете боль по мне", и молить их остаться и услышать меня. Во втором я рассказываю, куда привела меня Любовь, со значением, отличным от того, о котором говорится в последней части стихотворения, и я говорю, что я потерял. Вторая часть начинается здесь: ‘Любовь (конечно, никогда).
  Через некоторое время после ухода этой дамы Повелителю Ангелов было угодно призвать во славу Свою девушку, молодую и кроткую, которая была очень хороша в городе, о котором я говорю: и я увидел ее тело, лежащее без души среди многих дам, которые жалобно рыдали. После чего, вспомнив, что я видел ее в обществе прекрасной Беатриче, я не смог удержаться от нескольких слез; и, рыдая, я задумал сказать кое-что о ее смерти в знак того, что видел ее когда-то с моей госпожой; об этом я говорил в конце стихов, которые я пишу по этому поводу, как увидит тот, кто понимает. И я написал два сонета, которые таковы:
  Я
  Плачьте, Влюбленные, плачет сама Любовь Ситхов,
  И сит, причина для плача так велика;
  Когда сейчас так много дам такого сословия
  Достойно, покажите их глазами такую глубокую скорбь:
  Для Смерти этот мужлан погрузился в свой свинцовый сон
  Над девицей, которая в последнее время была прекрасна, Порча всей нашей земли должна праздноваться, -
  Да, все, кроме добродетели, которую хранит душа.
  Теперь послушайте, какая Любовь оказала ей честь.
  Я сам видел его в надлежащем виде
  Склонившись над неподвижными милыми мертвецами,
  И часто взирающий на Небо; ибо там
  Сейчас сидит душа, которая при ее жизни была теплой
  Пребывал с радостной красотой, которая исчезла.
  
  Этот первый сонет разделен на три части. В первом я призываю и умоляю Верующих в Любовь плакать; и я говорю, что их Господь плачет, и что они, услышав причину, по которой он плачет, будут более склонны слушать меня. Во втором я излагаю эту причину. В третьем я говорю о чести, оказанной Любовью этой Даме. Вторая часть начинается здесь: ‘Когда сейчас так много дам’; третья здесь: ‘Теперь слушайте’.
  II
  Смерть, всегда жестокая, главный враг Жалости,
  Мать, которая принесла горе,
  Безжалостный приговор, не подлежащий обжалованию!
  С тех пор, как ты один заставил мое сердце чувствовать
  Эта печаль и неблагополучие,
  Мой язык упрекает тебя без утайки.
  А теперь (ибо я должен избавить твое имя от руфи)
  Мне подобает говорить правду
  Касаясь твоей жестокости и нечестия:
  Не то чтобы они были неизвестны, но, тем не менее,
  Я бы придал ненависти больше напряжения
  С теми, кто питается любовью в полном согласии.
  
  Из этого мира ты изгнала вежливость И добродетель, высоко ценимые в женственности; И из веселого настроения юности совершенно исчезла прелестная легкость - из тебя.
  О ком я сейчас скорблю, никто не узнает от меня, кроме как по мере воздаваемых мне похвал.
  Тот, кто не заслуживает Рая, может никогда не надеяться на ее общество.
  Это стихотворение разделено на четыре части. В первой я обращаюсь к Смерти некоторыми ее собственными именами. Во втором, разговаривая с ней, я объясняю причину, по которой я решился осудить ее. В третьем я ругаю ее. В четвертом я обращаюсь, чтобы поговорить с человеком, не имеющим определения, хотя и определенным в моей собственной концепции. Вторая часть начинается здесь: "С тех пор, как ты один"; третья здесь: "И теперь (ибо я должен)"; четвертая здесь: "Кто не заслуживает".
  Через несколько дней после смерти этой дамы мне представился случай покинуть город, о котором я говорю, и отправиться туда, где жила та, кто прежде была моей защитой; хотя конец моего путешествия был не совсем так далек. И несмотря на то, что я был явно в компании многих, путешествие было настолько утомительным, что я едва успел вздохнуть, чтобы облегчить тяжесть своего сердца; видя, что, уходя, я оставил свое блаженство позади. А потому было так, что тот, кто правил мной благодаря моей нежнейшей госпоже, предстал перед моим взором в легкой одежде путешественника грубого покроя. Он показался мне встревоженным и все время смотрел в землю; за исключением того, что иногда его взгляд был обращен к реке, которая была чистой и быстрой и протекала по тропинке, по которой я шел. И тогда я подумал, что Любовь позвала меня и сказала мне эти слова: ‘Я пришел от той леди, которая так долго была твоим поручителем; что касается возвращения которой, я знаю, что этого может и не быть. А потому я взял то сердце, которое заставил тебя оставить ей, и передай его другой леди, которая, какой бы она ни была, будет твоим поручителем’; (и когда он назвал ее, я хорошо ее узнала.) ‘И из тех слов, что я сказал, если ты произнесешь что-нибудь еще, пусть это будет так, чтобы никто не понял, что твоя любовь к ней была притворной, которую ты теперь должен изображать к другой’. И когда он сказал это, все мои фантазии внезапно исчезли, ибо мне показалось, что Любовь стала частью меня самого; так что, как бы изменившись в моем облике, я ехал, полный раздумий, весь тот день и тяжело вздыхая. И вот, когда день закончился, я написал этот сонет:
  
  День назад, когда я угрюмо ехал верхом
  На определенном пути, который мне не нравился,
  Я встретил Любовь на полпути, пока воздух был горячим,
  Одет легко, как мог бы быть одет путник.
  И судя по тому, как он развеселился, мне показалось, что он
  Как человек, потерявший власть, которую он приобрел;
  Приближение ко мне наполняет меня печальными мыслями,
  Склоняет голову так, чтобы никто не видел.
  Затем, когда я уходил, он позвал меня по имени,
  Говоря: "Я путешествую с тех пор, как утро было пасмурным
  Оттуда, где Я создал твое сердце, которое теперь
  Мне нужно родить ребенка другой даме.
  Благодаря чему в меня так много перешло от него
  Что он ушел, и я не понимаю, как.
  
  Этот сонет состоит из трех частей. В первой части я рассказываю о том, как я встретила Любовь, и о его аспекте. Во втором я рассказываю, что он сказал мне, хотя и не полностью, из-за страха, что я раскрою свою тайну. В третьем я рассказываю, как он исчез. Вторая часть начинается здесь: "Тогда, когда я уходил’; третья здесь: ‘С таким-то количеством".
  Вернувшись, я отправился на поиски той леди, которую назвал мне мой хозяин, пока я со вздохом путешествовал. И поскольку я хотел бы быть кратким, я сейчас расскажу, что вскоре я сделал ее своим поручителем, причем таким образом, что многие говорили об этом в выражениях, едва ли вежливых; из-за чего у меня часто было много беспокойных часов. И из-за этого случилось (а именно: из-за этого ложного и злого слуха, который, казалось, неправильно оценил мой порок), что та, кто была разрушительницей всего зла и царицей всего добра, придя туда, где был я, отказала мне в самом сладком приветствии, в котором только и было мое блаженство.
  И здесь мне уместно немного отступить от данного вопроса, чтобы можно было правильно понять, какой исключительной добродетелью было ее приветствие мне. С этой целью я говорю, что когда она появлялась в каком-либо месте, мне казалось, в надежде на ее прекрасное приветствие, что больше не было ни одного человека, моего врага; и такая теплота милосердия охватывала меня, что, несомненно, в тот момент я простил бы любого, кто причинил мне обиду; и если бы кто-нибудь тогда спросил меня о чем-либо, я мог бы только сказать ему ‘Люблю’ с выражением лица, облаченным в смирение. И в тот момент, когда она приготовилась поприветствовать меня, дух Любви, уничтожив все другие восприятия, высунул слабый дух из моих глаз, сказав: ‘Окажи почтение своей госпоже", и занял их место, чтобы повиноваться: так что тот, кто хотел, мог бы тогда узреть Любовь, увидев, как дрожат веки моих глаз. И когда эта нежнейшая леди произнесла свое приветствие, Любовь, столь далекая от того, чтобы быть посредником, омрачающим мое невыносимое блаженство, затем породила во мне такую всепоглощающую сладость, что мое тело, будучи полностью подчинено ей, оставалось много раз беспомощным и пассивным. Этим самым становится очевидным, что только в ее приветствии было для меня какое-то блаженство, которое тогда очень часто выходило за пределы моего терпения.
  И теперь, возобновляя свою речь, я продолжу рассказывать, что, когда в первый раз мне было отказано в этом блаженстве, мною овладело такое горе, что, разлучившись с другими, я удалился в уединенное место, чтобы омыть землю самыми горькими слезами; и когда от этого жара рыданий мне стало несколько легче, я удалился в свою комнату, где мог оплакивать себя неуслышанным. И там, помолившись Госпоже Всемилостивой и сказав также: ‘О Любовь, помоги рабу твоему’, я внезапно уснул, как избитый плачущий ребенок. И во сне, ближе к середине его, мне показалось, что я вижу в комнате сидящего рядом со мной юношу в очень белой одежде, который не сводил с меня глаз в глубокой задумчивости. И когда он некоторое время пристально смотрел на меня, мне показалось, что он вздохнул и обратился ко мне со следующими словами: "Fili mi, tempus est ut prxtermittantur simulata nostra". ("Сын мой, нам пора отбросить наше притворство".) И вслед за этим мне показалось, что я узнал его; ибо голос был тот же самый, которым он говорил в другие разы в моем сне. Затем, взглянув на него, я увидел, что он жалобно плачет и, казалось, ждет, когда я заговорю. Поэтому, набравшись храбрости, я начал так: ‘Почему ты плачешь, Обладатель всей чести?’ И он ответил мне: "Ego tanquam centrum circuit, cui simili modo se habent circumferentue partes: tu autem non sic". (‘Я подобен центру круга, к которому все части окружности имеют равное отношение; но с тобой это не так’. ) И, размышляя над его словами, они показались мне неясными; так что, снова заставив себя заговорить, я спросил его: ‘Что это, Учитель, что ты говоришь так мрачно?’ На что он ответил на вульгарном языке: ‘Не требуй больше, чем может быть тебе полезно’. После чего я начал рассуждать с ним о ее приветствии, в котором она отказала мне; и когда я спросил его о причине, он сказал такие слова: "Наша Беатриче услышала от определенных лиц, что леди, которую я назвал тебе, когда ты был полон вздохов, сильно обеспокоена твоими просьбами; и поэтому это милостивейшее создание, которое является врагом всякого беспокойства, опасаясь такого беспокойства, отказалось приветствовать тебя. По этой причине (хотя, по правде говоря, твоя тайна должна была стать известна ей из-за фамильярного наблюдения) я желаю, чтобы ты сочинил некоторые вещи в рифму, в которых ты расскажешь, какую сильную власть я приобрел над тобой через нее; и как ты принадлежал ей даже с детства. Также призови того, кто знает эти вещи, засвидетельствовать их, приказав ему поговорить с ней об этом; что я, кто есть он, сделаю охотно. И таким образом она узнает о твоем желании; зная это, она также поймет, что были обмануты те, кто говорил ей о тебе. И напиши все это так, чтобы скорее казалось, что это сказано третьим лицом, а не тобой непосредственно ей, что вряд ли уместно. После этого пошлите их, не без меня, туда, где у нее может быть возможность их услышать; но пусть они будут снабжены приятной музыкой, под которую я перейду, когда понадобится". С этими словами он ушел, и мой сон был нарушен.
  После чего, вспомнив себя, я понял, что видел это видение в девятом часу дня; и я решил, что перед тем, как покинуть свою комнату, я сочинил песенку в соответствии со словами, сказанными моим учителем. И вот песенка, которую я сочинил:-
  
  Песня, моя воля в том, чтобы ты действительно искала Любовь,
  И иди с ним туда, где моя дорогая леди;
  Таково мое дело, которое согласуется с твоими гармониями
  Умоляйте, его лучшая речь может дорого обойтись.
  Ты уходишь, моя Песня, в таком учтивом виде,
  Что даже без сопровождения
  Ты можешь положиться на себя где угодно.
  И все же, если бы ты обрел спокойный разум,
  Первое обращение к Любви
  Твои шаги; чья помощь, возможно, была бы неуместна:
  Видя, что та, к кому ты обращаешься с молитвой
  Это, как я думаю, недоброжелательно по отношению ко мне,
  И что если Любовь не сопутствует тебе,
  Возможно, у тебя найдется, о чем рассказать мне.
  С милым акцентом, когда ты подходишь к ней,
  Начни ты с этих слов,
  Сначала возжелав милостивой аудиенции:
  "Тот, кто послал меня своим посланником,
  Леди, столько записей,
  И ты только потерпи его, в его защиту.
  Любовь, которая идет со мной, благодаря твоему влиянию
  Может заставить этого человека поступать так, как ему заблагорассудится:
  А потому, если этот недостаток есть или только кажется
  Постигни же, ибо сердце его не может тронуться".
  Скажи ей также: "Леди, его бедное сердце
  Так утверждается в вере
  Что все его мысли только о том, чтобы служить тебе:
  Он рано стал твоим и не мог свернуть в сторону.
  Тогда, если она колеблется,
  Попроси ее спросить о Любви, кто знает, может быть, так оно и есть.
  И, в конце концов, скромно попроси ее
  Чтобы простить такую дерзость: говорю тоже: -
  - Если ты считаешь, что его смерть причитается тебе по заслугам,
  Все будет так, как подобает".
  Тогда молись Владыке всей руфи,
  Прежде чем ты оставишь ее там,
  Чтобы он поддержал мое дело и хорошо защищал его.
  "В гердоне моих сладких рифм и моей правды"
  (Умоляет его) "Останься с ней;
  Да не ослабеет надежда твоего бедного слуги;
  И если твои мольбы возобладают над ней,
  Пусть она посмотрит на него и даст ему покой".
  Нежная моя песня, если тебе она покажется хорошей,
  Сделай это: так будут твоими поклонение и любовь.
  
  Эта песенка разделена на три части. В первом случае я говорю ему, куда идти, и я поощряю его, чтобы он мог идти более уверенно, и я говорю ему, к чьей компании присоединиться, если он хочет идти с уверенностью и без какой-либо опасности. Во втором я говорю то, что должно быть изложено в песне. В третьем я разрешаю ей начинаться, когда ей заблагорассудится, рекомендуя следовать своим курсом в руки Фортуны. Вторая часть начинается здесь, "Со сладким акцентом"; третья здесь, ‘Нежная моя песня’. Кто-то может возразить мне и сказать, что они не понимают, к кому я обращаюсь во втором лице, поскольку песенка - это всего лишь те самые слова, которые я произношу. И поэтому я говорю, что это сомнение я намерен разрешить и прояснить в самой этой небольшой книге, в более сложном отрывке, а затем пусть поймет тот, кто сейчас сомневается или будет сейчас противоречить вышесказанному.
  После этого видения, которое я записал, и после того, как я написал те слова, которые продиктовала мне Любовь, меня начали преследовать многочисленные и разнообразные мысли, каждая из которых сильно искушала меня; и особенно, среди них были четыре, которые не давали мне покоя. Первое было таким: ‘Несомненно, господство Любви хорошо, поскольку оно отвлекает ум от всех низменных вещей’. Второе было таким: ”Несомненно, господство Любви - зло; видя, что чем больше почтения оказывают ему его слуги, тем более тяжкими и болезненными являются муки, которыми он их мучает". Третье было таким: "Имя Любви так сладко на слух, что казалось бы невозможным, чтобы его воздействие было иным, чем сладким; видя, что имя должно быть похоже на названную вещь: как написано: Nomina sunt consequentia rerum ". И четвертое было таким: "Леди, которую Любовь избрала управлять ты не похожа на других дам, чьи сердца легко растрогать.
  И каждая из этих мыслей так сильно преследовала меня, что! Я был подобен тому, кто сомневается, какой путь выбрать, и, желая идти, не идет. И если я вздумал поискать какую-нибудь точку, в которой все эти пути могли бы встретиться, я нашел только один способ, и это меня раздражало, а именно: призвать к Состраданию и вверить себя ей. И именно тогда, почувствовав желание написать что-нибудь об этом в рифму, я написал этот сонет:
  
  Все мои мысли всегда говорят мне о Любви,
  Пока нет между собой такой разницы
  Что, пока кто-то склоняет меня перед разумом и здравым смыслом,
  Второй говорит: "Иди, посмотри наверх";
  Третий, надеющийся, доставляет мне достаточно радости;
  И с последними приходят слезы, я сам не знаю откуда:
  Все они жаждут жалости в мучительном ожидании,
  Трепещущий от страхов, известных сердцу.
  И таким образом, будучи совершенно неуверенным, какой путь избрать,
  Желая заговорить, я не знаю, что сказать,
  И потеряться в любовных странствиях:
  До тех пор, пока (я не заключу мир со всеми ними),
  Моему врагу я должен помолиться,
  Миледи Сострадающая, за помощь, которую она приносит.
  
  Этот сонет можно разделить на четыре части. В первой я говорю и утверждаю, что все мои мысли касаются Любви. Во втором я говорю, что они разнообразны, и описываю их разнообразие. В третьем я говорю, в чем все они, по-видимому, сходятся. В-четвертых, я говорю, что, желая говорить о Любви, я не знаю, из какой из этих мыслей почерпнуть свой аргумент; и что если я захочу почерпнуть его из всех, мне придется воззвать к моему врагу, миледи Жалости. ‘Леди", - говорю я таким презрительным тоном. Второе начинается здесь, "Все же имеют между собой"; третье: "Все тогда жаждали"; четвертое: "И таким образом".
  После этой борьбы со многими мыслями случилось так, что однажды моя милостивая госпожа была на собрании дам в определенном месте; на которое меня привел мой друг; он думал доставить мне большое удовольствие, показав красоту стольких женщин. Затем, едва зная, куда он ведет меня, но доверяя ему (который все же вел своего друга к последней грани жизни), задал вопрос: ‘С какой целью мы пришли к этим дамам?’ и он ответил: ‘С целью достойного служения им’. И они собрались вокруг знатной женщины, которая в тот день выходила замуж; по обычаю города, они должны были составить ей компанию, когда она впервые сядет за стол в доме своего мужа. Поэтому я, как было угодно моему другу, решил остаться с ним и оказать честь этим дамам.
  Но как только я принял такое решение, я начал чувствовать слабость и пульсацию в левом боку, которые вскоре охватили все мое тело. После чего, помню, я незаметно прислонился спиной к картине, украшавшей стены этого дома; и, опасаясь, как бы они не заметили моего трепета, я поднял глаза, чтобы посмотреть на этих дам, и тогда впервые заметил среди них превосходную Беатриче. И когда я увидел ее, все мои чувства были подавлены великой властью, которую обрела Любовь, оказавшись так близко к этому милостивому существу, что во мне не осталось ничего, кроме духов зрения; и даже они остались изгнанными из своих собственных инструментов, потому что Любовь вошла в это их почетное место, чтобы он мог лучше видеть ее. И хотя я был другим, чем вначале, я скорбел о духах, изгнанных таким образом, которые продолжали горько причитать, говоря: ‘Если бы он таким образом не выгнал нас, мы также узрели бы чудо этой леди’. Из-за этого многие ее друзья, заметив мое замешательство, начали удивляться; и вместе с ней самой они продолжали перешептываться обо мне и насмехаться надо мной. После чего мой друг, который не знал, что и вообразить, взял меня за руки и, вытащив из их среды, потребовал рассказать, что меня беспокоит. Затем, сначала немного успокоив себя, пока ко мне не вернулось восприятие, я ответил своему другу: "Несомненно, теперь я ступил на ту грань жизни, дальше которой не должен переходить тот, кто хочет вернуться".
  (Трудно не связать агонию Данте на этом свадебном пиру с нашим знанием того, что на двадцать первом году жизни Беатриче была выдана замуж за Симона де Барди. То, что она сама была невестой в этом случае, может показаться невероятным из-за того, что об этом никоим образом не говорилось: но, с другой стороны, молчание Данте на протяжении всей Новой жизни относительно ее брака (который, должно быть, принес глубокую печаль даже его идеальной любви) настолько поразительно, что мы могли бы почти прийти к выводу, что этот отрывок - единственный намек на это, который он счел нужным дать.)
  Потом, оставив его, я вернулась в комнату, где плакала раньше; и снова, плача и стыдясь, сказала: ‘Если бы эта леди только знала о моем состоянии, я не думаю, что она стала бы так насмехаться надо мной; более того, я уверена, что ей нужно было бы почувствовать хоть какую-то жалость’. И, рыдая, я решил написать определенные слова, в которых, обращаясь к ней, я обозначил бы причину своего увечья, а также рассказал бы ей, откуда я знал, что она об этом не знает; и я был уверен, что если бы это стало известно, это вызвало бы у других жалость. И тогда, надеясь, что, может быть, это дойдет до ее слуха, я написал этот сонет.
  
  Даже когда другие насмехаются, ты насмехаешься надо мной;
  Не вижу снов, благородная леди, откуда это
  Что я поражаюсь странным видениям, Видя твое лицо, на которое так приятно смотреть:
  Ибо иначе сострадание не постигло бы тебя
  Огорчать мое сердце такими жестокими насмешками, как эти.
  Lo! Любовь, когда ты присутствуешь, расслабляется,
  И так мощно несет свое господство,
  Что все мои беспокойные чувства он выплескивает наружу,
  Некоторых жестоко мучая, а некоторых убивая,
  Пока не останется никого, кроме него, и у него не будет свободного выгула
  Смотреть на тебя. От этого мое лицо меняется
  В чужую; пока я стою совершенно онемевший,
  И слышу, как мои чувства шумят в их разгроме.
  
  Этот сонет я не делю на части, потому что разделение делается только для того, чтобы раскрыть смысл разделяемой вещи: и это, как достаточно очевидно из приведенных причин, не нуждается в разделении. Верно то, что среди слов, которыми показан повод для этого сонета, можно найти сомнительные слова; а именно, когда я говорю, что Любовь убивает весь мой дух, но что визуальное остается в жизни, только вне их собственных инструментов. И эту трудность невозможно разрешить никому, кто не является в равной степени подданным Любви; и для тех, кто является таковым, очевидно то, что прояснило бы сомнительные слова. И поэтому с моей стороны было бы нехорошо излагать эту трудность, поскольку мои рассуждения были бы либо бесплодными, либо излишними.
  Через некоторое время после этого странного уродства мной овладела сильная концепция, которая покидала меня очень редко, а затем быстро возвращалась. И это было так: ‘Видя, что ты подвергаешься такому презрению в обществе этой леди, зачем ты стремишься увидеть ее? Если бы она спросила тебя об этом, что бы ты мог ей ответить? да, даже если бы ты был хозяином всех своих способностей и никоим образом не препятствовал ответу.’ На что в ответ прозвучала другая, очень скромная мысль: ‘Если бы я был хозяином всех своих способностей и мне никоим образом не мешали бы ответить, я бы сказал ей, что как только я представляю себе ее изумительную красоту, мной овладевает желание увидеть ее, которое настолько велико, что оно убивает и уничтожает в моей памяти все то, что могло бы противостоять этому "; и именно поэтому великой муки, которую я перенес из-за этого, все же недостаточно, чтобы удержать меня от стремления увидеть ее ’. И тогда, из-за этих мыслей, я решил написать кое-что, в чем, извинившись, я должен был бы рассказать ей о том, что я чувствовал в ее присутствии. После чего я написал этот сонет:
  
  Эти мысли обрываются в моей памяти,
  Ты прелестная Радость, когда я вижу твое лицо;
  Когда ты рядом со мной, Любовь заполняет пространство,
  Часто повторяя: "Если смерть раздражает тебя, беги".
  Воистину, на моем лице отражается цвет моего сердца,
  Который, теряя сознание, ищет любое место, где можно было бы прислониться;
  Пока, в пьяном ужасе позора,
  Кажется, что сами камни кричат: "Умри!"
  Это был бы тяжкий грех, если бы человек не
  Тогда постарайся утешить мой сбитый с толку разум
  (Хотя и с простой жалостью)
  За великую муку , причиненную твоим презрением
  В мертвом взгляде почти ослепших глаз,
  Которые смотрят на смерть как на нечто благословенное.
  
  Этот сонет разделен на две части. В первой я рассказываю о причине, по которой я воздерживаюсь от посещения этой дамы. Во втором я рассказываю, что происходит со мной, когда я прихожу к ней; и эта часть начинается здесь: ‘Когда ты рядом’. А также эта вторая часть делится на пять отдельных утверждений. Ибо в первом я говорю то, что говорит мне Любовь, побуждаемая Разумом, когда я нахожусь рядом с дамой. Во втором я описываю состояние своего сердца на примере лица. В третьем я говорю, что все основания для доверия подводят меня. В четвертом я говорю, что грешит тот, кто не проявляет ко мне жалости, что дало бы мне некоторое утешение. В последнем я говорю, почему люди должны проявлять жалость, а именно, из-за жалостливого взгляда, который появляется в моих глазах; этот жалостливый взгляд уничтожен, то есть не виден другим, из-за насмешек этой леди, которая привлекает к подобным действиям тех, кто, возможно, увидит эту жалость. Вторая часть начинается здесь: ‘У меня на лице написано"; третья: "До тех пор, пока в пьяном ужасе’; четвертая: ‘Это был тяжкий грех"; пятая: ‘От великой тоски"
  Впоследствии этот сонет пробудил во мне желание записать в стихах еще четыре вещи, касающиеся моего состояния, которые, как мне казалось, я еще не проявил. Первым из них было горе, которое очень часто овладевало мной при воспоминании о странностях, которые Любовь производила во мне; вторым было то, как Любовь много раз нападала на меня так внезапно и с такой силой, что у меня не оставалось никакой другой жизни, кроме мысли, которая говорила о моей госпоже; третьим было то, как, когда Любовь сражалась со мной подобным образом, я вставал весь бледный, если так я мог увидеть мою госпожу, понимая, что ее вид защитит меня от нападения Любви, и совершенно забывая о том, что ее присутствие приносило мне; и четвертым было то, как, когда я видел ее, я чувствовал, что это зрелище не только не защитило меня, но и отняло ту малую жизнь, которая у меня оставалась. И я сказал эти четыре вещи в сонете, который звучит так:
  
  Иногда (да, часто) Я размышляю над
  Качество страдания, присущее мне
  Через Любовь: тогда жалость заставляет мой голос тосковать
  Спрашиваю: "Есть ли где-нибудь еще что-нибудь подобное?"
  Любовь поражает меня, чья сила невыносима;
  Так что от всей моей жизни не осталось и следа
  Кроме одной мысли; и это, поскольку она твоя,
  Не покидает тела, но пребывает в нем.
  И тогда, если я, кого другая помощь оставила,
  Помог бы себе и невиновен в искусстве
  Хотел бы видеть тебя как последнюю надежду,
  Как только я поднимаю глаза, чтобы посмотреть
  Кажется, что кровь отхлынула от моего сердца,
  И все мои пульсы бьются одновременно и останавливаются.
  
  Этот сонет разделен на четыре части, в которых рассказывается о четырех вещах; и поскольку они изложены выше, я продолжаю различать части только по их началу. Поэтому я говорю, что вторая часть начинается словами "Любовь поражает меня"; третья: "И тогда, если я"; четвертая: "Не раньше, чем я поднимусь".
  После того, как я написал эти три последних сонета, в которых я обратился к моей госпоже, поведав ей почти все о моем положении, мне показалось, что я должен замолчать, сказав достаточно о себе. Но хотя я больше с ней не разговаривал, все же впоследствии мне пришлось написать о другом деле, более благородном, чем вышесказанное. И для того, чтобы слушателям было приятно услышать то, что я тогда написал, я расскажу об этом настолько кратко, насколько смогу.
  Благодаря болезненной перемене в моем облике тайна моего сердца теперь была понятна многим. Таким образом, наступил день, когда некие дамы, которым это было хорошо известно (они были со мной в разное время в моей беде), встретились вместе, чтобы насладиться приятной компанией. И когда я случайно шел тем путем (но я думаю, что скорее по воле судьбы), Я услышал, как одна из них окликнула меня, и та, кто окликнула, была леди с очень приятной речью. И когда я поравнялся с ними и увидел, что среди них нет моей прекрасной дамы, я успокоился и поприветствовал их, спрашивая об их удовольствии. Дам было много; дайверы смеялись друг над другом, в то время как дайверы смотрели на меня так, как будто я должен был заговорить немедленно. Но когда я все еще молчал, один из них, который до этого разговаривал с другим, обратился ко мне по имени, сказав: ‘За что ты любишь эту леди, если не можешь выносить ее присутствия? Теперь расскажи нам об этом, чтобы мы могли это знать, ибо, несомненно, конец такой любви должен быть достоин знания’. И когда она произнесла эти слова, не только она, но и все, кто был с ней, стали наблюдать за мной, ожидая моего ответа. После чего я сказал им так: ‘Леди, целью моей Любви было всего лишь приветствие той леди, о которой, как я понимаю, вы говорите; только в ней я нашел то блаженство, которое является целью желания. И теперь, когда ей было угодно отказать мне в этом, Любовь моя, мой Учитель, по своей великой доброте, поместил все мое блаженство туда, где моя надежда не подведет меня’. Затем эти дамы начали оживленно беседовать друг с другом; и как я видел, как среди дождя шел снег, так и их разговоры перемежались вздохами. Но немного погодя та дама, которая первой обратилась ко мне, снова обратилась ко мне со следующими словами: "Мы молим тебя, чтобы ты сказал нам, где пребывает это твое блаженство’. И отвечая, я сказал лишь это.: "В тех словах, которые восхваляют мою госпожу’. На что она ответила: "Если бы твои слова были правдой, те слова, которые ты написал о своем состоянии, были бы написаны с другим намерением".
  Тогда я, почти пристыженный ее ответом, вышел из их среды; и пока я шел, я сказал про себя: ‘Учитывая, что в тех словах, которые восхваляют мою госпожу, так много блаженства, почему моя речь о ней была иной?’ И тогда я решил, что отныне буду выбирать в качестве темы своих сочинений только восхваление этого милостивейшего существа. Но когда я хорошенько поразмыслил, мне показалось, что я выбрал для себя тему, которая была слишком возвышенной, так что я не осмеливался начать; и в течение нескольких дней я пребывал в желании говорить и страхе начать. После чего случилось так, что однажды, когда я проходил по тропинке, пролегавшей рядом с ручьем с очень чистой водой, у меня возникло сильное желание сказать что-нибудь в рифму; но когда я начал думать, как мне это сказать, я подумал, что говорить о ней неприлично, если только я не обращаюсь к другим дамам во втором лице; то есть не к каким-либо другим дамам; но только к тем, кого так называют за то, что они нежные, не говоря уже о простой женственности. После чего я заявляю, что мой язык заговорил как бы по собственному побуждению и сказал: ‘Дамы, обладающие разумом в любви’. Эти слова я отложил в уме с великой радостью, намереваясь использовать их как начало своего пути. Поэтому, вернувшись в город, о котором я говорил, и размышляя о нем в течение нескольких дней, я начал стихотворение с этого начала, построенного в том стиле, который будет показан ниже в его разделе. Стихотворение начинается здесь: -
  
  Дамы, обладающие умом в любви,
  О моей собственной госпоже я хотел бы поговорить с вами;
  Не то чтобы я надеялся досчитать ее похвалы до конца,
  Но рассказываю, что могу, чтобы успокоить свои мысли.
  И я заявляю , что когда я говорю об этом
  Любовь проливает на меня такую совершенную сладость
  Что если мое мужество иссякнет, то, конечно, нет
  Для него все мои слушатели, должно быть, смирились.
  Поэтому я не буду говорить так пространно
  Чтобы мои собственные речи сбили меня с толку, которые были низменными;
  Но только расскажу о ее высокой светлости
  В этих убогих словах - лучшее, что я могу найти,
  С вами наедине, дорогие дамы:
  Мне неприятно говорить об этом с кем-либо еще.
  Ангел, обладающий благословенным знанием, говорит
  Богу: "Господи, в мире, который Ты сотворил,
  Демонстрируется чудо в действии
  По причине души, чье великолепие исчезает
  Даже здесь: и поскольку Небеса требуют
  Ничто не спасает ее, за нее молится Ты,
  Твои Святые непрестанно громко взывают".
  И все же жалость все еще защищает нашу земную долю
  В этой милой душе; Бог так отвечает на молитву:
  - Любимая моя, перенеси это с миром
  Ваша надежда остается, как и мое удовольствие,
  Там, где обитает тот, кто боится потерять ее;
  И кто в аду до конца дней своих скажет:
  “Я взглянул на то, о чем молятся избранные Божьи”.
  Моя госпожа желанна на высоких Небесах:
  А потому, теперь мне надлежит рассказать,
  Поговорка: Пусть любая горничная, что бы было хорошо
  Я бы остался с ней, потому что, когда она проходит мимо,
  В грязные сердца вгоняется смертельный холод
  Клянусь Любовью, это заставляет дурную мысль погибнуть там;
  В то время как любой , кто выдержит взгляд на нее
  Нужно либо стать благородным, либо умереть.
  Когда тот , кто заслуживает того, чтобы его подняли так высоко
  Найдена, и тогда ее сила получает свое доказательство,
  Укрепляет его сердце ради блага его души
  Со всей силой кроткого смирения.
  И этой добродетелью владеет она, по воле Божьей:
  Тот, кто разговаривает с ней, никогда не заболеет.
  Любовь говорит о ней: "Как это возможно
  Эта плоть, состоящая из праха, должна быть такой чистой?"
  Затем, не отрывая взгляда, он дает клятву:
  "Несомненно, это творение Божье, до сих пор неизвестное".
  У нее та жемчужная бледность, которая ей впору
  В красивой женщине так много, и не более;
  Она настолько высока, насколько может взлететь мастерство Природы;
  Ее сравнивают с красотой.
  На что бы ни были обращены ее милые глаза,
  Духи любви действительно выходят оттуда в пламени,
  Которые их глазами, кто тогда сможет посмотреть на них
  Проникни в самую глубину сердца каждого.
  И в ее улыбке ты можешь увидеть образ Любви;
  Откуда никто не может пристально смотреть на нее.
  Дорогая Песня, я знаю, ты произнесешь нежную речь
  Со многими дамами, когда я посылаю тебя вперед:
  А потому (помня о том , что у тебя было твое рождение
  От Любви и искусства скромного, простого ребенка),
  Кого бы ты ни встретил, скажи это каждому:
  ‘ Прибавь мне скорости! Я направляюсь к ней
  В чьей огромной силе моя слабость усиливается".
  И если бы, в конце концов, ты не был бы введен в заблуждение
  Во всем твоем труде не ищи оскверненного
  И обычный тип; но лучше выбрать быть
  Где мужчина и женщина пребывают в вежливости.
  Так что с дорогой ты смиришься,
  И найти леди, а вместе с леди - Любовь.
  Вручи ты меня каждому, как подобает.
  
  Это стихотворение, чтобы его можно было лучше понять, я разделю более тонко, чем другие, предшествующие; и поэтому я разделю его на три части. Первая часть представляет собой пример к следующим словам. Вторая - это рассматриваемый вопрос. Третья является, так сказать, прислужницей к предыдущим словам. Вторая начинается здесь, ‘Ангел’; третья здесь, ‘Дорогая песня, я знаю’. Первая часть разделена на четыре части. В первом я говорю, с кем я намерен говорить о моей госпоже, и почему я буду так говорить. Во втором я говорю то, какой она представляется мне, когда я размышляю о ее превосходстве, и то, что я бы произнес, если бы не потерял мужества. В третьем я говорю то, что намереваюсь сказать, чтобы мне не мешало малодушие. В четвертом, повторяя, к кому я намереваюсь обратиться, я объясняю причину, по которой я обращаюсь к ним. Второе начинается здесь: ‘И я заявляю‘; третье здесь: "А потому я не буду говорить"; четвертое здесь: "С тобой наедине". Затем, когда я говорю ‘Ангел’, я начинаю рассказывать об этой леди: и эта часть разделена на две. В первой я рассказываю, что понимают о ней на небесах. Во втором я рассказываю то, что понимают о ней на земле: здесь ‘Моя леди желанна’. Эта вторая часть разделена на две; ибо в первой я говорю о ней как о благородстве ее души, рассказывая о некоторых ее добродетелях, проистекающих из ее души; во второй я говорю о ней как о благородстве ее тела, повествуя о некоторых ее красотах: здесь ‘Любовь говорит о ней’. Эта вторая часть разделена на две; ибо в первой я говорю об определенных красотах, которые принадлежат всей личности; во второй я говорю об определенных красотах, которые принадлежат отдельной части личности: здесь ‘Какими бы ни были ее милые глаза’. Эта вторая часть разделена на две; ибо в первой я говорю о глазах, которые являются началом любви; во второй я говорю о рте, который является концом любви. И, чтобы отбросить отсюда все порочные мысли, пусть читатель помнит, что выше написано, что приветствие этой леди, которое было произнесено ее устами, было целью моих желаний, пока я мог его получить. Затем, когда я говорю: ‘Дорогая песня, я знаю’, я добавляю строфу, как подобает служанке, к остальным, в которой я говорю, чего я хочу от этого моего стихотворения. И поскольку эту последнюю часть легко понять, я не утруждаю себя дополнительными разделениями. Я действительно говорю, что чем дальше раскрывать смысл этого стихотворения, тем более мелкие деления следует использовать; но, тем не менее, тот, кто недостаточно умен, чтобы понять его с помощью тех, которые уже были сделаны, может оставить его в покое; ибо, конечно, я боюсь, что слишком многим я донес его смысл с помощью этих нынешних разделений, если так случилось, что многие его услышали.
  Когда эта песня немного разошлась по миру, один из моих друзей, услышав то же самое, с удовольствием спросил меня, не рассказать ли мне, что такое любовь; возможно, он понял из услышанных таким образом слов надежду для меня за пределами моей пустыни. Поэтому я, думая, что после такой беседы было бы неплохо сказать кое-что о природе Любви, а также в соответствии с желанием моего друга, предложил себе написать определенные слова, в которых я должен был бы изложить этот аргумент. И сонет, который я тогда сочинил, звучит так:
  
  Любовь и нежное сердце - это одно и то же,
  Как говорит мудрец в своей песенке.
  Каждый сам по себе был бы такой жизнью после смерти
  Как рациональная душа, лишенная рассудка.
  Это Природа создает их, когда любит: король
  Любовь - это тот, чей дворец он посещает
  Называется Сердцем; там он испускает тихое дыхание
  Сначала с кратковременной или более продолжительной дремотой.
  Тогда красота проявляется в добродетельных женщинах
  Вызовет желание в глазах и в сердце
  Снова пошли желание глаз;
  Где часто оно пребывает столь долго сохраняемым
  Эта Любовь, наконец, пробудит его ото сна.
  И женщины чувствуют то же самое к достойным мужчинам.
  
  Этот сонет разделен на две части. В первой я говорю о нем в соответствии с его силой. Во втором я говорю о нем в соответствии с тем, как его сила воплощается в действии. Здесь начинается вторая часть ‘Тогда была видна красота". Первая разделена на две части. В первом я говорю, в каком субъекте существует эта сила. Во втором я говорю, как этот субъект и эта сила создаются вместе и как один относится к другому, поскольку форма имеет значение. Вторая начинается здесь: ”Это природа". Впоследствии, когда я говорю: "Тогда красота проявляется в добродетельных женщинах", я говорю о том, как эта сила воплощается в действии; и, во-первых, как это проявляется в мужчине, затем как это проявляется в женщине: здесь "И женщины чувствуют".
  Рассмотрев вышесказанное о любви, мне показалось, что я также должен сказать что-нибудь в похвалу моей госпоже, в чем можно было бы рассказать о том, как любовь проявляла себя, когда порождалась ею; и как она могла не только пробудить ее там, где она спала, но и там, где ее не было, она могла чудесным образом создать ее. С этой целью я написал еще один сонет, и он такой:
  
  Моя леди носит любовь в своих глазах;
  Все, на что она смотрит, становится приятнее;
  Встречающиеся на ее пути мужчины оборачиваются, чтобы посмотреть на нее;
  Тот, кого она приветствует, чувствует, как поднимается его сердце,
  И опускает свое озабоченное лицо, полное вздохов,
  И тогда осознается его злое сердце:
  Ненависть любит, а гордыня становится почитателем.
  женщины, помогите как-нибудь похвалить ее.,,
  Смирение и надежда, которая обнадеживает,
  Ее речью в сознание проникают,
  И кто созерцает, тот часто бывает благословлен.
  Взгляд, который у нее появляется, когда она слегка улыбается
  Не может быть ни сказано, ни удержано в мыслях;
  Это такое новое и милостивое чудо.
  
  Этот сонет состоит из трех разделов. В первом я рассказываю, как эта леди приводит эту силу в действие с помощью своих самых благородных черт - глаз; и в третьем я говорю то же самое об этой самой благородной черте - ее рте. И между этими двумя разделами есть небольшой раздел, в котором, так сказать, содержится просьба о помощи для предыдущего раздела и последующего; и начинается он вот здесь: "О женщины, помогите’. Здесь начинается третья, "Смирение". Первое делится на три; ибо в первом я говорю, как она силой делает благородным то, на что смотрит; и это все равно что сказать, что она приносит Любовь в силе туда, где ее нет. Во втором я рассказываю, как она приносит Любовь на деле в сердца всех, кого видит. В третьем я рассказываю, как она впоследствии добродетельно воздействует на их сердца. Вторая начинается словами ‘На ее пути’; третья - "Тот, кого она приветствует’. Затем, когда я говорю, "О женщины, помогите’, я сообщаю, к кому я намерен обратиться, призывая женщин помочь мне почтить ее память. Затем, когда я говорю ‘Смирение’, я говорю то же самое, что сказано в первой части, относительно двух действий ее уст, одно из которых - ее самая сладкая речь, а другое - ее чудесная улыбка. Только я не говорю об этом последнем, как оно действует на сердца других, потому что память не может сохранить ни эту улыбку, ни ее действие.
  Вскоре после этого (такова была воля Всевышнего Бога, который также не отрекся от Себя смерти) отец прекрасной Беатриче, уходя из этой жизни, несомненно, вошел во славу. Таким образом, случилось так, что, по правде говоря, иначе и быть не могло, что эта леди преисполнилась горечи горя: видя, что такое расставание очень тяжело для тех друзей, которые остались, и что никакая другая дружба не сравнится с дружбой между хорошим родителем и хорошим ребенком; и, кроме того, принимая во внимание, что эта леди была добра в высшей степени, а ее отец (как многие справедливо утверждали) был чрезвычайно добр. И поскольку в этом городе принято, чтобы мужчины встречались с мужчинами в таком горе, а женщины с женщинами, некоторые дамы из ее окружения собрались к Беатриче, где она плакала в одиночестве; и когда они входили и выходили, я слышал, как они говорили о ней, о том, как она плакала. Наконец мимо меня прошли двое из них, которые сказали: ‘Конечно, она скорбит так, что можно умереть от жалости, глядя на нее’. Затем, почувствовав слезы на своем лице, я поднял руки, чтобы скрыть их; и если бы я не надеялся услышать о ней больше (видя, что там, где я сидел, постоянно входили и выходили ее друзья), я, несомненно, ушел бы оттуда, чтобы побыть одному, когда почувствовал, что у меня текут слезы. Но пока я все еще сидел на том месте, мимо меня снова прошли несколько дам, которые говорили между собой: ‘Кто из нас больше будет радоваться, кто слушал эту леди в ее безутешном горе?’ И были другие, которые, проходя мимо меня, говорили: ‘Тот, кто сидит здесь, не мог бы плакать сильнее, если бы увидел ее так, как видели ее мы"; и еще: "Он так изменился, что кажется сам на себя не похож’. И все же, когда дамы проходили взад и вперед, я слышал, как они говорили в таком тоне о ней и обо мне.
  Поэтому впоследствии, поразмыслив и поняв, что здесь есть повод для поэзии, я решил, что напишу несколько стихотворений, в которых будет содержаться все, что сказали эти дамы. И поскольку я охотно заговорил бы с ними, если бы не осторожность, я написал в своих рифмах так, как будто я заговорил, а они мне ответили. И по этому поводу я написал два сонета; в первом из которых я обратился к ним так, как мне хотелось бы это сделать; а во втором изложил их ответ, используя речь, которую я услышал от них, как будто это было сказано самому себе. А сонеты вот какие: -
  Я
  Ты , который таким образом носишь скромный вид
  С веками, отягощенными тяжестью сердца,
  Откуда вы взялись, что среди вас каждое лицо
  Кажется таким же, судя по его бледному встревоженному взгляду?
  Вы, случайно, не видели лица миледи?
  Склонился бы перед горем, которое Любовь наполняет благодатью?
  Скажи теперь: "Это так", как говорит мое сердце,
  Отмечая твой серьезный и скорбный шаг вперед.
  А если ты действительно родом оттуда, откуда она вздыхает
  И скорбит, да будет это угодно вам (для облегчения его сердца)
  Рассказать ему , как у нее обстоят дела
  Кто знает, что ты плакала, видя свои глаза,
  И так огорчен, глядя на ваше горе
  Что его сердце трепещет, а зрение затуманивается.
  
  Этот сонет разделен на две части. В первом случае я звоню и спрашиваю этих дам, пришли ли они от нее, говоря им, что я думаю, что да, потому что они возвращаются более благородными. Во втором я молюсь, чтобы они рассказали мне о ней: и второе начинается здесь: "И если действительно".
  II
  Неужели ты действительно тот, кто все еще хочет петь
  О нашей дорогой леди никому, кроме нас?
  Ибо, хотя твой голос подтверждает, что это так,
  Твой лик мог бы привести другого свидетеля.
  И почему твое горе так велико
  Эта твоя скорбь делает других печальными?
  Ты тоже видел, как она плакала, что ты от нас
  Не можешь скрыть своей внутренней печали?
  Нет, оставь наше горе нам, оставь нас в покое:
  Было бы грехом, если бы кто-то стремился облегчить наше горе,
  Ибо в ее плаче мы слышали, как она говорила:
  Кроме того, ее взгляд так полон стона ее сердца
  Чтобы те, кто увидит ее в таком виде,
  Должен упасть рано, чувствуя, как все живое слабеет.
  
  Этот сонет состоит из четырех частей, поскольку дамы, в лице которых я отвечаю, имели четыре формы ответа. И, поскольку они достаточно показаны выше, я остаюсь здесь не для того, чтобы объяснять смысл частей, и поэтому я только различаю их. Вторая начинается здесь: ‘И в чем причина твоего горя’; третья здесь: ‘Нет, оставь наше горе’; четвертая: ‘Также и ее взгляд’.
  Через несколько дней после этого мое тело поразила болезненная немощь, из-за чего я много дней испытывал горькие мучения, которые в конце концов довели меня до такой слабости, что я больше не мог двигаться. И я помню, что на девятый день, испытывая невыносимую боль, мне в голову пришла мысль о моей госпоже; но когда она немного подкрепила эту мысль, мой разум вернулся к размышлениям о моем ослабленном теле. И тогда, осознав, насколько хрупка жизнь, даже если здоровье не подводит, ситуация показалась мне такой жалкой, что я не мог не заплакать; и, плача, я сказал себе: ‘Конечно, когда-нибудь должно случиться так, что очень нежная Беатриче умрет’. Затем, чувствуя себя сбитым с толку, я закрыл глаза; и мой мозг начал работать, как мозг безумца, и у меня возникли такие фантазии, как здесь.
  И сначала мне показалось, что я увидел лица женщин с распущенными волосами, которые кричали мне: ‘Ты непременно умрешь’; после чего другие ужасные и неизвестные явления сказали мне: ‘Ты мертва’. Наконец, пока моя фантазия продолжала блуждать, я очутился сам не знаю где и увидел толпу растрепанных дам, удивительно печальных, которые продолжали ходить взад и вперед, плача. Затем солнце зашло, и показались звезды, и они были такого цвета, что я понял, что они, должно быть, плачут; и мне показалось, что птицы падают замертво с неба и что происходят сильные землетрясения. При этом, пока я размышлял в своем трансе и был наполнен тяжким страхом, я понял, что некий друг пришел ко мне и сказал: ‘Разве ты не слышал? Та, что была твоей прекрасной женой, ушла из жизни’. Тогда я начал плакать очень жалобно; и не только в моем воображении, но и моими глазами, которые были мокрыми от слез. И мне показалось, что я взглянул на Небо и увидел множество ангелов, которые возвращались ввысь, имея перед собой чрезвычайно белое облако; и эти ангелы славно пели вместе, и слова их песни были такими: "Осанна превосходно": и больше я ничего не слышал. Тогда мое сердце, переполненное любовью, сказало мне: ‘Это правда, что богоматерь мертва", - и мне показалось, что я пошел взглянуть на тело, в котором обитал этот благословенный и благороднейший дух. И так сильно было это праздное воображение, что оно заставило меня увидеть мою госпожу при смерти; голову которой некоторые дамы, казалось, покрывали белой вуалью; и которая была так смиренна своим видом, что казалось, будто она сказала: "Я достигла того, что вижу начало мира’. И после этого я пришел к такому смирению при виде ее, что возопил перед Смертью, говоря: ‘Теперь приди ко мне и больше не ожесточайся против меня: несомненно, там, где ты был, ты научился кротости. А потому приди теперь ко мне, кто очень желает тебя: разве ты не видишь, что я уже ношу твой цвет?’ И когда я увидел, как совершаются все те служения, которые подобает совершать умершим, мне показалось, что я вернулся в свою комнату и поднял глаза к небу. И так сильна была моя фантазия, что я снова заплакал совершенно искренне и сказал своим настоящим голосом: ‘О прекрасная душа! Как благословен тот, кто сейчас смотрит на тебя!"
  И когда я произнес эти слова с мучительными рыданиями и еще одной молитвой до Смерти, молодая и нежная леди, которая стояла рядом со мной там, где я лежал, поняв, что я плакал и вопил из-за боли от моей немощи, затрепетала и начала лить слезы. В результате другие дамы, находившиеся в комнате, почувствовав мой дискомфорт из-за изданного ею стона (которая действительно была моей очень близкой родственницей), увели ее от того места, где я был, а затем принялись будить меня, думая, что мне это снится, и говоря: ‘Не спи больше и не тревожься’. Затем, по их словам, этому сильному воображению внезапно пришел конец, в тот момент, когда я собирался сказать: ‘О Беатриче! мир тебе’. И уже я сказал: ‘О Беатриче!" - когда, проснувшись, я открыл глаза и понял, что это был обман. Но хотя я действительно произнес ее имя, все же мой голос был так прерывист от рыданий, что эти дамы не поняли его; так что, несмотря на мучительный стыд, который я испытывал, я обратился к ним с советом Любви. И когда они увидели меня, они начали говорить: ‘Он выглядит как мертвый’, и шептаться между собой: ‘Давайте постараемся, если не сможем утешить его’. После чего они сказали мне много успокаивающих слов и, кроме того, спросили меня о причине моего страха. Тогда я, несколько успокоившись и поняв, что это была всего лишь фантазия, сказал им: ‘Вот чего я испугался’; и рассказал им обо всем, что я видел, от начала и до конца, но ни разу не произнеся имени моей госпожи. Кроме того, после того, как я оправился от своей болезни, я решил написать все это в рифму, считая, что это прекрасно - быть известным. О чем я написал это стихотворение:
  
  Очень жалкая леди, очень молодая,
  Чрезвычайно богат человеческими симпатиями,
  Стоял рядом, когда я взывал к Смерти;
  И от диких слов , слетающих с моего языка
  И от жалостливого взгляда в моих глазах
  Она была так напугана, что рыдания перехватили ей дыхание.
  Так что, судя по ее плачу там, где я лежал внизу,
  Познакомились еще несколько благородных леди
  Мое состояние, и заставил ее уйти:
  Сзади, склонившись надо мной,
  Один сказал: "Проснись!"
  И еще один: "Что тревожит твой сон?"
  С этими словами моя душа очнулась от своего затмения,
  В то время как имя миледи слетело с моих губ:
  Но произнесенный таким прерывающимся от рыданий голосом,
  Такой слабый от агонии слез,
  Чтобы я один мог услышать это в своем сердце;
  И хотя тогда у меня было такое выражение лица
  Которые так явно носит тот, кому стыдно,
  Любовь сделала так, что я из-за стыда не расставался с ней,
  Но смотрел на них. И цвет моего лица был таким
  Что они смотрят друг на друга и думают о смерти;
  Говорят себе под нос
  С величайшей нежностью, о, давайте утешим его:"
  Тогда ко мне: "Что за сон
  Это было твое, что так потрясло тебя?"
  И когда я немного успокоился,
  - Это, дамы, был сон, который мне приснился, - сказал я.
  - Я тут подумал о том, как нам не везет в жизни
  Внезапно, через некоторое время;
  Когда Любовь проснулась в моем сердце, которое стало его домом.
  Из-за чего мой дух стал таким печальным
  Это я сказал про себя с болезненным отвращением:
  “Да, и к моей госпоже тоже должна прийти эта Смерть”.
  И, следовательно, такая возможность
  Овладей мной, чтобы я закрыл глаза ради покоя;
  И в моем мозгу все прекратилось
  Порядок мыслей и все полезное для здоровья.
  Потом, блуждая
  Среди роя сомнений, которые приходили и уходили,
  Мимо промелькнули какие-то женские лица,
  И крикнул мне: “Ты тоже умрешь, умрешь!”
  Затем я увидел множество сломанных намеков
  В неопределенном состоянии, в которое я попал.
  Мне кажется, я не знаю, в каком месте,
  Где дамы идут по улице, как скорбные огни,
  Бегала с распущенными волосами и глазами, которые тебя пугали
  Собственным ужасом и бледным изумлением:
  В то время, мало-помалу, как я и думал,
  Солнце зашло, и начали собираться звезды,
  И каждый плакал, глядя на другого;
  И птицы падают в полете с неба;
  И земля внезапно содрогнулась;
  И я был рядом с одним из них, охрипшим и уставшим,
  Который спросил меня: “Разве ты не слышал, как это было сказано?..
  Твоя госпожа, та, что была так прекрасна, мертва”.
  Затем, подняв глаза, когда навернулись слезы,
  Я видел Ангелов, подобных дождю манны,
  В долгом полете, улетая обратно к Небесам;
  Имея перед собой небольшое облачко,
  После чего они пошли и воскликнули: “Осанна!”
  И если бы они сказали больше, вы бы услышали.
  Тогда Любовь заговорила так: “Теперь все станет ясно:
  Приди и узри Богородицу там, где она лежит”.
  Эти досужие фантазии
  Затем отнесли меня посмотреть на мою леди мертвой:
  И стоящий у ее изголовья
  Ее фрейлины накинули на нее белую вуаль;
  И в ней была такая кротость
  Что она, казалось, говорила: “Я обрела покой”.
  И я стала такой смиренной в своем горе,
  Видя в ней такое глубокое смирение,
  Что я сказал: “Смерть, я отношусь к тебе преходяще хорошо
  Отныне и с самым нежным, сладостным облегчением,
  С тех пор, как моя дорогая любовь решила жить с тобой:
  Тебе присуща жалость, а не ненависть, это хорошо понятно.
  Lo! Я так хочу увидеть твое лицо
  Что я подобен тому, кто приближается к могиле;
  Душа моя умоляет тебя, приди”.
  Затем я удалился, издав свой стон;
  И когда я был один
  Сказал я и поднял глаза к Возвышению:
  “Благословен тот, прекрасная душа, кто встречает твой взгляд!”
  — Именно тогда ты разбудил меня своей любезностью.
  
  Это стихотворение состоит из двух частей. В первом, обращаясь к неопределенному лицу, я рассказываю, как некие дамы отвлекли меня от тщетной фантазии и как я пообещал им рассказать, что это было. Во втором я повторяю, как я им сказал. Вторая часть начинается здесь: ‘Я подумал’. Первая часть делится на две. В первом я рассказываю о том, что некоторые дамы, и какая одна в отдельности, делали и говорили из-за моей фантазии, прежде чем я пришел в себя. Во втором я рассказываю, что сказали мне эти дамы после того, как я прекратил это блуждание: и это начинается здесь, ‘Но произнесено голосом’. Затем, когда я говорю "думал", я говорю о том, как я рассказал им об этом в своем воображении; и относительно этого у меня есть две части. Во-первых,/расскажите, по порядку, об этом воображении. Во втором, говоря, в какое время они мне позвонили, я тайно благодарю их: и эта часть начинается здесь: "Как раз тогда вы меня разбудили".
  После этих пустых фантазий случилось так, что однажды, когда я сидел в задумчивости, мое сердце охватил такой сильный трепет, что иначе и быть не могло в присутствии моей госпожи. После чего я почувствовал, что рядом со мной появилось проявление Любви, и мне показалось, что я вижу, как оно исходит от моей госпожи; и он сказал, не вслух, а в моем сердце: "Теперь будь осторожен, благослови день, когда я вошел в тебя; ибо тебе подобает это сделать". И при этом мое сердце было так полно радости, что я с трудом мог поверить, что это действительно мое собственное сердце, а не чье-то другое.
  Вскоре после этих слов, которые мое сердце сказало мне языком Любви, я увидел идущую ко мне некую даму, которая была очень известна своей красотой и в которую давно был влюблен тот друг, которого я уже назвал первым среди моих друзей. Настоящее имя этой дамы было Джоан; но из-за ее привлекательности (или, по крайней мере, так представлялось) многие называли ее Примавера (Весна), и среди них она носила это имя. Затем, взглянув снова, я увидел, что благороднейшая Беатриче последовала за ней. И когда обе эти дамы прошли мимо меня, мне показалось, что Любовь снова заговорила в моем сердце, сказав: ‘Та, что пришла первой, называлась Весной только из-за того, что должно было произойти в этот день. И это я сам был причиной того, что ей дали это имя, поскольку, как весна приходит первой в году, так и она должна прийти первой в этот день", - когда Беатриче должна была появиться после видения своей служанки. И даже если ты собираешься рассмотреть ее настоящее имя, это также то, что следовало бы сказать: “Она придет первой", поскольку ее имя, Джоанна, взято от того Джона, который шел перед Истинным Светом, говоря: "Ego vox clamantis in deserto: "Parate viarn Domini". А также мне показалось, что он добавил другие слова, а именно: "Тот, кто деликатно осведомился бы об этом вопросе, не мог бы не назвать Беатриче моим собственным именем, то есть Любовью, видя, что она так похожа на меня".
  Тогда я, подумав об этом, вообразил написать его в рифмах и отправить моему лучшему другу; но отложил некоторые слова, которые казались уместными, потому что я верил, что его сердце все еще ценит красоту той, что зовется Весной. И я написал этот сонет: -
  
  Я почувствовал, как во мне начал пробуждаться дух любви
  В моем сердце, долгое время не ощущавшемся до тех пор;
  И увидел приближающуюся ко мне Любовь, прекрасную и тусклую,
  (Что я едва знал его по его радостному веселью)
  Говоря: "Теперь действительно стань моим поклонником!"
  И в своей речи он смеялся и смеялся снова.
  Затем, пока ему доставляло удовольствие оставаться,
  Я случайно взглянул в ту сторону, куда он приближался,
  И увидел дам Жанну и Беатриче
  Подойди ко мне, это другой следующий,
  Одно и второе поражают мгновенно.
  И даже сейчас, когда моя память говорит об этом,
  Тогда Любовь изрекла: "Первая - крещеная весна;
  Вторая Любовь, она так похожа на меня.
  
  Этот сонет состоит из многих частей: в первой из них рассказывается о том, как я почувствовал, что в моем сердце пробудился привычный трепет, и как мне показалось, что Любовь издалека показалась мне радостной. Во втором рассказывается, как мне показалось, что Любовь заговорила в моем сердце, и каким был его аспект. В третьем рассказывается, как после того, как он таким образом пробыл со мной некоторое время, я увидела и услышала определенные вещи. Вторая часть начинается здесь: “Говорю: ”Будь сейчас", третья здесь: ‘Тогда, пока это было ему угодно’. Третья часть делится на две. В первой я рассказываю о том, что видел. Во втором я повторяю то, что слышал: и это начинается здесь: "Тогда это сказала Любовь".’
  Здесь мне могут возразить (и даже кто-то, достойный спора), что я говорил о Любви так, как если бы она была чем-то внешним и видимым: не только духовной сущностью, но и телесной субстанцией. Вопрос "что", по абсолютной истине, является ошибочным; Любовь сама по себе не является субстанцией, а акциденцией субстанции. Однако то, что я говорю о Любви так, как если бы это была вещь осязаемая и даже человеческая, проявляется в трех вещах, которые я говорю о ней. И, во-первых, я говорю, что я почувствовал приближающуюся ко мне Любовь; при этом, видя, что грядущее означает передвижение, а также видя, как философия учит нас, что никто, кроме телесной субстанции, не обладает передвижением, мне кажется, что я говорю о Любви как о телесной субстанции. И, во-вторых, я говорю, что Любовь улыбнулась; и, в-третьих, что Любовь заговорила; способности (и особенно смешные способности), которые кажутся присущими человеку; вследствие чего далее кажется, что я говорю о Любви как о человеке. Теперь, когда этот вопрос может быть объяснен (как подобает), следует прежде всего вспомнить, что в древности те, кто писал Любовные стихи, писали не на вульгарном языке, а скорее некоторые поэты на латыни. Я имею в виду, что среди нас, хотя, возможно, то же самое могло быть и среди других, и хотя точно так же, как и среди греков, они были не писателями разговорного языка, а литераторами, относились к этим вещам. (Прочитав трактат Данте "О вульгарном красноречии", можно обнаружить, что различие, которое он здесь имеет в виду, проводится не между одним языком или диалектом и другим; но между ‘вульгарной речью’ (то есть языком, передаваемым от матери к сыну без какого-либо сознательного использования грамматики или синтаксиса) и языком, регулируемым грамматиками и законами литературного сочинения, и который Данте называет просто ‘Грамматикой’. Многое можно было бы сказать о значении этого отрывка, но в мои планы не входит затрагивать подобные вопросы.) И действительно, прошло не так уж много лет с тех пор, как стихи начали создаваться на вульгарном языке; написание рифм на разговорном языке соответствует, по определенной аналогии, написанию метра латинского стиха. И я говорю, что это ненадолго, потому что, если мы исследуем язык око и язык си, мы не найдем на этих языках ничего написанного более ранней датой, чем последние сто пятьдесят лет. Также причина, по которой некоторые люди очень низкого пошиба сначала получили некоторую известность как поэты, заключается в том, что до них ни один мужчина не писал стихов на языке си: и из них первого побудило к написанию таких стихов желание быть понятым некой дамой, которой латинская поэзия была трудна. Этот прием направлен против рифм, касающихся чего-то другого, кроме любви; этот способ речи впервые был использован только для выражения любви. А потому, видя, что поэтам дозволена вольность, которая не дозволена авторам прозы, и видя также, что те, кто пишет в рифму, являются просто поэтами на вульгарном языке, становится уместным и разумным, чтобы им была предоставлена большая вольность, чем другим современным авторам; и что любая метафора или риторическое уподобление, которые дозволены поэтам, также не считались неприличными для рифмоплетов вульгарного языка. Таким образом, если мы видим, что первые заставили неодушевленные предметы говорить, как если бы они обладали чувством и рассудком, и беседовать друг с другом; да, и не только реальные вещи, но и такие, которые не имеют реального существования (поскольку они заставили говорить вещи, которых нет; и часто пишут о тех, которые являются просто случайностями, как если бы они были субстанциями и вещами человеческими), следовательно, последним следует разрешить делать подобное; то есть не бесцеремонно, а с таким достаточным мотивом, который впоследствии может быть изложен в прозе.
  То, что латинские поэты поступали именно так, видно из Вергилия, где он говорит, что Юнона (а именно, богиня, враждебная троянцам) обратилась к Эолу, повелителю Ветров; как написано в первой книге "Энеиды", "Эоле", "намке тиби" и т. Д., и что этот повелитель Ветров ответил: ", о регина, сделай выбор - Исследуй труд, михи джусса капессере фас эст". И устами того же поэта неодушевленное обращается к одушевленному в третьей книге "Энеид", где написано: дарданидœ дури и т.д. У Лукана одушевленное разговаривает с неодушевленным; например, так: Multum, Roma, tamen debes civilibus armis.
  У Горация человек создан для того, чтобы обращаться к своему собственному разуму как к другому человеку; (и Гораций не только сделал это, но и в этом он следует превосходному Гомеру), как, например, в его Поэтике: Die mihi, Musa, virum и т.д. Устами Овидия Любовь говорит как человеческое существо, в начале его рассуждения Об исправлении любви: вот так: Видео Беллы михи, беллы парантур, также. С помощью каких примеров это должно быть явлено тем, кто может быть оскорблен какой-либо частью этой моей книги. И чтобы кто-нибудь из обычных людей не стал насмехаться над этим, я здесь добавлю, что ни эти древние поэты не говорили так необдуманно, ни те, кто создает рифмы в наши дни, не должны писать таким же образом, не имея причины в том, что они пишут; ибо было бы постыдно, если бы кто-то рифмовал под видом метафоры или риторического уподобления, а впоследствии, будучи подвергнут сомнению в этом, был бы неспособен избавить свои слова от такой видимости в их правильном понимании. Многих из них (а именно, из тех, кто так глупо рифмуется) знаю я и первый среди моих друзей.
  Но возвращаясь к теме моего выступления. Эта превосходная леди, о которой я говорил в том, что было раньше, наконец приобрела такую благосклонность у всех мужчин, что, когда она где-либо проходила, люди бежали посмотреть на нее; что было для меня глубокой радостью; и когда она приближалась к кому-либо, столько правды и простоты входило в его сердце, что он не смел ни поднять глаз, ни ответить на ее приветствие; и многие, кто это почувствовал, могут засвидетельствовать. Она шла, увенчанная и облаченная в смирение, не выказывая ни капли гордости за все, что слышала и видела; и когда она проходила мимо, о многих говорили: ‘Это не женщина, а один из прекрасных ангелов Небесных’, и были такие, которые говорили: ‘Это, несомненно, чудо; благословен Господь, у которого есть сила творить такие чудеса’. Я говорю совершенно искренне, что она проявила себя такой нежной и полной всякого совершенства, что вызывала у тех, кто смотрел на нее, умиротворяющее спокойствие, неподвластное никаким словам; и никто не мог смотреть на нее без того, чтобы немедленно не вздохнуть. Все это и еще более чудесные вещи были осуществлены благодаря ее чудесной добродетели. Посему я, обдумывая это и желая продолжить бесконечный рассказ о ее восхвалениях, решил написать что-нибудь, в чем я мог бы остановиться на ее превосходящем влиянии; с той целью, чтобы не только те, кто видел ее, но и другие могли знать о ней столько, сколько слова могут дать пониманию. И именно тогда я написал этот сонет:
  
  Моя леди выглядит такой нежной и такой чистой
  Кстати, отдавая честь,
  Что язык дрожит и ему нечего сказать,
  И глаза, которые хотели бы видеть, могут не выдержать.
  И все же, среди похвал, которые она слышит в безопасности,
  Она идет со смирением за свой наряд;
  Кажущийся существом, посланным с Небес, чтобы остаться
  На земле и показать совершенное чудо.
  Она такая приятная в глазах мужчин
  Что через зрение обретает сокровеннейшее сердце
  Сладость, которую нужно доказать, чтобы узнать ее по:
  И между ее губ, кажется, что - то шевелится
  Успокаивающий дух, полный любви,
  Навсегда обращаясь к душе: "О, вздох!"
  
  Этот сонет так легко понять из того, что рассказано выше, что он не нуждается в разделении; и поэтому, заканчивая его, я также говорю, что эта превосходная леди пользовалась такой благосклонностью у всех мужчин, что не только она сама была удостоена чести и похвалы; но благодаря ее общению честь и одобрение перешли к другим. Посему я, видя это и желая, чтобы это стало явным и для тех, кто этого не видел, написал следующий сонет, в котором указывается на силу, которую ее добродетель оказывала на других дам:
  
  Наверняка он видел все совершенство
  Кто из других дам видел мою:
  Те, кто смиренно идут с ней, должны сочетаться
  Благодарить своего Бога за такую особую милость.
  Так совершенна красота ее лица
  Что это никоим образом не порождает никаких признаков зависти, но проводит вокруг нее четкую черту
  Любви, благословенной веры и кротости.
  Один только вид ее заставляет все преклоняться:
  Не она одна святее
  Выше всех; но ее интересы, через нее, возвышаются над другими.
  Из всех ее поступков исходит такая прекрасная грация
  Что на самом деле о ней можно никогда не думать
  Без страсти чрезмерной любви.
  
  Этот сонет состоит из трех частей. В первой я говорю, в каком обществе эта леди казалась наиболее удивительной. Во второй я говорю, насколько приятным было ее общество. В третьей я рассказываю о вещах, которые она с силой воздействовала на других. Вторая начинается здесь: ‘Те, кто идут с ней"; третья здесь: ‘Такие совершенные’. Эта последняя часть делится на три. В первой я рассказываю, как она воздействовала на женщин, то есть используя их собственные способности. Во второй я рассказываю, как она воздействовала на них через других. В третьем я рассказываю, как она действовала не только на женщинах, но и на всех людях, и не только в ее присутствии, но, в память о ней, действовала чудесным образом. Вторая начинается здесь, "Просто вид"; третья здесь, "Из всех ее поступков".
  После этого в один прекрасный день я начал обдумывать то, что сказал о миледи, а именно в этих двух вышеупомянутых сонетах; и, осознав, что я не упомянул о ее непосредственном воздействии на меня в то особенное время, мне показалось, что я выразился неумело. После чего я решил написать кое-что о том, как я тогда находился под ее влиянием, и о том, каким тогда было ее влияние. И понимая, что я не смогу выразить все это в небольшом объеме сонета, я начал поэтому стихотворение с такого начала:
  
  Любовь так долго владела мной как своей собственностью
  И обращался с его светлостью так фамильярно
  Что он, который сначала раздражал меня, теперь вырос
  В моем сердце, как в его лучших тайнах.
  И таким образом, когда он в таком болезненном состоянии умирает
  Моя жизнь, из которой, кажется, ушла вся ее сила,
  Тогда мое сокровенное существо чувствует себя полностью покинутым
  От тоски, и все зло держится подальше.
  Любовь тоже набирает во мне такую силу
  Что говорят мои вздохи, каждый из которых тяжел,
  Всегда жалобно добиваюсь приветствия миледи.
  Всякий раз, когда она смотрит на меня, это так,
  Который милее, чем можно выразить любыми словами.
  * * * * * *
  Quomodo sedet sola civitas plena populo! facta est quasi vidua domina gentium.
  (Как одиноко сидит город, который был полон людей! как она стала вдовой, та, что была великой среди народов!" - Плач Иеремии, гл. 1.)
  Я все еще был занят этим стихотворением (сочинив из него только вышеприведенную строфу), когда Господь Бог справедливости призвал к Себе мою всемилостивейшую госпожу, дабы она могла прославиться под знаменем той благословенной королевы Марии, чье имя всегда вызывало глубокое почтение в словах святой Беатриче. И поскольку, возможно, будет сочтено целесообразным, чтобы я сказал что-нибудь по поводу ее отъезда, я здесь изложу причины, по которым я этого не сделаю.
  И тому есть три причины. Первая заключается в том, что такой вопрос не имеет отношения к настоящему аргументу, если принять во внимание начало этой небольшой книги. Второе заключается в том, что даже при том, что нынешний аргумент требовал этого, моего пера недостаточно, чтобы написать подобающим образом об этой вещи. И третье: если бы это было возможно и являлось абсолютной необходимостью, мне все равно было бы неприлично говорить об этом, поскольку тем самым мне подобает восхвалять и себя: то, что достойно порицания для того, кто это делает. По этим причинам я оставлю этот вопрос на усмотрение кого-то другого, кроме меня.
  Тем не менее, поскольку число девять, которое часто упоминалось в том, что было раньше (и, как может показаться, не без причины), по-видимому, также сыграло определенную роль в ее смерти, поэтому будет правильно, если я скажу кое-что об этом. И по этой причине, сначала сказав, какую роль оно здесь сыграло, я впоследствии укажу на причину, по которой это число было так тесно связано с моей леди.
  Итак, я говорю, что согласно делению времени в Италии, ее самый благородный дух покинул нас в первом часу девятого дня месяца; а согласно делению времени в Сирии, в девятом месяце года: видя, что Тисмим, который у нас означает октябрь, является там первым месяцем. Также она была взята из нашей среды в тот год нашего летоисчисления (а именно, лет Господних наших), в котором совершенное число было умножено в девять раз в течение того столетия, когда она родилась на свет, то есть в тринадцатом веке христиан. (Таким образом, будет установлено, что Беатриче Портинари умерла в первый час 9 июня 1290 года. И из того, что Данте говорит в начале этого произведения (а именно, что она была моложе его на восемь или девять месяцев), также можно сделать вывод, что ее возраст на момент смерти составлял двадцать четыре года и три месяца. ‘Совершенное число’, упомянутое в настоящем отрывке, - это число десять.)
  И что касается причины, по которой это число было так тесно связано с ней, то, возможно, она заключается в следующем. Согласно Птолемею (а также христианской истине), вращающихся небес девять; и согласно общему мнению астрологов, эти девять небес вместе оказывают влияние на землю. Следовательно, может показаться, что это число было таким образом связано с ней с целью обозначения того, что при ее рождении все эти девять небес были в совершенном единстве друг с другом в том, что касается их влияния. Это одна из причин, которую можно привести: но при более узком рассмотрении и в соответствии с непогрешимой истиной, это число было ее собственным "я", то есть по подобию. Таким образом. Число три является корнем числа девять; видя, что без вмешательства какого-либо другого числа, будучи умноженным просто на себя, оно дает девять, поскольку мы явно видим, что трижды три равно девяти. Таким образом, трое сами по себе являются действенными из девяти, а Великий Действенный Чудотворец Сам по Себе является Тремя Личностями (а именно: Отцом, Сыном и Святым Духом), которые, будучи Тремя, также являются Одним: эту леди сопровождало число девять до конца, чтобы люди могли ясно воспринимать ее как девятку, то есть чудо, единственным корнем которого является Святая Троица. Возможно, более утонченный человек нашел бы для этого причину еще большей утонченности, но именно такую причину нахожу я, и она нравится мне больше всего.
  После того, как это милостивейшее создание покинуло нас, весь город оказался как бы овдовевшим и лишенным всякого достоинства. Тогда я, оставшись в трауре в этом опустошенном городе, написал его главным лицам в послании о его состоянии, взяв за начало эти слова Иеремии: Quomodo sedet sola civitas! и т.д. И я упоминаю об этом, чтобы никто не удивился, почему я записал эти слова раньше, начиная рассказывать о ее смерти. Также, если кто-нибудь обвинит меня в том, что я не переписываю то послание, о котором я говорил, я извинюсь за то, что я начал эту маленькую книгу с намерением, чтобы она была полностью написана на вульгарном языке; а потому, поскольку послание, о котором я говорю, написано на латыни, это не входит в мои обязанности; тем более, что я знаю, что мой главный друг, для которого я пишу эту книгу, также хотел, чтобы все это было на вульгарном языке.
  Когда мои глаза некоторое время плакали, пока они не настолько устали от рыданий, что я больше не мог облегчать ими свою печаль, я подумал, что несколько скорбных слов могли бы помочь мне вместо слез. И поэтому я решил написать стихотворение, в котором, плача, я мог бы рассказать о той, по ком столько горя сокрушило мой дух; и тогда я начал "Глаза, которые плачут".
  Чтобы это стихотворение в конце казалось еще более овдовевшим, я разделю его на части, прежде чем писать; и этот метод я буду соблюдать впредь. Я говорю, что это бедное маленькое стихотворение состоит из трех частей. Первая - это прелюдия. Во второй я говорю о ней. В третьей я с сожалением обращаюсь к стихотворению. Вторая начинается здесь: ‘Беатриче ушла наверх’; третья здесь: ‘Плачь, жалобная песня моя’. Первая делится на три части. В первом я говорю о том, что побуждает меня говорить. Во втором я говорю, с кем я хочу говорить. В третьем я говорю, о ком я хочу говорить. Второе начинается здесь: "И потому, что часто думаю’; третье здесь: ‘И я скажу’. Затем, когда я говорю: "Беатриче ушла наверх", я говорю о ней; и по этому поводу у меня есть две части. Сначала я рассказываю о причине, по которой ее забрали у нас; затем я рассказываю, как оплакивают ее расставание; и эта часть начинается здесь, ‘Чудесно’. Эта часть делится на три части. В первом я говорю, кто это, кто не оплакивает ее. Во втором я говорю, кто это, кто оплакивает ее. В третьем я говорю о своем состоянии. Второе начинается здесь: ‘Но приходят вздохи и печаль’; третье: ‘Со вздохами’. Затем, когда я говорю: "Плачь, моя жалкая песенка", я обращаюсь к этой моей песне, указывая ей, к каким дамам пойти и с кем остаться.
   
  Глаза, которые плачут от жалости к сердцу
  Они плакали так долго, что их горе утихло
  И у них больше нет слез, чтобы плакать:
  А теперь, если бы я мог облегчить себе роль
  Того, что мало-помалу ведет к смерти,
  Это должно быть сделано с помощью речи или не делаться вообще.
  И потому часто, задумываясь, я вспоминаю
  Как это было приятно, пока она не уехала далеко,
  Поговорить о ней с вами, добрые дамы,
  Я больше ни с кем не разговариваю,
  Но только с такими сердцами, какие есть у женщин.
  И я скажу, - все еще всхлипывая, поскольку речь не получается, -
  Что она внезапно отправилась на Небеса,
  И оставил Любовь внизу, чтобы скорбеть вместе со мной.
  Беатриче вознеслась на Небеса,
  Царство, где ангелы пребывают в мире;
  И живет с ними; а для своих друзей мертва.
  Не зимний мороз погнал ее
  Далеко, как другие; ни из-за летней жары;
  Но вместо этого с совершенной мягкостью.
  Ибо от светильника ее кроткой головы
  Отсюда взошла такая неслыханная слава
  Что это пробудило удивление в Вечном Прародителе,
  Пока сладостное желание не Охватило Его к этому прекрасному совершенству,
  Так что Он приказал ей стремиться к Себе:
  Считая это утомительное и самое злое место
  Недостоин того, что исполнено такой благодати.
  Чудесно вышедший из прекрасной формы
  Воспаряла ее ясная душа, все время радуясь;
  И находится в своем первом доме, там, где он есть.
  Кто говорит об этом и не чувствует теплых слез
  Его лицо, должно быть, стало таким мерзким
  Как быть мертвым для всех милых симпатий.
  Прочь от него! такой жалкий негодяй, как этот
  Можешь ничего о ней не воображать, -
  Ему не нужны горькие слезы облегчения.
  Но приходит вздох и печаль,
  И желание не найти утешителя,
  (Кроме только Смерти, которая делает всякую скорбь краткой,)
  Тому , кто на время обратится в своей мысли
  Как она была среди нас и как ее больше нет.
  Со вздохами всегда вздыхает моя грудь
  Размышляя, как я это делаю постоянно,
  О той, из-за которой мое сердце сейчас стремительно разрывается;
  И очень часто, когда я думаю о смерти,
  Меня охватывает такое сильное внутреннее желание
  Что это изменит цвет моего лица;
  И, если идея встанет на свое место,
  Все мои конечности дрожат, как в лихорадке;
  Тилль, вскочив в диком замешательстве,
  Я действительно становлюсь таким дерзким
  Чтобы я пошел дальше, чтобы люди не сомневались в этом.
  Потом, взывая с горьким плачем
  О Беатриче я спрашиваю: "Можешь ли ты умереть?"
  И, обращаясь к ней, я получаю утешение.
  Горе с его слезами и тоска с его вздохами,
  Приди ко мне сейчас, когда я один;
  Так что я думаю, что один мой вид причиняет боль.
  И какой была моя жизнь, это живое умирает,
  С тех пор, как для моей леди началось Новое Рождение,
  У меня нет языка для объяснения.
  Итак, дорогие дамы, хотя мое сердце было слабым,
  Я едва ли мог бы сказать, почему я такой.
  Вся радость - в моей горькой жизни на войне;
  Да, я пал так низко
  Что все мужчины, кажется, говорят: "Уходи от нас",
  Смотрю на свои холодные белые губы, какие они мертвые.
  Но она, хотя я и повержен в прах,
  Наблюдает за мной; и, я надеюсь, защитит меня.
  Плачь, жалобная песня моя, на твоем пути,
  За уходящих дам и прелестниц,
  Для кого, и ни для кого другого,
  Твои сестры много раз занимались музыкой.
  Ты, который очень печален и не такой, как они,
  Иди и живи с ними, как живет скорбящий.
  
  После того, как я написал это стихотворение, меня навестил друг, которого я считал вторым после себя по степени дружбы и который, более того, был связан ближайшими родственниками с этим милостивейшим созданием. И когда мы немного поговорили друг с другом, он начал упрашивать меня, чтобы я написал что-нибудь в память об одной женщине, которая умерла; и он изменил свою речь так, чтобы казалось, что он говорит о другой, которая умерла совсем недавно; а потому я, поняв, что его речь относилась не к кому иному, как к самой этой благословенной, сказал ему, что это должно быть сделано так, как он требует. Затем, поразмыслив об этом, я решил дать выход в сонете какой-нибудь части моих скрытых стенаний, но в таком виде, чтобы могло показаться, что это произнес мой друг, которому я должен был его подарить. И в сонете говорится так: "Останься теперь со мной" и т.д.
  Этот сонет состоит из двух частей. В первой я призываю Верующих в Любовь услышать меня. Во второй я рассказываю о своем жалком состоянии. Вторая начинается здесь, "Отметьте, как они насилуют".
   
  Останься теперь со мной и послушай мои вздохи,
  Вы, жалкие сердца, поступайте так, как велит вам жалость.
  Отметьте, как они пробиваются наружу и протискиваются сквозь толпу:
  Если их однажды сдержать, вся жизнь умрет.
  Теперь я действительно вижу это своими усталыми глазами
  Чаще отказываются, чем я могу вам сказать,
  (Хотя мое бесконечное горе всегда ново)
  Заплакать и позволить нарастать подавленной тоске.
  И во вздохах услышите вы, как Я зову
  На той, чье благословенное присутствие обогащает
  Единственный дом, который ей подходит:
  И вы услышите горькое презрение ко всем
  Послано из глубины моего духа в виде речи
  Который оплакивает свою радость и служителя своей радости.
  
  Но когда я написал этот сонет, думая о том, кем был тот, кому я должен был его подарить, чтобы это выглядело как его речь, мне показалось, что это всего лишь жалкий и бесплодный подарок для одного из ее столь близких родственников. Поэтому, прежде чем подарить ему этот сонет, я написал две строфы стихотворения: первая написана очень спокойно, как будто это было произнесено им самим, но вторая является моей собственной речью, хотя » тому, кто не стал бы присматриваться, они обе показались бы сказанными одним и тем же человеком. Тем не менее, присмотревшись повнимательнее, человек должен заметить, что это не так, поскольку один не называет это милостивейшее создание своей госпожой, а другой называет, что совершенно очевидно. И я отдал стихотворение и сонет своему другу, сказав, что сочинил их только для него.
  Стихотворение начинается словами “Whatever while’ и состоит из двух частей. В первой, то есть в первой строфе, этот мой дорогой друг, ее родственник, сокрушается. Во втором стихе я скорблю, то есть в другой строфе, которая начинается словами "Навсегда". Таким образом, получается, что в этом стихотворении оплакивают два человека, о которых один оплакивает как о брате, другой - как о слуге.
   
  Неважно, пока эта мысль посещает меня
  Чтобы я больше не мог
  Узрите ту леди, по которой я сейчас скорблю,
  О моем сердце мой разум постоянно вспоминает
  Так много невыносимой боли, Что я говорю: "Душа моя, почему ты остаешься?"
  Истинно тоска, душа, которой мы должны поклониться
  Внизу, пока мы не победим в этой жизни,
  Часто вызывает у меня трепет от страха:
  Так что я взываю к Смерти Точно так же, как ко Сну взывают после борьбы,
  Говоря: приди ко мне. Жизнь сурова
  И обнаженный; и если кто-то умрет, я ему завидую.
  Навсегда, среди всех моих пылающих вздохов,
  Звучит жалобная речь
  Который постоянно взывает к смерти:
  Да, к нему обращается весь мой дух
  С тех пор, как впервые протянулась его рука
  Лишил жизни миледи с самой отвратительной жестокостью.
  Но с высоты женской справедливости она,
  Уходя от нас с той радостью, которая у нас была,
  Вырос совершенным и духовно справедливым;
  Это значит, что она распространяется даже там
  Свет Любви, который радует Ангелов,
  И даже до их тонких умов может донести
  Некий благоговейный трепет глубокого изумления.
  
  В тот день, исполнивший год с тех пор, как моя госпожа стала гражданами вечной жизни, я, сидя в одиночестве, вспомнил о ней и решил нарисовать сходство с ангелом на определенных табличках. И пока я делал это, случайно повернув голову, я заметил, что рядом со мной стояли те, кому я должен был оказать учтивый прием, и что они наблюдали за тем, что я делал; также впоследствии я узнал, что они были там некоторое время, прежде чем я их заметил. Увидев кого, я встал для приветствия и сказал: ‘Со мной был еще один’. (Так говорится в некоторых текстах. Большинство, однако, добавляет слова: ‘И поэтому я был в раздумьях’; но чем короче речь, тем, возможно, убедительнее и патетичнее.)
  Впоследствии, когда они меня покинули, я снова занялся своим занятием, а именно рисованием фигур ангелов: занимаясь этим, я задумал написать об этом в рифму, как к ее годовщине, и адресовать свои стихи тем, кто только что покинул меня. Именно тогда я написал сонет, в котором говорится: "Эта леди", и поскольку в этом сонете два начала, мне надлежит разделить его здесь на оба.
  Я говорю, что, согласно первому, этот сонет состоит из трех частей. В первом я говорю, что эта дама была тогда в моей памяти. Во втором я рассказываю, что Любовь сделала со мной. В третьем я говорю о последствиях Любви. Второе начинается здесь: ‘Любовь познает’; третье здесь: ‘Они пошли дальше’. Эта часть делится на две. В первой я говорю, что все мои вздохи выдавали говорение. В другой я говорю, как некоторые произносили определенные слова, отличные от других. Второе начинается здесь: "И все же’. Таким же образом оно разделено с другим началом, за исключением того, что в первой части я рассказываю, когда эта леди пришла мне в голову, и этого я не говорю в другой.
   
  Эта леди, хранящая самые нежные воспоминания
  Осветил мою душу; - чье новое пристанище
  Теперь ложь, как это было хорошо предначертано Богом,
  Среди бедных сердцем, где пребывает Мария.
  Любить, зная, что этот дорогой образ принадлежит ему,
  Проснулся в больном сердце, преклоненном перед печалью,
  К вздохам, которые являются его утомительным грузом,
  Сказав: ‘Идите вперед’. И они пошли, я знал;
  Дальше выходили они из моей груди, которая пульсировала и болела;
  С такой острой болью, что часто буду купаться
  Мои глаза наполняются слезами, когда я остаюсь один.
  И все же те вздохи, от которых становилось тяжелее всего
  Раздался такой шепот: "О благородный разум
  Сегодня исполняется год, как тебя нет.
  Второе начало
  Эта леди, хранящая самые нежные воспоминания
  Озарил мою душу; - ради которого текла
  Слезы Любви; в ком обитала сила
  Что привело вас к наблюдению, пока я это делал.
  Любить, зная, что этот дорогой образ принадлежит ему, и т.д.
  
  Затем, посидев некоторое время в тяжких раздумьях из-за того, что время уже прошло, я был настолько полон печальных фантазий, что внешне это проявилось в моем изменившемся лице. После чего, чувствуя это и опасаясь, как бы кто-нибудь не увидел меня, я поднял глаза, чтобы посмотреть; и затем увидел молодую и очень красивую леди, которая смотрела на меня из окна взглядом, полным жалости, так что казалось, что вся сумма жалости собрана в ней воедино. И видя, что несчастные люди, когда они вызывают сострадание в других, тогда больше всего склоняются к плачу, как будто они также испытывают жалость к самим себе, было так, что мои глаза начали подступать к слезам. А потому, испугавшись, как бы мне не показать свое жалкое положение, я встал и пошел туда, где меня не могла увидеть эта леди; сказав впоследствии про себя: ‘Несомненно, с ней также должна пребывать самая благородная Любовь’. И с этими словами я решил написать сонет, в котором, обращаясь к ней, я сказал бы все, что я только что сказал. И поскольку этот сонет очень очевиден, я не буду его разделять.
  
  Мои глаза узрели благословенный источник жалости
  Немедленно в лицо твое
  Некоторое время назад, когда ты увидел это во мне
  Болезнь, которую может принести только скрытое горе;
  И тогда я понял, что ты раздумываешь
  Какой жалкой и заброшенной, должно быть, была моя жизнь, И я испугался, что ты увидишь
  Мой плач и считать это низостью.
  Поэтому я ушел от тебя, чувствуя, как
  Слезы сразу же обрушились на мое сердце
  Под сострадательным контролем твоих глаз.
  И впоследствии я сказал в своей душе:
  ‘Lo! с этой дамой живет двойник
  О той же Любви, которая заставляет меня сейчас плакать.
  
  После этого случилось так, что всякий раз, когда я видел эту леди, она становилась бледной и с жалким выражением лица, как будто это было от любви; при этом она много раз вспоминала мне мою собственную благороднейшую леди, которая имела обыкновение быть такой же бледной. И я знаю, что часто, когда я не мог ни заплакать, ни каким-либо образом облегчить свою боль, я шел посмотреть на эту леди, от одного вида которой, казалось, у меня на глаза наворачивались слезы. О чем я и подумал, обратившись к ней в рифму, и затем сочинил этот сонет, который начинается словами "Бледность любви" и который понятен, не разделяясь, благодаря вышеупомянутому изложению.
  
  Бледность любви и подобие глубокой рутины
  Никогда еще они не проявлялись так прекрасно
  На лице любой дамы, случайно увидевшей
  Жалкое выражение лица Грифа неотесанное,
  Как и у тебя, леди, они возникли, чтобы успокоить,
  Когда в моей тоске ты взглянул на меня;
  Пока иногда не начинает казаться, что через тебя
  Мое сердце может почти отклониться от своей истины.
  И все же это так, я не могу отвести глаз
  От частого созерцания твоего
  В мучительной надежде пролить те слезы, которые они хранят;
  И в это время у тебя подступают сдерживаемые слезы
  Даже до краев, пока глаза не опустошатся и не затоскуют;
  Но они не могут плакать, пока ты присутствуешь.
  
  Наконец, из-за постоянного созерцания этой леди мои глаза начали чрезмерно радоваться ее обществу; из-за чего я много раз испытывал сильное беспокойство и упрекал себя как низкого человека; кроме того, много раз я проклинал непоколебимость своих глаз и говорил им про себя: ‘Разве ваше прискорбное состояние плача не заставляло плакать других? И забудете ли вы теперь об этом, потому что на вас смотрит леди? которая смотрит так просто из сострадания к тому горю, которое вы тогда проявили по вашей собственной благословенной леди. Но что ты можешь, то и делай, проклятые глаза! много раз я буду заставлять тебя вспоминать это! ибо никогда, пока смерть не иссушит тебя, ты не прекратишь своих рыданий. ’ И когда я сказал это в глаза себе, я снова был охвачен сильными и горестными вздохами. И в конце концов, чтобы эта внутренняя борьба, которой я подвергся, не могла быть скрыта от всех, кроме несчастного, который ее пережил, я решил написать сонет и описать в нем это ужасное состояние. И я написал это, которое начинается словами "Очень горький плач".
  Сонет состоит из двух частей. В первой я обращаюсь к своим глазам, как мое сердце говорило внутри меня. Во втором я устраняю трудность, показывая, кто именно так говорит: и эта часть начинается здесь, "Пока" Она вполне могла бы иметь и другие разделы; но это было бы бесполезно, поскольку это очевидно из предыдущего изложения.
   
  "Тот самый горький плач , который ты издавал
  Мы так долго были вместе, мои глаза,
  Имел обыкновение заставлять блестеть слезы жалости
  В других глазах, как я уже сказал, полно.
  Но теперь об этом почти не вспоминали
  Если бы я, со своей стороны, подло объединил
  С тобой, а не вспоминать каждую древнюю примету
  От горя и от той, по ком были пролиты твои слезы.
  Это твое непостоянство выдает
  Мой разум боится и заставляет меня так дрожать
  Что происходит, когда леди приветствует меня взглядом.
  Иначе как через смерть, мы не должны ни в коем случае
  Забудь о богоматери, которая ушла от нас.
  До сих пор мое сердце изрекает, а потом вздыхает.
  
  Вид этой леди привел меня в такое необычное состояние, что я часто думал о ней как о слишком дорогой мне женщине; и я начал думать о ней так: ‘Эта леди молода, красива, нежна и мудра: возможно, это сама Любовь поставила ее на моем пути, чтобы моя жизнь обрела покой’. И были времена, когда я думал еще более нежно, пока мое сердце не соглашалось с его рассуждениями. Но когда оно так соглашалось, моя мысль часто обращалась ко мне, движимая разумом, и заставляла меня говорить внутри себя: ‘Что это за надежда, которая могла бы утешить меня таким низменным образом и которая заняла место всех других фантазий?’ Также был другой голос внутри меня, который говорил: ‘И неужели ты, претерпев столько страданий из-за Любви, не избавишься, пока еще можешь, от столькой горечи? Ты, конечно, должен знать, что эта мысль несет в себе желание Любви и черпает свою жизнь в кротких глазах той леди, которая удостоила тебя такой жалости. Посему я, упорно и очень часто борясь сам с собой, решил сказать кое-что об этом в рифму. И видя, что в битве сомнений победа чаще всего оставалась за теми, кто склонялся к даме, о которой я говорю, мне показалось, что я должен адресовать этот сонет ей: в первой строке я называю ту мысль, которая говорила о ней, нежной мыслью только потому, что она говорила о том, кто был нежен, будучи сам по себе самым мерзким.
  В этом сонете я разделяю себя надвое, в соответствии с тем, как мои мысли были отделены одна от другой. Одну часть я называю Сердцем, то есть аппетитом; другую - Душой, то есть разумом; и я передаю то, что один говорит другому. И то, что аппетит уместно называть Сердцем, а разум - Душой, достаточно очевидно для тех, кому я хочу, чтобы это было открыто. Верно то, что в предыдущем сонете я беру на себя роль Сердца против Глаз; и это кажется противоречащим тому, что я говорю в настоящем; и поэтому я говорю, что там также под Сердцем я подразумеваю аппетит, потому что все же больше было мое желание вспомнить мою нежнейшую леди, чем увидеть эту другую, хотя на самом деле у меня было некоторое влечение к ней, но оно казалось незначительным: из чего следует, что одно утверждение не противоречит другому. Этот сонет состоит из трех частей. В первой я начинаю говорить этой даме, что все мои желания обращены к ней. Во втором я говорю, как Душа, то есть разум, обращается к Сердцу, то есть к аппетиту. В третьем я говорю, как последнее отвечает. Вторая начинается здесь: "А это что такое?’, третья здесь: ‘И сердце отвечает’.
   
  Нежная мысль, которая есть, часто зарождается,
  Внутри моего тайного "я" я говорю о тебе; Также о Любви это говорит так нежно
  Это многое во мне соглашается и принимает участие.
  "И что же это такое, - говорит душа сердцу,-
  Это приходит таким образом, чтобы утешить тебя и меня,
  И оттуда, где оно обитало бы, столь могущественное
  Может управлять всеми другими мыслями своим странным искусством?"
  И сердце отвечает: "Не будь больше в раздоре
  Между сомнениями и неуверенностью: это посланник Любви
  И говорит только слова его, от него полученные;
  И вся сила, которой он владеет, и вся жизнь
  Это исходит из ее нежных глаз
  Который, глядя на наше горе, часто скорбел".
  
  Но против этого противника разума в определенный день, около девятого часа, во мне возникла сильная зримая фантазия, в которой мне показалось, что я вижу милостивейшую Беатриче, облаченную в то малиновое платье, которое было на ней, когда я впервые увидел ее; также она показалась мне того же нежного возраста, что и тогда. После чего я погрузился в глубокие размышления о ней; и моя память с течением времени вернулась ко всем тем событиям, в которых она принимала участие; и мое сердце начало мучительно раскаиваться в желании, которому оно так подло позволяло овладевать собой в течение стольких дней, вопреки постоянству разума.
  И затем, когда это злое желание совершенно покинуло меня, все мои мысли снова обратились к их прекрасной Беатриче. И я говорю совершенно искренне, что с того часа я постоянно думал о ней всем своим смиренным и пристыженным сердцем; это часто проявлялось во вздохах, среди которых было имя этого милостивого создания, и о том, как она ушла от нас. Кроме того, очень часто из-за горькой тоски от какой-то одной мысли я забывал и об этом, и о себе, и о том, где я нахожусь. Из-за этого учащения вздохов мои рыдания, которые до этого были несколько ослаблены, усилились подобным же образом; так что мои глаза, казалось, жаждали только слез и лелеяли их, и, наконец, были обведены красным, как будто они приняли мученическую смерть; они также не могли снова взглянуть на красоту какого-либо лица, которое могло бы снова привести их к позору и злу; из чего следует, что они были должным образом защищены за свою непоколебимость. Поэтому я (желая, чтобы мой отказ от всех подобных порочных желаний и тщетных искушений был засвидетельствован и проявлен, вне всяких сомнений, которые могли бы быть вызваны вышеприведенными рифмами) предложил написать сонет, в котором я выразил бы этот смысл. И тогда я написал: "Горе мне!"
  Я сказал: ‘Горе мне!" - потому что мне было стыдно за пустяки в моих глазах. Этот сонет я не разделяю, поскольку его смысл достаточно очевиден.
  
  Горе мне! из-за всех этих вздохов, которые приходят
  Из глубины моего сердца, это бесконечная скорбь, которую я должен доказать,
  Мои глаза покорены, так что даже пошевелиться
  Их веки для приветствия стали закрываться.
  Они плакали так долго, что теперь стали домом скорби
  И считай их слезы смехом далеко наверху:
  Они плакали до тех пор, пока их не окружила Любовь
  С красным кругом в знак мученичества.
  Эти размышления и вздохи, которые они у меня вызывают,
  Наконец-то они стали такими постоянными и такими болезненными
  Эта Любовь падает в обморок в моем духе со слабым вздохом;
  Постоянно слыша эти печальные звуки
  Самое сладкое имя, которое носила моя покойная леди,
  Со многими печальными словами, касающимися ее смерти.
  
  Примерно в это время случилось так, что большое количество людей предприняли паломничество с целью увидеть этот благословенный портрет, завещанный нам Господом нашим Иисусом Христом как изображение его прекрасного лика (на который моя дорогая леди теперь постоянно смотрит). И некоторые из этих паломников, которые казались очень задумчивыми, прошли по тропинке, которая проходит прямо посреди города, где родилась, жила и, наконец, умерла моя милостивая госпожа.
  (Вероника (икона Веры, или истинный образ); то есть салфетка, которой, как говорили, женщина вытерла лицо нашего Спасителя по пути на крест и которая чудесным образом сохранила свое подобие. Данте упоминает об этом в Комедии (Paradiso, xxi. 103), где он говорит: -
  
  ‘Quai è colui che forse di Croazia
  Viene a veder la Veronica nostra,
  Che per l’antica fama non si sazia
  Ma dice nel pensier fin che si mostra:
  Signor mio Gesù Cristo, Iddio verace,
  Or fu si fatta la sembianza vostra?’ etc.)
  
  Тогда я, созерцая их, сказал про себя: "Эти паломники, по-видимому, пришли издалека; и я думаю, они не могли слышать ничего об этой даме или знать что-либо о ней. Они думают не о ней, а о других вещах; возможно, об их друзьях, которые находятся очень далеко и которых мы, в свою очередь, не знаем.’ И я продолжал говорить: ‘Я знаю, что если бы они были из соседней с нами страны, они бы в какой-то мере казались встревоженными, проезжая через этот город, который так полон горя’. И я также сказал: "Если бы я мог поговорить с ними немного, я уверен, что заставил бы их плакать, прежде чем они покинули этот город; ибо то, что они услышат от меня, должно вызвать слезы у любого".
  И когда последний из них прошел мимо меня, я решил написать сонет, выражающий мою внутреннюю речь; и чтобы это могло показаться более жалким, я сделал вид, что действительно говорил это им. И я написал этот сонет, который начинается словами: ‘Вы, народ пилигримов’. Я использовал слово пилигрим в его общем значении, поскольку слово "пилигрим" может пониматься в двух смыслах: одном общем и одном особом. В общем, в той мере, в какой любого человека можно назвать пилигримом, покидающим место своего рождения; тогда как, говоря более узко, пилигримом является только тот, кто направляется к Дому Святого Иакова или из него. Ибо есть три отдельных наименования, свойственных тем, кто предпринимает путешествия во славу Божью. Их называют паломниками, которые отправляются за моря на восток, откуда часто приносят пальмовые ветви. А паломники, как я уже сказал, - это те, кто направляется к святому Дому Галисии; учитывая, что ни один другой апостол не был похоронен так далеко от места своего рождения, как блаженный святой Иаков. И есть третий вид, который называется римлянами; они идут туда, куда шли те, кого я назвал пилигримами, то есть в Рим.
   
  Этот сонет не разделен на части, потому что его собственные слова достаточно красноречивы.
  Вы, пилигримы, задумчиво продвигаетесь вперед
  Словно думая о далеких вещах, Я молюсь:
  Неужели ваша родная земля действительно так далеко
  Судя по вашему виду, -
  Чтобы ничто из нашего горя не коснулось тебя
  Хотя и проезжаю через скорбный город на полпути;
  Подобно людям, которые понимают сегодня
  Совсем ничего о ее великом горе?
  Но если вы только останетесь, к кому я обращусь,
  И прислушайся к моим словам хоть немного,
  Уходя, вы будете рыдать громким голосом.
  Она потеряла свою Беатриче;
  О ком малейшее сказанное слово несет в себе такую благодать
  Что мужчины плачут, слыша это, и у них нет выбора.
  
  Через некоторое время после всего этого две благородные леди обратились ко мне с мольбой, чтобы я даровал им некоторые из этих моих стихотворений. И я (принимая во внимание их достоинство и внимательность) решил, что напишу также новую вещь и пошлю ее им вместе с другими, чтобы их желания могли быть более достойно исполнены. Поэтому я сочинил сонет, в котором рассказывается о моем состоянии, и который я велел передать им, сопроводив предыдущим и другим, начинающимся словами: ‘Останься теперь со мной и прислушайся к моим вздохам’. И новый сонет называется "За пределами сферы".
  Этот сонет состоит из пяти частей. В первой я рассказываю, куда устремляется моя мысль, называя место по имени одного из ее последствий. Во втором я говорю, почему он поднимается и кто заставляет его подниматься таким образом. В третьем я рассказываю, что он видел, а именно, почитаемую даму. И тогда я называю это ‘Духом Пилигрима’, потому что он поднимается духовно, подобно пилигриму, покинувшему свою известную страну. В четвертой я говорю, как дух видит ее такой (то есть в таком качестве), что я не могу ее понять; то есть моя мысль поднимается до ее качества в такой степени, которую мой интеллект не может постичь, видя, что наш интеллект по отношению к этим благословенным душам подобен нашим глазам, слабым против солнца; и это философ говорит во Второй части "Метафизики". В пятом я говорю, что, хотя я не могу видеть, куда ведет меня моя мысль - то есть к ее восхитительной сути, - я, по крайней мере, понимаю это, а именно, что это мысль о моей госпоже, потому что я часто слышу в ней ее имя. И в конце этой пятой части я говорю: ‘Дамы мои", чтобы показать, что это дамы, к которым я обращаюсь. Начинается вторая часть: ‘Новое восприятие’; третья: ‘Когда оно достигнет’; четвертая: ‘Оно видит ее такой’; пятая: ‘И все же я знаю’. Это можно было бы разделить еще более красиво и сделать еще более ясным; но это разделение может пройти, и поэтому я не собираюсь “расширять его дальше".
  
  За пределами сферы , которая простирается в самое широкое пространство
  Теперь парит вздох, который посылает мое сердце выше:
  Новое восприятие, рожденное скорбящей Любовью
  Ведет его вверх нехожеными путями.
  Когда оно достигнет конца и остановится,
  Он видит даму, вокруг которой движется великолепие
  В знак почтения; пока, клянусь великим светом этого
  Пристыженный дух пилигрима стоит во взгляде.
  Он видит ее такой, что, когда он говорит мне это
  То, что он видел, я не понимаю,
  У него такая тонкая и изящная речь.
  И все же я узнаю его голос в своих мыслях
  Часто вспоминается мне о Беатриче:
  Чтобы я это понимал, дамы мои.
  
  После написания этого сонета мне было дано узреть очень чудесное видение; в котором я увидел вещи, которые определили меня, что я больше ничего не скажу об этой благословеннейшей до тех пор, пока я не смогу поговорить о ней более достойно. И для достижения этой цели я делаю все, что в моих силах, как ей хорошо известно. А потому, если Ему угодно, от которого зависит жизнь всего сущего, чтобы моя жизнь продолжалась со мной еще несколько лет, я надеюсь, что я еще напишу о ней то, чего раньше не писали ни о одной женщине. После чего, да будет благоугодно Тому, кто является Владыкой Благодати, чтобы мой дух отправился отсюда созерцать славу своей владычицы, а именно той благословенной Беатриче, которая теперь постоянно взирает на Его лик qui est per omnia sæcula benedictus. Laus Deo.
  СТИХИ ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ, ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ И ЧИНО ДА ПИСТОЙЯ (из введения ко ВТОРОЙ части)
  Среди поэтов круга Данте первым по порядку, первым по силе и тем, кого Данте называл своим ‘первым другом’, является ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ, родившийся около 1250 года и, таким образом, старше Данте примерно на пятнадцать лет. Поэтому вероятно, что есть некоторая неточность в часто повторяемом утверждении, что он был соучеником Данте под руководством Брунетто Латини; хотя кажется несомненным, что они оба учились, вероятно, Гвидо до Данте, у одного и того же учителя. Семья Кавальканти была одной из самых древних во Флоренции; о ее важности можно судить по тому факту, что в 1280 году по случаю одной из различных миссий, отправленных из Рима с целью умиротворения флорентийских фракций, имя "Гвидо, сына мессера Кавальканте де Кавальканти" фигурирует в качестве одного из поручительств, предложенных городом за квартал Сан-Пьеро Шераджо. Его отец, должно быть, был известным скептиком в вопросах религии, поскольку Данте поместил его в шестой круг Ада, в одну из огненных гробниц неверующих. То, что Гвидо разделял эту ересь, было распространенным мнением, как явствует из анекдота у Боккаччо, который я приведу; и некоторое подтверждение таких сообщений, во всяком случае применительно к юности Гвидо, кажется, можно почерпнуть из чрезвычайно неясного стихотворения, которое я перевел по этому поводу (на стр. 170) настолько ясно, насколько это было возможно. Следует, однако, признать, что в его произведениях в полной мере присутствует как религиозная, так и скептическая тенденция, подразумеваемая то тут, то там, в то время как присутствие того и другого очень редко. Мы также можем опровергнуть такое обвинение тем фактом, что Дино Компаньи ссылается, как будет видно, на то, что он предпринял религиозное паломничество. Но на самом деле он, кажется, во всем отличался той порывистой и неистовой натурой, которая всегда производила сильное впечатление на других, но часто противоположным образом. Самонадеянная гордость придавала окраску всем его настроениям; его солдатские подвиги часто заканчивались неудачей из-за упрямого рвения к партийности и из-за того, что извращенность логика преобладала во многих его любовных стихах. Сочинения его современников, так же как и его собственные, склонны показывать его опрометчивым на войне, непостоянным в любви и самонадеянным в вере; но также, по тем же совпадающим свидетельствам, он отличался большой личной красотой, высокими достижениями всех видов и дерзновенным благородством души. Не недостойно, при всей слабости его силы, быть объектом раннего подражания Данте, первым другом его юности, предшественником и соратником в создании итальянской поэзии.
  В 1267 году, когда Гвидо было не более семнадцати лет, во Флоренции была предпринята последняя попытка примирить гвельфов и гибеллинов. С этой целью между ведущими семьями двух фракций было заключено несколько союзов; и среди прочих, гвельф Кавальканте де Кавальканти женил своего сына Гвидо на дочери гибеллина Фаринате дельи Уберти. Мир продлился недолго; почти сразу же последовало полное изгнание гибеллинов (благодаря вмешательству Франции, которого добивались гвельфы). При последующем разделении победивших гвельфов на так называемых ‘черных’ и ‘Белых" Гвидо примкнул к партии белых, которая сильно тяготела к гибеллинизму, и лидером которой был Вьери де Черчи, в то время как Корсо Донати возглавлял противоположную фракцию. Была ли еще жива его жена в то время, когда произошли события Новой жизни, вероятно, установить невозможно; но примерно в то же время Данте сообщает нам, что Гвидо был влюблен в даму по имени Джованна или Джоанна, и чье христианское имя - это абсолютно все, что мы о ней знаем. Однако во время своего паломничества в Тулузу, записанного Дино Компаньи, он, похоже, воспылал новой страстью к жительнице этого города по имени Мандетта, которая впервые привлекла его поразительным сходством с его флорентийской любовницей. Тулуз стал местом паломничества из-за того, что претендовал на обладание телом или частью тела святого Иакова Великого; хотя то же самое предполагаемое отличие уже сделало святилище Компостелла в Галисии одним из самых известных во всем христианском мире. То, что это благочестивое путешествие Гвидо имело и другие результаты, помимо новой любви, видно из отрывка из "Хроники Компаньи". Он говорит: -
  ‘Молодой и благородный рыцарь по имени Гвидо, сын мессера Кавальканте Кавальканти, - полный храбрости и учтивости, но высокомерный, одинокий и преданный учебе, - был врагом мессера Корсо (Донати) и много раз собирался причинить ему вред. Мессер Корсо чрезвычайно боялся его, так как знал, что он обладает великим духом, и пытался убить его во время паломничества, которое Гвидо совершал к святилищу Святого Иакова; но ему могло не повезти. Поэтому, вернувшись во Флоренцию и узнав об этом, Гвидо настроил многих молодых людей против мессера Корсо, и они пообещали поддержать его. Который, будучи однажды верхом на лошади с кем-то из дома Черчи и имея в руке дротик, пришпорил свою лошадь против мессера Корсо, думая, что за ним последуют черчи, чтобы их отряды могли сразиться друг с другом; и он, вбежав на своем коне, метнул дротик, который промахнулся мимо цели. А с мессером Корсо были Симон, его сын, сильный и отважный юноша, и Чеккино де Барди, которые со многими другими преследовали Гвидо с обнаженными мечами; но, не догнав его, они бросали ему вслед камни, а также другие бросали в него из окон, в результате чего он был ранен в руку. И из-за этого ненависть усилилась. А Мессер Корсо с большим презрением отзывался о Мессере Вьери, называя его Проходной Задницей, потому что, хотя он и был очень красивым мужчиной, он отличался лишь тупым умом и не был великим оратором. И поэтому мессер Корсо часто говорил: “Сегодня Осел у Ворот заревел”, - и так сильно порочил его; а Гвидо он называл Кавиккья. И таким образом это распространилось среди жонглеров; и особенно один по имени Скамполино сообщал о вещах похуже, чем было сказано, чтобы таким образом спровоцировать черчи привлечь донати.’ Похвала, которой Компаньи, его современник, награждает Гвидо в начале предыдущего отрывка, приобретает дополнительную ценность, если рассматривать ее в связи с сонетами, адресованными ему тем же автором [опущено], где мы обнаруживаем, что он мог бы рассказать ему о его недостатках.
  Такие сцены, подобные описанной выше, стали обычным явлением во Флоренции, которая продолжала развиваться от плохого к худшему, пока папа Бонифаций VII не решил послать легата, чтобы предложить определенные поправки в ее схему правления со стороны Priori, или представителей различных искусств и трупп. Эти предложения, однако, были так плохо восприняты, что легат, прибывший во Флоренцию в июне 1300 года, вскоре после этого отбыл сильно разгневанный, оставив город под папским интердиктом. В последовавших за этим необдуманных беспорядках мы снова слышим о Гвидо Кавальканти.
  "Случилось так, - говорит Джованни Виллани в своей Истории Флоренции) , - что в декабре месяце (1300 г.) Мессер Корсо Донати со своими сторонниками, а также представители дома Черчи и их последователи, отправившись вооруженными на похороны дамы из семьи Фрескобальди, эта партия, судя по их виду, бросила бы вызов друг другу; в результате все присутствовавшие на похоронах шумно поднялись и разбежались каждый по своим домам, весь город был взят под ружье, обе фракции собрались в большом количестве по своему усмотрению. соответствующие дома. Мессер Джентиле де Черчи, Гвидо Кавальканти, Бальдинуччо и Корсо Адимари, Башьеро делла Тоза и Налдо Герардини со своими товарищами и приверженцами на лошадях и пешком поспешили к воротам Святого Петра в дом Донати. Не найдя их там, они отправились в Сан-Пьер-Маджоре, где находился мессер Корсо со своими друзьями и последователями; они были встречены и обращены в бегство со многими ранами и большим позором для партии Черчи и их приверженцев".
  К этому времени мы можем с большой долей вероятности предположить, что Данте в трудном положении, которое он тогда занимал как глава девяти приори, которым было передано управление Флоренцией, отказался ради совсем других забот от сладостного общения мыслью и поэзией, которое он когда-то поддерживал со своим первым другом, ставшим теперь таким раскольничьим гражданином. И все же невозможно сказать, насколько старые чувства еще сохранились в сознании Данте, когда в конце 1300 или начале 1301 года его долгом, как верного магистрата республики, стало присоединить свой голос к голосу своих коллег при вынесении приговора об изгнании главам как Черной, так и Белой фракций, в число последних был включен и Гвидо Кавальканти. Флорентийцы, наконец, были спровоцированы почти на то, чтобы потребовать этого курса от своих правителей, разоблачением заговора, во главе которого стоял Корсо Донати (в то время как среди его ведущих участников был Симон де Барди, некогда муж Беатриче Портинари), с целью побудить папу подчинить республику французскому миротворцу (Paciere), и таким позорным образом освободить ее от кишечной палочки. Таким образом, представляется, что непосредственная причина изгнания, которому подверглись обе стороны, полностью лежала на "Черной’ партии, лидеры которой были сосланы в Кастелло делла Пьеве в диком районе Масса Траберия, в то время как представители "Белой" фракции были отправлены в Сарцану, вероятно (поскольку более чем одно место носит это название) в Дженовесато. ‘Но эта группа, - пишет Виллани, - пробыла в изгнании меньше времени, будучи отозвана из-за нездоровости этого места, из-за чего Гвидо Кавальканти вернулся с болезнью, от которой и умер. И для него это была большая потеря, учитывая, что он был человеком, как в философии, так и во многих вещах глубоко сведущим; но при этом слишком привередливым и склонным обижаться.’ Его смерть, по-видимому, произошла в 1301 году.
  Когда раздоры во Флоренции прекратились, ибо Гвидо умер, Данте тоже в последний раз увидел свой родной город. Перед возвращением Гвидо он предпринял посольство в Рим, которое принесло ему горькие плоды несправедливого и вечного изгнания; и следует помнить, что главным обвинением против него было то, что он благосклонно относился к Белой партии при изгнании фракций.
  Помимо различных нежных намеков на Гвидо в Жизни вуове, Данте безошибочно ссылается на него по крайней мере в двух отрывках Комедии. Одно из таких упоминаний можно найти в тех знаменитых строках из "Чистилища" (C. xi), где он отдает ему пальму первенства в поэзии над Гвидо Гуиничелли (хотя и о последнем он отзывается в другом месте с высокой похвалой), и в то же время подразумевает, по-видимому, сознание собственного превосходства над обоими.
  
  Вот, Чимабуэ в одиночестве вздумал наступать
  Списки живописи; теперь Джотто выигрывает
  Хвала и тьма омрачили его славу.
  Так отделился один Гвидо от другого таена
  Хвала речи, и, может быть, кто-то прошел
  Через рождение, которые из своего гнезда прогонят двоих.
  (Перевод Кейли)
  
  Другое упоминание о Гвидо содержится в том трогательном отрывке из "Ада" (C. x), где Данте встречает среди потерянных душ Кавальканте де Кавальканти: —
  
  Со всех сторон он выглядит так, как будто у него есть
  Желание посмотреть, был ли кто-нибудь еще со мной.
  Но после того, как все его предположения исчезли,
  Он, плача, сказал: "Если через это подземелье слепой"
  Ты гость возвышенностью интеллекта, -
  Где мой сын, и почему он не с тобой?"
  И я к нему: Сам по себе я не прихожу:
  Тот, кто там ждет, ведет меня сюда,
  Которого, возможно, презирал твой Гвидо.
  * * * * *
  Внезапно выпрямившись, он воскликнул: "Как
  Ты сказал, что Он плохой? Он что, уже не жив?
  Разве нежный свет не озаряет его глаза?"
  Когда он почувствовал некоторую нерешительность
  Который я высказал, прежде чем ответить,
  Он упал навзничь, и форт больше не появлялся.
  
  Однако впоследствии Данте передает свой ответ духу отца Гвидо через другого осужденного, также связанного с Гвидо, Фаринату дельи Уберти, с которым он тем временем разговаривал: -
  
  Тогда я, как бы раскаиваясь в своей вине,
  Сказал: "А теперь, может быть, ты расскажешь этому падшему
  Его сын по-прежнему связан узами брака.
  И, если бы я сначала не услышал ответа,
  Я сделал это, дал ему понять, потому что думал, что
  Еще об ошибке, которую вы разрешили для меня.
  (Перевод В. М. Россетти)
  
  Дата, которую Данте установил для своего видения, - Страстная пятница 1300 года. Год спустя его ответ, должно быть, был другим. Любовь и дружба с его Новой Витой покинули его. Уже десять лет Беатриче Портинари была мертва, или (как говорит Данте в "Конвито") "жила на небесах с ангелами и на земле со своей душой’. А теперь, отдалившись и, вероятно, отдалившись от него, исчез и Гвидо Кавальканти.
  Среди рассказов Франко Саккетти и в "Декамероне" Боккаччо есть два анекдота, связанных с Гвидо. Саккетти рассказывает нам, как однажды, когда он был увлечен игрой в шахматы, Гвидо (которого описывают как ‘человека, которому, возможно, не было равных во Флоренции’) потревожил играющий ребенок и пригрозил наказанием, если шум продолжится. Ребенок, однако, ухитрился хитро прибить пальто Гвидо гвоздями к стулу, на котором тот сидел, и поэтому смех был направлен против него, когда вскоре после этого он поднялся, чтобы выполнить свою угрозу. Это может служить забавным примером вспыльчивого характера Гвидо, но вызывает скорее разочарование после высокопарного заголовка, в котором говорится, как "Гвидо Кавальканти, будучи человеком великой доблести и философом, терпит поражение из-за хитрости ребенка".
  В девятой повести "Шестого дня" "Декамерона" приводится реплика Гвидо, в которой есть вся глубокая банальность средневекового остроумия. Однако, поскольку этот анекдот интересен по другим причинам, я перевожу его здесь.
  Вы должны знать, что в прошлые времена в нашем городе существовали определенные добрые и похвальные обычаи, ни одного из которых сейчас не осталось, благодаря алчности, которая так возросла с богатством, что изгнала их всех. Среди них был такой, при котором джентльмены с окраин имели обыкновение собираться вместе в самых разных местах по всей Флоренции и ограничивать свои общества определенным числом, стараясь составлять их из тех, кто мог бы надлежащим образом покрыть расходы. Из которых сегодня один, а завтра другой, и так все по очереди накрывали столы каждый в свой день для всего общества. И часто таким образом они оказывали честь пришельцам из культа, а также горожанам. Все они одевались одинаково по крайней мере раз в году, и самые знатные из них вместе проезжали по городу; также в разное время года они устраивали парады с оружием в руках, и особенно в дни главных праздников, или всякий раз, когда какие-либо вести о победе или другие радостные вести достигали города. И среди этих сообществ было одно, возглавляемое мессером Бетто Брунеллески, в которое Мессер Бетто и его товарищи часто интриговали, чтобы привлечь Гвидо ди Мессера Кавальканте де Кавальканти; и это было неспроста, поскольку он не только был одним из лучших логиков в мире и непревзойденным натурфилософом (о чем братство мало заботилось), но также превосходил его красотой и вежливостью и обладал большими ораторскими способностями; и все, что ему нравилось делать, и что лучше всего приличествовало джентльмену, он делал лучше всех. больше, чем кто-либо другой; и был чрезвычайно богат и умел обращаться с почтительными словами к тому, кого считал достойным. Но мессеру Бетто так и не удалось завербовать его; и он, и его товарищи полагали, что это произошло из-за долгих размышлений Гвидо, которые отделяли его от других людей. Также из-за того, что он в чем-то придерживался взглядов эпикурейцев, в простонародье поговаривали, что его рассуждения были направлены только на то, чтобы выяснить, может ли он обнаружить, что Бога нет. И вот, в один прекрасный день Гвидо покинул Сан-Микеле и прошел по Корсо дельи Адимари до Сан-Джованни (что часто было его прогулкой); и подъехал к большим мраморным гробницам, которые сейчас находятся в церкви Санта-Репарата, но тогда были со многими другими в Сан-Джованни; он находился между порфировыми колоннами, которые находятся там среди этих гробниц, и воротами Сан-Джованни, которые были заперты; случилось так, что мессер Бетто и его товарищ подъехали верхом к площади Санта-Репарата и увидели Гвидо среди других гробниц. гробницы, сказал: "Пойдем и сразимся с ним". После чего, пришпорив своих лошадей для приятной атаки, они набросились на него почти прежде, чем он успел опомниться, и начали говорить ему: "Ты, Гвидо, не хочешь участвовать в нашем общении; но вот теперь! когда ты обнаружишь, что Бога нет, что ты будешь делать?’ На что Гвидо, видя себя зажатым среди них, с готовностью ответил: ‘Джентльмены, вы здесь как дома и можете говорить мне все, что вам заблагорассудится’. После чего, положив руку на одно из этих высоких надгробий, будучи очень легким человеком, он прыгнул и оказался на другой стороне; и таким образом, освободившись от них, пошел своей дорогой. И все они остались сбитыми с толку, глядя друг на друга; и начали говорить, что он всего лишь недалекий малый, и что его ответ был таким, как будто не следовало ничего говорить; видя, что там, где они были, им нужно было делать не больше, чем другим горожанам, а Гвидо - не меньше, чем им. Мессер Бетто повернулся к нему и сказал так: ‘Вы сами недалекие люди, если не поняли его. Он вежливо и в нескольких словах сказал нам самую нецивилизованную вещь в мире; ибо, если вы хорошенько присмотритесь, эти могилы являются домами мертвых, поскольку в них покойникам положено обитать; и здесь он говорит, что мы дома; давая нам понять, что мы и все другие простые неграмотные люди, по сравнению с ним и учеными, все равно что мертвецы; а потому, находясь здесь, мы дома. ’ Тогда каждый из них понял, что имел в виду Гвидо, и им стало стыдно; и больше они никогда не вступали с ним в перепалку. Кроме того, с того дня они считали мессера Бетто тонким и понимающим рыцарем.
  В приведенной выше истории упоминается богатство Гвидо Кавальканти, и, кажется, нет никаких сомнений в том, что в то время семья была очень богатой и влиятельной. В связи с этим я склонен усомниться в том, что Канцона на странице 168 (где автор говорит о своей бедности) действительно может быть работой Гвидо, хотя я включил ее как интересную, если ее справедливо приписывают ему; и вполне возможно, что после изгнания он, возможно, пострадал не только лично, но и в кошельке. Примерно через три года после его смерти, 10 июня 1304 года, Черная партия организовала заговор и подожгла квартал Флоренции, который в основном удерживали их противники. В этом пожаре дома и имущество Кавальканти были почти полностью уничтожены; пламя в этом районе (как сообщает Дино Компаньи) быстро разрасталось из-за большого количества восковых изображений в святилище Пресвятой Девы в Ор Сан-Микеле; одним из которых, без сомнения, был тот самый образ, напоминающий его возлюбленную, о котором Гвидо упоминает в сонете. После этого их врагам удалось окончательно изгнать из Флоренции семью Кавальканти, сильно обнищавшую в результате этого чудовищного пожара, в котором сгорело почти две тысячи домов.
  По разным свидетельствам, Гвидо написал, помимо своих стихов, трактат по философии и еще один по ораторскому искусству, но до наших дней сохранились только его стихи. Как поэт, у него больше собственной индивидуальной жизни, чем у кого-либо из его предшественников; безусловно, лучшими из его произведений являются те, которые касаются его самого, его любви и ненависти. Однако наиболее известной и, возможно, той, ради которой были сохранены остальные, является метафизическая канцона о природе любви, начинающаяся ‘Donna mi priega" и задуманная, как говорят, как ответ на сонет Гвидо Орланди, написанный так, как будто исходит от дамы, и начинающийся словами " Onde si muove e donde nasce Amore’. Известно, что к этой канцоне Гвидо существует не менее восьми комментариев, некоторые из них очень подробные, написанных выдающимися учеными людьми средневековья и возрождения; самым ранним является комментарий Эджидио Колонны, причисленного к лику блаженных священнослужителя, умершего в 1316 году; в то время как большинство слишком многочисленных академических авторов по итальянской литературе с большим восхищением отзываются об этом спектакле как о венце творчества Гвидо. Любовная песня, которая действует как ловушка мух для священников и педантов, выглядит очень подозрительно; и соответственно, при ближайшем рассмотрении оказывается, что это стихотворение, не имеющее отношения к поэзии, наполненное метафизическим жаргоном и, возможно, самое худшее из произведений Гвидо. То, что она была написана человеком, в жизни и творчестве которого так много импульсивного и реального, легко объясняется схоластической гордостью в те первые дни обучения. Я не переводил ее, поскольку она не представляет особого интереса; но, тем не менее, недавно был рад познакомиться с удивительно полным переводом ее преподобного Чарльза Т. Брукса из Кембриджа, Соединенные Штаты.  Чопорность и холодное тщеславие, преобладающие в этом стихотворении, могут быть сочтены уродующими многое из того, что оставил Гвидо Кавальканти, в то время как многое другое прямолинейно, неясно и отрывисто: тем не менее, если вряд ли нужно говорить, насколько он отстает от Данте в разнообразии и личной прямоте, можно признать, что он достойно потрудился рядом с ним, а возможно, и до него, привнеся эти качества в итальянскую поэзию. То, что стихи Гвидо жили в сознании Данте, очевидно из того, что он неоднократно заимствовал строки из них (а также из стихотворений Гинчелли) с небольшими изменениями в Комедии.
  Ближе к концу своей жизни Данте в своем латинском трактате "О вульгарном красноречии" снова говорит о себе как о друге поэта - на этот раз Чино да Пистойя. В одном из ранних отрывков этой работы он говорит, что ‘те, кто наиболее мило и тонко написал стихи на современном итальянском, - это Чино да Пистойя и его друг’. Этим другом, как мы впоследствии выясняем, был сам Данте; поскольку среди различных поэтических примеров, приведенных Чино, есть несколько, за которыми в трех случаях следуют строки из собственных текстов Данте, автор последних снова описывается просто как ‘Amicus ejus’. В непосредственной близости от них или в двух случаях в сочетании с примерами только из Данте приведены различные цитаты, взятые из Гвидо Кавальканти; но ни в одном из этих случаев не сказано ничего, что связывало бы Данте с тем, кто когда-то был ‘первым из его друзей’. Как обычно бывает между старым и новым, смена дружбы Гвидо на дружбу Чино кажется сомнительной выгодой. Поэзия Чино, как и его карьера, по большей части более гладкая, чем у Гвидо, и в некоторых случаях она достигает правдивости и теплоты выражения; но она не передает идеи о таких способностях к жизни или к работе, которые, по-видимому, отличали ‘Кавиккью’ Мессера Корсо Донати. Однако его единственный талант (обращение притчи вспять), как правило, используется по максимуму, в то время как два или три таланта Гвидо остаются неопределенными из-за способа их использования.
  Канцона Чино, адресованная Данте по поводу смерти Беатриче, а также его ответ на первый сонет Новой жизни, указывают на то, что два поэта, должно быть, познакомились в юности, хотя в сочинениях Данте нет более ранних упоминаний о Чино, чем те, которые встречаются в его трактате о вульгарном языке. Возможно, с некоторой долей правдоподобия можно было бы предположить, что их знакомство возобновилось после перерыва, вызванного сонетами и ответом на стр. 148, и что впоследствии они переписывались как друзья вплоть до периода смерти Данте, когда Чино написал свою элегию. Из двух сонетов, в которых Чино выражает неодобрение тому, что он считает пристрастными суждениями о Комедии Данте, первый, кажется, написан до смерти великого поэта, но я думаю, что второй датирован после этого события, поскольку рай, к которому он относится, не мог стать полностью известным при жизни его автора. Другой сонет, отправленный Данте, вызвал ответное латинское послание, где мы находим, что к Чино обращаются как к ‘брату кариссиме". Среди лирических стихотворений Чино есть еще несколько, написанных в переписке с Данте, которые я не переводил, поскольку они не представляют особого личного интереса.
  Гиттончино де Синибульди (ибо таково было полное имя Чино) родился в Пистойе, в знатной семье, в 1270 году. Он рано посвятил себя изучению права, а в 1307 году был заседателем по гражданским делам в своем родном городе. В этом году и в Пистойе снова вспыхнуло бесконечное соперничество "черных" и "белых" фракций; "черные" и гвельфы Флоренции и Лукки вытеснили "белых" и гибеллинов, которые правили городом с 1300 года. С их приходом к власти было издано множество несправедливых законов в пользу их собственной партии; так что Чино, как юрист, придерживающийся гибеллинских взглядов, вскоре счел необходимым или целесообразным покинуть Пистойю, поскольку остается неясным, было ли его изгнание добровольным или в силу запрета. Он взял курс на Ломбардию, на границах которой глава "белой" партии в Пистойе Филиппо Верджолези все еще удерживал крепость Питеккьо. Сюда Верджолези отступил со своей семьей и приверженцами, когда сопротивление в городе стало уже невозможным; и можно предположить, что Чино присоединился к нему не только из-за политических симпатий; поскольку Сельваджа Верджолези, его дочь, является дамой, прославляемой во всех произведениях поэта. Три года спустя Верджолези и их последователи, сочтя Питеккьо непригодным для обороны, укрепились на Монте-делла-Самбука, высокой вершине на Апеннинах; которую они снова были в конце концов вынуждены оставить, уступив ее гвельфам Пистойи за одиннадцать тысяч лир. Тем временем унылый воздух Самбуки оказался роковым для леди Сельваджи, которая осталась похороненной там, или, как выразился Чино в одном из своих стихотворений,
  Выброшенный на крутую тропу в горах,
  Где Смерть зажала ее между твердыми камнями.
  Над ее безрадостной могилой Чино склонился и оплакивал, как он нам рассказывал, когда после длительного отсутствия, частично проведенного во Франции, он возвращался через Тоскану по пути в Рим. Его не было с семьей Сельваджи в момент ее смерти; и вполне вероятно, что по его возвращении в Самбуку крепость уже была сдана, и ее могила - едва ли не единственное сохранившееся упоминание о семье Верджолези.
  Путешествие Чино в Рим было связано с тем, что он получил высокий пост при Людовике Савойском, который предшествовал императору Генриху VII, когда тот отправился туда для коронации в 1310 году. Еще через три года надеждам изгнанных и преследуемых гибеллинов был нанесен последний удар смертью императора, почти наверняка вызванной ядом. Об этой смерти Чина оплакивал в канцоне. Вероятно, это побудило его отказаться от дела, которое казалось мертвым, и вернуться, когда это будет возможно, в свой родной город. Это ему удалось сделать до 1319 года, поскольку в том году мы находим, что правительство Пистойи поручило ему вместе с шестью другими гражданами вступить во владение недавно уступленной им крепостью. К тому времени он уже некоторое время был женат на Маргарите дельи Уги из очень знатной пистойской семьи, которая родила ему сына по имени Мино и четырех дочерей: Диаманте, Беатриче, Джованну и Ломбардуччу. Действительно, этот брак, должно быть, состоялся до смерти Сельваджи в 1310 году, поскольку в 1325-1316 годах его сын Мино был одним из тех, с помощью кого Каструччо Антельминелли из числа гибеллинов получил во владение Пистойю, которую он удерживал, несмотря на восстания, до своей смерти примерно два или три года спустя, когда она снова вернулась к гвельфам.
  После возвращения в Пистойю вся жизнь Чино была посвящена достижению юридической и литературной славы. В этих занятиях он снискал высочайшие почести и преподавал в университетах Сиены, Перуджи и Флоренции; его учениками были люди, впоследствии ставшие знаменитыми, к числу которых молва относит Петрарку, хотя при ближайшем рассмотрении это кажется весьма сомнительным. Однако выходит сонет Петрарки, начинающийся с ‘Piangete donne e con voi pianga Amore’, написанный как плач по поводу смерти Чино и восхваляющий его высочайшим образом. Он и его Сельваджа также соединены с Данте и Беатриче в Триумфе Любви того же поэта (глава 4).
  Несмотря на то, что Чино снова обосновался в Пистойе, он прожил там совсем немного примерно до своей смерти, которая произошла в 1336-7 годах. Его памятник, где он представлен как профессор среди своих учеников, до сих пор находится в кафедральном соборе Пистойи и представляет собой произведение средневековья, представляющее большой интерес. Мессер Чино де Синибульди был преуспевающим человеком, о котором у нас есть множество записей, начиная с подробностей его экзаменов в студенческие годы и заканчивая описью его имущества после смерти и любопытными статьями расходов на похороны. О его притязаниях на звание поэта можно сказать, что он достойно заполнил промежуток, прошедший между смертью Данте и полным блеском успеха Петрарки. Большинство его стихотворений в честь Сельваджи полны тщательно продуманного и механического тона жалобы, который вряд ли читается как выражение настоящей любви; тем не менее, есть некоторые, и особенно сонет на ее могиле (на стр. 180), которые демонстрируют чувство и силу. Самое прекрасное и интересное из всех его произведений - "Очень красивая канцона", в которой он пытается утешить Данте в смерти Беатриче. Хотя среди стихотворений Чино я нашел гораздо меньше, чем среди стихотворений Гвидо, которые, по-видимому, требуют перевода, собрание первых гораздо больше. Чино также написал юридические труды, из которых главным сохранившимся является Комментарий к статутам Пистойи, который, как говорят, обладает большими достоинствами и создание которого за короткий двухлетний период было признано выдающимся достижением.
  DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: БРУНЕТТО ЛАТИНИ
  ОТПРАВЛЕНО ВМЕСТЕ С НОВОЙ ЖИЗНЬЮ
  Мастер Брунетто, эта моя маленькая служанка приехала провести с вами свой пасхальный прилив; Не то чтобы она считала своим долгом пировать, - Ей нужно не столько поесть, сколько почитать.Ни в спешке нельзя взвесить ее здравый смысл, Ни среди шуток какой-нибудь шумной компании: Ах! и она хочет, чтобы ее немного уговорили, прежде чем она залезет в чужую голову.Но если вам непонятен ее смысл, то у вас под рукой много братьев Альбертов, Чья мудрость откликнется на любой призыв.Посоветуйтесь с ними и не смейтесь над ней; И если ее все еще трудно понять,
  Обращайся к мастеру Джано в последнюю очередь.
  СОНЕТ БЕАТРИЧЕ ДЕ ПОРТИНАРИ В ДЕНЬ ВСЕХ СВЯТЫХ
  В последний святой день Всех Святых, уже прошедший, я встретил сборище девиц: Та, что пришла первой, как тот, кто выделяется, Был влюблен в нее, составлял ей компанию: Пламя горело в ее пристальном взгляде, Как когда в живом огне обитает дух: Итак, глядя со смелостью, которая побеждает сомнения, я зримо увидел ангела.Проходя мимо, она кланялась в знак своего мягкого одобрения и приветствия всем достойным людям,
  возвышая душу к отстраненным торжественным мыслям.Я думаю, что эта леди родилась на самих Небесах и находится с нами ради нашего блага: Блаженны те, кто встречает ее на земле.
  СОНЕТ: НЕКОТОРЫМ ДАМАМ; КОГДА БЕАТРИЧЕ ОПЛАКИВАЛА СМЕРТЬ СВОЕГО ОТЦА
  Откуда вы все такие печальные?И, может быть, вам будет угодно, говорите из вежливости.Я боюсь, что ради моей дорогой леди, по крайней мере, она заставила вас вернуться таким наполненным дулом.О благородные дамы, не будьте суровы в обучении 5кротости, но на некоторую паузу согласитесь, И что-нибудь от моей леди скажите мне, Ибо немного - и мое желание исполнится.Однако это было бы тяжело слышать: Ибо любовь теперь совершенно вытеснила меня, 10С вечно поднятой рукой, вселяющей страх.Посмотри, не пригвожден ли я к земле: Да, и мой дух должен здесь покинуть меня, Если, когда ты говоришь, твои слова ничего не стоят.
  СОНЕТ: ТЕМ ЖЕ ДАМАМ; С ИХ ОТВЕТОМ
  ‘Леди, проходящие мимо меня с жалобными глазами, кто эта леди, которая лежит здесь ниц?Может ли это быть даже она, дорогая моему сердцу?Нет, если это так, говори, и ничего не скрывай.Сам ее облик кажется рядом,   5И все ее черты настолько изменились, что, по моему мнению, они не кажутся теми, кто заставляет других казаться блаженными. ’Если ты забываешь так знать нашу госпожу, К Которой приходит горе, мы нисколько не удивляемся, 10Ибо то же самое постигает и нас.И все же, если ты проследишь за движением ее глаз, ты сразу поймешь ее.О, не плачь больше! ты вся изнемогаешь от вздохов.
  БАЛЛАТА: ОН БУДЕТ СМОТРЕТЬ НА БЕАТРИЧЕ
  Поскольку мои глаза никогда не смогут насытиться, глядя на прекрасное лицо моей леди, я так сосредоточу свой взгляд, что, возможно, стану благословенным, созерцая ее.Даже будучи ангелом, на своем огромном высоте   5Стоя среди света, Получаешь благословение, только видя Бога: - Итак, хотя я простой земной человек, тем не менее я мог бы, Созерцая ту, кто является дорогим грузом моего сердца, 10Быть благословленным и в духе воспарить за пределы.Такая сила пребывает в этой милостивой, Хотя и ощущается никем, кроме того, кто, желая, почитает ее.
  КАНЦОНЕ: ОН УМОЛЯЕТ СМЕРТЬ СОХРАНИТЬ ЖИЗНЬ БЕАТРИЧЕ
  Смерть, поскольку я не нахожу никого, с кем можно горевать, Ни кого это мое горе может растрогать до слез, Где бы я ни был и куда бы я ни повернулся: Поскольку именно ты не оставляешь в моей душе ни единой радости, но охлаждаешь ее одними страхами 5И заставляешь ее гореть в бесплодных надеждах: Поскольку ты, Смерть, и только ты можешь распознать мою жизнь или нужды по своему свободному выбору: - Именно к тебе я возвышаю свой голос, Склоняя свое лицо, которое подобно лицу только что умершего. .   10Я прихожу к тебе, как к жалеющему, В тоске по тому сладкому покою, который ничто не сможет вернуть, если ты хотя бы раз войдешь в жизнь той, кого мое сердце лелеет Даже как единственную дверь своего покоя.-   15
  Смерть, сколь сладостен покой, который твоя Милость может даровать мне, и о котором я молюсь тебе, Ты легко узнаешь по верному знаку, Если посмотришь в мои глаза немного отстраненно И прочтешь в них скрытый страх, который они хранят, - 20Если твой взгляд докажет, что я твой.Поскольку страх заставляет меня только тосковать по подобным вещам, - какой будет моя тоска, когда закроются ее глаза, ужасной истины, В свете которой горят мои собственные глаза?   25Но теперь я знаю, что ты хотел бы иметь мою Жизнь, как и ее, и радоваться тебе в моей бесплодной борьбе.И все же я думаю, что то, что я чувствую, подразумевает, что скоро, когда я умру, спасаясь от боли, я не найду никого, кто мог бы меня убить.   30
  Смерть, если ты действительно поразишь этого кроткого человека, Чья внешняя ценность лишь говорит Разуму, насколько чудесно чудо внутри, - Ты велишь Добродетели подняться и уйти, Ты уходишь с наилучшим эффектом Милосердия,   35Ты разрушаешь обитель пребывания Бога; Да, ты сводишь на нет ее красоту, Которая превыше всех других красот, даже настолько, насколько подобает тому, кого Небеса ниспослали на землю в знак своей собственной.   40Ты разрушаешь совершенное доверие, которое всегда было ее спутником на пути Любви: Однажды померк свет, принадлежавший только ей, Потребности Любви должны сказать тем, кто правит здесь: "Я потерял благородное знамя, которое нес.45
  Смерть, тогда сжалься хоть немного над всеми бедами, Которые не могут не случиться, если она умрет, И которые будут самыми жестокими из когда-либо известных.Ослабь тетиву, если на то будет твоя воля, Чтобы острая стрела не вылетела из нее, - тем самым 50Сохранив ей жизнь, которая, если она полетит, будет унесена.О Смерть, ради Бога, прояви хоть немного жалости!Сдерживай в себе, даже в самый разгар жестокого гнева, который побуждает тебя сокрушить Ту, в кого Бог вложил так много благодати.   55Покажи теперь немного руфи, если это то, что у тебя есть!Мне кажется, я вижу Небесные врата, которые то крепко закрываются, то Открываются, и ангелы, заполняющие все пространство вокруг меня, приходят забрать ее душу, чьи хвалебные песни поют святые и ангелы перед Богом.   60
  Сонг, ты, конечно, должна видеть, на какой тонкой ниточке держится моя последняя надежда, И до чего бы я докатился без нее.Поэтому ради своей ясной речи и смиренной головы не останавливайся; но немедленно иди, 65(Считая себя служителем моего сердца) И с тем самым кротким и жалостливым видом, который у тебя есть, встань перед лицом Смерти, Чтобы отодвинуть засов, который удерживает тебя в тюрьме, И пробиться на место добрых плодов.   70И если ты действительно поколеблен своим мягким голосом смертных намерений Смерти, поспеши и порадуй свою леди результатом твоего ухаживания.Так что еще некоторое время наши земные ночи и дни будут сохранять благословенный дух, который я восхваляю.   75
  СОНЕТ: 9 ИЮНЯ 1290 ГОДА
  Однажды ко мне пришла Печаль и Сказала: "Я пришла побыть с тобой немного"; И я поняла, что она привела Желчь и Боль в мой дом для компании.Поэтому я сказал: "Уходи, прочь с тобой!"   5Но, как гречанка, она ответила, полная лукавства, И продолжила спор в непринужденном стиле.Затем, взглянув, я увидел, как бесшумно пришла Любовь, Одетая в черную одежду, гладкую и новую, С черной шляпой на голове; 10И, конечно, слезы, которые он проливал, были настоящими.Так что я спросил его: "Что с тобой, трифлер?" В ответ он сказал: "Горе, которое нужно пережить, Потому что умирает наша собственная леди, дорогой брат".
  В ЧИНА - ДА - ПИСТОЙЯ
  СОНЕТ. ОН УПРЕКАЕТ ЧИНО В НЕПОСТОЯНСТВЕ
  Я думал, что навсегда отделюсь, прекрасный мастер Чино, от этих ваших стихотворений; Поскольку дальше от берега, другим курсом, Мое судно теперь должно отправиться со своим грузом.И все же, поскольку я слышу, как люди называют ваше состояние 5Тем, кого соблазняет любая приманка, я молю вас уделить совсем немного времени моему голосу, чтобы ваше ухо огрубело.Мужчина после такой меры влюбчив, Который все еще по своей собственной воле связан и освобожден, 10Насколько слабо Любовь ранит его, мало известно.Если по этому поводу ваше сердце склоняется в знак почтения, я молю вас, ради Бога, не использовать это, Чтобы поступок и сладкие слова были одним целым.
  CINO DA PISTOIA TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: ОН ОТВЕЧАЕТ ДАНТЕ, ПРИЗНАВАЯСЬ В СВОЕМ НЕПОКОЛЕБИМОМ СЕРДЦЕ
  Данте, с тех пор, как я покинул свои родные места В тяжелом изгнании, стал странником, Далеким от чистейшей радости, которая исходила из Источника радости и благодати, Я с плачем шел по унылому пространству мира, И гордая Смерть, как слишком подлая, щадит меня; И все же, встретив Любовь, соседку Смерти, я заявляю, Что ее стрелы все еще преследуют мое сердце.Я не могу освободиться ни от его безжалостной цели, Ни от надежды, которая утешает мою слабую волю, Хотя не существует настоящей помощи, которой я мог бы поделиться.Одно удовольствие всегда связывает и освобождает меня; Что таким образом, соблазненный одной и той же Красотой, я все еще восхищаюсь многими женщинами здесь и там.
  DANTE ALIGHIERI TO CINO DA PISTOIA
  СОНЕТ: НАПИСАН В ИЗГНАНИИ
  Поскольку я не нахожу, с кем поговорить, тот господь, чьим Я являюсь, как и ты, Повелевает, чтобы я поведал тебе на ухо часть того, о чем я с радостью рассказал бы все.И не считай ты ничего другого случайным 5Из моего долгого молчания, пока я держался в стороне, Кроме этого места, такого виноватого в глубине души, Что у того, кто отдаст его, нет права останавливаться.Любовь не приходит здесь ни к одному женскому лицу, И ни один мужчина здесь не вздохнет ради него, 10Ибо такому сразу было сказано: "ты глупец’.Ах! Мастер Чино, как подло оборачивается время, И насмехается над нами, и над нашими рифмами говорит тьфу, Раз истина была собрана так скудно.
  CINO DA PISTOIA TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: ОН ОТВЕЧАЕТ НА ПРЕДЫДУЩИЙ СОНЕТ И МОЛИТ ДАНТЕ ВО ИМЯ БЕАТРИЧЕ ПРОДОЛЖИТЬ ЕГО ВЕЛИКУЮ ПОЭМУ
  Я не знаю, Данте, в каком убежище обитает истина, которая у всех людей не в уме; Ибо давным-давно она покинула это место, Пока на ее месте наконец не раздастся Божий гром.И все же, если наша изменчивая жизнь слишком ясно говорит   5Что здесь истине не назначена награда, - Это Бог, помните, научил этому человечество, И даже среди дьяволов не проповедуют ничего другого.Тогда, хотя царства земные будут разорваны, Куда бы ты ни ступил, вне контроля Истины, 10Обращайся ко мне, другу твоему, с такой молитвой: Возлюбленный, о брат мой, измученный горем, Даже во имя той леди, которая является твоей целью, Пой, пока не исполнишь данное тобой слово!
  DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ О КРАСОТЕ И ДОЛГЕ
  Две дамы, поднявшиеся на вершину моего разума, сцепились, чтобы поспорить о любви.У первой есть мудрость свыше, Ибо каждая самая благородная добродетель хорошо продумана; У другой - утонченная соблазнительная сила красоты   5И высокое очарование совершенной благодати одобряю; И я, когда движется воля моего милого Господина, Возлежу У ног обеих их милостей.Красота и Долг в моей душе продолжают враждовать, Под вопросом, может ли сердце принять такой курс, и между двумя дамами любовь остается полной.Купель нежной речи дает ответ, Чтобы Красоту можно было любить ради радости И Долга в достижении высоких целей жизни.
  СЕСТИНА: ЛЕДИ ПЬЕТРА ДЕЛЬИ СКРОВИНЬИ
  За тусклый свет и большой круг теней, которые у меня сгущаются, и за белизну холмов - там, где мы не видим цвета травы.Несмотря ни на что, моя тоска не теряет своей зелени, Она так укоренилась в твердом камне   5Которая говорит и слышит так, словно это леди.
  Эта юная леди совершенно замерзла, даже как снег, лежащий в тени: ибо она тронута не больше, чем камень в теплое время года, которое согревает холмы 10И меняет их цвет с белого на зеленый, снова покрывая их склоны цветами и травой.
  Когда на ее волосы она водружает венец из травы, в мыслях больше нет места для другой леди; Потому что она сплетает желтое с зеленым 15Так хорошо, что Любовь сидит там в тени, Любовь, которая заперла меня среди низких холмов Быстрее, чем между стенами из гранитного камня.
  Она ярче драгоценного камня; Рану, которую она наносит, травой не залечишь:20Поэтому я бежал далеко от равнин и холмов в поисках убежища от столь опасной леди; Но от ее солнечного света ничто не может дать тени - ни холм, ни стена, ни летняя зелень.
  Некоторое время назад я видел ее в зеленом платье, - 25Такая красивая, что она могла бы пробудить во мне любовь, которую я испытываю даже к ее тени; И поэтому, как ухаживают за грациозной леди, я ухаживал за ней на поле, которое было сплошь покрыто травой и окружено очень высокими холмами.30
  И все же потоки повернут вспять и взберутся на холмы, Прежде чем пламя Любви разгорится в этом сыром лесу и Зелени, как оно горит в юной леди, Ради меня, которая хотела бы спать в Каменной жизни или питаться, как звери, травой, 35Только для того, чтобы увидеть, как ее одежды отбрасывают тень.Как темны холмы, отбрасывающие свою тень, Под своей летней зеленью прекрасная леди покрывает ее, как камень, покрытый травой.
  Я перевел это произведение как из-за его великой и своеобразной красоты, так и потому, что оно дает пример формы сочинения, которую я не встречал ни у одного итальянского писателя до времен Данте, хотя это не редкость среди провансальских поэтов (см. Данте,de Vulg. Элок.). Я озаглавил его именем ападуанской дамы, которой, как предполагают некоторые, оно было адресовано во время изгнания Данте; но это следует рассматривать как довольно сомнительное предположение. Я выбрал это название главным образом для того, чтобы сразу отметить, что оно не относится к Беатриче; и по той же причине я рискнул дать аналогичный заголовок следующему за ним сонету.)
  СОНЕТ: ЛЕДИ ПЬЕТРЕ ДЕЛЬИ СКРОВИНЬИ
  Да будет мое проклятие тому дню, когда я впервые увидел блеск в твоих предательских глазах, - часу, когда из моего сердца ты вырвался, чтобы увести мою душу прочь, чтобы оба могли потерпеть неудачу и изнывать — Мое проклятие мастерству, которое сгладило каждую строчку 5моих тщетных песен, - музыке и справедливому закону искусства, по которому моим заветным замыслом было, чтобы весь мир дарил тебе любовь и благоговейный трепет.Да, позвольте мне проклинать мое собственное упрямство, Которое прочно удерживает то, что само по себе ставит в тупик -   10А именно, твое прекрасное искаженное презрением лицо, Ради которого часто отказываются от Любви, так что люди смеются над ним; но больше всего надо Мной, Которая держала бы колесо фортуны и вращала его.
  GUIDO CAVALCANTI
  СОНЕТ ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ: ОН ИНТЕРПРЕТИРУЕТ СОН ДАНТЕ, РАССКАЗАННЫЙ В ПЕРВОМ СОНЕТЕ "Новой ЖИЗНИ"
  По-моему, ты узрел всю ценность, Всю радость, столько добра, сколько может знать человек, Если бы ты был в его власти, кто здесь, внизу, почитается праведным господом на всей этой земле.Где умирает зло, там и рождается оно,   5Чье правосудие растет из жалости к самому себе.Он тихо подойдет к спящим людям, И, не причинив им боли, их сердца устремятся вперед.Он взял Твое сердце, как хорошо знающий, увы!Что Смерть объявила твою госпожу своей добычей: 10В страхе перед чем он накормил ее твоим сердцем.Но когда он, казалось, в печали уходил, Сладок был твой сон; ибо по этому знаку, говорю я, несомненно, произойдет обратное.
  СОНЕТ: ЕГО ЛЕДИ ДЖОАННЕ ИЗ ФЛОРЕНЦИИ
  В тебе самом есть цветы, и листва, И все хорошее, и то, что приятно видеть; Солнце не так ярко, как твой лик; Все становится абсолютной пустотой, когда на тебя смотришь; Воистину, нигде на зеленой земле нет такого прекрасного персонажа; Если кто-то боится любви, твое поведение приятно и мудро успокаивает его, и у него больше нет страха.Все твои подруги и служанки, прислуживающие из любви к тебе, мне очень по вкусу; И я очень прошу их, чтобы они во всем чтили тебя так, как ты того заслуживаешь, И держали тебя под своим нежным покровительством, Потому что среди них всех ты лучшая.
  СОНЕТ: ОН СРАВНИВАЕТ ВСЕ ВЕЩИ СО СВОЕЙ ДАМОЙ И НАХОДИТ ИХ НЕДОСТАТОЧНЫМИ
  Красота в женщине; указ высшей воли; Прекрасное рыцарство, вооруженное для мужественных упражнений; Приятное пение птиц; нежные ответы любви; Сила быстрых кораблей на море; Безмятежный воздух, когда начинает светать; 5Белый снег, который падает и лежит без ветра; Цветущие поля; место, где поднимаются воды; Серебро и золото; лазурь в драгоценностях: По сравнению с этим сладкая и тихая ценность, которую моя дорогая леди лелеет в сердце 10, Может показаться незначительной; Будучи поистине, над ними, настолько же отдельно, насколько все небо больше этой земли.Все хорошее, присущее родственным натурам, скоро исчезает.
  СОНЕТ: ВОСХИЩЕНИЕ СВОЕЙ ДАМОЙ
  Кто она, на кого все смотрят, От Кого воздух трепещет светом, И на чьей стороне сама Любовь? об этом никто не говорит, но вздохи каждого мужчины бесконечны.Ах я! как она оглядывается слева направо,   5Пусть рассуждает Любовь: я не могу говорить об этом.Леди, она, кажется, обладает такими высокими благосклонностями, что делает всех остальных лишенными изящества в глазах мужчин.О чести, которая принадлежит ей, нельзя сказать; ей подвластно все добродетельное, 10В то время как все прекрасное принадлежит ее божеству.Никогда еще разум человека не был так благородно ведом, но все же нам было даровано такое искупление, что мы когда-либо познали бы его в совершенстве.
  БАЛЛАТА: О СВОЕЙ ДАМЕ Среди ДРУГИХ ДАМ
  С другими женщинами я видел свою любовь; Не то чтобы остальные были женщинами в моих глазах, Которые, кажется, двигались только как ее тени.Я не восхваляю ее больше, чем "правду", и не порицаю за это, если ее правильно прочитать.Но пока я говорю, мысль, которую я не могу успокоить, проникает в мои чувства: ‘Скоро ты умрешь, Если ради меня не прольешь своих слез.И тогда при этой мысли глаза уступают Место плачу сердца, которое не забывает ее.
  СОНЕТ: О ГЛАЗАХ НЕКОЕГО МАНДЕТТЫ, ТУЛУЗЫ, КОТОРЫЕ ПОХОЖИ НА ГЛАЗА ЕГО ЛЕДИ ДЖОАННЫ ИЗ ФЛОРЕНЦИИ
  Некая юная леди в Тулузе, Нежная и белокурая, с веселой скромностью, в ее глазах до такой степени похожа на мою собственную леди, которой я являюсь, что сердцем она побуждает душу к сладкому желанию. Это исходит от меня к ней; но, боясь, не говорит тот, кто она есть, об истине, которую ее сущность таким образом подчиняет себе.Эта леди смотрит на него нежными глазами, чей взгляд впервые задел раны Любви глазами его истинной леди, которые такие же, как они.Затем к сердцу возвращается оно, полное вздохов, Смертельно раненное острием стрелы, С помощью которой эта леди ускоряет его путь.
  БАЛЛАТА: В ДИАЛОГЕ ОН РАСКРЫВАЕТ СВОЮ РАСТУЩУЮ ЛЮБОВЬ К МАНДЕТТЕ
  Размышляя о любви, я случайно увидел двух юных девиц.Одна пела: "Наша жизнь постоянно наполнена любовью".Вид у них был такой совершенно безмятежный, Такой вежливый, исполненный такого спокойного благородства, Что я сказал им: ‘Я вполне могу полагаться на вас". Открыть это место - дело всей моей добродетели.Ах, милые дамы, не считайте его низменным, так как его рана заглушает: С тех пор как я был в Тулузе, Мое сердце умерло во мне.’Они обратили на меня свои взоры, чтобы понять, насколько ранено было мое сердце; в то время как из духов, рожденных от слез, один Такой был рожден благодаря постоянному старанию.Затем, увидев, что я, смутившись, отворачиваюсь, Один из них сказал со смехом: ‘Любовь, смотри ты, своим мастерством основательно владеет этим человеком.Но с серьезной нежностью, спустя короткое время, Та, кто сначала смеялась надо мной, ответила, Сказав: ‘Эта леди, которая прославила великим ликом Любви в твоем сердце, Заглянула тебе так глубоко в глаза, что Любовь вздохнула и пробудилась там.Если это покажется невыносимым, На него должна быть твоя надежда.Вторая жалостливая дева из всех руфей, Созданная для забавы по образу и подобию самой Любви, сказала: "Этот удар, от которого твое сердце несет на себе след спокойствия, Был нанесен глазами, полными слишком большой скромности, Откуда в твое сердце вошло такое сияние, Что Ты не можешь смотреть на него.Скажи, из тех глаз, что сияли, помнишь ли ты себя?Тогда сказал я, уступая тем самым трудному требованию этой девственницы: ‘Леди Тулузы, которую Любовь зовет Мандеттой, в прелестном платье и в обнимку, я помню, несмотря на мое сильное беспокойство.Да, в ее глазах действительно моя жизнь была обречена на неизбежную смерть.’Иди, Баллада, в город, даже в Тулузу, И, тихонько войдя в Дораду, оглянись и тихо позови, чтобы там нашлась какая-нибудь леди, которая для завершения может выбрать показать тебе ту, кто может смутить мою жизнь.И если она уступит тебе дорогу, Возвысь свой голос и скажи: "За благодатью я прихожу к тебе".
  (Древняя церковь Дорада все еще существует в Тулузе. Он был назван так из-за золотого эффекта мозаики, украшающей его.)
  DANTE ALIGHIERI TO GUIDO CAVALCANTI
  СОНЕТ: ОН ПРЕДСТАВЛЯЕТ СЕБЕ ПРИЯТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ Для ГВИДО, ЛАПО ДЖАННИ И ДЛЯ СЕБЯ С ИХ ТРЕМЯ ДАМАМИ
  Гвидо, я хотел бы, чтобы Лапо, ты и я Могли с помощью заклинаний переместиться, так сказать, сейчас, На барку, где по нашей доброй воле дуют все ветры, пересекающие все моря, чтобы никакое несчастье или настроение Неба не омрачили наш курс злобой или жестоким скольжением; Но мы, соблюдая старые дружеские отношения, По-прежнему жаждали быть товарищами.И леди Джоан, и леди Беатрис, И она тридцатая в моем списке, с нами, если наш добрый волшебник отправится бороздить моря И не говорить ни о чем, кроме любви: И им троим всегда будет так же легко, как нам, я думаю, было бы, если бы это было так.
  GUIDO CAVALCANTI TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: ГВИДО ОТВЕЧАЕТ НА ПРЕДЫДУЩИЙ СОНЕТ, СО СТЫДОМ ГОВОРЯ О СВОЕЙ ИЗМЕНИВШЕЙ ЛЮБВИ
  Если бы я все еще был тем мужчиной, достойным любви, О котором у меня остались только воспоминания, Или если бы у леди было другое чело, Услышав это, я, возможно, обрадовался бы.Но ты, кто движется при надлежащем дворе Любви, 5Даже там, где надежда рождается от благодати, - смотри, как унижается сама моя душа во мне: Ибо быстрый лучник, которого одобряют его подвиги, теперь натягивает лук, который дала ему Любовь, В такой простой игре против меня, что могло бы показаться, 10Как будто он принял свое превосходство за шутку.Тогда услышь самое печальное чудо: Моя жестоко израненная душа прощает его, Но знает, что его поступок убивает ее силу.
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  СОНЕТ: В ПРИТВОРНОМ ВИДЕНИИ ОН СООБЩАЕТ ОБ УСПЕШНОМ ИСХОДЕ "ЛЮБВИ ЛАПО ДЖАННИ"
  Данте, вздох, вырвавшийся из глубины сердца, внезапно настиг меня, пока я дремал; Так что я мгновенно проснулся, сильнее всего испугавшись, что он пришел туда в сопровождении Любви: Пока, обернувшись, я не увидел слугу 5леди Лагии: ‘Помоги мне, - так сказал он, - О, помоги мне, Сжалься’. Хотя он больше ничего не сказал, В меня вошло столько сущности Жалости, Что я испугалась Любви, тех стрел, которыми он орудует, и предпочла поиски скорбящего   10Тому, кто сразу же ответил на это: "Пойди скажи моему слуге, что леди уступает и что я удерживаю ее сейчас по его приказу; если он не верит, пусть обратит внимание на ее глаза".
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  СОННЕТ НЕ ДОВЕРЯЕТ ЛЮБВИ ЛАПО ДЖАННИ
  Я молю тебя, Данте, если ты встретишься с Любовью в любом месте, где может быть Лапо, То там ты не преминешь внимательно отметить Любовь именем возлюбленного, которое одобрит этот мужчина; Если по воле нашего Господина его дама переедет   5Верно, и если он сам проявит верность: Ибо часто, по дурному обычаю, вы можете видеть, что такой человек исповедует подобие истинной любви.Ты знаешь, что при дворе, где властвует Любовь, действует закон, что ни один подлый мужчина 10Не может услужить там заблудшей женщине.Если страдания принесут пользу страдальцу, Ты сразу поймешь наш возвышенный стиль, Который нуждается в почетном знаке, который должен демонстрироваться.
  СОНЕТ: О РАЗОБЛАЧЕНИИ ЛОЖНОГО ДРУГА
  Любовь и леди Лагия, Гвидо и я, все преданы некоему господину, Который освободил нас - знаете ли вы, из чьего рабства?И все же я не буду говорить, но пусть дело замрет: поскольку теперь эти трое больше не удерживаются таким образом,   5Который в таком почтении припал к его ногам, что я сам не был более капризен, видя в нем божественность свыше.Пусть Любовь будет благодарна первой, кто первой распознал истину; и той мудрой леди позже, 10Которая в свое время снова забрала свое сердце; И Гвидо следующим, полностью отказавшимся от поклонения; И я, как он. Но если вы не слышали, я не стану рассказывать, как сильно я любила его тогда.
  БАЛЛАТА: О ПОСТОЯННОЙ СМЕРТИ В ЛЮБВИ
  Хотя ты, действительно, совершенно забыл руфь, Ее непоколебимую истину мое сердце не покидает; Но все же ее мысль служит во благо   К этому черствому сердцу в тебе.
  Увы! кто слышит, тот не верит, что я такой.   5Но кто может знать? с большой уверенностью - нет.От Любви, в некотором смысле, обретается дух, Который умирает вечно:
  И когда, наконец, в этом странном экстазе   Раздастся тяжелый вздох, 10   На мое сердце изливается любовь, такая чистая и утонченная, Что я говорю: ‘Госпожа, я всецело твой".
  (Пользуясь случаем, могу упомянуть, что в каждом случае, когда в одном из моих переводов происходит резкая смена метра, то же самое происходит и в оригинальном стихотворении.)
  СОНЕТ: ДРУГУ, КОТОРЫЙ НЕ ЖАЛЕЕТ СВОЕЙ ЛЮБВИ
  Если я умоляю эту леди, чтобы вся благодать не казалась ее сердцу врагом, Глупым и злобным ты называешь меня, И отчаявшимся в праздном упрямстве.Откуда такой жестокий суд над тобою, чей лик, 5Тому, кто смотрит на него, исповедует Веру, и мудрость, и всяческую учтивость, И сделан по пути кротости.
  Увы! моя душа в моем сердце вздыхает, и ее горе от плача усиливается, 10Что, утопленные в горьких слезах, эти вздохи удаляются: И тогда кажется, что в сознании появляется присутствие, Как будто задумчивое лицо женщины становится свидетелем смерти бедного сердца.
  БАЛЛАТА: ОН ПОНИМАЕТ, ЧТО ЕГО ВЫСШАЯ ЛЮБОВЬ УШЛА От НЕГО
  Из-за этого моего сильного и нового несчастья для меня теперь потеряно Все, что было самым сладким в господстве Любви.
  Так много в жизни мертво под ее контролем, Что она, моя приятная леди во всем изяществе,?Ушла из опустошенной души: я не вижу ее и не знаю ее места; И даже добродетели во мне осталось недостаточно, чтобы понять, ах, я!Цветок ее исключительной чистоты.   10
  Потому что приходит - чтобы убить эту нежную мысль словами о том, что я ее больше не увижу, — Эта постоянная боль, от которой я терзаюсь, Это жгучая мука, очень сильная, При которой я не знаю, к кому мне обратиться с мольбой.   15Трижды благодарю Мастера, Который вращает шлифовальный круг страданий!
  Полный великой тоски в месте Страха, дух моего сердца скорбит Из-За горького коварства Фортуны. Она заманила его сюда, 20И предала Смерти, и вонзила жало; Она породила ту надежду, которая была предательской вещью; Во Времени, которое умирает от меня, Она заставила меня потерять мой час экстаза.
  Для вас, взволнованные и страшные слова мои,   25Куда вам угодно, туда и идите; Но всегда обремененные тревожным знаком стыда И именем моей госпожи, все еще взывающим тихо: Что касается меня, я должен пребывать в такой глубокой скорби, Что все, кто посмотрит, несомненно увидят 30Тень Смерти на моем лице.
  СОНЕТ: О ЕГО БОЛИ От НОВОЙ ЛЮБВИ
  Почему от опасности мои глаза не открылись, — Почему даже не ослепли, - прежде чем через мое зрение В моей душе ты когда-либо смогла загореться, Чтобы сказать: "Разве ты не слышишь меня в своем сердце?" Тогда новая мука, двойник старой муки, 5Наполнила бы меня сразу таким жгучим страхом, Что, Госпожа, госпожа, (сказал я) не уничтожь совсем Мои глаза и меня! О, помоги нам там, где ты есть!Ты настолько покинул мои глаза, что Любовь боится - Даже Любить самого себя - с неконтролируемой жалостью 10Склониться над ними, оплакивая их потерю: Говоря: "Если кто-то испытывает сильную боль, пусть узрит более болезненное сердце этого человека: Смерть держит его в своей руке, рассеченное, как крест".
  (Смерть (la Morte), будучи женственной по-итальянски, естественным образом персонифицируется как женщина. Я старался помнить об этом во всех своих переводах, но, возможно, можно было бы найти несколько примеров, в которых возобладала привычка, и я придал Смерти мужской характер.)
  ГВИДО ОРЛАНДИ - ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ
  ПРОТЯЖЕННЫЙ СОНЕТ: ОН ПРИДИРАЕТСЯ К ТЩЕСЛАВИЮ ПРЕДЫДУЩЕГО СОНЕТА
  Друг, я хорошо знаю, что ты умеешь держать острие Своего меча, чтобы оно пробивало кольчугу с закрытыми замками: И подобно птице порхать с насеста на бледность: И на трудных путях находить воздух: Много брать и щедро делиться:   5Трижды обеспечить себе преимущество: стать великим и господствовать над землями.Во всем, что ты есть, есть только один недостаток: Ибо все еще среди мудрецов ты говоришь, что сама Любовь оплакивает твое состояние; 10И все же нет глаз, нет слез: вот теперь твоя прихоть!Мягко, вернее сказать: Это делается не в спешке; Но горьки часы и страстны Для того, кто любит, и любовь не для него.
  Для меня, (используя strengthen'd, чтобы воздерживаться от 15плотской любви,) Я не попадаюсь в такие ловушки.
  GUIDO CAVALCANTI TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: ОН УПРЕКАЕТ ДАНТЕ За ЕГО ОБРАЗ ЖИЗНИ ПОСЛЕ СМЕРТИ БЕАТРИЧЕ
  Я постоянно прихожу к тебе днем, Но в твоих мыслях нахожу слишком много низости: Меня очень огорчает твой кроткий ум И то, что многие твои добродетели покинули тебя.У тебя было обыкновение избегать большого общества, 5Ко всякому печальному сборищу недоброжелателей; И все же твоя речь обо мне, искренняя и добрая, Заставила меня ценить твою поэзию.Но теперь я не осмеливаюсь из-за твоей жалкой жизни Показать, что одобряю твои стихи;   10И не прихожу я в таком виде, чтобы ты мог узнать.Ах! прими, перечитай этот сонет много раз: "Так пусть тот злодей, который породил эту распрю, оттолкнется от твоей обесчещенной души и уйдет".
  СОНЕТ: О НЕПРИВЛЕКАТЕЛЬНОЙ ДАМЕ
  Ты только посмотри, Манетто, на эту распутницу с кривым ртом; Просто обрати внимание, какая это негодяйка; Как хорошо продуманы ее уродства, С какой звериной благосклонностью она хмурится и моргает.Почему, с надетым капюшоном (если только подумать)   5Или закутаться в чопорные вуали и наплечники, - И посадить вместе, в такой день, как этот, Какую-нибудь хорошенькую леди с отвратительным сфинксом; - Ну, тогда твои грехи вряд ли могли бы иметь такой вес, И ты не был бы так подавлен нападением Любви,   10Ты не настолько одержим Меланхолией, Но волей-неволей твоя опасность должна быть велика - смеяться до тех пор, пока не лопнут самые сердечные струны: Или ты умрешь, или тебе придется бежать.
  BALLATA: О СЛУЖАНКЕ-ПАСТУШКЕ
  В роще я встретил пастушку, более прекрасную, как я сказал, чем любая звезда на свете.
  Она пришла с развевающимися светлыми и яркими локонами, С радостным румянцем в глазах и любящим пламенем, правильно распределяя ягнят под своей волшебной палочкой.   5На ее обнаженных ногах все еще была роса, Когда, напевая, как влюбленная, она кончила; Радостная и готовая ко всякому экстазу.
  Я сразу же поздоровался с ней и задал вопрос: кто сопровождал ее весной в лесу?   10Но с мягким акцентом она ответила и сказала, что она там совсем одна, блуждает; Более того: "Ты знаешь, когда поют птицы, Мое сердце желает найти себе пару", - сказала она.
  Пока она рассказывала мне об этом своем желании, 15По всему лесу запели птицы.‘Даже сейчас, ’ сказала моя мысль, ‘ время повторяется, И я сам стремлюсь улучшить ее настроение.- И вот, от имени ее милости я подал в суд, чтобы она поцеловала меня там и обняла вместе со мной.   20
  Она взяла мою руку к себе с любовным порывом И ответила, что отдала мне все свое сердце, И повела меня туда, где листья свежи и неподвижны, Где распускаются лесные цветы в тени.И в тот день, благодаря волшебному искусству Джой,   25Казалось, что Любовь присутствует в самом его присутствии.
  (Уже упомянутый глоссарий к Барберино ссылается на существование среди рукописей Строцци стихотворения Лапо ди Фарината дельи Уберти, написанного в ответ на вышеупомянутую балладу Кавальканти. Поскольку этим респондентом был не кто иной, как шурин Гвидо, любопытно узнать, что он сказал о грешках мужа своей сестры. Но я боюсь, что это стихотворение еще не может быть опубликовано, поскольку я тщетно искал его во всех моих печатных источниках информации.)
  СОНЕТ: ТОЛЬКО ЧТО ОБОГАТИВШЕМУСЯ ЧЕЛОВЕКУ, НАПОМИНАЮЩИЙ ЕМУ О НУЖДАХ БЕДНЫХ
  Как бы тебе ни хотелось видеть, перед твоими ногами дорогая широкая монета катится по всему склону твоего холма вниз, Пока в трещинах твердой почвы какой-нибудь клоун не найдет ее, не потеряет и едва ли восстановит; - Скажи мне, заклинаю тебя, при щедрой ли жаре 5Или крепком морозе вырастают земные плоды, И каким ветром поражены они, И какой мрачностью наполнена буря.Более того (если тебе будет угодно), когда утром ты услышишь голос бедного земледельца, 10И этих шумных стад, другой его семьи, - я совершенно уверен, что если Беттина родилась с добрым сердцем, она сделает все возможное, чтобы выманить у тебя часть твоего нового богатства.
  БАЛЛАТА: В ИЗГНАНИИ В САРЗАНЕ
  Поскольку я не думаю когда-либо возвращаться, Баллада, в Тоскану, - Поэтому ступай за мной прямо к моей госпоже, Которая, по ее благородной милости,   5Окажу тебе любезность.
  Ты ищешь ее, исполненную многих вздохов, великой печали и непомерного страха.Но будь благоразумен, не попадайся на глаза тем, кто является заклятыми врагами, чтобы мягко подбодрить: 10Ибо, несомненно, если это случится, - от нее ты тогда мог ожидать только презрения, и такие упреки должны были причинить мне боль; - Да, после смерти снова 15Слезы и новая агония.
  Конечно, ты знаешь, Баллада, как эта Смерть преследует меня, пока моя жизнь почти не ускорилась; Ты знаешь, как мое сердце все еще страдает от мучительных мук, которые зарождаются в моей душе: - 20Поскольку мое тело сейчас так близко к смерти, Оно не может больше страдать.Затем, уходя, я умоляю тебя взять эту мою душу (Нет, сделай это ради меня), 25Когда мое сердце освободит ее.
  Ах! Баллада, твоим дорогим служениям я вверяю мою душу, столь трепещущую; Чтобы ты мог привести ее, из чистого сострадания, Даже к присутствию той леди, которую я пою.   30Ах! Баллада, скажи ты ей, скорбящей, Где ты встретишь ее тогда: "Эта твоя бедная служанка пришла и не уйдет, Будучи разлученной теперь с тем, 35Кто мучительно служил Любви".
  И ты, голос твой сбитый с толку и слабый, исходящий в слезах из моего опечаленного сердца, Должен будешь с моей душой и этой балладой Говорить о моем мертвом разуме, когда ты уйдешь отсюда,40К той леди (какой бы жалкой ты ни была!)Кто такой спокойный и Светлый, я испытаю глубокое наслаждение, почувствовав ее присутствие там.И ты, Душа, поклоняйся ей 45Все еще в ее чистоте.
  КАНЦОНА: ПЕСНЬ УДАЧИ
  Lo! Я - та, кто заставляет колесо вращаться; Вот! Я - та, кто дает и отнимает; Ты, человечество, лениво, день за днем, Обвиняешь меня Во всех моих поступках.Ибо тот, кто сокрушает свой лик и скорбит,   5В то время, когда он возвращает мне мои дары, Он узнает, что я не устанавливаю состояния, которого мои собственные стрелы могут не найти.Кто из кламбов должен упасть: - это вам следует хорошо запомнить, и не говорите, что из-за того, что он упал, я поступил с ним неправильно.   10Но песнь моя тщетна: Ибо, воистину, вы можете обрести мудрость, когда найдете место упокоения короля Артура среди людей.
  Вы производите великое изумление, когда видите, как ленивец поднимается 15, А праведник падает, И вы жалуетесь на Бога и на мое влияние.О человечество, вы грешите в своих жалобах, ибо Он, тот Господь, который сотворил мир живым, Не позволяет мне брать или отдавать   20Моим собственным действием, но как он пожелает, я могу.Однако разум человека настолько сбит с толку, Что он не различает высшего повеления.Увы! вы, несчастнейшие, И еще упрекаете Бога? Не должен ли Он 25праведно судить о добре и зле?
  Ах! если бы вы знали, как Бог вечно, С душевными муками и тяжким жаром, Как на наковальне, бьет тех, кто на этой земле занимает высокое положение, - 30Вы предпочли бы малое, а не большое, И уединение, а не просторные дворцы; Такова мучительная болезнь страдания, которая ожидает их во все дни.Смотри, не окажутся ли они несчастными, 35Когда часто отец не осмеливается доверять сыну!О богатство, с тобой червь Вона, который вечно гложет душу того, чья жалкая жизнь отдана в твое распоряжение!
  Если вы также обратите внимание, какая жалкая смерть   40Они часто созидают, чьи сокровища были многочисленны, У кого под рукой были города и золото, и множество людей; Тогда тот из вас, кто больше всего гневается, благословит меня, говоря: ‘Вот! Я поклоняюсь Тебе   45За то, что я не был таким, как Тот, Чья смерть так проклята по всей земле."Но теперь ваши живые души скованы алчностью, закрывая вас от истинного Света, который показывает, насколько печальны и ничтожны 50Бесценные богатства этого мира, которые все еще переходят из рук в руки по сто раз на дню.
  Что касается меня, - могла бы войти в мою сферу зависть, Которая из всех человеческих пороков чиста и неизлечима, - я вполне мог бы затаить ее, 55Когда я вижу крестьянина за его тяжелым трудом. Руководя своей упряжкой, невозмутимый, свободный от страха, Он оставляет на своем пути идеальную борозду И избавляет свое поле От терний, плевел и сорняков, которые досаждают почве: 60Он трудится над этим и без помех вверяет свою работу Богу, довольный, если в тот год на ней вырастет столько гердона, что семья его будет жить: ни заботы, ни мысли о других вещах не даст.   65
  Но теперь вы можете больше не говорить обо мне, Ибо эта шахта требует постоянного использования; Поэтому вы глубоко запомните то, что вы слышали все это время; Да, и все же помните внимательно   70Как быстро движется это мое колесо, Что в мгновение ока того, кого оно подняло, оно делает низким и мерзким.Не было, нет и не будет никого с таким коварством, Кто мог бы, или сможет, или будет, я говорю, в конце концов 75Одолеть мою силу.Но все же те люди, которые в горьких муках задают мне вопросы, признаются, что их сердца порочны.
  Песня, созданная для воплощения высоких намерений, облаченная в одежды смирения, - 80С честным и открытым лицом обращена к мастеру Томасу: "Пусть твой путь будет верным".Скажи, что великое дело едва ли может уместиться в маленькой комнатке: и все же всегда молись, чтобы Он порекомендовал нас, тебя и меня, 85Тем, кто более склонен к возвышенным речам: Ибо воистину, человек должен учиться, прежде чем сможет учить.
  (Эту и три следующих Канцони можно найти только в более поздних сборниках стихов Гвидо Кавальканти. Я включил их из-за того, что они действительно заинтересовали его, и особенно из-за красоты последнего из них; но должен признаться, что у меня есть некоторые сомнения в их подлинности.)
  КАНЦОНА: ПЕСНЯ ПРОТИВ БЕДНОСТИ
  О бедность, рядом с тобой душа наполняется ненавистью, завистью, унынием и сомнением.Даже так будешь изгнан ты, И даже так будет с тем, кто скажет тебе иначе.Я называю тебя сейчас, потому что мое настроение склонно 5Проклинать тебя, невесту всякого потерянного состояния, Из-за которой опустошено на земле все благородное и мудрое.В твоей власти умирает каждое благословенное состояние: Благодаря тебе человеческие умы с болезненным недоверием становятся 10Фантастическими и пугающими: Ты, ненавидимый хуже Смерти, по справедливому согласию И с отвращением всех сердец, вызывающим отвращение.
  Да, справедливо ты ненавидим хуже Смерти, Ибо его, наконец, жаждут в твоей груди.   15Но с тобой, дикий зверь, Никогда Не было ничего прекрасного или доброго.Ибо жизнь - это все, что человек может потерять со смертью, а не слава и прекрасные аплодисменты; Его слава не умолкнет.   20Но живи в вечной благодарности людей.Хотя тот, кто стоял на твоем обнаженном пороге, Хотя и с великим сердцем и очень достойный, Он будет считаться низким.Тогда пусть человек, которого ты беспокоишь, никогда не надеется 25Расправить свои крылья с каким-либо возвышенным размахом.
  Таким образом, мой разум отягощен страхом, И я подумаю о том, как бы мне укрыться.Ибо это я ясно вижу: - Через тебя честный человек идет на обман;   30К тирании обращается здесь справедливый господь, А великодушная душа - к скупости.Из всех горьких пороков ты, по моему мнению, являешься источником и главою.От тебя ни в коем случае не проливается свет, 35Кто ведет на пути сумрачного ада.Поэтому я прекрасно вижу, Что смерть, темница, болезни и старость, тяготеющие над тобой, являются благословенным наследием.
  И что, несмотря на многих отъявленных лицемеров,   40Вознося к тебе свою истинную молитву, Призови Бога в свидетели того, что это твое бремя не вызвало Его гнева.Ведь кто может назвать (из тех, кто правильно размышляет) Его бедняком, кто из всех может сказать: "Это Мое"?   45Мне кажется, я хорошо догадываюсь, что хотеть, чтобы такой путь казался легким.Бог, сотворивший все сущее, все сущее имел и имеет; И ни один язык не может сказать, что Он был беден, Пока Он терпел 50Ради лучшей помощи человеку среди людей для существования: Поскольку иметь все с Ним было возможно.
  Сонг, отправляйся теперь в путь; И если ты встретишь людей, которые поносят тебя, Говоря, что бедность 55Даже не острее, чем позволяют твои слова, - таким скандалистам ты коротко ответь, Чтобы сказать им, что они лицемеры; а затем мягко скажи еще раз, Что я, находящийся почти в положении нищего,   60Возможно, вы не осмелитесь воспеть мне подобающую хвалу.
  КАНЦОНЕ: ОН СОЖАЛЕЕТ О САМОНАДЕЯННОСТИ И НЕСДЕРЖАННОСТИ СВОЕЙ ЮНОСТИ
  Разрушительное пламя этой свирепой чумы, врага добродетели, подпитываемое миром других Больше, чем оно само предвидит, по-прежнему замкнуто, чтобы грызть свое собственное желание; Его сила не ослабевает, а оттенки не становятся более расплывчатыми, 5Несмотря на все благодеяния, которые проливает добродетель, Но которые вечно распространяются, чтобы стать живым проклятием, которое не устанет: Или, опять же, тот другой праздный огонь, Который мерцает при любых переменах, когда заблагорассудится ветру: 10Тот, который на протяжении всего этого времени скрывал от меня истинный путь, Который дважды человек может не увидеть И не погасить разум радости, до сих пор не находя утешения, но пребывая в совершенном горе.   15
  Увы! чем больше скорбит мой болезненный дух, Тем больше запутывается в жалкой борьбе - это та восхитительная Жизнь, о которой, вздыхая, он постоянно вспоминает: Но самое страшное его страдание, откуда он все еще получает   20Больше боли, чем смерть, посылается, чтобы избавить от жала совершенного страдания, тем, кто является моим господом и управляет мной; Кто хранит в верности всю милосердную истину, Будучи окормлен нежной лаской этих четырех сестер   25Через кого приходит счастье.Теперь он покинул меня; и я задерживаю дыхание в объятиях Смерти, Желая ее: она взывает ко всем молитвам, которые мое сердце возносит в одиночестве.   30
  Насколько яростным было прежде и насколько абсолютным то огненное колесо, которое вращалось в моей голове, Никогда не может быть полностью сказано, Потому что нет слов, чтобы выразить все целиком.Это убило мою надежду, плодов которой у меня нет, 35И ужалило кровь в моей живой плоти, Превратив ее в сложную сеть боли, неподвластную ни терпению, ни контролю; Отдаляя меня от Бога, который дал моей душе познать знак, где пребывает честь   40Из подделки honor's.Итак, в своем стремлении мое сердце не находит надежды И не знает, какую дверь открыть; С тех пор, как, разлучив меня с Богом, этот враг позаботился закрыть те пути, на которых Его можно искать.   45
  Мой второй враг, трижды вооруженный коварством, Столь же мудрый и коварный для моего свержения, Как показывает ее гладкое лицо, С еще большей бесстыдной силой удерживает господство.Мой дух, обнаженный от своего света и мерзкий, 50Будто освещен ею своим собственным смертоносным сиянием, По сравнению с которым все страдания кажутся ничем по сравнению с ее бедствиями, которые я вижу.О ты, тело благодати, останься со мной, каким ты был когда-то в некогда радостное время; 55И хотя ты ненавидишь мое преступление, не наполняй мою жизнь пытками до конца; Но по твоей милости я сгибаю ноги и ради твоей чести возвращаюсь обратно; Пока не найду радость через тебя, я благословляю свою боль.   60
  С тех пор, как тот первый неистовый дьявол без Веры пал, во имя твое, на лестнице, ведущей к прозрачному источнику твоего разума, - не удерживай теперь Своей благодати и не спасай моего второго врага от смерти.   65Ибо вот! на это моя душа возложила свою надежду; И, потерпев неудачу в этом, ты должен доказать ложь вместо истины и чести, видишь ли!Тогда, спасительный свет и престол силы, позволь Мне молиться и, наконец, победи обоих моих врагов;   70Чтобы таким образом я не был обречен на то горе, которому я боюсь положить конец.И все же, если суждено, что я должен умереть, прежде чем это будет совершено, - Ах! утешь меня после моей смерти.   75
  Вы, неприукрашенные слова, лишенные смысла, плачьте, и эти вздохи вместе с вами, И передайте мою агонию (Не передать словами, она слишком сильна) Его разуму 80, Который, движимый добродетелью, исполнит мое Дыхание В человеческой жизни или компенсирующей смерти.
  КАНЦОНА: СПОР СО СМЕРТЬЮ
  ‘О вялый, черствый, неблагодарный, что делаешь ты?Бедный грешник, обремененный тяжким грехом, Чья жизнь направлена на то, чтобы найти только радость.Я зову тебя, и теперь ты впадаешь в глухоту; И, полагая, что мой путь ведет к победе   5Твое место потеряно, ты сидишь довольный И подчиняешь меня своей воле.Но я прокрался в твое сердце замаскированным: Среди твоих чувств и твоих грехов Я шел, неведомыми тебе дорогами, неузнанный.   10Теперь не хватит ни слез, чтобы прогнать меня, ни униженного лица, ни слов скорби.
  Теперь, когда я услышал внезапный ужасный голос, пробудившийся таким образом изнутри к жестоким словам, От которых дрогнуло самое сердце сердец, 15Мой дух больше не мог радоваться, Но сразу же утратил свою мужественную гордыню И обратился в бегство, где бегство может оказаться бесполезным.Затем медленно набрался сил, чтобы снова вдохнуть трепещущую жизнь, которая услышала, как заговорил этот шепот, 20И с мучительным трудом постиг смысл; Пока устами оно не пробормотало, очень слабо, Говоря: ‘Молодость, богатство и красота, вот что есть у меня: О Смерть! откажись от своих притязаний - я бы не хотел умирать".
  Небольшой признак жалости в этом аспекте присутствует   25Который затем разбросал всю мою жизнь по другим странам, пока не принес утешения без единого смысла: И все же, Когда я замолчал, почти жалобными слогами прозвучал этот ответ: "Смотри, какой путь отсюда расстилается перед тобой;   30Твоя жизнь длится всего лишь день.И кажется ли потеря человеческих лет таким тяжким оскорблением ради молодости?Нет, взгляни на конец юношеских мечтаний.Какой теперешней славой обладает твоя надежда,   35От этого не останется пепла и горечи?"
  Но, когда я смотрю на Смерть, ставшую видимой Из-За пребывания моего сердца перед моими глазами, И держу в ее руке мой тяжкий грех, Мне кажется, я вижу свое поникшее лицо,   40Дрожу, как тень: мое сердце испускает вопли, И душа моя оплакивает лежащее в них проклятие.Затем Смерть: ”Вот сколько победит твоя настоятельная молитва: Я дарую тебе краткий промежуток молодости, которого требует естественная жалость".5 И я (потому что я знал, что в тот момент было жестоко, но оставил свою жизнь, чтобы стонать о хрупком промежутке времени) Упал в пыль со своим заплаканным лицом.
  Итак, когда она увидела меня таким смущенным и немым, она в более возвышенных выражениях взвесила свои аргументы:   50Так ново и странно было слышать ее слова: "Путь, с которого твои страхи уводят тебя, - это твой лучший путь. Не отказывайся от глупости И не уклоняйся от меня, потому что твоя плоть слаба.Ты видишь, как человек сильно сбит с толку, и видишь, 55Как губительный Случай разрушает его жизнь, И горе в радостях, которые он ищет; И никогда не прекращается вечная борьба между страхом и яростью; пока под Солнцем не исполнится его совершенная мука".   60
  ‘О Смерть! ты так темен и труден, Что никогда человеческое создание не смогло бы по своей воле проникнуть в твой тайный смысл; Потому что, предвидя твой ужасный результат, Оно не может положиться на сердце или мозг, 65Ни сила, ни разум не помогут ему.Узри, как жестоко ты берешь отсюда Эти формы, столь прекрасные и достойные, И приковываешь их цепью к своей тени, холодной и плотной, И заставляешь прятаться в узких могилах; 70С безжалостной ненавистью, все еще подчиняясь силе мужчины и деликатности женщины".
  ‘Не из-за твоего страха, чем меньше я прихожу, наконец, Из-за этой твоей дрожи, из-за твоего болезненного пота.Поэтому подумай об уходе (ибо о чудо! Я призываю:) 75Родственников и товарищей, всех, кого ты крепко держал, - Твоего отца и твою мать, - забыть всех этих твоих братьев, сестер, детей, оторвать от себя зрение и слух; пусть рухнет надежда; Оставь все чувства и весь свой интеллект, 80Эти вещи, из которых состоял праздник твоей жизни: Ибо я произвел на тебя такое странное действие, что у тебя больше нет сил жить с этим живым человеком. Дай пройти твоей душе с миром".
  Да, Господь. О ты, Строитель сфер, 85Кто, создавая меня, придал мне форму, по твоей милости, По твоему собственному подобию и высокому двойнику; Подчини мой дух, давно порочный, рыдать по твоей воле определенное время, Прежде чем твой гром разразит мое сердце.   90Вложи в мою руку какой-нибудь знак того, кто ты есть, Господь Бог, и позволь мне искать Христа, - Плача, искать Его на твоих путях отдельно; Пока моей печали, наконец, не станет достаточно в какой-то приемлемый момент, чтобы искупить 95Грехи помыслов, совершенное упорное зло.
  Растрепанная и в слезах, иди, песня моя, сокрушать ожесточение сердца человеческого: Расскажи, как его жизнь началась Из праха, и в этом прахе он лежит навзничь: 100И все же, скажи, безошибочный дух скорби поведет его душу, очистившуюся, Искать своего Создателя в небесном святилище.
  CINO DA PISTOIA: TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: ОН ИНТЕРПРЕТИРУЕТ СОН ДАНТЕ, РАССКАЗАННЫЙ В ПЕРВОМ СОНЕТЕ "НОВОЙ ЖИЗНИ"
  Страстное желание каждого влюбленного естественным образом ведет его к сердцу своей дамы, чтобы показать свое сердце; И именно это Любовь хотела бы сообщить тебе через странное видение, которое он послал тебе.Поэтому с сердцем твоим, пылающим внешне, 5В смиренном обличье он так накормил твою госпожу, Которая долго лежала в дремоте, безмолвно скрываясь от всех скорбей в мантии.Кроме того, приходя, Любовь не могла бы подавить его радость от того, что твое желание достигнуто,   10Откуда сердце должно приходить к сердцу истинного служения.Но, понимая великую любовную тоску, зародившуюся в груди твоей госпожи, Он пожалел ее и плакал, исчезая.
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  СОНЕТ: ОН ВИДИТ В СМЕРТИ НЕКУЮ КОМПЕНСАЦИЮ
  Данте, всякий раз, когда случается это, - Когда желание Любви совершенно лишено Надежды (тщетно ища в женских глазах хоть какой-то простор радости, через то, что вечно говорит сердце), - я спрашиваю тебя, может ли Смерть загладить вину?   5Является ли такой печальный переход последней чертой? -Или Душа, которая никогда не боялась умереть в другом теле, может вдохнуть новую жизнь?Lo! таким образом, именно через нее, которая управляет всем Внизу, - через меня, вошедшего в ее дверь,   10Теперь у ее ужасного окна должен быть выход.Да, и я думаю, что через нее это происходит, что еще до того, как дорога пройдена, мои кости устали, а жизнь ничего не стоит.
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  КАНЦОНЕ: О СМЕРТИ БЕАТРИЧЕ ПОРТИНАРИ
  Хотя мои молитвы не задержались так надолго, Но я жаждал для тебя, прежде всего, той Жалости и любви, Которые лишь немного успокаивают нашу тяжелую жизнь; И все же сейчас не время так задерживаться, Но эти мои слова, которые движут тобой, Должны застать тебя все еще лишенным духа И сказать тебе: "На Небесах она теперь благословенна", Даже под благословенным именем, которым ее называют люди; В то время как ты все время кричишь: “Увы! благословение моих очей рассеяно!”’Вот, эти записанные слова все еще нужны, ибо ты все еще скорбишь.Тогда внемлите; Я бы разумно дал вам некоторое утешение: Остановите эти вздохи: прислушайтесь ко мне.
  Мы точно знаем, что в этом слепом мире жизнь каждого человека состоит из горя и боли, судьба все еще ведет его через все горести: Наконец плоть, скрытая саваном, сворачивается, И к Небесному ликованию достигает радостная душа, освобожденная от земных стрессов.Тогда почему же твое сердце вздыхает в уничижении, Которое ради своего триумфа должно громко ликовать?Ибо Он, Господь, Бог наш, призвал ее, прислушиваясь к тому, что сказал ее Ангел, Чтобы усовершенствовать Небеса.Каждый святой по-новому созерцает ее лик, И она видит лик нашего Искупления, Беседуя с бессмертными субстанциями.
  Почему теперь твое сердце сжимают муки, которые вместе с твоей любовью должны были бы обрадовать тебя,   30Как тот, чей интеллект превзошел небеса?Узри, духи твоей жизни ежедневно отправляются с ней на Небеса, они так воодушевлены своим желанием, и Любовь так повелевает им подняться.О Боже! и ты, человек, которого Бог сделал мудрым, 35Чтобы заботиться о нем и любить его так же!Я говорю тебе от Его имени, чтобы ты не вздыхал от греха горя, задержи дыхание, Не допускал смерти в своем сердце И не таил подобия смерти в своих глазах.   40Бог вечно держит ее при Себе, Но она ежечасно пребывает с тобой.
  Утешайся, Любовь взывает, утешайся!Преданность умоляет, Мир, ради любви к Богу!О, предайся молитвам, столь полным благодати;   45И избавь себя теперь от этого унылого сорняка, на который лучше было бы наступить твоей ногой; Ибо человек из-за горя впадает в отчаяние и заканчивает свои дни.Как бы ты когда-нибудь увидел это прекрасное лицо, если бы какая-нибудь отчаянная смерть однажды постигла тебя?   50Так что снисходи до справедливости даже сейчас, чтобы в конце концов твое сердце не оскорбило твою душу, которая в святом месте, На Небесах, все еще надеется увидеть ее и быть 55В ее объятиях. Пусть эта надежда утешит тебя.
  Взгляни ты на наслаждение, в котором пребывает эта прекрасная леди, коронованная на Небесах, Которая сама является твоей веревкой на Небесах, пока она освящает твою память;   60Будучи душой, заключенной в глубокие Небеса, Ты нарисовал лицо на своем сердце, чтобы прельстить твое сердце горем, которое иначе сделало бы его мерзким.Даже если здесь, внизу, она кажется чудом, наверху она кажется такой же, - 65Да, более известная, есть ли еще более чудесная.И даже когда ангелы впервые встретили ее сладкой песней и улыбкой, Твой дух уносит ее обратно на крыльях, Которые часто совершают подобные путешествия.   70
  О тебе она развлекает благословенные толпы И говорит им: ‘Пока мое тело еще находится на земле, я получаю много почестей, которые он оказал, Восхваляя меня в своих хвалебных песнях.’Также она всегда просит Бога, Господа нашего   75Даровать тебе мир по Его слову.
  МАДРИГАЛ: СВОЕЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ СЕЛЬВАДЖЕ ВЕРДЖОЛЕЗИ; СРАВНИВАЕТ СВОЮ ЛЮБОВЬ С ПОИСКОМ ЗОЛОТА
  Я весь склонился к тому, чтобы потихоньку собирать золото со дна реки; Надеюсь, настанет день, когда Крез будет побежден в моих запасах.Поэтому, продолжая просеивать там, где разбросан песок, 5Я терпеливо тружусь: Пока, сосредоточившись на этом, и не более того, - Если бы меня привели к серебряной жиле, Это вряд ли смогло бы меня обрадовать.И, видя, что никакая радость не согревает так сильно мою сердцевину 10, Как эта, благодаря которой сердце утешается, а желания освобождаются, - Поэтому твоя горькая любовь по-прежнему остается моей сферой, Леди, из которой мне всю жизнь труднее отсеивать зерна надежды 15, Чем золото из этого ручья.
  СОНЕТ: ЛЮБИТЬ С ВЕЛИКОЙ ГОРЕЧЬЮ
  О Любовь, О ты, которая, ради моей верности, Только в муках использует свою силу, Дай мне, ради Бога, что-нибудь от твоей радости, Чтобы я мог узнать, что хорошего есть в тебе.Да, ибо, если ты радуешься, огорчая меня, то 5Несомненно, ты разрушишь саму мою жизнь, Когда возобновишь мою боль, потому что Радость должна быть оплакана вместе со страданием.Тот, у кого никогда не было ни чувства добра, ни зрения, Считает свое плохое состояние естественным,10Которое так легче переносится: его случай - мой.Но, если ты хочешь вознести меня в знак того, чтобы я снял проклятие и познал все это, я должен немного ощутить его противоположность.
  СОНЕТ: СМЕРТЬ НЕ БЕЗ ХАТА ВНУТРИ НЕГО
  Эта прекраснейшая леди, которая, насколько я знаю, своей красотой Проникла в мою душу, Пронзила моими глазами мое сердце, которое прежде было цельным, но, К сожалению, делает вид, что не знает этого; Более того, теперь она обрушивается на меня с вызванным гневом, 5Причиняя мне жестокость в качестве лучшего средства для моей боли, И контроль ее собственного гнева настолько меняет меня, Что я ухожу оттуда в своем рассеянном мыслесодержании умереть; и, скорбя, плачу о Смерти за границей, как о человеке, находящемся вдали от меня. я; 10Но Смерть находит ответ в моем сердце.Затем, слыша, что ей так трудно быть рядом, я вверяю свой дух Богу, говоря и ей: "Тебе легко и мирно".
  СОНЕТ: ЛЮБОВНЫЙ ТРАНС
  Побежденной и измученной была моя душа во мне, И мое сердце задыхалось после своих долгих стенаний, Когда сон, наконец, навеял болезненную истому.И, пока я спал (и непрестанно плакал), - Благодаря острой фиксации памяти   5Который я лелеял до того, как иссякли мои слезы, я перешел в новый транс изумления; В котором я мог видеть видимый дух, Который подхватил меня и перенес в место, где моя нежнейшая леди была одна;10И все еще перед нами, казалось, шевелился огонь, Из которого, как мне показалось, донесся стон, Произносящий: ‘Благодать, немного времени, благодать!Я принадлежу к той, у кого есть крылья Любви".
  СОНЕТ: О МОГИЛЕ СЕЛЬВАДЖИ НА ГОРЕ МОНТЕ-ДЕЛЛА-САМБУКА
  Я был на высоком и благословенном холме И целовал, долго поклоняясь, камни и траву, Там, на твердых камнях, распростертый ниц, где, увы!Та чистая прикоснулась лбом к земле.Тогда были запечатаны и связаны источники радости,   5День, когда к самой горькой Смерти обратилась дама моего больного сердца, которая уже была известна в своей милостивой жизни.Итак, в том месте я обратился к Любви и воскликнул: "О сладостный мой бог, я тот, кого Смерть может 10Следовательно, признать своим; ибо вот! мое сердце лежит здесь.’Вскоре, поскольку мой Хозяин ничего не услышал, Уходя, я все еще называю имя Сельваджи.Так что со своим стоном я покинул склон горы.
  КАНЦОНЕ: ЕГО ПЛАЧ По СЕЛЬВАДЖИИ
  Увы, это я! красивые светлые волосы, которые отливали золотом, отражались в зеленых зарослях по обе стороны дороги; Да, это я! прекрасный взгляд, открытый и справедливый, Который хранится в глубине моего сердца   5Со всеми остальными событиями того самого памятного дня; Эй, я! лицо озарилось радостью, которую дарит Любовь; Эй, я! эта ее улыбка, в которой была видна белизна снега   10Среди роз в любое время года красных!Да, я! и хорошо ли это было, о Смерть, - оставить меня в живых, когда она мертва?
  Эй, я! спокойная, прямая, исполненная достоинства походка; Эй, я! сладкий салют, - 15Вдумчивый ум, - остроумие, незаметно надетое; Эй, я! ясность ее благородных речей, Которые заставили добро укорениться во мне, а зло пробудило во мне презрение; Да, я! страстное желание, рожденное 20От такой красоты, - Надежда, чье нетерпеливое напряжение заставило другие надежды отступить, чтобы позволить ей пройти, Даже до тех пор, пока мой груз любви не стал таким легким!Их ты разбила, как стекло, 25О Смерть, которая заставляет меня, живого, умереть!
  Да, я! Леди, самая достойная леди; -Святая, ради единственной святыни которой я оставил все остальные святыни, даже если Того требовала Любовь; -Да, я! какой драгоценный камень на всей земле, 30Ради этой чистой славы Твоей достоин уступить мраморному основанию статуи?Да, я! прекрасная ваза, наполненная больше, чем благами этого мира, - По жестокой случайности и грубости 35Выброшенная на крутую тропу гор, где Смерть заключила тебя между твердыми камнями!Эй, я! два томных источника слез - эти глаза, от которых отказывается радость.
  Эй, я, острая Смерть! пока не будет сделано то, о чем я прошу   40И вся моя жизнь оборвалась окончательно, - Ответь, - должен ли я еще раз так плакать и никогда не переставать стенать о себе?
  ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ
  СОНЕТ: ОН НИЧЕМ НЕ ОБЯЗАН ГВИДО КАК ПОЭТУ
  Какие твои стихи я слышал от тебя, Гвидо, что ты когда-нибудь говорил: "Я верю’? Это правда, я с радостью принимаю прекрасные фантазии, Но когда в тебе находили что-нибудь прекрасное?Нет, я усердно просматривал свои страницы,   5И, с вашего позволения, говорю правду и не лгу.Из богатого запаса песен которых я ткуу, Любовь хорошо знает, хорошо знает их и меня.Я не художник, - это могут понять все люди; И я работаю не в неведении гордыни, 10(Хотя мир постигает только более грубый смысл:) Но я некий скромный человек, Который путешествует со своим горем рядом, Ради сердца, увы! который ушел отсюда.
  (Я не рассматривал стихи Чино в связи с этим обвинением, но есть его канцона, в которой он говорит о том, что испытал привязанность к другой даме из-за ее сходства с Сельваджией. Возможно, Гвидо посчитал это своего рода плагиатом де-факто относительно его собственной перемены в любви из-за сходства Мандетты с Джованной.)
  СОНЕТ. ОН ОСПАРИВАЕТ ВЕРДИКТЫ КОМЕДИИ ДАНТЕ
  Эта книга Данте, мягко говоря, всего лишь прелестная ересь поэта, Которая столь сладкой приманкой, сколь только может быть сладка, подминает под себя заботы других людей; В то время как среди ослепительной игры звезд и комет 5Она сокрушает правое, отпускает неправое на свободу, Показывает одних униженными, а других - ликующими, Подобно тому, как у влюбленных древний путь Любви.Поэтому его тщетные указы, в которых он лгал, утверждая близость людей к Дьяволу, их врагу, 10Должны быть подобны отброшенной в сторону пустой ореховой скорлупе.И все же из-за растущего числа опрометчивых лжесвидетельств французы и итальянцы могут отомстить такой гордыне, как Антоний Цицерону.
  Стихи
  
  В 1845 году Россетти поступил в Антикварную школу Королевской академии в Лондоне, где проучился три года.
  СПИСОК СТИХОТВОРЕНИЙ В ХРОНОЛОГИЧЕСКОМ ПОРЯДКЕ
  
  РАННИЕ СТИХИ
  СОН МОЕЙ СЕСТРЫ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  ДЕВИЧЕСТВО МЭРИ
  БЛАГОСЛОВЕННАЯ ДАМОЗЕЛЬ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  КАРИЛЬОН
  СО СКАЛ: ПОЛДЕНЬ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  ПАКС ВОБИС (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  ЦЕННОСТЬ В МИРЕ
  АЛЛЕГОРИЧЕСКИЙ ЖЕНСКИЙ ТАНЕЦ АНДРЕА МАНТЕНЬИ В ЛУВРЕ
  "ДЕВСТВЕННИЦА С МЛАДЕНЦЕМ" ГАНСА МЕММЕЛИНГА Из АКАДЕМИИ БРЮГГЕ
  ВЕНЧАНИЕ СВЯТОЙ ЕКАТЕРИНЫ, СОВЕРШЕННОЕ ТЕМ ЖЕ САМЫМ В БОЛЬНИЦЕ СВЯТОГО ИОАННА В БРЮГГЕ
  ВЕНЕЦИАНСКАЯ ПАСТОРАЛЬ ДЖОРДЖОНЕ В ЛУВРЕ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  "РУДЖЕРО И АНЖЕЛИКА" ЭНГРА
  СДАЮЩИЙ КАРТЫ
  СЕСТРА ХЕЛЕН
  БРЕМЯ НИНЕВИИ
  СРЕДНИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ
  ПОСОХ И СУМА
  ВНЕЗАПНЫЙ СВЕТ
  ПОРТРЕТ
  АВЕ
  ПОСЛЕДНЯЯ ИСПОВЕДЬ (РЕГНО ЛОМБАРДО-ВЕНЕТО, 1848)
  ДАНТЕ В ВЕРОНЕ
  ОБ ОТКАЗЕ ОТ ПОМОЩИ МЕЖДУ СТРАНАМИ
  МОЛОДОЙ ЕЛОВЫЙ ЛЕС
  ДЛЯ "БОГОМАТЕРИ В СКАЛАХ" ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ
  О "НОВОЙ ЖИЗНИ" ДАНТЕ
  СОН МОЕЙ СЕСТРЫ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  ПОЛУТЕНЬ
  БЛАГОСЛОВЕННАЯ ДАМОЗЕЛЬ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  ЖИМОЛОСТЬ
  ГРАНИЦЫ МОРЕЙ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  СОВПАДЕНИЕ С ЛУНОЙ
  СТРЭТТОН УОТЕР
  ВЕНЕЦИАНСКАЯ ПАСТОРАЛЬ ДЖОРДЖОНЕ В ЛУВРЕ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  НОЧЬ ЛЮБВИ
  ДРЕВЕСНАЯ ШПОРА
  КРАСАВИЦА И ПТИЦА
  ДЖЕННИ
  ДАЖЕ ТАК
  НОВОГОДНЕЕ БРЕМЯ
  ЕЩЕ НЕМНОГО
  СТАРАЯ ПЕСНЯ ЗАКОНЧИЛАСЬ
  ПЕСНЯ О БЕСЕДКЕ
  МОЙ ОТЕЦ БЛИЗОК
  ИОАНН ТУРСКИЙ
  DANTIS TENEBRÆ
  АСПЕКТ МЕДУЗЫ
  ДАННОЕ ОБЕЩАНИЕ
  ВЕРТИКОРДИЯ ВЕНЕРЫ
  ПАСХА В СВЯТОМ СЕМЕЙСТВЕ
  МАРИЯ МАГДАЛИНА У ДВЕРЕЙ СИМОНА ФАРИСЕЯ
  КАССАНДРА
  ПАНДОРА
  ЗА "ВИНО ЦИРЦЕИ" ЭДВАРДА БЕРН ДЖОНСА
  ТРИ ПЕРЕВОДА ФРАНСУА ВИЙОНА, 1450 г.
  БАЛЛАДА О МЕРТВЫХ ЛЕДИ
  ДО СМЕРТИ СВОЕЙ ЛЕДИ
  СЛУЖЕНИЕ ЕГО МАТЕРИ БОГОМАТЕРИ
  ОДНА ДЕВУШКА
  ЛИЛИЯЛЮБВИ
  ВСПОМНИЛАСЬ ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
  ГОРОД ТРОЯ
  ИДЕН БАУЭР
  СЕКРЕТ РУЧЬЯ
  НА МЕСТЕ ТУТОВОГО ДЕРЕВА
  ВНИЗ ПО ТЕЧЕНИЮ
  ОБЛАКО, ОГРАНИЧИВАЮЩЕЕ
  КРЫЛЬЯ ЗАКАТА
  МОЛОДАЯ ДЕВУШКА
  БОЛЕЕ ПОЗДНИЕ СТИХИ
  ПРОЩАНИЕ
  ЛИСТ
  Зима
  ВЕСНА
  БЕЗВРЕМЕННО ПОТЕРЯННЫЙ
  ПРОЗЕРПИНА (АНГЛИЙСКИЙ)
  ПРОЗЕРПИНА (ИТАЛЬЯНСКАЯ)
  LA BELLA MANO (АНГЛИЙСКИЙ)
  LA BELLA MANO (ITALIAN)
  FRANCESCA DA RIMINI
  ЗА "СВЯТОЕ СЕМЕЙСТВО" МИКЕЛАНДЖЕЛО В НАЦИОНАЛЬНОЙ ГАЛЕРЕЕ
  LA PIA
  ПРЕЛЮДИЯ НЕВЕСТЫ
  ПЕСНЯ И МУЗЫКА
  PLACE DE LA BASTILLE, PARIS
  ПОХОРОНЫВЕЛЛИНГТОНА
  ЦЕРКОВНАЯ ПАПЕРТЬ I
  ПАПЕРТЬ ЦЕРКВИ II
  СЛОВА НА ОКОННОМ СТЕКЛЕ
  ДЖОВАННИ И СИНЬОРИЯ - МОЛОДОСТЬ И СВЕТЛОСТЬ
  МОЛОДОСТЬ И ПРЕВОСХОДСТВО
  ПРЕДСКАЗАНИЕ
  РОУЗ МЭРИ
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ I
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ II
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ III
  ПЕРЕЗВОНЫ
  ЗАКЛИНАНИЕ МОРЯ
  РАЗДЕЛЕННОЕ ПРИСУТСТВИЕ
  ПРОЩАНИЕ СО СМЕРТЬЮ
  ТРИ ТЕНИ
  ADIEU
  СИРИЙСКАЯ АСТАРТА
  FIAMMETTA
  БЕЛЫЙ КОРАБЛЬ: ГЕНРИХ I АНГЛИЙСКИЙ - 25 ноября 1120 г.
  ПЯТЬ АНГЛИЙСКИХ ПОЭТОВ
  И. ТОМАС ЧАТТЕРТОН
  II. УИЛЬЯМ БЛЕЙК
  III. СЭМЮЭЛ ТЕЙЛОР КОЛЬРИДЖ
  IV. ДЖОН КИТС
  Против ПЕРСИ БИШИ ШЕЛЛИ
  МЕЧТА НАЯВУ
  ДЛЯ "ВЕСНЫ" САНДРО БОТТИЧЕЛЛИ Во ФЛОРЕНТИЙСКОЙ АКАДЕМИИ
  ПОСЛЕДНИЕ ТРОЕ Из ТРАФАЛЬГАРА НА ЮБИЛЕЙНОМ БАНКЕТЕ, 21 ОКТЯБРЯ 187 г.—
  БЕССОННИЦА
  ТИБР, НИЛ И ТЕМЗА
  УВЫ, ТАК ДОЛГО!
  НАЙДЕН
  ЦАРЬ АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ
  ТРАГЕДИЯ КОРОЛЯ
  ОБЛАДАНИЕ
  ИЗМЕНЕНИЕ СФЕРЫ
  О НЕКОТОРЫХ ЕЛИЗАВЕТИНСКИХ ВОЗРОЖДЕНИЯХ
  КАМЕРА РЕЙЛИ В ТАУЭРЕ
  МНЕМОЗИНА
  ФИЛИПУ БУРКУ МАРСТОНУ, ПОБУЖДАЮЩЕМУ МЕНЯ К ПОЭТИЧЕСКОЙ РАБОТЕ
  ДЛЯ "РАННЕГО НЕМЕЦКОГО БЛАГОВЕЩЕНИЯ"
  НА ВОСХОДЕ СОЛНЦА В 1848 ГОДУ
  ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ
  ПЛАЧ ЛЕДИ
  ГОЛОС ЦЕРКВИ, ГОЛОС ХРИСТА
  ПАМЯТЬ
  ЛЕСТНИЦА НОТР-ДАМА, ПАРИЖ
  ПОД БРЮССЕЛЕМ - ПАУЗА На ПОЛПУТИ
  ЗЕРКАЛО
  ВО ВРЕМЯ МУЗЫКИ
  АНГЛИЙСКИЙ МАЙ
  РАССВЕТ В НОЧНОМ ПУТЕШЕСТВИИ
  ТОМАСУ ВУЛНЕРУ: ПЕРВЫЙ СНЕГ 9 ФЕВРАЛЯ 1853 г.
  СЕМЯ ДАВИДА
  ДЕННИС ШЭНД
  ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ ИТАЛИИ ФРАНЦУЗАМИ
  САДОВАЯ ЯМА
  К ИСКУССТВУ
  ПРИ ОЖОГАХ
  FIN DI MAGGIO
  ПОСЛЕ НЕМЕЦКОГО ПОРАБОЩЕНИЯ ФРАНЦИИ В 1871 ГОДУ
  ВОПРОС
  ФРАГМЕНТЫ Из ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ
  ДОМ ЖИЗНИ
  ЧАСТЬ I. МОЛОДОСТЬ И ПЕРЕМЕНЫ
  ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ СОНЕТ
  ЛЮБОВЬ НА ТРОНЕ
  РОЖДЕНИЕ В БРАКЕ
  ИСКУПЛЕНИЕ
  ЛЮБОВНОЕ ЗРЕНИЕ
  НАДЕЖДА СЕРДЦА
  ПОЦЕЛУЙ
  БРАЧНЫЙ СОН
  ВЫСШАЯ КАПИТУЛЯЦИЯ
  ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ ЛЮБВИ
  СТРАСТЬ И ПОКЛОНЕНИЕ
  ПОРТРЕТ
  ЛЮБОВНОЕПИСЬМО
  ПРОГУЛКА ВЛЮБЛЕННЫХ
  АНТИФОНИЯ
  МОЛОДЕЖНАЯ ВЕСНА-ДАНЬ УВАЖЕНИЯ
  УЗЫ РОЖДЕНИЯ
  ДЕНЬ ЛЮБВИ
  КОНКУРС КРАСОТЫ
  ГЕНИЙ КРАСОТЫ
  ТИХИЙ ПОЛДЕНЬ
  БЛАГОДАТНЫЙ ЛУННЫЙ СВЕТ
  СЛАДОСТЬ ЛЮБВИ
  ПРИСТАНИЩЕ СЕРДЦА
  БЕЗДЕЛУШКИ ЛЮБВИ
  ГОРДОСТЬ ЮНОСТИ
  КРЫЛАТЫЕ ЧАСЫ
  СЕРЕДИНА ВОСТОРГА
  КОМПАС СЕРДЦА
  СВЕТДУШИ
  ЛУННАЯ ЗВЕЗДА
  ПОСЛЕДНИЙ ОГОНЬ
  ЕЕ ДАРЫ
  РАВНЫЙ ШАГ
  ВЕНЕРА ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА
  ТЕМНОЕ СТЕКЛО
  СВЯТИЛИЩЕ СВЕТИЛЬНИКА
  ЖИЗНЬВЛЮБВИ
  ЛУНА ЛЮБВИ
  ПОСЛАНИЕ НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ
  БЕССОННЫЕ СНЫ
  РАЗДЕЛЕННЫЕ ЛИЧНОСТИ
  ЧЕРЕЗ СМЕРТЬ К ЛЮБВИ
  НАДЕЖДА НАСТИГЛА
  ЛЮБОВЬ И НАДЕЖДА
  ОБЛАКА И ВЕТЕР
  ТАЙНОЕ РАССТАВАНИЕ
  РАССТАВШАЯСЯ ЛЮБОВЬ
  СЛОМАННАЯ МУЗЫКА
  СМЕРТЕЛЬНОВЛЮБЛЕННЫЙ
  ИВОВЫЙ ЛЕС
  БЕЗ НЕЕ
  ФАТАЛЬНОСТЬ ЛЮБВИ
  МЕРТВОРОЖДЕННАЯ ЛЮБОВЬ
  НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА
  Я. САМА
  II. ЕЕ ЛЮБОВЬ
  III. ЕЕ РАЙ
  ПОСЛЕДНИЙ ПОДАРОК ЛЮБВИ
  ЧАСТЬ II. ПЕРЕМЕНЫ И СУДЬБА
  ПРЕОБРАЖЕННАЯ ЖИЗНЬ
  ПЕСНЯ-МУКА
  СФЕРА ДУШИ
  ИНКЛЮЗИВНОСТЬ
  ПЫЛ И ПАМЯТЬ
  ИЗВЕСТНО НАПРАСНО
  СЕРДЦЕ НОЧИ
  ОРИЕНТИР
  ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ
  ОСЕННЕЕ БЕЗДЕЛЬЕ
  ВЕРШИНА ХОЛМА
  ВЫБОР
  СТАРОЕ И НОВОЕ ИСКУССТВО
  I. СВЯТОЙ ЛУКА ЖИВОПИСЕЦ
  II. НЕ ТАК, КАК ЭТИ
  III. ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ
  КРАСОТА ДУШИ
  КРАСОТА ТЕЛА
  МОНОХОРД
  С РАССВЕТА До ПОЛУДНЯ
  ПАМЯТНЫЕ ПОРОГИ
  НАКОПЛЕННАЯ РАДОСТЬ
  БЕСПЛОДНЫЙ ИСТОЧНИК
  ПРОЩАЙ , ДОЛИНА
  ТЩЕСЛАВНЫЕ ДОБРОДЕТЕЛИ
  ПОТЕРЯННЫЕ ДНИ
  ПЕВЦЫ СМЕРТИ
  ЛАМПА ГЕРОЯ*
  ДЕРЕВЬЯ В САДУ
  СДЕЛАЙ МНЕ РЕТРО, САТАНА!
  ПРОИГРАЛИ ОБЕ СТОРОНЫ
  ПОЗОР СОЛНЦА
  ПОЦЕЛУЙ МИКЕЛАНДЖЕЛО
  СОСУД ЖИЗНИ
  ЖИЗНЬ ВОЗЛЮБЛЕННОГО
  НАДПИСЬ
  ОН И я
  СМЕРТЬ НОВОРОЖДЕННОГО
  ЕДИНСТВЕННАЯ НАДЕЖДА
  ИЗ "РАННИХ ИТАЛЬЯНСКИХ ПОЭТОВ", 1861 г.
  Из ЧАСТИ I: ПОЭТЫ В ОСНОВНОМ ДО ДАНТЕ
  GUIDO GUINICELLI
  О НЕЖНОМ СЕРДЦЕ
  ЯКОПО ДА ЛЕНТИНО
  СВОЕЙ ДАМЕ На НЕБЕСАХ
  ЛИЦА ЕГО ДАМЫ
  NICCOLO DEGLI ALBIZZI
  КОГДА ВОЙСКА ВОЗВРАЩАЛИСЬ ИЗ МИЛАНА
  GIACOMINO PUGLIESI
  О СВОЕЙ ПОКОЙНОЙ ЛЕДИ
  FRA GUITTONE D’AREZZO
  ПРЕСВЯТОЙ ДЕВЕ МАРИИ
  FAZIO DEGLI UBERTI
  ПОРТРЕТ ЕГО СУПРУГИ АНДЖИОЛЫ ВЕРОНСКОЙ
  FRANCO SACCHETTI
  ЕГО РАЗГОВОР С КАКИМИ - ТО КРЕСТЬЯНСКИМИ ДЕВУШКАМИ
  В ПОГОЖИЙ ДЕНЬ
  В ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ
  АНОНИМ: ОБ ИСТИННОМ И ФАЛЬШИВОМ ПЕНИИ
  Из ЧАСТИ II: Введение ДАНТЕ И ЕГО КРУГА в Новую жизнь
  "Новая жизнь" ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ (La Vita Nuova)
  СТИХИ ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ, ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ И ЧИНО ДА ПИСТОЙЯ (из введения ко ВТОРОЙ части)
  DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: БРУНЕТТО ЛАТИНИ
  СОНЕТ БЕАТРИЧЕ ДЕ ПОРТИНАРИ В ДЕНЬ ВСЕХ СВЯТЫХ
  СОНЕТ: НЕКОТОРЫМ ДАМАМ; КОГДА БЕАТРИЧЕ ОПЛАКИВАЛА СМЕРТЬ СВОЕГО ОТЦА
  СОНЕТ: ТЕМ ЖЕ ДАМАМ; С ИХ ОТВЕТОМ
  БАЛЛАТА: ОН БУДЕТ СМОТРЕТЬ НА БЕАТРИЧЕ
  КАНЦОНЕ: ОН УМОЛЯЕТ СМЕРТЬ СОХРАНИТЬ ЖИЗНЬ БЕАТРИЧЕ
  СОНЕТ: 9 ИЮНЯ 1290 ГОДА
  В ЧИНА - ДА - ПИСТОЙЯ
  СОНЕТ. ОН УПРЕКАЕТ ЧИНО В НЕПОСТОЯНСТВЕ
  CINO DA PISTOIA TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: ОН ОТВЕЧАЕТ ДАНТЕ, ПРИЗНАВАЯСЬ В СВОЕМ НЕПОКОЛЕБИМОМ СЕРДЦЕ
  DANTE ALIGHIERI TO CINO DA PISTOIA
  СОНЕТ: НАПИСАН В ИЗГНАНИИ
  CINO DA PISTOIA TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: ОН ОТВЕЧАЕТ НА ПРЕДЫДУЩИЙ СОНЕТ И МОЛИТ ДАНТЕ ВО ИМЯ БЕАТРИЧЕ ПРОДОЛЖИТЬ ЕГО ВЕЛИКУЮ ПОЭМУ
  DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ О КРАСОТЕ И ДОЛГЕ
  СЕСТИНА: ЛЕДИ ПЬЕТРА ДЕЛЬИ СКРОВИНЬИ
  СОНЕТ: ЛЕДИ ПЬЕТРЕ ДЕЛЬИ СКРОВИНЬИ
  GUIDO CAVALCANTI
  СОНЕТ ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ: ОН ИНТЕРПРЕТИРУЕТ СОН ДАНТЕ, РАССКАЗАННЫЙ В ПЕРВОМ СОНЕТЕ "Новой ЖИЗНИ"
  СОНЕТ: ЕГО ЛЕДИ ДЖОАННЕ ИЗ ФЛОРЕНЦИИ
  СОНЕТ: ОН СРАВНИВАЕТ ВСЕ ВЕЩИ СО СВОЕЙ ДАМОЙ И НАХОДИТ ИХ НЕДОСТАТОЧНЫМИ
  СОНЕТ: ВОСХИЩЕНИЕ СВОЕЙ ДАМОЙ
  БАЛЛАТА: О СВОЕЙ ДАМЕ Среди ДРУГИХ ДАМ
  СОНЕТ: О ГЛАЗАХ НЕКОЕГО МАНДЕТТЫ, ТУЛУЗЫ, КОТОРЫЕ ПОХОЖИ НА ГЛАЗА ЕГО ЛЕДИ ДЖОАННЫ ИЗ ФЛОРЕНЦИИ
  БАЛЛАТА: В ДИАЛОГЕ ОН РАСКРЫВАЕТ СВОЮ РАСТУЩУЮ ЛЮБОВЬ К МАНДЕТТЕ
  DANTE ALIGHIERI TO GUIDO CAVALCANTI
  СОНЕТ: ОН ПРЕДСТАВЛЯЕТ СЕБЕ ПРИЯТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ Для ГВИДО, ЛАПО ДЖАННИ И ДЛЯ СЕБЯ С ИХ ТРЕМЯ ДАМАМИ
  GUIDO CAVALCANTI TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: ГВИДО ОТВЕЧАЕТ НА ПРЕДЫДУЩИЙ СОНЕТ, СО СТЫДОМ ГОВОРЯ О СВОЕЙ ИЗМЕНИВШЕЙ ЛЮБВИ
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  СОНЕТ: В ПРИТВОРНОМ ВИДЕНИИ ОН СООБЩАЕТ ОБ УСПЕШНОМ ИСХОДЕ "ЛЮБВИ ЛАПО ДЖАННИ"
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  СОННЕТ НЕ ДОВЕРЯЕТ ЛЮБВИ ЛАПО ДЖАННИ
  СОНЕТ: О РАЗОБЛАЧЕНИИ ЛОЖНОГО ДРУГА
  БАЛЛАТА: О ПОСТОЯННОЙ СМЕРТИ В ЛЮБВИ
  СОНЕТ: ДРУГУ, КОТОРЫЙ НЕ ЖАЛЕЕТ СВОЕЙ ЛЮБВИ
  БАЛЛАТА: ОН ПОНИМАЕТ, ЧТО ЕГО ВЫСШАЯ ЛЮБОВЬ УШЛА От НЕГО
  СОНЕТ: О ЕГО БОЛИ От НОВОЙ ЛЮБВИ
  ГВИДО ОРЛАНДИ - ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ
  ПРОТЯЖЕННЫЙ СОНЕТ: ОН ПРИДИРАЕТСЯ К ТЩЕСЛАВИЮ ПРЕДЫДУЩЕГО СОНЕТА
  GUIDO CAVALCANTI TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: ОН УПРЕКАЕТ ДАНТЕ За ЕГО ОБРАЗ ЖИЗНИ ПОСЛЕ СМЕРТИ БЕАТРИЧЕ
  СОНЕТ: О НЕПРИВЛЕКАТЕЛЬНОЙ ДАМЕ
  BALLATA: О СЛУЖАНКЕ-ПАСТУШКЕ
  СОНЕТ: ТОЛЬКО ЧТО ОБОГАТИВШЕМУСЯ ЧЕЛОВЕКУ, НАПОМИНАЮЩИЙ ЕМУ О НУЖДАХ БЕДНЫХ
  БАЛЛАТА: В ИЗГНАНИИ В САРЗАНЕ
  КАНЦОНА: ПЕСНЬ УДАЧИ
  КАНЦОНА: ПЕСНЯ ПРОТИВ БЕДНОСТИ
  КАНЦОНЕ: ОН СОЖАЛЕЕТ О САМОНАДЕЯННОСТИ И НЕСДЕРЖАННОСТИ СВОЕЙ ЮНОСТИ
  КАНЦОНА: СПОР СО СМЕРТЬЮ
  CINO DA PISTOIA: TO DANTE ALIGHIERI
  СОНЕТ: ОН ИНТЕРПРЕТИРУЕТ СОН ДАНТЕ, РАССКАЗАННЫЙ В ПЕРВОМ СОНЕТЕ "НОВОЙ ЖИЗНИ"
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  СОНЕТ: ОН ВИДИТ В СМЕРТИ НЕКУЮ КОМПЕНСАЦИЮ
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  КАНЦОНЕ: О СМЕРТИ БЕАТРИЧЕ ПОРТИНАРИ
  МАДРИГАЛ: СВОЕЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ СЕЛЬВАДЖЕ ВЕРДЖОЛЕЗИ; СРАВНИВАЕТ СВОЮ ЛЮБОВЬ С ПОИСКОМ ЗОЛОТА
  СОНЕТ: ЛЮБИТЬ С ВЕЛИКОЙ ГОРЕЧЬЮ
  СОНЕТ: СМЕРТЬ НЕ БЕЗ ХАТА ВНУТРИ НЕГО
  СОНЕТ: ЛЮБОВНЫЙ ТРАНС
  СОНЕТ: О МОГИЛЕ СЕЛЬВАДЖИ НА ГОРЕ МОНТЕ-ДЕЛЛА-САМБУКА
  КАНЦОНЕ: ЕГО ПЛАЧ По СЕЛЬВАДЖИИ
  ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ
  СОНЕТ: ОН НИЧЕМ НЕ ОБЯЗАН ГВИДО КАК ПОЭТУ
  СОНЕТ. ОН ОСПАРИВАЕТ ВЕРДИКТЫ КОМЕДИИ ДАНТЕ
  
  СПИСОК СТИХОТВОРЕНИЙ В АЛФАВИТНОМ ПОРЯДКЕ
  
  А-Д Е-Ч И-Л   M-OP-ST-VW-ZW-Z
  ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ
  ДЕНЬ ЛЮБВИ
  ПРОЩАНИЕ СО СМЕРТЬЮ
  ПРОЩАНИЕ
  ПОСЛЕДНЯЯ ИСПОВЕДЬ (РЕГНО ЛОМБАРДО-ВЕНЕТО, 1848)
  ЕЩЕ НЕМНОГО
  ВЕНЧАНИЕ СВЯТОЙ ЕКАТЕРИНЫ, СОВЕРШЕННОЕ ТЕМ ЖЕ САМЫМ В БОЛЬНИЦЕ СВЯТОГО ИОАННА В БРЮГГЕ
  СОВПАДЕНИЕ С ЛУНОЙ
  НОВОГОДНЕЕ БРЕМЯ
  ЗАКЛИНАНИЕ МОРЯ
  НАДПИСЬ
  ВЕНЕЦИАНСКАЯ ПАСТОРАЛЬ ДЖОРДЖОНЕ В ЛУВРЕ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  ВЕНЕЦИАНСКАЯ ПАСТОРАЛЬ ДЖОРДЖОНЕ В ЛУВРЕ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  "ДЕВСТВЕННИЦА С МЛАДЕНЦЕМ" ГАНСА МЕММЕЛИНГА Из АКАДЕМИИ БРЮГГЕ
  МОЛОДОЙ ЕЛОВЫЙ ЛЕС
  ADIEU
  ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ ИТАЛИИ ФРАНЦУЗАМИ
  ПОСЛЕ НЕМЕЦКОГО ПОРАБОЩЕНИЯ ФРАНЦИИ В 1871 ГОДУ
  УВЫ, ТАК ДОЛГО!
  АЛЛЕГОРИЧЕСКИЙ ЖЕНСКИЙ ТАНЕЦ АНДРЕА МАНТЕНЬИ В ЛУВРЕ
  СТАРАЯ ПЕСНЯ ЗАКОНЧИЛАСЬ
  АНОНИМ: ОБ ИСТИННОМ И ФАЛЬШИВОМ ПЕНИИ
  АНТИФОНИЯ
  ПЫЛ И ПАМЯТЬ
  АСПЕКТ МЕДУЗЫ
  СИРИЙСКАЯ АСТАРТА
  НА ВОСХОДЕ СОЛНЦА В 1848 ГОДУ
  ОСЕННЕЕ БЕЗДЕЛЬЕ
  ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ
  АВЕ
  BALLATA: О СЛУЖАНКЕ-ПАСТУШКЕ
  БАЛЛАТА: ОН ПОНИМАЕТ, ЧТО ЕГО ВЫСШАЯ ЛЮБОВЬ УШЛА От НЕГО
  БАЛЛАТА: В ДИАЛОГЕ ОН РАСКРЫВАЕТ СВОЮ РАСТУЩУЮ ЛЮБОВЬ К МАНДЕТТЕ
  БАЛЛАТА: ОН БУДЕТ СМОТРЕТЬ НА БЕАТРИЧЕ
  БАЛЛАТА: В ИЗГНАНИИ В САРЗАНЕ
  БАЛЛАТА: О ПОСТОЯННОЙ СМЕРТИ В ЛЮБВИ
  БАЛЛАТА: О СВОЕЙ ДАМЕ Среди ДРУГИХ ДАМ
  БЕСПЛОДНЫЙ ИСТОЧНИК
  КРАСАВИЦА И ПТИЦА
  КОНКУРС КРАСОТЫ
  КРАСОТА ТЕЛА
  РОЖДЕНИЕ В БРАКЕ
  СЛОМАННАЯ МУЗЫКА
  КАНЦОНА: СПОР СО СМЕРТЬЮ
  КАНЦОНА: ПЕСНЯ ПРОТИВ БЕДНОСТИ
  КАНЦОНА: ПЕСНЬ УДАЧИ
  КАНЦОНЕ: ОН УМОЛЯЕТ СМЕРТЬ СОХРАНИТЬ ЖИЗНЬ БЕАТРИЧЕ
  КАНЦОНЕ: ОН СОЖАЛЕЕТ О САМОНАДЕЯННОСТИ И НЕСДЕРЖАННОСТИ СВОЕЙ ЮНОСТИ
  КАНЦОНЕ: ЕГО ПЛАЧ По СЕЛЬВАДЖИИ
  КАНЦОНЕ: О СМЕРТИ БЕАТРИЧЕ ПОРТИНАРИ
  КАССАНДРА
  ПЕРЕЗВОНЫ
  CINO DA PISTOIA TO DANTE ALIGHIERI
  CINO DA PISTOIA TO DANTE ALIGHIERI
  CINO DA PISTOIA: TO DANTE ALIGHIERI
  ОБЛАКА И ВЕТЕР
  ЦАРЬ АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ
  DANTE ALIGHIERI
  DANTE ALIGHIERI
  DANTE ALIGHIERI TO CINO DA PISTOIA
  DANTE ALIGHIERI TO GUIDO CAVALCANTI
  "Новая жизнь" ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ (La Vita Nuova)
  ДАНТЕ В ВЕРОНЕ
  DANTIS TENEBRÆ
  РАССВЕТ В НОЧНОМ ПУТЕШЕСТВИИ
  ПЕВЦЫ СМЕРТИ
  СМЕРТЕЛЬНОВЛЮБЛЕННЫЙ
  ДЕННИС ШЭНД
  ВНИЗ ПО ТЕЧЕНИЮ
  ВО ВРЕМЯ МУЗЫКИ
  ИДЕН БАУЭР
  АНГЛИЙСКИЙ МАЙ
  РАВНЫЙ ШАГ
  ДАЖЕ ТАК
  ПРОЩАЙ , ДОЛИНА
  FAZIO DEGLI UBERTI
  FIAMMETTA
  FIN DI MAGGIO
  ВСПОМНИЛАСЬ ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
  ПЯТЬ АНГЛИЙСКИХ ПОЭТОВ
  ДЛЯ "РАННЕГО НЕМЕЦКОГО БЛАГОВЕЩЕНИЯ"
  ДЛЯ "БОГОМАТЕРИ В СКАЛАХ" ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ
  ДЛЯ "ВЕСНЫ" САНДРО БОТТИЧЕЛЛИ Во ФЛОРЕНТИЙСКОЙ АКАДЕМИИ
  ЗА "СВЯТОЕ СЕМЕЙСТВО" МИКЕЛАНДЖЕЛО В НАЦИОНАЛЬНОЙ ГАЛЕРЕЕ
  ЗА "ВИНО ЦИРЦЕИ" ЭДВАРДА БЕРН ДЖОНСА
  НАЙДЕН
  FRA GUITTONE D’AREZZO
  FRANCESCA DA RIMINI
  FRANCO SACCHETTI
  С РАССВЕТА До ПОЛУДНЯ
  Из ЧАСТИ I: ПОЭТЫ В ОСНОВНОМ ДО ДАНТЕ
  Из ЧАСТИ II: Введение ДАНТЕ И ЕГО КРУГА в Новую жизнь
  СО СКАЛ: ПОЛДЕНЬ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  ГЕНИЙ КРАСОТЫ
  GIACOMINO PUGLIESI
  ДЖОВАННИ И СИНЬОРИЯ - МОЛОДОСТЬ И СВЕТЛОСТЬ
  БЛАГОДАТНЫЙ ЛУННЫЙ СВЕТ
  GUIDO CAVALCANTI
  GUIDO CAVALCANTI TO DANTE ALIGHIERI
  GUIDO CAVALCANTI TO DANTE ALIGHIERI
  GUIDO GUINICELLI
  ГВИДО ОРЛАНДИ - ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ
  ОН И я
  СЕРДЦЕ НОЧИ
  КОМПАС СЕРДЦА
  ПРИСТАНИЩЕ СЕРДЦА
  НАДЕЖДА СЕРДЦА
  ЕЕ ДАРЫ
  ЛАМПА ГЕРОЯ*
  СЛУЖЕНИЕ ЕГО МАТЕРИ БОГОМАТЕРИ
  ПОРТРЕТ ЕГО СУПРУГИ АНДЖИОЛЫ ВЕРОНСКОЙ
  ЕГО РАЗГОВОР С КАКИМИ - ТО КРЕСТЬЯНСКИМИ ДЕВУШКАМИ
  НАКОПЛЕННАЯ РАДОСТЬ
  НАДЕЖДА НАСТИГЛА
  Я. САМА
  I. СВЯТОЙ ЛУКА ЖИВОПИСЕЦ
  И. ТОМАС ЧАТТЕРТОН
  II. ЕЕ ЛЮБОВЬ
  II. НЕ ТАК, КАК ЭТИ
  II. УИЛЬЯМ БЛЕЙК
  III. ЕЕ РАЙ
  III. СЭМЮЭЛ ТЕЙЛОР КОЛЬРИДЖ
  III. ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЫ
  ИНКЛЮЗИВНОСТЬ
  БЕССОННИЦА
  ВСТУПИТЕЛЬНЫЙ СОНЕТ
  IV. ДЖОН КИТС
  ЯКОПО ДА ЛЕНТИНО
  ДЖЕННИ
  ИОАНН ТУРСКИЙ
  ИЗВЕСТНО НАПРАСНО
  LA BELLA MANO (АНГЛИЙСКИЙ)
  LA BELLA MANO (ITALIAN)
  LA PIA
  ПОСЛЕДНИЙ ОГОНЬ
  ЖИЗНЬ ВОЗЛЮБЛЕННОГО
  ЖИЗНЬВЛЮБВИ
  ПОТЕРЯННЫЕ ДНИ
  ПРОИГРАЛИ ОБЕ СТОРОНЫ
  ЛЮБОВЬ И НАДЕЖДА
  ЛЮБОВЬ НА ТРОНЕ
  БЕЗДЕЛУШКИ ЛЮБВИ
  ФАТАЛЬНОСТЬ ЛЮБВИ
  ПОСЛЕДНИЙ ПОДАРОК ЛЮБВИ
  ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ ЛЮБВИ
  НОЧЬ ЛЮБВИ
  ЛИЛИЯЛЮБВИ
  ЛЮБОВНОЕ ЗРЕНИЕ
  СЛАДОСТЬ ЛЮБВИ
  МАДРИГАЛ: СВОЕЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ СЕЛЬВАДЖЕ ВЕРДЖОЛЕЗИ; СРАВНИВАЕТ СВОЮ ЛЮБОВЬ С ПОИСКОМ ЗОЛОТА
  МАРИЯ МАГДАЛИНА У ДВЕРЕЙ СИМОНА ФАРИСЕЯ
  ДЕВИЧЕСТВО МЭРИ
  ПАМЯТНЫЕ ПОРОГИ
  ПАМЯТЬ
  ПОЦЕЛУЙ МИКЕЛАНДЖЕЛО
  СЕРЕДИНА ВОСТОРГА
  МНЕМОЗИНА
  МОЙ ОТЕЦ БЛИЗОК
  СОН МОЕЙ СЕСТРЫ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  СОН МОЕЙ СЕСТРЫ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  ПОД БРЮССЕЛЕМ - ПАУЗА На ПОЛПУТИ
  СМЕРТЬ НОВОРОЖДЕННОГО
  NICCOLO DEGLI ALBIZZI
  ФРАГМЕНТЫ Из ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ
  БРАЧНЫЙ СОН
  О СВОЕЙ ПОКОЙНОЙ ЛЕДИ
  ЛИЦА ЕГО ДАМЫ
  О НЕЖНОМ СЕРДЦЕ
  СТАРОЕ И НОВОЕ ИСКУССТВО
  В ПОГОЖИЙ ДЕНЬ
  В ДОЖДЛИВЫЙ ДЕНЬ
  ПРИ ОЖОГАХ
  О НЕКОТОРЫХ ЕЛИЗАВЕТИНСКИХ ВОЗРОЖДЕНИЯХ
  ОБ ОТКАЗЕ ОТ ПОМОЩИ МЕЖДУ СТРАНАМИ
  О "НОВОЙ ЖИЗНИ" ДАНТЕ
  НА МЕСТЕ ТУТОВОГО ДЕРЕВА
  ОДНА ДЕВУШКА
  ПАНДОРА
  РАССТАВШАЯСЯ ЛЮБОВЬ
  РАЗДЕЛЕННОЕ ПРИСУТСТВИЕ
  СТРАСТЬ И ПОКЛОНЕНИЕ
  ПАКС ВОБИС (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  ПОЛУТЕНЬ
  PLACE DE LA BASTILLE, PARIS
  ДАННОЕ ОБЕЩАНИЕ
  СТИХИ ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ, ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ И ЧИНО ДА ПИСТОЙЯ (из введения ко ВТОРОЙ части)
  ОБЛАДАНИЕ
  ГОРДОСТЬ ЮНОСТИ
  ПРОТЯЖЕННЫЙ СОНЕТ: ОН ПРИДИРАЕТСЯ К ТЩЕСЛАВИЮ ПРЕДЫДУЩЕГО СОНЕТА
  ПРОЗЕРПИНА (АНГЛИЙСКИЙ)
  ПРОЗЕРПИНА (ИТАЛЬЯНСКАЯ)
  КАМЕРА РЕЙЛИ В ТАУЭРЕ
  ИСКУПЛЕНИЕ
  СДЕЛАЙ МНЕ РЕТРО, САТАНА!
  РОУЗ МЭРИ
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ I
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ II
  РОУЗ МЭРИ: ЧАСТЬ III
  "РУДЖЕРО И АНЖЕЛИКА" ЭНГРА
  ТАЙНОЕ РАССТАВАНИЕ
  СЕСТИНА: ЛЕДИ ПЬЕТРА ДЕЛЬИ СКРОВИНЬИ
  РАЗДЕЛЕННЫЕ ЛИЧНОСТИ
  ТИХИЙ ПОЛДЕНЬ
  СЕСТРА ХЕЛЕН
  БЕССОННЫЕ СНЫ
  ПЕСНЯ И МУЗЫКА
  СОНЕТ ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ: ОН ИНТЕРПРЕТИРУЕТ СОН ДАНТЕ, РАССКАЗАННЫЙ В ПЕРВОМ СОНЕТЕ "Новой ЖИЗНИ"
  СОНЕТ. ОН ОСПАРИВАЕТ ВЕРДИКТЫ КОМЕДИИ ДАНТЕ
  СОНЕТ. ОН УПРЕКАЕТ ЧИНО В НЕПОСТОЯНСТВЕ
  СОНЕТ: ВОСХИЩЕНИЕ СВОЕЙ ДАМОЙ
  СОНЕТ: ЛЮБОВНЫЙ ТРАНС
  СОНЕТ: СМЕРТЬ НЕ БЕЗ ХАТА ВНУТРИ НЕГО
  СОНЕТ: ГВИДО ОТВЕЧАЕТ НА ПРЕДЫДУЩИЙ СОНЕТ, СО СТЫДОМ ГОВОРЯ О СВОЕЙ ИЗМЕНИВШЕЙ ЛЮБВИ
  СОНЕТ: ОН ОТВЕЧАЕТ ДАНТЕ, ПРИЗНАВАЯСЬ В СВОЕМ НЕПОКОЛЕБИМОМ СЕРДЦЕ
  СОНЕТ: ОН ОТВЕЧАЕТ НА ПРЕДЫДУЩИЙ СОНЕТ И МОЛИТ ДАНТЕ ВО ИМЯ БЕАТРИЧЕ ПРОДОЛЖИТЬ ЕГО ВЕЛИКУЮ ПОЭМУ
  СОНЕТ: ОН СРАВНИВАЕТ ВСЕ ВЕЩИ СО СВОЕЙ ДАМОЙ И НАХОДИТ ИХ НЕДОСТАТОЧНЫМИ
  СОНЕТ: ОН ВИДИТ В СМЕРТИ НЕКУЮ КОМПЕНСАЦИЮ
  СОНЕТ: ОН ПРЕДСТАВЛЯЕТ СЕБЕ ПРИЯТНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ Для ГВИДО, ЛАПО ДЖАННИ И ДЛЯ СЕБЯ С ИХ ТРЕМЯ ДАМАМИ
  СОНЕТ: ОН ИНТЕРПРЕТИРУЕТ СОН ДАНТЕ, РАССКАЗАННЫЙ В ПЕРВОМ СОНЕТЕ "НОВОЙ ЖИЗНИ"
  СОНЕТ: ОН НИЧЕМ НЕ ОБЯЗАН ГВИДО КАК ПОЭТУ
  СОНЕТ: ОН УПРЕКАЕТ ДАНТЕ За ЕГО ОБРАЗ ЖИЗНИ ПОСЛЕ СМЕРТИ БЕАТРИЧЕ
  СОНЕТ: В ПРИТВОРНОМ ВИДЕНИИ ОН СООБЩАЕТ ОБ УСПЕШНОМ ИСХОДЕ "ЛЮБВИ ЛАПО ДЖАННИ"
  СОНЕТ: О НЕПРИВЛЕКАТЕЛЬНОЙ ДАМЕ
  СОНЕТ БЕАТРИЧЕ ДЕ ПОРТИНАРИ В ДЕНЬ ВСЕХ СВЯТЫХ
  СОНЕТ О КРАСОТЕ И ДОЛГЕ
  СОНЕТ: О ЕГО БОЛИ От НОВОЙ ЛЮБВИ
  СОНЕТ: О ГЛАЗАХ НЕКОЕГО МАНДЕТТЫ, ТУЛУЗЫ, КОТОРЫЕ ПОХОЖИ НА ГЛАЗА ЕГО ЛЕДИ ДЖОАННЫ ИЗ ФЛОРЕНЦИИ
  СОНЕТ: О МОГИЛЕ СЕЛЬВАДЖИ НА ГОРЕ МОНТЕ-ДЕЛЛА-САМБУКА
  СОНЕТ: 9 ИЮНЯ 1290 ГОДА
  СОНЕТ: О РАЗОБЛАЧЕНИИ ЛОЖНОГО ДРУГА
  СОНЕТ: ДРУГУ, КОТОРЫЙ НЕ ЖАЛЕЕТ СВОЕЙ ЛЮБВИ
  СОНЕТ: ТОЛЬКО ЧТО ОБОГАТИВШЕМУСЯ ЧЕЛОВЕКУ, НАПОМИНАЮЩИЙ ЕМУ О НУЖДАХ БЕДНЫХ
  СОНЕТ: БРУНЕТТО ЛАТИНИ
  СОНЕТ: НЕКОТОРЫМ ДАМАМ; КОГДА БЕАТРИЧЕ ОПЛАКИВАЛА СМЕРТЬ СВОЕГО ОТЦА
  СОНЕТ: ЕГО ЛЕДИ ДЖОАННЕ ИЗ ФЛОРЕНЦИИ
  СОНЕТ: ЛЮБИТЬ С ВЕЛИКОЙ ГОРЕЧЬЮ
  СОНЕТ: ЛЕДИ ПЬЕТРЕ ДЕЛЬИ СКРОВИНЬИ
  СОНЕТ: ТЕМ ЖЕ ДАМАМ; С ИХ ОТВЕТОМ
  СОНЕТ: НАПИСАН В ИЗГНАНИИ
  СОННЕТ НЕ ДОВЕРЯЕТ ЛЮБВИ ЛАПО ДЖАННИ
  ПРЕДСКАЗАНИЕ
  КРАСОТА ДУШИ
  СВЕТДУШИ
  ИЗМЕНЕНИЕ СФЕРЫ
  ВЕСНА
  МЕРТВОРОЖДЕННАЯ ЛЮБОВЬ
  СТРЭТТОН УОТЕР
  ВНЕЗАПНЫЙ СВЕТ
  КРЫЛЬЯ ЗАКАТА
  ВЫСШАЯ КАПИТУЛЯЦИЯ
  БАЛЛАДА О МЕРТВЫХ ЛЕДИ
  УЗЫ РОЖДЕНИЯ
  БЛАГОСЛОВЕННАЯ ДАМОЗЕЛЬ (ВЕРСИЯ 1850 ГОДА)
  БЛАГОСЛОВЕННАЯ ДАМОЗЕЛЬ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  ПРЕЛЮДИЯ НЕВЕСТЫ
  БРЕМЯ НИНЕВИИ
  СДАЮЩИЙ КАРТЫ
  КАРИЛЬОН
  ВЫБОР
  ЦЕРКОВНАЯ ПАПЕРТЬ I
  ПАПЕРТЬ ЦЕРКВИ II
  ОБЛАКО, ОГРАНИЧИВАЮЩЕЕ
  ТЕМНОЕ СТЕКЛО
  МЕЧТА НАЯВУ
  ВЕРШИНА ХОЛМА
  ЖИМОЛОСТЬ
  ТРАГЕДИЯ КОРОЛЯ
  ПОЦЕЛУЙ
  ПЛАЧ ЛЕДИ
  СВЯТИЛИЩЕ СВЕТИЛЬНИКА
  ОРИЕНТИР
  ПОСЛЕДНИЕ ТРОЕ Из ТРАФАЛЬГАРА НА ЮБИЛЕЙНОМ БАНКЕТЕ, 21 ОКТЯБРЯ 187 г.—
  ЛИСТ
  ЛЮБОВНОЕПИСЬМО
  ЛУНА ЛЮБВИ
  ПРОГУЛКА ВЛЮБЛЕННЫХ
  ЗЕРКАЛО
  МОНОХОРД
  ЛУННАЯ ЗВЕЗДА
  ПОСЛАНИЕ НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ
  ЕДИНСТВЕННАЯ НАДЕЖДА
  САДОВАЯ ЯМА
  ПАСХА В СВЯТОМ СЕМЕЙСТВЕ
  ПОРТРЕТ
  ПОРТРЕТ
  ВОПРОС
  ГРАНИЦЫ МОРЕЙ (ВЕРСИЯ 1870 ГОДА)
  СЕМЯ ДАВИДА
  ПЕСНЯ О БЕСЕДКЕ
  ПЕСНЯ-МУКА
  СФЕРА ДУШИ
  ПОСОХ И СУМА
  ЛЕСТНИЦА НОТР-ДАМА, ПАРИЖ
  СЕКРЕТ РУЧЬЯ
  ПОЗОР СОЛНЦА
  ДЕРЕВЬЯ В САДУ
  СОСУД ЖИЗНИ
  БЕЛЫЙ КОРАБЛЬ: ГЕНРИХ I АНГЛИЙСКИЙ - 25 ноября 1120 г.
  ДРЕВЕСНАЯ ШПОРА
  МОЛОДАЯ ДЕВУШКА
  ТРИ ТЕНИ
  ТРИ ПЕРЕВОДА ФРАНСУА ВИЙОНА, 1450 г.
  ЧЕРЕЗ СМЕРТЬ К ЛЮБВИ
  ТИБР, НИЛ И ТЕМЗА
  К ИСКУССТВУ
  В ЧИНА - ДА - ПИСТОЙЯ
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  ДАНТЕ АЛИГЬЕРИ
  ДО СМЕРТИ СВОЕЙ ЛЕДИ
  ГВИДО КАВАЛЬКАНТИ
  СВОЕЙ ДАМЕ На НЕБЕСАХ
  ФИЛИПУ БУРКУ МАРСТОНУ, ПОБУЖДАЮЩЕМУ МЕНЯ К ПОЭТИЧЕСКОЙ РАБОТЕ
  ПРЕСВЯТОЙ ДЕВЕ МАРИИ
  ТОМАСУ ВУЛНЕРУ: ПЕРВЫЙ СНЕГ 9 ФЕВРАЛЯ 1853 г.
  ПРЕОБРАЖЕННАЯ ЖИЗНЬ
  ГОРОД ТРОЯ
  НАСТОЯЩАЯ ЖЕНЩИНА
  БЕЗВРЕМЕННО ПОТЕРЯННЫЙ
  Против ПЕРСИ БИШИ ШЕЛЛИ
  ТЩЕСЛАВНЫЕ ДОБРОДЕТЕЛИ
  ВЕРТИКОРДИЯ ВЕНЕРЫ
  ВЕНЕРА ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА
  ГОЛОС ЦЕРКВИ, ГОЛОС ХРИСТА
  ПОХОРОНЫВЕЛЛИНГТОНА
  КОГДА ВОЙСКА ВОЗВРАЩАЛИСЬ ИЗ МИЛАНА
  ИВОВЫЙ ЛЕС
  КРЫЛАТЫЕ ЧАСЫ
  Зима
  БЕЗ НЕЕ
  СЛОВА НА ОКОННОМ СТЕКЛЕ
  ЦЕННОСТЬ В МИРЕ
  МОЛОДОСТЬ И ПРЕВОСХОДСТВО
  МОЛОДЕЖНАЯ ВЕСНА-ДАНЬ УВАЖЕНИЯ
  
  Проза
  
  Чейн-Уок на юго-западе Лондона, где Россетти жил с поэтом Элджерноном Чарльзом Суинберном. Россетти держал зверинец в саду за домом, к большому неудовольствию своих соседей. В него входили бык, белый павлин, кенгуру, енот и вомбат, которым’ по слухам, нравились женские шляпки. Следовательно, местные договоры аренды домов по-прежнему запрещают содержание таких существ.
  
  "Данте Габриэль Россетти читает корректуры сонетов и баллад Теодору Уоттсу Дантону в гостиной на Чейн-Уок, 16" Генри Треффри Данна, 1882 г.
  РУКА И ДУША
  
  Короткий рассказ
  Rivolsimi in quel lato
  Là ‘nde venia la voce,
  E parvemi una luce
  Che lucca quanto Stella:
  La mia mente era quella.
  Bonaggiunta Urbiciani (1250)
  
  Еще до того, как во Флоренцию были принесены какие-либо знания о живописи, в Лукке, Пизе и Ареццо уже были художники, которые боялись Бога и любили искусство. Увлеченные, серьезные мастера из Греции, чьим ремеслом было продавать свои работы в Италии и учить итальянцев им подражать, уже нашли местных конкурентов в мастерстве, которые могли опередить их уроки, удешевить их распятия и украсить их на больше лет, чем предполагается, прежде чем искусство вообще появилось во Флоренции. Превосходство, на которое сразу возвысили Чимабуэ его современники и которое он до сих пор в значительной степени сохраняет даже в сознании современников, следует объяснить отчасти обстоятельствами, при которых он возник, а отчасти той необычайной целью удачи, рожденной вместе с жизнями немногих и благодаря которой любой, кто был до него, пережил немало, если о них помнят хотя бы как о тенях пришествия такого человека и голосах, подготовивших ему путь в пустыне. Именно так, почти исключительно, сейчас известны художники, о которых я говорю. Они мало что оставили, и так же мало внимания уделяется тому, что люди считают превзойденным; оно ушло, как ушло время, - дорожка из пыли и опавших листьев, которая просто вела к источнику.
  Тем не менее, в очень последние годы и в очень редких случаях стали проявляться некоторые признаки лучшего понимания. В качестве примера можно привести триптих и две крестообразные картины в Дрездене кисти Кьяро ди Мессера Белло дель Эрма, к которым красноречивой брошюре доктора Эммстера наконец удалось привлечь внимание студентов. Есть еще одна, еще более торжественная и прекрасная работа, которая, как теперь доказано, была сделана той же рукой, в галерее Флоренции. Именно к ней будет относиться мой рассказ.
  Этот Кьяро дель Эрма был молодым человеком из очень почтенной семьи в Ареццо; где, постигая искусство почти как бы для себя и глубоко любя его, он с раннего детства стремился имитировать любые объекты, предлагаемые природой. Крайняя тоска по видимому воплощению его мыслей усиливалась по мере того, как увеличивались его годы, даже сильнее, чем его сухожилия или кровь всей его жизни; до тех пор, пока он не начинал чувствовать слабость на закатах и при виде величественных людей. Прожив девятнадцать лет, он услышал о знаменитом Джунте Пизано; и, испытывая большое восхищение и, возможно, немного той зависти, которую всегда испытывает молодежь, пока не научится измерять успех временем и возможностью, он решил, что разыщет Джунту и, если возможно, станет его учеником.
  Прибыв в Пизу, он облачился в скромную одежду, не желая, чтобы его просьба к великому художнику была чем-то иным, кроме стремления к знаниям; а затем, оставив свой багаж в увеселительном заведении, он пошел по улице, спрашивая у встреченного им Джунты, где он остановился. Вскоре случилось так, что один из жителей того города, решив, что он чужестранец и бедняк, взял его к себе в дом и подкрепил, а затем отправил восвояси.
  Когда его подвели к речи Джунты, он просто сказал, что он студент и что ничто в мире не занимает его сердце так сильно, как то, что он слышал о том, с кем разговаривал. Его приняли с вежливостью и вниманием и провели в кабинет знаменитого художника. Но формы, которые он там увидел, были безжизненными и незавершенными; и внезапное ликование овладело им, когда он сказал про себя: ‘Я хозяин этого человека’. Сначала кровь бросилась ему в лицо, но в следующее мгновение он сильно побледнел и задрожал. Однако ему удалось скрыть свое волнение; он очень мало разговаривал с Джунтой, но, когда тот уходил, почтительно поблагодарил его.
  После этого первым решением Кьяро было тщательно проработать некоторые из своих мыслей и сообщить о себе миру. Но урок, который он теперь усвоил, о том, как малое величие может снискать славу и как мало с чем нужно бороться, привел его в оцепенение и сделал его усилия менее постоянными. Кроме того, Пиза была более крупным и роскошным городом, чем Ареццо; и когда во время своих прогулок он видел огромные сады, разбитые для увеселений, и красивых женщин, которые проходили взад и вперед, и слышал музыку, звучавшую по вечерам в городских рощах, он удивлялся, что никогда не претендовал на свою долю наследства тех лет, на которые пришлась его юность. И женщины любили Кьяро; ибо, несмотря на бремя учебы, он был хорош собой и очень мужественен в походке; и, когда я смотрела на его лицо спереди, на нем было сияние, как на лице того, кто чувствует свет в своих волосах.
  Поэтому он выбросил из головы все мысли о нем и принял участие в его жизни. Но однажды вечером, находясь в компании неких дам, джентльмен, который был там с ним, заговорил о картинах юноши по имени Бонавентура, которые он видел в Лукке; добавив, что Джунта Пизано теперь может искать соперника. Когда Кьяро услышал это, лампы перед ним задрожали, а музыка зазвучала у него в ушах, и у него закружилась голова. Он встал, сославшись на внезапную болезнь, и вышел из того дома, стиснув зубы.
  Теперь он усердно принялся за работу; не возвращался в Ареццо, а оставался в Пизе, чтобы больше ни дня не терять; жил только для себя. Иногда, с наступлением темноты, он бродил по самым уединенным местам, какие только мог найти, едва ощущая землю под собой из-за мыслей о прошедшем дне, от которых его бросало в жар.
  Жилье, которое он выбрал, находилось в доме с видом на сады рядом с церковью Сан-Рокко. Во время службы, когда он сидел за работой, он слышал музыку органа и протяжный гул, который оставляло пение; и если его окно было открыто, иногда, в те моменты мессы, когда во всей церкви царит тишина, его ухо слабо улавливало одинокий голос священника. Помимо предметов его искусства и очень немногих книг, почти единственным предметом, который можно было заметить в комнате Кьяро, был небольшой освященный образ Святой Девы Марии, выкованный из серебра, перед которым летом всегда стоял бокал с лилией и розой.
  Именно здесь и в это время Кьяро написал дрезденские картины; как и, по всей вероятности, ту, которая уступает ему по достоинству, но, безусловно, принадлежит ему, и которая сейчас находится в Мюнхене. По большей части он был спокоен и регулярен в учебе; хотя часто он оставался за работой на весь день, ни разу не отдохнув, пока было светло; раскрасневшийся, с откинутыми с лица волосами. Или, временами, когда он не мог рисовать, он часами сидел, размышляя обо всем величии, которое знал мир с незапамятных времен; пока не ослабевал от тоски, подобно тому, кто смотрит на звездную дорожку.
  Он продолжал это терпеливое начинание около трех лет, в конце которых его имя произносила вся Тоскана. По мере того как его слава росла, он начал работать, помимо станковых картин, над фресками; но я полагаю, что ни от одной из этих последних у нас не осталось никаких следов. Говорят, что он рисовал в Кафедральном соборе; и Д'Агинкур упоминает, что видел некоторые фрагменты фрески его работы, которая первоначально располагалась над главным алтарем в церкви Чертоза; но которая, будучи в то время, когда он ее видел, очень ветхой, была вырезана из стены и хранилась в монастырских запасниках. Однако до начала исследований доктора Эммстера он был полностью разрушен.
  Теперь Кьяро был знаменит. Именно ради гонки за славой он препоясал свои чресла; и он не останавливался, пока не достиг славы; и все же теперь, переводя дух, он обнаружил, что тяжесть все еще лежит у него на сердце. Годы его труда прошли, а его жизнь все еще пребывала в своем первом болезненном желании.
  Несмотря на все, что Кьяро сделал за эти три года, и даже раньше, во время учебы в ранней юности, у него всегда было чувство поклонения и служения. Это была жертва мира, которую он принес Богу и своей собственной душе из-за страстного эгоизма своей цели. На подоле его одежды действительно была земля; но это было от неба, неземное. Бывали времена, когда он не мог думать ни о чем другом, кроме этой черты своей надежды; и иногда, в экстазе молитвы, ему даже казалось, что он видит тот день, когда его возлюбленная - его мистическая леди (сейчас ей едва исполнилось девять лет, но чья торжественная улыбка при встрече уже озарила его душу подобно голубке Троицы) - даже она, его собственное милостивое и святое итальянское Искусство - с ее девственной грудью, и ее бездонными глазами, и ниточкой солнечного света вокруг ее бровей - пройдет сквозь солнце, которое никогда не заходит, в небо. и тогда ему показалось, что ему, как и многим, кто с момента его пришествия присоединился к группе, одним из которых он был (ибо в его сне тело, которое он носил на земле, было мертво сто лет назад), было позволено собраться вокруг благословенной девы и поклоняться вместе с ней во все века, говоря: свят, свят, свят. Это событие он видел глазами своего духа; и в это событие верил, веря, что оно обязательно произойдет.
  Но теперь (когда его наконец побудили вплотную заняться самим собой), подобно тому, как в погоне за славой беспокойство, не покидавшее его после достижения, доказало ему, что он неверно истолковал страстное желание своего собственного духа, так и теперь, когда он охотно вернулся бы к набожности, он осознал, что большая часть того благоговения, которое он принимал за веру, была не более чем поклонением красоте. Поэтому, после нескольких дней, проведенных в замешательстве, Кьяро сказал себе: "Моя жизнь и моя воля еще впереди: я поставлю перед собой другую цель".
  С этого момента Кьяро стал следить за своей душой и не прикладывал руку ни к каким другим произведениям, кроме тех, которые имели целью показать некое моральное величие, которое должно было произвести впечатление на зрителя: и, делая это, он выбрал в качестве средства массовой информации не действие и страсть человеческой жизни, а холодный символизм и абстрактное олицетворение. Таким образом, люди перестали толпиться вокруг его картин, как раньше; и когда их везли через города к месту назначения, их больше не задерживали толпы, жаждущие поглазеть и восхититься; и по пути им не приносили молитв или подношений, как его Мадоннам, его Святым и его Святым Детям. Для него оставалась только критически настроенная аудитория; и они, за неимением более достойного предмета, обратили бы свое внимание на марионетку или мантию. Тем временем у него больше не было лихорадки, но он был спокоен и бледен каждый день во всем, что он делал, и в своих входах и выходах. Работы, созданные им в это время, погибли - по всей вероятности, небезосновательно. Говорят (и мы легко можем в это поверить), что, хотя они были более проработанными, чем его предыдущие картины, они были холодными и бесстрастными; на них была нанесена печать, как они, несомненно, и должны были сделать, мера той границы, которой они должны были соответствовать.
  И тяжесть все еще лежала на сердце Кьяро, но он затаил дыхание, никогда не успокаиваясь (потому что боялся), и не хотел этого знать.
  И случилось в эти дни, что в Пизе был большой праздник по случаю святых событий; и каждый человек оставил свое занятие; и все гильдии и общества города собрались вместе для игр и веселья. И почти никто не оставался в домах, за исключением дам, которые лежали или сидели на своих балконах между открытыми окнами, через которые ветерок гулял по комнатам и над накрытыми столами из конца в конец. И золотые ткани, на которых лежали их руки, привлекали все взгляды, чтобы увидеть их красоту; и день был долгим; и каждый час дня был ярко освещен солнцем.
  Итак, модель Кьяро, проснувшись тем утром на раскаленном тротуаре Пьяцца Нунциата и увидев спешащих мимо него людей, встала и пошла вместе с ними; и Кьяро напрасно ждал его.
  Все то утро в комнате Кьяро звучала музыка из церкви, расположенной неподалеку; и он мог слышать звуки, которые издавала толпа на улицах; они стихали только через большие промежутки времени, когда праздничные процессии распевали песни, проходя под его окнами. Кроме того, не раз на собрании фракционеров раздавался громкий шум, ибо дамы обеих лиг смотрели вниз; и тот, кто сталкивался со своим врагом, не мог не броситься на него. Кьяро долго ждал без дела, а потом понял, что его модель пропала в другом месте. Когда он работал, он был слеп и глух ко всему остальному; но он боялся лени, потому что тогда его тайные мысли начинали, так сказать, кружить вокруг него, ища точку для атаки. Поэтому теперь он встал и подошел к окну. Это было незадолго до полудня, и под ним толпа людей выходила из подъезда Сан-Рокко.
  Два величайших дома пизанской вражды заполнили церковь на эту мессу. Первыми ушли Гергиотти, которые, остановившись на пороге, отступили шеренгами по обе стороны арки, так что теперь, выходя наружу, Маротоли приходилось проходить между двумя шеренгами людей, которых они ненавидели, и чьи отцы ненавидели их отцов. Там были все вожди и вся их свита, и каждый знал имя каждого. Каждый мужчина из племени маротоли, выходя вперед и видя своих врагов, откидывал капюшон и оглядывался по сторонам, чтобы показать значок на тесной шапочке, удерживавшей его волосы. И среди Гергиотти были такие, кто потуже затягивал пояса; а некоторые визжали и презрительно вскидывали запястья, как те, кто летает соколом; ибо это был герб их дома.
  На стенах у входа было несколько высоких узких фресок, изображавших нравственную аллегорию Мира, которую Кьяро написал в том году для Церкви. Гергиотти стояли спиной к этим фрескам; и среди них Гольцо Нинуччо, самый молодой дворянин фракции, прозванный в народе Голагиоттой за свою униженную жизнь. Этот юноша еще некоторое время вяло разговаривал со своими товарищами, хотя и не сводил сонных запавших глаз с проходивших мимо людей; но теперь, видя, что никто никого не толкнул, он снял со своей ноги длинный серебряный башмак и стряхнул с него пыль на плащ проходившего мимо человека, спросив его, насколько поднялся прилив в Видерзе. И он сказал так потому, что прошло три месяца с тех пор, как в этом месте гергиотти загнали маротоли в пески и удерживали их там, пока не нахлынуло море; в результате многие утонули. И когда он произнес эти слова, вся арка сразу же озарилась светом перепутавшихся мечей; и те, кто уходил, повернули назад; а те, кто все еще был позади, поспешили выйти вперед; и внезапно на стены залило столько крови, что она длинными струйками потекла по картинам Кьяро.
  Кьяро отвернулся от окна, потому что свет казался сухим между его веками, и он не мог смотреть. Он сел и услышал шум раздора, вытесненный с церковной паперти и далеко разносящийся по улицам; и вскоре послышался глухой ропот, который нарастал с другой стороны города, где представители обеих партий собирались, чтобы присоединиться к беспорядкам.
  Кьяро сидел, спрятав лицо в раскрытых ладонях. Ему снова захотелось ступить на место, которое выглядело зеленым и плодородным; и снова ему показалось, что тонкая зловонная маска вот-вот спадет, и что на этот раз холод воды, должно быть, оставит проказу на его теле. Свет все еще плыл у него в голове и поначалу сбивал его с толку; но когда он осознал свои мысли, они были таковы:
  ‘Слава покинула меня, вера покинула меня; а теперь и это - надежда, которую я питал в этом моем поколении людей, — покинет меня, и мои ноги и руки будут блуждать ощупью. Тем не менее, из-за этого мои ноги становятся медленными, а руки тонкими. Я подобен тому, кто всю ночь, усердно прокладывая свой путь, отковывал сталь до кремня, чтобы вести тех, кого он знал, в темноту; кто всегда следил за искрами, которые сам высекал, чтобы они не погасли; и кто к рассвету, оборачиваясь, чтобы сказать им, что он направил Бога скорости, видит мокрую траву, нехоженую, кроме как его собственными ногами. Я подобен последнему часу дня, чьи куранты отбивают совершенное число; за которым не следует следующий, и от него не исходит свет; но в той же самой тьме заново начинается старый порядок. Люди говорят: “Это не Бог и не человек; он не такой, как мы, и не выше нас; пусть он сидит под нами, ибо нас много”. Там, где я пишу "Мир", на том месте нарисованы мечи, и там красные следы человеческих ног. Когда я сеял, созрел другой урожай. Нет, мне гораздо хуже, чем это. Разве я не подобен ткани, натянутой перед светом, чтобы смотрящий не был ослеплен? но который показывает тем самым зерно своей собственной грубости; так что свет кажется оскверненным, и люди говорят: “Мы не будем ходить по нему”. А потому через меня они будут вдвойне прокляты, видя, что через меня они отвергают свет. Можно ли быть дьяволом и не знать этого?"
  Пока Кьяро был погружен в эти мысли, лихорадка медленно разливалась по его венам, пока он не смог больше сидеть и хотел встать; но внезапно он ощутил внутри себя благоговейный трепет и, не шевелясь, опустил голову. Тепло воздуха не было поколеблено, но в свете, казалось, чувствовалась пульсация и живая свежесть, подобная дождю. Тишина была тягостной музыкой, от которой кровь застучала у него в висках; и он поднял лицо и свои глубокие глаза.
  В его комнате находилась женщина, одетая по рукам и ногам в серо-зеленую одежду, сшитую по моде того времени. Казалось, что первые мысли, которые он когда-либо испытывал, были даны ему, как и вначале, ее глазами, и он знал, что ее волосы были золотой вуалью, сквозь которую он видел свои мечты. Хотя ее руки были сложены, лицо не поднято, а вытянуто вперед; и хотя взгляд был суров, все же ее рот был полон нежности. И пока он смотрел, дух Кьяро, казалось, смутился собственного интимного присутствия, и его губы затряслись от подступающих слез; казалось, прошло такое горькое время, что дух действительно мог остаться один.
  Она не придвинулась к нему ближе, но он чувствовал, что она была с ним так же сильно, как его дыхание. Он был подобен тому, кто, взбираясь на большую крутизну, слышит свой собственный голос, эхом отдающийся в каком-то месте, гораздо более высоком, чем он может видеть, и название которого ему неизвестно. Когда женщина встала, ее речь была обращена к Кьяро: не как бы из ее уст или в его уши, но отчетливо между ними.
  ‘Я - образ, Кьяро, твоей собственной души внутри тебя. Посмотри на меня и познай меня таким, какой я есть. Ты говоришь, что слава подвела тебя, и вера подвела тебя; но поскольку, по крайней мере, ты не посвятил свою жизнь богатству, следовательно, хотя и так поздно, мне позволено прийти к твоему знанию. Славы было недостаточно, ибо ты искал славы: ищи свою собственную совесть (не совесть твоего разума, но твоего сердца), и все одобрят и удовлетворят тебя. Ибо Слава на благородных почвах - плод Весенний; но не поэтому следует говорить: “Вот! сад мой, который я посадил, бесплоден: крокус здесь, но лилия засохла в сухой земле и не поднимет покрывающую ее землю; поэтому я приведу в порядок сад мой и отдам его строителям”. Берегись лучше, не тревожь мудрую тайную землю; ибо в плесени, которую ты бросаешь, пропадут первые нежные ростки, которые еще были сильны в свое время. Да, и даже если год пройдет во всех своих месяцах, и почва действительно покажется тебе сварливой и неспособной, и хотя ты действительно соберешь весь свой урожай, и его хватит для других, а ты останешься раздосадованным пустотой; и другие пьют из твоих ручьев, и засуха царапает тебе горло; пусть будет достаточно того, что они сочли праздник вкусным и поблагодарили подателя, помня, что, когда зима пройдет, наступит другой год, ветер которого будет тихим, а солнце - исполняющим все.
  Слушая, Кьяро медленно опустился на колени. Он обращался не к ней, потому что речь, казалось, шла внутри него и принадлежала ему самому. Воздух был пропитан солнечным светом, и хотя снаружи царила большая суматоха, внутри царил покой. Но когда он посмотрел ей в глаза, то заплакал. И она подошла к нему, и накинула на него свои волосы, и коснулась руками его лба, и снова заговорила:
  ‘ Ты сказал, ’ мягко продолжала она, ‘ что вера покинула тебя. Этого не может быть. Либо у тебя ее не было, либо она есть. Но кто повелел тебе провести грань между любовью и верой? Хочешь ли ты рассеять теплый ветерок от солнца, который оживляет ее? Кто повелел тебе обратиться к Богу и сказать: “Вот, мое приношение из земли и недостойно: твой огонь не коснется его; поэтому, хотя я и не убью моего брата, которого ты принимаешь, я уйду прежде, чем ты поразишь меня”. Зачем тебе вставать и говорить Богу, что Он недоволен? Удостоверил ли Он это тебе по Своему поручению? Нехорошо искать разделения; но обладай своей любовью в достаточной мере: несомненно, это вера, ибо сердце должно верить в первую очередь. Что Он вложил в твое сердце, то и делай; и даже если ты сделаешь это, не думая о Нем, это будет сделано хорошо; именно этой жертвы Он просит от тебя, и Его пламя горит на ней как знак. Думай не о Нем, а о Его любви и о своей любви. Ибо Бог - не болезненный взыскательный человек: у Него нет ни руки, под которую можно преклониться, ни ноги, которую ты должен поцеловать".
  А Кьяро молчал и плакал в ее волосы, закрывавшие его лицо; и соленые слезы, которые он проливал, стекали по ее волосам на его губы; и он ощущал горечь стыда.
  Тогда прекрасная женщина, которая была его душой, снова заговорила с ним, сказав: ‘И ради этой твоей последней цели и ради тех бесполезных истин твоего учения, твое сердце уже отбросило их, и мне нет нужды возлагать на тебя свои надежды. Как же так получается, что ты, человек, холодно говоришь разуму то, что Бог тепло сказал сердцу? Твоя воля была честной и полезной; но смотри хорошенько, чтобы это тоже не было глупостью - говорить: “Я, делая это, укрепляю Бога среди людей”. Когда-нибудь он взывал к тебе, говоря: “Сын мой, подставь мне свое плечо, ибо я падаю”? Полагаешь ли ты, что люди, которые входят в храм Божий со злым умыслом, чтобы спровоцировать кровопролитие, и ни из-за его любви, ни из-за его гнева не отступят от своих намерений, - будут впоследствии стоять с тобой на паперти, на полпути между Ним и собой, прислушиваться к твоему тонкому голосу, который может заглушить только опущенное забрало, и видеть, как твои руки, слабо протянутые, дрожат между их мечами? Дай ты Богу не больше, чем он просит у тебя; но и человеку - то, что принадлежит человеку. Во всем, что ты делаешь, действуй от всего сердца, просто; ибо его сердце такое же, как твое, когда твое мудро и смиренно; и он поймет тебя. Одна капля дождя подобна другой, и призма солнца во всем: и разве ты не будешь подобен тому, чьи жизни - дыхание Единого? Только сделав себя равным ему, он может научиться поддерживать общение с тобой и, наконец, признать тебя выше себя. Пока ты не склонишься над водой, ты не увидишь в ней своего образа: стой прямо, и он скатится с твоих ног и исчезнет. Знай, что есть только одно средство, с помощью которого ты можешь служить Богу вместе с людьми: - Направь свою руку и свою душу на служение человеку вместе с Богом ’. И когда говорившая произнесла эти слова в душе Кьяро, она тихо отошла от него и встала так, как он увидел ее впервые: со сложенными пальцами, пристальным взглядом и широтой своего длинного платья, прикрывающего ее ноги на полу. И, заговорив снова, она сказала:
  ‘Кьяро, слуга Божий, возьми теперь свое Искусство к себе и нарисуй меня таким, какой я есть, чтобы ты узнал меня: слабым, каким я есть, и в сорняках этого времени; только с глазами, ищущими труда, и с верой, неученой, но ревнивой к молитве. Сделай это, и тогда твоя душа всегда будет стоять перед тобою и больше не будет смущать тебя".
  И Кьяро сделал, как она ему велела. Пока он работал, его лицо стало серьезным от осознания: и прежде чем сгустились тени, его работа была закончена. Закончив, он откинулся на спинку стула, где сидел, и сразу же заснул; потому что этот яркий закат окутал его тяжестью, и он чувствовал себя слабым и изможденным; как человек, только что вышедший из сумеречной, пустой страны, сбитый с толку эхом, где он заблудился и который не спал много дней и ночей. И когда она увидела, что он откинулся на спину, прекрасная женщина подошла к нему и села у его изголовья, пристально глядя, и своим голосом успокоила его сон.
  Перепалка фракций продолжалась весь тот день по всей Пизе, хотя Кьяро этого не слышал; и последней службой того праздника была полуночная месса, отслуженная из окон всех церквей по множеству мертвых, которые лежали по всему городу и которых пришлось похоронить до утра из-за сильной жары.
  
  Весной 1847 года я был во Флоренции. Те, кто был там одновременно со мной - по крайней мере, те, для кого Искусство что-то значит, - наверняка помнят, сколько залов Галереи Питти были закрыты в тот сезон, чтобы можно было осмотреть и отремонтировать некоторые из находившихся в них картин без необходимости вывоза. Холл, лестницы и обширная центральная анфилада покоев были единственными доступными частями; и в них те картины, которые они могли пропустить через запечатанные отверстия, были непристойно сбиты в кучу, без учета дат, школ или личностей.
  Я боюсь, что из-за этого запрета я, возможно, пропустил просмотр многих лучших картин. Я имею в виду не только самые обсуждаемые: поскольку они, когда их реставрировали, обычно каким-то образом попадали в открытые залы из-за шума, поднимаемого студентами; и я помню, как очки старого Эрколи, куратора, отражались в восстановленной поверхности, когда он таинственно склонялся над этими работами вместе с некоторыми посетителями, чтобы внимательно рассмотреть и разъяснить.
  Одну картину, которую я увидел той весной, мне нелегко будет забыть. Я полагаю, он был среди тех, что принесли из других комнат, и был повешен, явно вне всякой хронологии, непосредственно под этой головой Рафаэля, так долго известного как "Берреттино", а теперь считается портретом Чекко Чулли.
  Картина, о которой я говорю, небольшая и представляет собой всего лишь фигуру женщины, по рукам и ногам облаченной в серо-зеленое одеяние, целомудренное и по ранней моде, но чрезвычайно простое. Она стоит: ее руки слегка сложены вместе, а глаза искренне открыты.
  Лицо и руки на этой картине, хотя и выполнены с большой деликатностью, выглядят так, словно их нарисовали сразу, за один присест: драпировка незакончена. Как только я увидел эту фигуру, она вызвала у меня благоговейный трепет, подобный воде в тени. Я не буду пытаться описать ее подробнее, чем уже сделал; ибо самым захватывающим чудом в ней была ее буквальность. Вы знали, что эту фигуру, когда она была нарисована, видели; и все же это было не то, что можно было увидеть у людей. Этот язык покажется смешным тем, кто никогда не читал эту работу; и это может показаться смешным даже некоторым из тех, кто читал. При ближайшем рассмотрении я заметил в одном углу холста слова Manus Animam pinxit, и дату 1239.
  Я обратился к своему Каталогу, но это было бесполезно, потому что все картинки были смещены. Затем я подошел к кавалеру Эрколи, который в этот момент находился в комнате, и спросил его о предмете и авторстве картины. Он отнесся к этому вопросу, как мне показалось, несколько пренебрежительно и сказал, что может показать мне ссылку в Каталоге, который он составил. Это, когда его нашли, не представляло особой ценности, так как на нем просто было написано: ‘Schizzo d'autore incerto’, дополняя надпись. Я бы охотно продлил свое расследование в надежде, что оно каким-то образом приведет к какому-то результату; но я побеспокоил хранителя некоторых дворов Гвидо, и он был неразговорчив. Поэтому я вернулся и стоял перед картиной, пока не стемнело.
  На следующий день я снова был там; но на этот раз вокруг места собрался кружок студентов, все копировали ‘Берреттино’. Однако мне удалось найти место, откуда я мог видеть свою фотографию и где я, казалось, никому не мешал. Несколько минут я оставался невозмутимым, а затем услышал голос англичанина: ‘Могу я попросить вас, сэр, отойти еще немного в сторону, поскольку вы мешаете мне смотреть?"
  Я почувствовал досаду, потому что, стоя там, где он меня попросил, яркий свет падал на картину из окон, и я не мог ее видеть. Однако просьба была разумной, и исходила она от моего соотечественника; поэтому я подчинился и, отвернувшись, встал у его мольберта. Я знал, что это того не стоило; и все же я каким-то образом сослался на работу под той, которую он копировал. Он не засмеялся, но улыбнулся, как это принято у нас в Англии. - Очень странно, не правда ли? - сказал он.
  Все другие студенты рядом с нами были выходцами с Континента; и, видя, как англичанин выбирает англичанина для разговора, я полагаю, поняли, что он не может понимать никакого языка, кроме своего собственного. Они, очевидно, заметили интерес, который, по-видимому, вызвала во мне эта маленькая картинка.
  Один из них, итальянец, что-то сказал другому, стоявшему рядом с ним. Он говорил с генуэзским акцентом, и я перестал понимать этот злодейский диалект. "Че так?" - ответил другой, поднимая брови в сторону фигуры: ‘роба мистика: ‘святой Инглези сын матти сул мистицизм: сомилья айл небби ди ла". Li fa pensare alia patria, “E intenerisce il core Lo di ch’ han detto ai dolci amici adio.”’
  ‘La notte, vuoi dire,’ said a third.
  Раздался общий смех. Мой соотечественник, очевидно, был новичком в этом языке и не понял того, что было сказано. Я молчал, меня это забавляло.
  - И что ты думаешь? - спросил тот, кто цитировал Данте, обращаясь к студенту, чье место рождения было безошибочно угадано, даже если бы к нему обратились на каком-либо другом языке: - Что это за жанр?
  ‘ Moi? ’ переспросил француз, отходя от мольберта и глядя на меня и на фигуру вполне вежливо, хотя и с явной оговоркой. - Je dis, mon cher, что такое une specialite, не говорите мне, что вы ошибаетесь. Je tiens que quand on ne comprend pas une chose, c’est qu’elle ne signifie rien.’
  Мой читатель, возможно, думает, что французский студент был прав.
  СКРЫТАЯ ШКОЛА КРИТИКИ
  
  Важнейшая защита
  Впервые опубликовано в "Атенеуме", декабрь 1871 г.
  Ваш абзац двухнедельной давности, касающийся псевдонимного авторства статьи, яростно нападающей на меня и других авторов стихов, в Contemporary Review за прошлый октябрь, раскрывает разновидность критического маскарада, который я выразил в заголовке, данном этому письму. С тех пор записка мистера Сиднея Колвина, уточняющая сообщение о том, что он намерен "ответить" на эту статью, появилась на ваших страницах; и мое собственное мнение относительно абсолютной утраты при таких условиях всяких притязаний на достойный ответ, в точности совпадает с мнением мистера Колвина. Ибо здесь критический орган, якобы принимающий принцип открытой подписи, на самом деле, по-видимому, утверждает (однако молчаливой практикой, а не высказыванием), что если аноним в критике был - как ему изначально внушалось - всего лишь ранней стадией гусеницы, то и номинант оказывается не лучше невзрачной переходной куколки, и что конечной формой бабочки для критика, который любит резвиться на солнце и все же ускользать от внимания, в конце концов, является псевдоним. Но, действительно, то, что я могу назвать "сиамским" аспектом развлечения, представленного в Обзоре, вызовет лишь один вердикт. И все же, возможно, я, как человек, на которого в основном нападают, могу быть извинен за то, что прошу вашей помощи сейчас в конкретном опровержении конкретных обвинений, которые, будучи не опровергнутыми, все еще могут, несмотря на стратегическое фиаско их автора, в некоторой степени служить его целям против меня.
  Основное обвинение, на котором этот автор основывает все остальное, по-видимому, состоит в том, что другие и я сам "превозносим телесность как особую и высшую цель поэтического и изобразительного искусства; утверждаем, что поэтическое выражение выше поэтической мысли; и, исходя из этого, что тело больше души, а звук выше чувств".
  Поскольку в статье формально рассматриваются только мои собственные труды, я ограничусь своим ответом самому себе; и это неизбежно должно сначала принять форму вызова, чтобы доказать столь широкое утверждение. Это правда, на протяжении всей атаки то тут, то там выдвигаются некоторые фрагментарные претензии на доказательство, и до сих пор предоставляется возможность оспорить это утверждение.
  Сонет под названием "Брачный сон" цитируется и подвергается критике на странице 338 Рецензии, и там рассматривается как "целое стихотворение", описывающее "просто животные ощущения’. На самом деле это не более чем целое стихотворение, как и любая отдельная строфа любого стихотворения во всей книге. Стихотворение, написанное в основном в сонетах, из которых это одна сонетная строфа, озаглавлено "Дом жизни"; и даже в моей первой опубликованной части всего произведения (содержащейся в рассматриваемом томе) содержится достаточно доказательств того, что автор "Брачного сна" не мог выдвинуть такую преходящую фазу описания, как та, что озаглавлена "Дом жизни", как его собственный репрезентативный взгляд на предмет любви. В доказательство этого я обращу внимание (среди любовных сонетов этого стихотворения) на № 2, 8, 11, 17, 28, и особенно на 13, который, действительно, мне лучше напечатать здесь.
  
  СЛАДОСТЬ ЛЮБВИ
  
  "Сладкая дымка ниспадающих ее распущенных волос"
  Обнимает твое лицо; ее нежные руки обнимают твою голову
  В благодатном, укрепляющем союзе, увенчанном гирляндами;
  Ее трепетные улыбки, сладкое воспоминание о ее взглядах
  О любви; мемориал ее тихих вздохов;
  Сладость, собранная твоими поцелуями, покинула ее уста
  На щеках, шее и веках, и так повел
  Возвращаюсь к ее губам, которые отвечают за всех: -
  
  "Что может быть слаще всего этого, кроме того, что есть
  При отсутствии которого все это потеряло бы свою прелесть: -
  
  Уверенное сердце по-прежнему пылко, быстрое биение
  И мягкое опускание крыла духа
  Затем, когда он почувствует, что в путешествии, опоясанном облаками,
  Дыхание перьев сородичей у его ног?
  
  Любой читатель может выдвинуть против вышеприведенного сонета любое художественное обвинение, какое ему заблагорассудится; но одно обвинение было бы невозможно выдвинуть против автора цикла, в котором он встречается, а именно: желание с его стороны утверждать, что тело больше души. Ибо здесь все страстные и справедливые наслаждения тела объявляются - правда, несколько образно, но безошибочно - ничтожными, если они постоянно не облагораживаются согласием души. Более того, почти половина этой серии сонетов не имеет ничего общего с любовью, а касается совершенно других жизненных влияний. Я бы бросил вызов кому бы то ни было, если бы кто-нибудь честно процитировал Сонеты 29, 30, 31, 39, 40, 41, 43, или другие, клевета на то, что их автор, как и все другие мыслящие люди, не был впечатлен ответственностью и высшими тайнами жизни; в то время как сонеты 35, 3,6, и 37, озаглавленные "Выбор", резюмируют общую точку зрения, принятую таким образом, что от нее можно уклониться только из-за сознательной неискренности, особенно в отношении "Дома жизни", одной из строф которого является сонет "Брачный сон" , воплощающий в своей малой составляющей красоту естественной универсальной функции, которая будет отвергнута в искусстве только в том случае, если остановился на (поскольку я показал, что этого здесь нет), исключая те другие высшие вещи, которым это гармонично сопутствует.
  На странице 342 предпринята попытка заклеймить четыре короткие цитаты как специально ‘мою личную собственность’, то есть (поскольку контекст показывает значение) как грубо чувственные; хотя здесь избегаются любые руководящие ссылки на какую-либо конкретную страницу или стихотворение в моей книге. Первая из этих неуказанных цитат взята из Последней исповеди; и это описание относится к смеху блудницы, отвратительный характер которого, вместе с его реальным или воображаемым сходством со смехом, услышанным вскоре после этого из уст того, кого долго лелеяли как идеал, является непосредственной причиной, которая превращает обезумевшего героя поэмы в убийцу. Нападавшие могут говорить все, что им заблагорассудится, но ни один поэт или читатель поэзии не осудит меня за то, что я сделал инцидент, описанный в этих семи строках, столь же отвратительным для читателя, каким он был для слушателя и зрителя. Без этого цепочка мотивов и результатов оставалась бы явно неполной. Заметьте также, что это всего лишь семь строк в стихотворении, насчитывающем около пятисот строк, и ни одна другая из них не может быть отнесена к ним.
  Во второй цитате приводятся только последние две строки следующего сонета, который является первым из четырех сонетов в "Доме жизни", совместно озаглавленных Willowwood: -
  
  "Я сидел с Любовью у лесного колодца,
  Склонившись над водой, я и он;
  Он никогда не говорил и не смотрел на меня,
  Но коснулся своей лютни , на которой было слышно
  Некая тайна, которую он должен был рассказать:
  Только наши зеркальные глаза молча встретились
  На низкой волне; и этот звук, казалось, был
  Страстный голос, который я знала; и у меня потекли слезы.
  
  И при их падении его глаза снизу встретились с ее глазами;
  И ногой, и перьями на крыльях
  Он очистил источник, который наполнил засуху моего сердца.
  Затем темная рябь распространилась по развевающимся волосам,
  И когда я наклонился, ее собственные губы коснулись меня
  Пузырился от напоенных поцелуев у моих губ.
  
  Критик процитировал (как я уже сказал) только последние две строки, а вторую выделил курсивом как нечто невыносимое и нелепое. Конечно, напрашивался бы вывод, что на самом деле это было мое собственное абсурдное представление о настоящем поцелуе. Читатель сразу поймет из всего приведенного выше сонета, насколько неверным было бы такое умозаключение. Сонет описывает сон или транс разделенной любви, на мгновение вновь объединенной страстной фантазией; и в образах сна лицо возлюбленной поднимается из глубоких темных вод, чтобы поцеловать возлюбленного. Таким образом, фраза "Наполненная до краев поцелуями" и т. Д. Отражает исключительно используемую особую символику, и с этой точки зрения, я полагаю, будет сочтена совершенно простой и справедливой.
  
  Третья цитата взята из Идена Бауэра, и гласит:
  "Что может увлечь тебя больше, чем любовь?
  Держи и облизывай мои конечности, как я тебе говорю!
  
  Здесь снова не приводится никаких ссылок, и, естественно, читатель предположит, что описываются человеческие объятия. Объятия, напротив, - это объятия легендарной женщины-змеи и змея. Несомненно, еще можно было бы возразить против этой концепции на других основаниях; но основание, выведенное критиком и на которое он опирается для достижения полного эффекта, тем не менее является абсолютным искажением фактов. Следует признать, что эти три отрывка фактически, хотя и не словесно, искажены со злым умыслом; и то же самое, как я показал, происходит с сонетом под названием "Брачный сон", когда он намеренно трактуется как "цельная поэма".
  Последняя из четырех цитат, сгруппированных критиком в качестве убедительных примеров, состоит из двух строк из Дженни. Ни тринадцать лет назад, когда я писал это стихотворение, ни в прошлом году, когда я его опубликовал, я не мог не предвидеть надвигающихся обвинений в безрассудстве и агрессивности, ни понять, что даже некоторые из тех, кто действительно мог прочитать это стихотворение и оправдать меня на этих основаниях, все еще могли бы считать, что изложенной в нем мысли лучше было бы отказаться от ситуации, которая служит ей основой. Я также не упустил из виду, насколько в данном случае возможно лечение извне. Но движущие силы искусства противоречат требованиям науки и требуют прежде всего внутренней точки зрения. Сердце такой тайны, как эта, должно быть вырвано из самого мира, в котором она бьется или истекает кровью; и красота и жалость, самокопание и всеобщее вопрошание, которые она приносит с собой, могут с полной силой прозвучать только из уст живого человека, отвечающего на всю ее привлекательность, такого, как оратор, изложенный в стихотворении, то есть молодого и вдумчивого светского человека. Для такого оратора многочисленные полукиничные всплески чувств и мечтательности, а также повторяющееся присутствие впечатлений от красоты (какими бы искусственными они ни были), которые впервые привели его в такой круг влияния, были бы неизбежными чертами изображаемых драматических отношений. И здесь я снова могу солгать честным читателям о низменных или тривиальных идеях, которые мой критик пытается связать со стихотворением. Однако есть еще одно небольшое обвинение, которое этот менестрель в штатском выдвигает против Дженни, а именно, обвинение в плагиате того самого своего поэтического "я", которое проза наставника пока лишь прикрывает. К счастью, этот вопрос может быть легко разрешен другими, кто читал стихи моего критика; и поэтому мне тем меньше нужно сожалеть о том, что, не оказавшись сам в таком положении, я должен довольствоваться тем, что стою в одном ряду с теми, кто не может претендовать на собственное мнение по этому предмету.
  Было бы унизительно, если вдаваться в серьезные подробности, опровергать такое обвинение, как ‘связывание себя торжественным союзом и заветом превозносить плоть как особую и высшую цель поэтического и живописного искусства’; и нельзя не чувствовать, что здесь каждый сочтет допустимым просто пройти с улыбкой мимо глупца, который выдвинул обвинение, сформулированное таким образом, против любого разумного человека. Действительно, того, что я уже сказал, достаточно по существу, чтобы опровергнуть это, даже если бы я не был уверен, что справедливый баланс моих стихов сам по себе должен быть таким в глазах каждого искреннего читателя. Я ничего не говорю о своих картинах, но те, кто их знает, будут смеяться над этой идеей. То, что я могу, тем не менее, придерживаться более широкого взгляда, чем некоторые поэты или критики, на то, насколько многое в материальных условиях, абсолютно предоставленных человеку для работы в отличие от его духовных устремлений, допустимо в рамках Искусства, - это, говорю я, вполне возможно; и я не хочу уклоняться от такой ответственности. Но утверждать, что я делаю это ради игнорирования или затмения духовной красоты, - абсолютная ложь, которую невозможно выдвинуть, кроме как из потворства предрассудкам или злопамятности.
  Несмотря на многочисленные нападки со стороны моих критиков, я выбрал то, что показалось мне наиболее показательным обвинением против меня, и пока ответил на него. В остальных пунктах излагается, как другие и я сам "утверждаем, что поэтическое выражение выше поэтической мысли ... и звук превосходит смысл" - обвинение в другом месте, как я замечаю, выраженное в том, что мы "хотим создавать форму ради нее самой". Если к авторам стихов следует прислушиваться в подобных обвинениях друг друга, я мог бы быть вполне компетентен доказать на основании работ моих друзей, о которых идет речь, что с ними ничего подобного не происходит; но моя нынешняя функция - ограничиться собственной защитой. Этим, опять же, трудно заниматься совершенно серьезно. В мои обязанности не входит оспаривать вердикт любого ‘современника", каким бы презрительным он ни был, относительно моей собственной меры управленческого успеха; но обвинение, приведенное выше, направлено не против поэтической ценности определенного произведения, а против его основной и (предположительно) признанной цели. И на это я должен ответить, что до сих пор, несомненно, даже сам Шекспир не мог желать для развития в искусстве более тяжелой человеческой трагедии, чем та, которую я отваживаюсь воплотить, как бы неизмеримо выше ни была его способность обращаться с ними. Что может более вдохновлять на поэтические усилия, чем ужасная Любовь, превратившаяся в Ненависть, - возможно, самая смертоносная из всех сплетенных страстью сложностей, - которая является темой сестры Хелен, и в более фантастической форме Иден Бауэр - окружение обоих стихотворений является простым механизмом центрального универсального значения? Что, опять же, более важно, чем жестокое наказание, назначенное за утраченный идеал, выраженное в Последней исповеди; - чем оскорбленная любовь к человеку и жгучие компенсации в искусстве и памяти о Данте в Вероне; - чем запутанные проблемы, которые вызывает в воображении лицо Дженни; - или чем анализ страсти и чувства, предпринятый в "Доме жизни", и других, более чисто лирических стихотворениях? Я говорю здесь, как и мой критик в приведенном пункте, о цели, а не о достижении; и пока что простое изложение мгновенно опровергает абсурдное обвинение. Утверждать, что поэт, чья материя такова, стремится главным образом к "созданию формы ради нее самой", на самом деле является почти откровенной разновидностью нечестности; ибо, несомненно, это сразу же отдает утверждающего, связанного по рукам и ногам, на милость противоречивых доказательств. И все же это справедливо может быть воспринято как пример того духа, в котором против меня здесь предпринимаются постоянные попытки апеллировать к тем, кто либо не знает о том, что я пишу, либо принадлежит к большому классу людей, слишком легко поддающихся влиянию авторитета в обращении к ним. Фальшивое название, приложенное к статье, должно, как очевидно, значительно способствовать этому положению; ибо кто, в конце концов, не был бы склонен смеяться, видя, как один поэт открыто выступает агрессором против другого на поприще критики?
  Не стоило бы терять время и терпение на тщательное изучение того, как система искажения передается в художественных деталях, приводя нам, например, такие утверждения, как то, что бремя, используемое в балладе о сестре Елене, ‘повторяется практически без изменений на протяжении тридцати четырех стихов", тогда как факт заключается в том, что его изменение в каждом стихе является самой схемой стихотворения. Но это второстепенные вопросы, совершенно отброшенные в тень более смелыми вылазками критика. В дополнение к классу нападок, на которые я ответил выше, статья содержит, конечно, огромное количество личной ничтожности; как, например, приписывание моей работы тому или иному абсурдному производному источнику; или, опять же, чистую бессмыслицу (которая не может иметь реального значения даже для автора) о том, что "одно искусство овладевает другим и навязывает ему свои условия и ограничения’; или, в самом деле, что еще? Однако к подобным выходкам, подобным этой, невозможно уделять внимания больше, чем то, которое Вергилий предписывал Данте уделять более незначительным явлениям его паломничества.
  Итак, позвольте мне поблагодарить вас за предоставленную мне возможность присоединиться к "Тайной школе критики". Что касается какой-либо литературной справедливости в отношении этого конкретного мистера Роберта-Томаса, я просто спрошу читателя, не становится ли он, будучи опознан, очевидно, своим лучшим "заклятым мучителем"? Ибо кто же тогда не сумеет различить все учащенное сердцебиение, которое предшествовало его окончательному решению в великом вопросе, быть или не быть признанным самим собой, когда он стал нападающим? И все же это тот, кто из-под своей маски осмеливается обвинять другого в "дурной крови", в "неискренности’ и тому подобном (и это там, где речь идет только о поэтических фантазиях); в то время как каждое слово на его собственном языке - скрытая злоба, а каждый росчерк его пера - извращение истины. И все же, в конце концов, нет ничего удивительного в том, до какой степени раздражительный поэт-критик готов терпеть подобные обиды, в то время как можно найти и издателя, и редактора, которые готовы считать такие средства допустимыми, вплоть до явного ниспровержения первых провозглашенных принципов в Рецензии которую они проводят.
  Во многих проявлениях внешней природы действует принцип мякины и зерна - основа, постоянно окутывающая драгоценное; но неправда никогда еще не была оболочкой истины. Молотите, разгадывайте и веяйте его, как можете, - пусть оно разлетится в клочья на все четыре стороны, - ложью будет только то, что улетает, и то, что остается. И таким образом, оболочка обмана, которую это псевдонимное предприятие представляет с самого начала, фактически обеспечивает то, что, как будет установлено, является его истинным характером до глубины души.
  Биографии
  
  Dante Gabriel Rossetti, 1863
  РОССЕТТИ Люсьена Писсарро
  
  Содержание
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  
  ПЛАСТИНКА I. — МЕЧТА НАЯВУ
  С картины маслом (61½ дюйма на 35 дюймов), написанной в 1880 году и впервые выставленной в Королевской академии в 1883 году. (Фронтиспис)
  Эта картина была написана миссис Уильям Моррис и оставлена Южному Кенсингтону Константином Ионидесом, эсквайром.
  
  
  
  ГЛАВА I.
  Примерно в середине девятнадцатого века Европа осознала тот факт, что искусство, несмотря на свои претензии, утратило всякую связь с традицией и, подобно слепому, лишенному посоха, стояло, нащупывая направление. Необходимая “точка отсчета” оформилась в возвращении к природе. Это возвращение было осуществлено самыми разными способами в зависимости от страны и художественной среды, в которой оно происходило. В Англии это действительно было возрождение школ живописи, предшествовавших Рафаэлю, и привело к привитию сложных страстей нашего века наивному мировоззрению ранних итальянцев. Более логичный ум француза понимал, что недостаточно смотреть на природу глазами первобытных людей. Точка зрения волей-неволей изменилась, и все, что нужно было позаимствовать у ранних школ, - это искренность, которую они привносили в интерпретацию явлений.
  Нам говорили, что, в отличие от континентального движения, реализм прерафаэлитов применялся только к благородным сюжетам. Но что такое благородный сюжет? Различие чисто литературное. В искусстве нет благородных сюжетов; есть только гармония линий и цвета. Например, эта школа предпочла бы розу капусте в качестве предмета из-за связанных с ней символов. Это Королева цветов, Мистическая роза и т.д., и т.п. Но действительно ли роза больше капусты с чисто живописной точки зрения? Это полностью зависит от того, насколько художник способен раскрыть красоту, гармонию формы и цвета того и другого. Символического назначения розы само по себе недостаточно для создания картины, и из-за отсутствия этих символов мы не можем осуждать капусту.
  Реализм прерафаэлитов развивал поглощенность деталями, рисование “по крупицам”, что слишком часто наносило ущерб целому. В лучших работах ранних итальянцев единство, несмотря на такое внимание к деталям, превосходно сохранено — другими словами, ценности сохранены. Однако прошло совсем немного времени, прежде чем Россетти оставил путь прерафаэлитов и пошел по более широкому пути. Его картины полностью символистичны, следовательно, литературны. Учитывая личность художника, одинаково одаренного как живописец, так и поэт, это не должно нас удивлять. Действительно, учитывая, что живописные концепции Россетти носят исключительно литературный характер, его можно было бы считать скорее писателем, чем художником; и именно в таком свете он видел себя. Мы могли бы сказать, что он писал “сентименты”, и добавить, что сентиментальность - свойство литературы, но в случае Россетти у них есть, по крайней мере, преимущество в интенсивности. Они приходят прямо из жизни, ибо все его искусство в той или иной степени связано с трагедией его собственного существования. В этом ценность работ Россетти как художественных творений.
  
  ГЛАВА II.
  Семья Россетти, как следует из его имени, была итальянского происхождения. Его предки по отцовской линии принадлежат к Васто д'Аммоне, небольшому городу в Абруцци. Первоначальное название семьи было Делла Гуардиа. Вероятно, уменьшительное Россетти было дано какому-нибудь рыжеволосому предку и сохранилось, несмотря на исчезновение этой особенности. Дед поэта, Доминико Россетти, занимался торговлей железом, его сын Габриэль Россетти, родившийся в Васто, стал хранителем Музея бурбонов в Неаполе. Он был горячим патриотом и одним из группы реформаторов, которые в 1820 году добились принятия конституции от Фердинанда, короля Обеих Сицилий. Возвращение короля с австрийской армией вынудило Габриэля Россетти, который был скомпрометирован своими действиями, а также своими патриотическими песнями, бежать из Италии. Он сделал это с помощью английского адмирала, командовавшего флотом в заливе. Действительно, он покинул Италию, переодевшись в английскую форму.
  
  PLATE II. — ECCE ANCILLA DOMINI
  С картины маслом (28½ дюйма на 17 дюймов), написанной в 1850 году и находящейся сейчас в галерее Тейт
  Эта картина была впервые выставлена в 1850 году на “Бесплатной выставке” в Портленд-Плейс. Ее очень слегка подретушировали в 1873 году для тогдашнего владельца, мистера Грэма. Она по праву считается наиболее типичной для “прерафаэлитского” периода Россетти.
  
  
  Проведя три года на Мальте (1822-1825), он приехал в Англию с рекомендациями от Джона Хукхэма Фрера, тогдашнего губернатора Мальты. Через год после своего приезда он женился на Фрэнсис Мэри Ливинии Полидори, матерью которой была англичанка по фамилии Пирс, а отцом - Гаэтано Полидори, переводчик Мильтона. Габриэль Россетти был назначен профессором итальянской литературы в Королевском колледже в 1831 году; но из-за ухудшения зрения ему пришлось уйти с этой должности в 1845 году. Он умер девять лет спустя, 26 апреля 1854 года. Он автор нескольких произведений, наиболее известными в Англии являются: "Аналитический комментарий Суллы Божественной комедии" (1826-1827); "Антипапское духовенство" (1832); и "Платоническая любовь" (1840). В Италии, особенно в его собственной провинции, его имя почитают за заслуги в деле свободы. У него было четверо детей, старшая, Мария Франческа, автор книги “Тень Данте”, умерла в 1876 году. Данте Габриэль был вторым и родился 12 мая 1828 года на Шарлотт-стрит, 38, Грейт-Портленд-Плейс, Лондон. Уильям Майкл был третьим, а Кристина - самой младшей.
  
  О ранней жизни Россетти известно очень мало. Он получил некоторое образование в частной школе на Фоли-стрит, Портленд-Плейс, где учился с осени 1836 по лето 1837 года. Впоследствии его отправили в Королевский колледж. Там он выучил латынь, французский и немного греческий. Естественно, что дома он очень хорошо знал итальянский, а также немного немецкий. В домашней обстановке у маленького ребенка очень рано сформировался вкус к литературе; в пять лет он написал драму под названием “Рабыня”. К тринадцати годам он начал романтическую повесть в прозе “Родерик и Розальба”. Где-то около 1843 года он написал легендарную повесть под названием “Сэр Хью Ле Херон”, основанную на рассказе Аллана Каннингема. Его дед Гаэтано Полидори собственноручно напечатал ее для частного распространения, но это произведение не содержит никаких признаков его окончательного развития и было справедливо исключено из собрания его сочинений. Вскоре Данте Габриэлем овладело желание стать художником, и, окончив школу, он начал свое техническое художественное образование в Академии Кэри в Блумсбери. В 1846 году он поступил на занятия в Антикварную школу Королевской академии. Стоит отметить, что он никогда не посещал Школу жизни этого учебного заведения. Традиционные методы обучения были ему неприятны. Он решил отказаться от обучения в Академии и написал художнику, не очень известному в то время, но работами которого он восхищался, с просьбой принять его в свою студию в качестве ученика. Художником был Мэдокс Браун, и молодой Россетти, учитывая его потребности и образ мыслей, не мог бы выбрать более подходящего мастера. Мэдокс Браун был всего на семь лет старше Россетти, но он учился в Генте, Антверпене, Париже и Риме. В начале сороковых он выставил несколько прекрасных карикатур для украшения Палаты лордов. Среди них была одна, которой Россетти очень восхищался на выставке конкурсных карикатур в Вестминстер-холле. Это было “Тело Гарольда, представленное Вильгельму Завоевателю”. В марте 1848 года Россетти обрел свой новый опыт, и Мэдокс Браун согласился обучать его живописи, но не за плату, а просто ради удовольствия познакомиться с отзывчивым человеком и воспитать в нем отзывчивый дух. Россетти недолго оставался постоянным сотрудником студии. Он ушел через несколько месяцев.
  В день открытия выставки (май 1848 г.) “Россетти, - рассказывает мистер Хант, - шумно подошел ко мне и громкими словами привел меня в замешательство, заявив, что моя картина - лучшая в году. Тот факт, что это было из Китса (‘Канун святой Агнессы’), придал ему особого энтузиазма, поскольку, я думаю, ни один художник никогда прежде не писал по мотивам этого замечательного поэта, который тогда, едва ли можно поверить, был малоизвестен.” Россетти так искренне желал сблизиться с Хантом, что согласился работать с ним в одной студии, которую последний только что снял на Кливленд-стрит, Фицрой-сквер. Здесь он начал писать свою первую композицию, до сих пор сделав не более чем этюды, наброски, ряд портретов, некоторые из которых демонстрируют отличную работу. В это время его литературное развитие несколько опережало его художественный рост. Он уже перевел “Новую жизнь”, что само по себе является монументальным достижением, чудесно привнося в английский тепло южного языка; и он написал несколько своих самых известных стихотворений, в том числе “Благословенную Дамозель”, “Сон моей сестры”, “Портрет”, значительную часть “Ave”, “Последнюю исповедь” и "Прелюдию невесты".
  Милле и Холман Хант, чья дружба зародилась еще в Академических школах, нашли почву для симпатического союза с Россетти в их общем отвращении к современному искусству. Они были убеждены, что необходимо отказаться от общепринятого стиля жизни и вернуться к серьезному и добросовестному изучению природы. Какое-то время они не знали, по какому пути идти. Куда им следует обратиться за наставлением и руководством в соответствии со своими новообретенными принципами? Просматривая однажды в доме Милле книгу гравюр с Кампо Санто в Пизе, они подумали, что нашли там направление, которое искали. Мистер Холман Хант рассказывает нам, что основание Братства прерафаэлитов было непосредственным результатом знакомства с книгой именно в то время.
  Пока Холмен Хант писал картину “Риенци, клянущийся отомстить над трупом своего брата”, а Милле - “Лоренцо и Изабелла”, Россетти приступил к “Девичеству Марии Девственницы”. Как легко себе представить, эта первая композиция доставила ему бесконечные хлопоты и была причиной самых жестоких приступов попеременно депрессии и энергии. Но следующей весной (1849 г.) три картины были готовы к выставке. Картины Милле и Ханта были выставлены на выставке Королевской академии, а картины Россетти - на так называемой Бесплатной выставке, которая проходила в галерее на Гайд-Парк-Корнер. В “Девичестве Марии Девы” он изображает комнату в доме Пресвятой Девы с балконом, на котором видно, как ее отец, святой Иоаким, ухаживает за виноградной лозой, которая растет в верхней части картины. Справа, на фоне темно-зеленого занавеса, изображены фигуры святой Анны и Богородицы, сидящих за пяльцами. Мать, одетая в темно-зеленую и коричневую одежду с тускло-красным головным убором, наблюдает, сложив руки, за предстоящей ей работой. Молодая девушка, совершенно нетрадиционная Мадонна, одетая в серое, останавливается с иголкой в руке, глядя перед собой на маленького ангела, держащего в руках белую лилию. Под горшком, в котором растет белая лилия, находятся шесть больших книг с названиями шести основных добродетелей. Фигуры, а также голубь, сидящий на решетке, украшены нимбами, внутри которых начертаны их имена. Россетти написал свою мать для святой Анны и сестру Кристину для Пресвятой Девы. Сменив ее темно-каштановые волосы на золотистые, он нарушил правило
  Братство, которое предписывает художнику самым скрупулезным образом копировать свою модель. Фотография была подписана его именем, за которым следовали три буквы П.Р.Б. Россетти раскрыл значение этих трех букв другу, и вскоре это стало общеизвестно, и покоя не было тем, кто осмеливался восстать против традиционной власти. Необходимо объяснить, что в то время Рафаэль считался величайшим из всех художников. Все, кто приходил до него, были проигнорированы, и во всех школах преподавался набор фиксированных правил, которые, как предполагалось, были выведены из его работы. Бунт "Братьев” был направлен гораздо больше против этих правил, чем против творчества Рафаэля, о котором, по всей вероятности, они почти не знали.
  РИСУНОК III. — ДАНТЕ РИСУЕТ АНГЕЛА
  С акварели (16½ дюйма на 24 дюйма), написанной в 1853 году и впервые выставленной на выставке прерафаэлитов на Рассел-Плейс в 1857 году. Сейчас она находится в Тейлорианском музее в Оксфорде
  Сюжет этой акварели взят из следующего отрывка из "Новой жизни":
  “В тот день, исполнившийся год с тех пор, как моя госпожа стала гражданкой вечной жизни, я, сидя в одиночестве, вспомнил о ней и решил нарисовать подобие ангела на определенных табличках. И пока я делал это, случайно повернув голову, я заметил, что рядом со мной стояли люди, которым я должен был оказать учтивый прием, и что они наблюдали за тем, что я делал; также впоследствии я узнал, что они были там некоторое время, прежде чем я их заметил. Увидев кого, я встал для приветствия и сказал: ”Со мной был еще один".
  Тот же случай был отмечен Робертом Браунингом в его книге “Еще одно слово”.
  
  Примерно в то же время, когда Россетти написал “Девичество Мэри”, он написал маслом портрет своего отца, свою первую работу такого рода. Он также нарисовал контур лютниста и его супруги, сюжет, взятый из “Женевьевы” Кольриджа; рисунок пером и тушью ”Гретхен в часовне" с Мефистофелем, шепчущим ей на ухо, и “Солнце может светить, а нам холодно”, набросок девушки у окна, по-видимому, заключенной. К этому периоду также относится важный рисунок пером и тушью “Салют Беатриче”, представляющий в двух частях встречу Данте и Беатриче, сначала на улице Флоренции, а затем в Раю.
  Наиболее важной из работ Россетти-прерафаэлитов за два года, последовавших за 1848 годом, является “Церковь господня”, вполне соответствующая по настроению картине предыдущего года. Обе эти картины немного робки в трактовке. В “Ecce Ancilla Domini” Дева, одетая в белое, сидит на своей кровати, как будто только что проснулась, и с благоговением видит ангела во весь рост, также одетого в белое, парящего перед ней и держащего в руке белую лилию. Стены белые, но за головой Богородицы висит синяя занавеска, а на переднем плане в изножье кровати стоит красная вышивка на ее раме. Драпировка ангела немного жестковата, и весь эффект довольно жесткий, но, несмотря на этот юношеский недостаток, вся работа сдержанна и полна очарования как в рисунке, так и в цвете.
  Эта картина экспонировалась в 1850 году на той же Бесплатной выставке, которая в этом году была перенесена из Гайд-Парк-Корнер в Портленд-Плейс.
  Теперь пресса атаковала прерафаэлитов еще яростнее, чем раньше, но в лице Рескина они нашли защитника, который выступил в их защиту в серии писем в Timesи при этом изложил тщательно продуманное изложение принципов. Так получилось, что широкие и, возможно, туманные идеи Братьев превратились в жесткие правила, которые молодым художникам пришлось принять, отчасти из благодарности к своему благодетелю, отчасти потому, что они были согласны с ними. Россетти написал только три картины строго по правилам прерафаэлитов. Любопытно, что лучшей подлинной картиной прерафаэлитов является “Работа” Форда Мэдокса Брауна, который, не веря в клики, отказался присоединиться к группе.
  Вокруг Россетти были сгруппированы его брат Уильям Майкл, его сестра Кристина, а также Вулнер, Коллинсон, Деверелл, Милле, Хант, Мэдокс Браун, Уильям Белл Скотт и Ковентри Патмор. Из всех них только Хант и Милле не проявляли склонности к писательству. Группа естественным образом сформировала школу литературной мысли, результатом которой стал “Зародыш”, созданный Россетти для распространения идей P.R.B.
  Громоздкое название “Ежемесячные размышления о литературе, поэзии и искусстве” изначально предполагалось в качестве названия этого специального издания братства, но на собрании, состоявшемся в студии Россетти на Ньюман-стрит, 72, в декабре 1849 года, когда первый номер был только готов к публикации, было решено изменить название на простое “Зародыш”. Это было предложено мистером Кейвом Томасом, близким другом группы.
  В первый номер Россетти записал “Сон моей сестры" и роман в прозе “Рука и душа”. Следующие номера содержали "Благословенную Дамозель”, "Карильон”, “Морские пределы" (под названием “Со скал”) и несколько сонетов. Только первые два номера издания назывались “Зародыш”. В третьем и четвертом номерах публикация была известна как “Искусство и поэзия”.
  “Зародыш”, как показала его короткая карьера, не имел успеха, но он способствовал укреплению репутации Россетти среди небольшой группы артистов и поклонников. Литературные работы Россетти были гораздо более зрелыми, чем его картины, и удивительно, что они не привлекли большего внимания. “Рука и душа” особенно ценна тем, что содержит запись психологических переживаний, которые дают ясное представление об уме Россетти.
  
  ГЛАВА III.
  Буря оскорблений, вызванная двумя его первыми картинами, способствовала естественному желанию отказаться от своего первого источника религиозно-мистического вдохновения. Постепенно молодой художник нащупал свой путь к романтическим сюжетам и обнаружил их богатый запас в работах Браунинга, Данте, Китса и “Смерти Артура" Мэлори. Можно сказать, что он нашел там сюжеты большинства своих сочинений, и его произведения, вдохновленные этими поэтами, восхитительно полны оригинальности и изобретательности.
  Сначала он попробовал большое полотно из песни пейджа в “Pippa Passes”, но от него пришлось отказаться. Композиция этого сохранилась на небольшой картине под названием “Привет, сказала королева Кейт”, датированной 1851 годом. Примерно в то же время он выполнил два других рисунка Браунинга пером и чернилами, озаглавленных “Первый взгляд Тауреллоса на удачу’ и “Лаборатория". Вероятно, последнее было его первым эссе акварелью, оно сильно отличается от тех, которыми он широко известен.
  В “Беатриче на свадебном пиру, отказывающейся приветствовать Данте”, небольшой акварели 1849 года из “Новой жизни”, центральной фигурой является портрет мисс Элизабет Сиддал, которая познакомилась с Россетти примерно в это время. Она была дочерью шеффилдского кутлера и работала в магазине модистки. Уолтер Деверелл обнаружил ее однажды, когда они с матерью ходили по магазинам. Он убедил ее позировать ему для его “Альта", а позже Россетти. Ее портрет можно увидеть на картине Холмана Ханта и в ’Офелии" Милле. Мисс Сиддал позировала большинству женщин на самых ранних и лучших акварелях Россетти.
  К 1851 году относится прекрасная маленькая композиция под названием “Борджиа”, на которой Лукреция изображена в просторном белом платье, сплошь украшенном цветными лентами и бантами, сидящей с лютней в руках. На переднем плане танцуют двое детей. Над ее левым плечом склонился папа Александр VI., в то время как ее брат Цезарь стоит по другую сторону, отбивая ножом такт по винному бокалу на столе.
  Россетти вскоре обнаружил, что мисс Сиддал обладает сильными способностями к искусству. Благодаря его особому дару оказывать влияние на других, должность модели вскоре превратилась в должность ученицы. Под его руководством мисс Сиддал быстро прогрессировала, и ее акварели демонстрируют тонкое чувство цвета.
  Симпатия между художником и учеником переросла в привязанность. Точная дата их помолвки неизвестна, но, вероятно, это было в 1853 году, и уж точно не позднее 1854 года, и поначалу ее держали в секрете по просьбе мисс Сиддал.
  К 1854 году относится акварель “Гробница короля Артура”, на которой Ланселот и Гиневра прощаются над
  гробница короля Артура; а к следующему году относятся три акварели: “Рождество Христово”, “Прекрасная дама без милосердия” и “Благовещение”, а также рисунок для резьбы по дереву, иллюстрирующий стихотворение Уильяма Аллингема “Девы Эльфен-Мера”.
  ФОТО IV. — БЕАТА БЕАТРИКС
  С картины маслом (34 на 27 дюймов), написанной в 1863 году для лорда Маунт-Темпла, ныне находящейся в галерее Тейт
  Хотя мотив этой картины, несомненно, был вдохновлен смертью его жены, он якобы был взят из Vita Nuova. Латинская цитата, выгравированная на раме, дизайн которой был разработан самим Россетти, взята из следующего отрывка:
  “После того, как это милостивейшее создание покинуло нас, весь город оказался как бы овдовевшим и лишенным всякого достоинства. Тогда я, оставшись в трауре в этом опустошенном городе, написал его главным лицам в послании о его состоянии; взяв за начало эти слова Иеремии: Quomodo sedet sola civitas! и т.д.”
  На рамке также указана дата смерти Беатриче.
  
  Художественной и романтической силе, породившей движение прерафаэлитов, предстояло проделать еще одну важную работу пять или шесть лет спустя, когда произошло слияние двух течений: ранние прерафаэлиты, представленные Россетти, Холменом Хантом и Милле, присоединились к более позднему движению, основанному Моррисом и Берн-Джонсом. Вторая из этих групп возникла в Эксетер-колледже в Оксфорде. Она, как и первая, сформировалась в результате восстания против художественных формул того времени. У Оксфордской группы, как и у P.R.B., был журнал для выражения своих взглядов.
  На Рождество 1855 года Берн-Джонс приехал в Лондон и был представлен Россетти, которым они с Моррисом очень восхищались. Россетти опубликовал “Бремя Ниневии” и немного измененную версию “Благословенной Дамозель” в “Оксфорд энд Кембридж Мэгэзин”, органе Уильяма Морриса.
  Год спустя Берн-Джонс и Моррис поселились в Лондоне в номерах по адресу Red Lion Square, 17. Вскоре оба молодых человека полностью попали под влияние Россетти, и их студия стала своего рода центром для всех членов его круга. Там, чтобы обставить и украсить эти комнаты, были сделаны первые работы по проектированию мебели. Россетти нарисовал пару панелей для шкафа. Он использовал тему своего раннего рисунка пером и тушью “Приветствие Беатриче", представляющего Данте, встречающегося с Беатриче во Флоренции и снова в Раю, в двух частях, с фигурой Любви, стоящей между ними среди символов. Помимо этих панно Россетти нарисовал на спинках двух кресел “Гвендолин в башне ведьм” и “Вооружение рыцаря” - сюжеты из стихотворений Уильяма Морриса.
  К 1857 году относится очаровательная серия акварелей, приобретенных Уильямом Моррисом: “Девица из Святого Грааля”, “Смерть Брезе без пития", ”Часовня перед ристалищем”, “Мелодия семи башен“ и ”Синий чулан". Два последних были особыми фаворитами Морриса, который использовал их романтические названия для двух своих стихотворений. В этом году он также написал “Свадьбу Святого Георгия”, “Врата памяти”, “Беседку в саду” и “Рождественскую песнь”.
  Во время каникул 1857 года Россетти вместе с Моррисом поехал в Оксфорд, чтобы навестить архитектора Бенджамина Вудворда, который строил дискуссионный зал для Профсоюзного общества. Россетти увидел возможность для оформления стен, и с ответственным строительным комитетом была достигнута договоренность о том, что семь художников, включая Россетти, Берн-Джонса и Морриса, возьмутся за оформление безвозмездно, Профсоюз только оплатит их расходы в Оксфорде и предоставит все необходимые материалы. Россетти выбрал в качестве сюжетов "Ланселот, спящий перед часовней Святого Грааля” и “Сэр Галахад, сэр Борс и сэр Персиваль, принимающие Святого Грааля”. Еще до того, как картины были закончены, они начали выцветать, поскольку стены были плохо подготовлены, а эскизы Россетти так и не были завершены.
  Однажды вечером, находясь в Оксфорде, летом 1857 года, в театре, Россетти был очень впечатлен поразительной красотой мисс Берден, дочери жителя Оксфорда. Он получил представление, чтобы попросить о встрече. Первым результатом нового знакомства стала головка для пера и чернил под названием “Королева Гвиневра", вероятно, предназначенная для замены более ранних этюдов, сделанных для “Ланселота в святилище". Несколько лет спустя, после смерти его жены, мисс Берден, в то время миссис Уильям Моррис, снова позировала Россетти для нескольких его важных картин.
  
  ФОТО V. — ЛУГ БАУЭР
  С картины маслом (32 дюйма на 25 дюймов) из коллекции покойного сэра Джона Милберна, Барт, Эклингтон, Нортумберленд
  Пейзажный фон этой очаровательной композиции был написан в Севеноуксе в 1850 году, а фигуры были добавлены и все закончено в 1872 году.
  
  
  ГЛАВА IV.
  23 мая 1860 года в церкви Святого Клемента в Гастингсе состоялась долго откладывавшаяся свадьба Россетти и мисс Сиддал, и молодожены отправились в Париж на медовый месяц. Во время пребывания там Россетти сделал два рисунка пером и тушью, один из которых под названием “Как они встречают самих себя” был сделан взамен того, что был сделан в 1851 году и утерян; другой представляет сцену из “Жизни Джонсона” Босуэлла, довольно необычный сюжет для художника. К тому же году относится картина, изображающая Лукрецию Борджиа, моющую руки после приготовления яда для своего мужа, герцога Альфонсо Бишельского.
  В 1861 году перевод Россетти из “Итальянских поэтов” был наконец опубликован вместе с "Vita Nuova" в томе, озаглавленном “Итальянские поэты от Куильо д'Алькамо до Данте Алигьери (1100, 1200, 1300)”. Художник - поэт получил возможность опубликовать эту книгу благодаря господам Дж . Smith, Elder & Co. благодаря щедрой помощи Раскина, который авансировал издателю 100 фунтов стерлингов, но продажи первого издания едва хватило, чтобы вернуть эту сумму, оставив автору остаток в размере около 10 фунтов стерлингов. Он предложил выгравировать для фронтисписа очаровательный рисунок, для которого существуют различные варианты исполнения пером и чернилами, но, будучи недоволен пластинкой, уничтожил ее. В том же году он написал небольшой портрет своей жены под названием “Регина Кордиум”. Голова с рыжими волосами, свободно спадающими на плечи на золотом фоне, занимает почти все полотно, а в левой части картины видна рука, держащая анютины глазки. Существует более одной копии этого портрета, и несколько голов разных натурщиков называются “Регина Кордиум”. Еще одна важная постановка года - “Кассандра”. Сюжетом является сцена на стенах Трои перед последней битвой Гектора. Пророчица напрасно предупреждала его, прислонившись к колонне и в отчаянии разрывая на себе одежду. Гектор сбегает по ступенькам, и вся композиция заполнена солдатами, каждое пространство заполнено каким-либо происшествием, связанным с центральной темой, придавая этому аспекту концентрированной композиции столь особенный характер для Россетти.
  Два года после женитьбы (1860-1862) были одними из самых плодотворных в жизни Россетти как в плане идей, так и изобретений. Помимо “Кассандры”, он спланировал композицию для большой картины, которая была заказана, но так и не была закончена, изображающей Персея с головой Медузы; и он сделал первые карандашные наброски для своей знаменитой “Беаты Беатрикс”.
  С 1862 годом связана акварель “Вифлеемские ворота”. Примерно в это же время (1861-1862) была основана ныне известная фирма Morris, Marshall, Faulkner & Co. в сотрудничестве с Уильямом Моррисом, Фолкнером, Берн-Джонсом, Мэдоксом Брауном, Уэббом и другими активными членами.
  Идея коммерческой попытки в художественном направлении реформировать искусство декорирования и изготовления мебели возникла, по словам г-на Маккейла, во многом благодаря Мэдоксу Брауну, но, возможно, больше благодаря Россетти, который, несмотря на свои художественные качества, был очень хорошим бизнесменом и обладал нюхом опытного финансиста на все, что могло окупиться. Небольшая группа оригинальных художников и дизайнеров взяла в свои руки изготовление гобеленов, мебели, обоев, витражей, а позже и ковроткачество и крашение. Условия, на которых они работали, были очень простыми. Каждому члену компании должно было быть выплачено вознаграждение за работу, выполненную по заказу фирмы, а в конце прибыль должна была быть разделена в надлежащем соотношении.
  У новой фирмы было много работы из-за спроса на ритуальные украшения, вызванного англо-католическим движением. Среди первых заказов были заказы на украшение двух строившихся тогда новых церквей — Святого Мартина-на-Холме в Скарборо и Святого Михаила в Брайтоне. Для первого Россетти разработал дизайн двух панелей кафедры и нескольких окон.
  Работая с витражами, Россетти, обладавший особым даром декоратора, понимал свою среду и при создании своего дизайна учитывал все ограничения материала. Он не стремился нарисовать картину на стекле, но придерживался идеи мозаики из цветного стекла, которая с таким успехом использовалась в ранних витро.
  Среди работ, выполненных им для фирмы Morris & Co., можно упомянуть следующие: “Адам и Ева”, два рисунка для витражей и “Св. Джордж и дракон”, шесть рисунков для витражей. Один из них, изображающий принцессу, выбирающую роковой жребий, он написал акварелью. “Медовый месяц короля Рене”, дизайн для одной из четырех панелей, представляющих искусство, был выполнен для готического кабинета, который мистер Дж. П. Седдон заказал у Morris & Co. Дизайн Россетти для “Музыки” изображает короля, склонившегося над камерным органом и целующего свою невесту, пока она играет. Он также разработал одно из второстепенных панно “Садоводство”. Есть акварель на ту же тему под названием “Весна”. “Амор, Аманы, Амата” - это были три маленькие овальные фигурки, выполненные для спинки дивана, который Россетти изготовил для себя. Он много лет хранил их в своем доме в Челси. “Сэр Тристран и красавица Изольда пьют любовное зелье” - прекрасный рисунок, предназначенный для одного из серии витражей. “Медовый месяц короля Рене” был создан для серии витражей. “Благовещение” - это дизайн окна, сильно отличающийся от ранней версии того же сюжета. “Молотьба” - это рисунок для глазурованной плитки. “Нагорная проповедь” была написана для мемориального окна в Крайст-Черч на Олбани-стрит, установленного в 1869 году в память о его тете, мисс Полидори.
  
  То ли в 1861, то ли в 1862 году Россетти нарисовал две иллюстрации к книге стихов своей сестры Кристины “Рынок гоблинов”. Они были выгравированы на дереве и опубликованы в журнале Messrs. Издание Макмиллана.
  В мае 1861 года миссис Россетти родила мертворожденного ребенка. Ее выздоровление шло медленно, и это заболевание не улучшило ее склонность к чахотке. Она тоже страдала от очень тяжелой формы невралгии, от которой ей прописали настойку опия.
  В ночь на 11 февраля 1862 года она приняла передозировку, и Россетти, вернувшись домой с лекции в колледже для рабочих, обнаружил ее умирающей. В ужасном состоянии тревоги, после обращения к одному врачу за другим, он обратился за помощью к Мэдоксу Брауну, но все напрасно. На следующее утро его жена умерла, прожив всего два года в браке. Горе Россетти было невыносимым, и трогательная сцена, в которой он похоронил рукопись своих стихов вместе со своей любимой женой, рассказывалась много раз.
  
  ГЛАВА V.
  После этого трагического события Россетти больше не мог жить в комнатах, которые он занимал на Чатем-плейс. Он искал других, прожив тем временем несколько месяцев в доме на Линкольнс-Инн-Филдс. Затем он снял в аренду дом на Чейн-Уок, 16, поначалу деля его с Суинберном и Мередит. Мистер Мередит пробыл здесь недолго, и через некоторое время мистер Суинберн также отказался от своей аренды, оставив Россетти единственным жильцом помещения.
  Одной из последних работ, которые он сделал перед своим несчастьем, и последней картиной, для которой ему позировала жена, была акварель “Св. Джордж и принцесса Сабра.” Какое-то время после удара, вызванного смертью его жены, он бездействовал. Первое, что он сделал после выздоровления, был портрет своей матери карандашом (1862), за которым последовала “Девушка у решетки”,
  “Жанна д'Арк” и копия его ранних “Паоло и Франчески”.
  ФОТОГРАФИЯ VI. — СЕМЬЯ БОРДЖИА
  С акварели, написанной в 1873 году и недавно приобретенной музеем Южного Кенсингтона
  Россетти впервые нарисовал этот предмет в 1851 году — меньшего размера 9½ на 10 дюймов. Это одна из самых богатых его небольших композиций.
  
  Знаменитая картина “Беата Беатрикс”, находящаяся сейчас в галерее Тейт, датирована 1863 годом, но была закончена позже и в том же году была написана лишь частично. По собственным словам Россетти, ниже приводится описание картины: “Картина иллюстрирует Новую жизнь, символически воплощая смерть Беатриче в том виде, как она трактуется в этом произведении. Картина задумана вовсе не для того, чтобы изображать смерть, а для того, чтобы изобразить ее в подобии транса, в котором Беатриче, сидящая на балконе с видом на город, внезапно возносится с земли на небеса ....”
  В целом, несмотря на символическое представление, благодаря восхитительной фиолетовой гармонии, во всем ощущается мрачная нотка. Город в лучах заходящего солнца Вдалеке, предположительно Флоренция, по атмосферному эффекту очень похож на Лондон. Беатрис изображена сидящей на балконе на фоне заката, свет играет вокруг ее золотисто-каштановых волос, по моде создавая ореол. Она одета в зеленое с тускло-фиолетовыми рукавами. Ярко-красная птица, держащая в клюве тускло-фиолетовый мак, эмблему смерти, летит к ней. В туманной дали за ней наблюдают фигуры Данте и Любви. Россетти написал в 1872 году точную копию этой картины, добавив к основному сюжету встречу Данте и Беатриче в раю с девушками, несущими музыкальные инструменты. Он довольно неохотно отправлял эту копию, но нежелание было преодолено. Он написал несколько других картин, ни одна из которых не была равна по качеству оригиналу.
  В 1863 году Россетти написал маслом картину под названием “Елена Троянская" и последнюю из сюжетов Святого Георгия, изображающую Святого Георгия, убивающего дракона, которая является акварельной версией серии витражей. Затем идут три небольших сюжета: “Белколор”, девушка в круглой рамке, кусающая бутон розы. Из этого есть этюд красным мелом и акварельная версия “До краев”, акварель, изображающая даму, наклоняющуюся, чтобы сделать глоток из полного бокала, и картина под названием “Дама в желтом”.
  Россетти теперь отказался от создания этих причудливых романтических сюжетов, столь насыщенных литературным чувством и драматическим выражением, и посвятил себя крупным одиночным фигурам на фоне богатых аксессуаров.
  Когда художник делает отдельную фигуру центральным объектом своей картины, он должен в определенной степени опираться на психологические факты в модели, находящейся перед ним, ибо, если он не признает никаких ограничений для чуждых чувств и характеров, которые он может навязать, он мало-помалу скатится к созданию типа, близкого к уродству. Хотя первые его картины в этом новом стиле относятся к числу его лучших работ, мы видим это неизбежное вырождение в последних картинах Россетти.
  Первыми картинами такого рода и одними из лучших являются "Любовница Фацио“ и "Леди Лилит”. Первая датирована 1863 годом, но была изменена и перекрашена десять лет спустя, и Россетти изменил ее название на “Аурелию”. В 1864 году он написал вторую, которая представляет собой современную концепцию первой жены Адама, упомянутой в старой талмудической легенде. Леди Лилит сидит на фоне, усыпанном розами. Одетая в белое, она держит в руке зеркало и расчесывает свои длинные светлые волосы. Хотя она датирована 1864 годом, на самом деле она была закончена только в 1867 году. Лицо в том виде, в каком оно есть сейчас, было перекрашено в 1873 году по другой модели и, как говорят, сильно уступает первому. Россетти в то время, казалось, был жертвой мании перекрашивать свои более ранние работы.
  Следующая великая картина, начатая в 1864 году, - “Венера Вертикордия”, масляная версия которой была закончена только в 1868 году. На нем изображен обнаженный бюст женщины массивного телосложения, окруженный розами и жимолостью. В правой руке она держит стрелу, а в левой - яблоко, на которое села желтая бабочка. Лицо традиционно симпатичное и лишено характера.
  “Утренняя музыка”, искусно выполненная маленькая акварель; “Монна Помона”, девушка, держащая яблоко с розами на коленях и в корзинке сбоку от нее; “Как сэр Галахад, сэр Борс и сэр Персиваль получили Святой Грааль” (выполнена в его более ранней манере); “Роман де ла Роз”, акварельная версия более раннего панно, и “Безумие Офелии” представляют собой оставшуюся постановку 1864 года.
  В 1865 году почти нечего упоминать. Самыми важными постановками того года были ”Голубая беседка“ и "Безжалостная леди”. В “Безжалостной леди”, акварели в стиле его ранней романтической манеры, мужчина сидит на газоне между двумя девушками, а за ним залитый солнцем луг. Кажется, его привлекает та, что слева от него, белокурая и играет на лютне, другая, его возлюбленная, держит его за руку и с печальным выражением лица пытается вернуть его к себе. “Борьба за женщину”, композиция которой относится к очень ранней эпохе, и картина маслом “Белла и буона”, но переименованная в “Иль Рамоскелло”, также были написаны в 1865 году.
  После них последовал “Возлюбленный”, законченный в 1866 году, но снова работавший в 1873 году, на этот раз без порчи. В письме владельцу этой картины Россетти сказал: “Я хочу, чтобы она была похожа на драгоценности”, - и осуществил свое намерение. В центре картины - светловолосая невеста, сияющая в богатых одеждах, ее платье зеленого цвета с большими рукавами, расшитыми золотым и красным. Ее окружают четыре темноволосые девушки, на переднем плане маленький негр, украшенный головной повязкой и ожерельем, демонстрирующим прекрасное изобретение Россетти в области декоративного искусства, держит золотую вазу с розами.
  Далее следует “Монна Ванна”, которая изображает даму, одетую в великолепное вышитое одеяние с большими рукавами, держащую в руках веер из черных и желтых перьев. Ее роскошные волосы ниспадают с обеих сторон лица на плечи, в вазе в левом верхнем углу снимка виден букет роз.
  “Пальмовая сибилла” и “Монна Ванна" были завершены только в 1870 году. Последняя изображает Сивиллу, сидящую под каменным балдахином, на одной стороне которого вырезана голова купидона, увитая розами, а на другой - череп, увенчанный красными маками. Сивилла одета в малиновое, ее каштановые волосы расчесаны на прямой пробор и падают по обе стороны лица, зеленая прическа перекинута с головы на плечо, а в руке она держит пальмовый лист. Там есть точная копия головы “Сибиллы пальмиферы”. В том же году (1866) он написал маслом портрет своей матери и сделал большой рисунок карандашом своей сестры Кристины. Он также сделал две иллюстрации к ее сборнику стихов “Успехи принца”.
  В 1867 году Россетти написал маслом “Рождественскую песнь", эскиз которой сохранился карандашом; ”Монну Розу“ и ”Чашу любви". Для акварели “Возвращение Тибулла к Делии” есть многочисленные наброски, сделанные мисс Сиддал, сидящей на кушетке и покусывающей прядь волос, которые показывают, что рисунок, должно быть, был сделан гораздо раньше. Акварели “Аврора”, “Тесса ла Бьонда”; карандаши “Магдалина”, "Мир”, ”Созерцание“ и выполненная карандашом копия “Венера Вертикордия” датированы той же датой.
  К сожалению, примерно в это же время у Россетти начались серьезные проблемы со зрением, и ему, вероятно, пришлось сократить часы своей работы. Тем не менее, в 1868 году он написал портрет миссис Моррис, которая любезно предоставила его галерее Тейт, где его и сейчас можно увидеть. Для этого портрета было сделано несколько этюдов мелом. Затем он приступил к картине “Грезы наяву”, изображающей миссис Моррис, сидящую на нижних ветвях платана, - акварельной копии
  “Bocca Baciate” под названием “Bionda del Balcone”; “Роза”, акварель; рисунок карандашом “Aurea Catena”, несколько этюдов для “La Pia”, которые были начаты примерно в это время, и акварельная копия “Venus Verticordia”.
  ЛИСТ VII. — СОН ДАНТЕ
  С картины маслом (7 футов 1 на 10 футов 6½), которая сейчас находится в Художественной галерее Уокера, Ливерпуль
  Эта картина, которую некоторые считают самой важной работой Россетти, иллюстрирует следующий отрывок из "Новой жизни":
  Тогда мое сердце, переполненное любовью, спросило меня: ‘Правда ли, что богородица мертва?" И мне показалось, что я пошел взглянуть на тело, в котором обитал этот благословенный и благороднейший дух. И так сильно было это праздное воображение, что оно заставило меня узреть мою госпожу при смерти, голову которой некоторые дамы, казалось, покрывали белой вуалью”.
  Эта картина, написанная в 1871 году, прошла через несколько рук и была возвращена Россетти у мистера Вальпи из-за ее большого размера в обмен на несколько работ меньшего размера. В конце концов его купила Ливерпульская корпорация.
  Россетти впервые затронул эту тему в небольшой акварели, написанной для мисс Хитон в 1856 году.
  
  Россетти к тому времени исполнилось сорок лет, и около года он страдал бессонницей. Это стало причиной пошатнувшегося его здоровья, поскольку, чтобы получить облегчение, он приобрел привычку принимать хлорал, препарат, свойства которого в то время были малоизвестны.
  
  ГЛАВА VI.
  Во время визита в Пенкилл ему пришла в голову мысль опубликовать свои ранние стихи. Ближе к концу 1869 года он был занят их подготовкой. Некоторые из них находились в обращении в рукописном виде в более или менее законченном состоянии, а некоторые другие были похоронены вместе с его женой. Чтобы избавиться от напряжения, связанного с живописью, он снова начал писать. Среди новых стихотворений были ”Баллада о городе Троя“, часть ”Иден Бауэр“, и "Тайна ручья”. Сначала он думал собрать как можно больше ранних работ, сколько мог вспомнить, вместе с теми, рукописные копии которых были у друзей, и напечатать их типографским способом в качестве основы возможного тома. Но его с трудом убедили обратиться за разрешением на вскрытие могилы его жены, чтобы вернуть зарытую рукопись. В 1870 году книга под названием “Стихотворения Данте Габриэля Россетти” была опубликована мистером Ф. С. Эллисом, в то время на Кинг-стрит, Ковент-Гарден. Вокруг Россетти и его похороненных стихотворений сложилась своего рода легенда, которая, благодаря его известности как художника, защищала его творчество от безразличия, с которым неизбежно будет воспринят томик стихов неизвестного поэта. Книга имела большой успех, и через неделю или две Россетти оказался обладателем 300 фунтов стерлингов.
  
  Этот успех не был достигнут без того, чтобы не вызвать некоторой зависти. Мистер Бьюкенен под псевдонимом “Томас Мейтленд” поспешил в печать с обличительным эссе, которое появилось в Contemporary Review за октябрь 1871 года под названием “Школа поэзии плоти”. Этот выпад был повторен тем же автором в брошюре. Россетти, страдавший слабым здоровьем и нервными расстройствами, считал, что против него существует заговор, и, возможно, он не стал бы придерживаться этой точки зрения, будь его здоровье покрепче. Публикация статьи усугубила его бессонницу. Доктор Гордон Хейк предложил ему свой дом в Роухэмптоне, чтобы обеспечить замену для страдальца, который либо случайно, либо намеренно принял содержимое флакона с настойкой опия и два дня находился между жизнью и смертью. Быстрое лечение и его крепкое телосложение помогли выздоровлению. Его отвезли в Шотландию, где он возобновил работу над точной копией “Беаты Беатрикс”. Прогулки на свежем воздухе, ранние часы и отсутствие забот во многом способствовали его частичному выздоровлению. В сентябре 1872 года он покинул Шотландию и отправился в Келмскотт, где жил в прекрасном поместье елизаветинской эпохи с Уильямом Моррисом.
  Его работа в 1872-1874 годах заключалась в основном в перерисовке многих своих ранних картин. Он снова работал над “Лилит”, “Возлюбленной”, “Монной ванной” и другими. В июле 1874 года он покинул Келмскотт и вернулся в Лондон, чтобы никогда не возвращаться в тихую усадьбу, которая с этого времени принадлежала только Моррису.
  Помимо ретуширования своих ранних работ во время пребывания в Келмскотте, Россетти приступил к созданию ряда новых полотен и сделал определенное количество этюдов для использования в будущих работах. Среди них: “Роза Триплекс”, три головы от одной и той же натурщицы, мисс Мэй Моррис. Этот рисунок является одним из четырех или пяти вариантов. Портрет красным мелом на серо-зеленой бумаге миссис У. Дж. Стиллман, “Донна де ла Фьямма” и “Тишина”, вероятно, этюды для никогда не написанных картин, маленькая головка дамы, держащей маленькую веточку роз, называемую “Лист розы”. Примерно в это же время были подготовлены картина маслом “Мариана", название которой взято из сцены “Мера за меру”, и “Дама с веером", представляющая собой портрет миссис Шотт. Он также приступил к первым этюдам для своей большой картины “Сон Данте”, среди которых этюд миссис Моррис для головы мертвой Беатриче, "Голова Данте" и этюды для двух дев, держащих покров. “Город Троя” по его собственной балладе и “Смерть леди Макбет” - два рисунка к картинам, которые никогда не были написаны. “Пандора” была завершена в 1871 году. “Водяная ива”, портрет миссис Моррис, особенно интересен тем, что речной пейзаж позади изображает Келмскотт. Существует цветной меловой этюд для этой картины, единственная разница между портретом и этюдом заключается в том, что на заднем плане последнего изображена река без вида на Келмскотт. “Сон Данте”, начатый в 1870 году, был закончен ближе к концу 1871 года. Это самая большая картина Россетти, когда-либо написанная, сюжет повторяет раннюю акварель 1856 года, и картина иллюстрирует следующее:
  Тогда Любовь сказала так: “Теперь все прояснится;
  Приди и узри богоматерь там, где она лежит”.
  . . . . . . .
  Затем отнесли меня посмотреть на мою госпожу мертвой;
  И, стоя у ее изголовья,
  Ее фрейлины накинули на нее покрывало;
  И с ней было такое смирение,
  Что, казалось, она говорила: "Я обрела покой".
  В композиции Любовь приводит Данте туда, где лежит мертвая Беатриче, и Любовь наклоняется, чтобы поцеловать ее. По обе стороны от носилок, на которых она лежит, две девушки, одетые в зеленое, держат покрывало, усыпанное майскими цветами, а пол усыпан маками - символом смерти. По бокам картины расположены винтовые лестницы, через которые видны залитые солнцем улицы Флоренции. Любовь одета в огненный цвет, и птицы того же оттенка летают повсюду, намекая на то, что это место наполнено Духом Любви.
  "Прозерпина" была следующей картиной Россетти. Она была начата на четырех полотнах. Четвертое, когда оно было закончено, было продано. Россетти, у которого в то время были помощники, помогавшие ему в создании копий его более ранних работ, рисовал, чтобы удовлетворить требования своих покровителей, и вокруг этой картины разгорелось много споров. Невозможно сказать, была ли она полностью написана им, но он признал ее своей, хотя она и была не очень хорошей. Покупатель был недоволен, поэтому согласился забрать ее обратно. Три незаконченных варианта были срезаны и преобразованы в головки, одна из которых, с добавлением некоторых цветочных аксессуаров и небольшим изменением формы рук, получила название “Бланцифлор” или “Подснежники”. Нельзя не быть немного озадаченным идеей начать работу над четырьмя полотнами одной и той же картины одновременно, в этом слишком много коммерческого духа.
  
  В 1872 году были написаны картины “Вероника Веронезе” и “Луг Бауэр”, первая из которых иллюстрирует следующие строки, предположительно являющиеся цитатой из писем Джироламо Ридольфи, которые вписаны в рамку:
  “Se penchant vivement la Véronica jeta les premières notes sur la feuille vierge. Ensuite elle prit l’archet du violon pour réaliser son rêve; mais avant de décrocher l’instrument suspendu, elle resta quelques instants immobile en écoutant l’oiseau inspirateur, pendant que sa main gauche errait sur les cordes cherchant le motif suprême encore éloigné. C’était le mariage des voix de la nature et de l’âme — l’aube d’une création mystique.”
  Леди Вероника, одетая в зеленое, сидит перед маленьким столиком, на котором лежит ее нотная рукопись. Позади нее, в левом верхнем углу, в клетке сидит канарейка, а рядом с ней стоит бокал с нарциссами. Она наклонилась вперед, как будто прислушиваясь
  птице, перебирающей левой рукой струны скрипки, висящей на стене перед ней, в то время как смычок она держит в правой руке.
  РИСУНОК VIII. — СИРИЙСКАЯ АСТАРТА
  С картины маслом (74 на 43 дюйма), которая сейчас находится в художественной галерее корпорации в Манчестере
  Эта картина была написана для мистера Кларенса Фрая из фирмы "Эллиот и Фрай" в 1877 году и впервые была выставлена в Королевской академии в 1883 году.
  
  На “Луговой беседке” изображены две женщины, играющие на музыкальных инструментах, и две танцующие фигуры, для которых он сделал очаровательные рисунки карандашом. Все эти фигуры были написаны на старом фоне деревьев и листвы, который он написал в 1850 году, в прерафаэлитские времена, когда работал с Холманом Хантом.
  Следующее большое полотно маслом датировано 1873 годом и называется “Гирландата”. К этому году относится “Лигейя сирена”, рисунок морской девы, играющей на музыкальном инструменте, предварительный этюд к “Морским чарам”.
  “Девица из Сан-Грааля” была написана в 1874 году; это вторая версия этого сюжета, странно демонстрирующая психологические изменения в Россетти. Первобытная простота, столь характерная для средневековой легенды, а также для его ранних работ, исчезла. Строгая девица превратилась в “симпатичную” девушку со светлыми распущенными волосами, которая держит кубок. Незаконченная “Лодка любви” также была начата в 1874 году. Россетти вернулся в Лондон в том же году, как уже говорилось.
  В то время произошло упразднение фирмы Morris, Marshall, Faulkner & Co., которая была воссоздана под единоличным управлением Morris. Роспуск группы произошел не без определенных трений, вызванных разногласиями между Моррисом и Брауном. Россетти, похоже, встал на сторону Брауна, и хотя Россетти и Моррис не ссорились, с того дня они очень мало видели друг друга. Но хорошо бы помнить, что Россетти жил очень уединенной жизнью, виделся с очень немногими людьми и пребывал в заблуждении, что против него существует широко распространенный заговор. По-видимому, это была одна из галлюцинаций, возникших в результате привычного употребления хлорала.
  
  Конец 1875-го и начало 1876 года прошли сначала в доме в Богноре, а затем у друга в Хэмпшире. В то время художник работал над своими картинами “Благословенная Дамозель”, “Дух радуги” и “Вынужденная музыка”.
  В 1877 году тяжелая болезнь продержала его два месяца в постели, а когда ему стало лучше, его перевезли в маленький коттедж недалеко от Херн-Бэй. Там он смог возобновить свою работу и нарисовал карандашом группу своих матери и сестры, а также два отдельных рисунка своей сестры и один - своей матери. К тому году относится “Астарта Сирийская” (ныне находится в художественной галерее корпорации в Манчестере). Сирийская Венера стоит на фоне красного закатного неба, в котором восходит луна, глядя в полный рост большими мечтательными глазами. Справа и слева две фигуры ангелов с факелами в руках смотрят вверх.
  В том же году была основана галерея Гросвенор, и Мэдоксу Брауну, Россетти и Берн-Джонсу было предложено выставиться. Мэдокс Браун и Россетти отказались, но Берн-Джонс согласился. Выставка его работ там принесла ему огромную популярность, которой он пользовался. Вплоть до того времени общественное любопытство, возбужденное спорами, последовавшими за образованием П.Р.Б., не было удовлетворено.
  
  ГЛАВА VII.
  После 1877 года Россетти строго следил за своим домом на Чейн-Уок, 16, который посещали лишь несколько верных друзей.
  Он снова начал писать в 1878 году. К марту 1881 года у него было достаточно материала для нового тома “Баллад и сонетов”, рукопись которого была предложена и принята господами Дж. "Эллис и Уайт" на тех же условиях, что и его первая книга, которая сейчас вышла шестым изданием. “Баллады и сонеты” имели такой же большой успех, как и предыдущий том, на этот раз без каких-либо резких замечаний критики. В этом году Россетти продал свою великую картину “Сон Данте” Ливерпульской корпорации.
  Две законченные работы 1878 года: “Видение Фьяметты” и акварель под названием “Бруна Брунеллески”. К этому году следует добавить незаконченный дизайн под названием “Песнь смерти Дездемоны”, различные этюды для фигуры Дездемоны, дизайн всей композиции, выполненный в масштабе примерно в половину натуральной величины, а также начало картины на холсте, которая не была продолжена. Сюжет о Фаусте, который он намеревался написать, “Гретхен, или Восставшая на рассвете”, был не более продвинут. Время шло, здоровье подводило, и его творчество уменьшалось.
  В 1879 году Россетти написал точную копию “Блаженной девицы” с ее пределлой, изменив фон влюбленных и заменив головы двух ангелов. “Ла Донна де ла Фенестра” также была завершена в том же году.
  В 1880 и 1881 годах Россетти работал над тремя большими картинами: “Сон наяву”, “Приветствие Беатриче” и “Ла Пиа", а также над “Найденной” - ранней попыткой создания современной темы, которую он так и не смог закончить. Он написал несколько копий, наиболее важной из которых является уменьшенная версия “Сна Данте”. "Грезы наяву”, начатые в 1868 году, также были завершены в это время, и с тех пор картина была передана музею Южного Кенсингтона ее владельцем мистером Ионидесом. “Приветствие Беатриче” сильно отличается от более раннего проекта с тем же названием и демонстрирует те недостатки его более поздней работы, на которые мы указывали; она не была полностью закончена на момент его смерти. “Ла Пиа” - последняя написанная картина, и на ней видны те же недостатки, что и на последней упомянутой.
  В сентябре 1881 года Россетти отправился в путешествие по озерному краю Камберленда в сопровождении мистера Холла Кейна, но через месяц его здоровье ухудшилось, и он поспешно вернулся в Лондон. Несколько дней спустя он заболел настолько, что за ним требовался очень тщательный уход. После частичного выздоровления от этой болезни его работа снова была прервана внезапным приступом нервного паралича. Этот последний приступ был вызван хлоралом, который он так долго принимал, а затем он был строго запрещен. От многолетней привычки было не избавиться без особого дискомфорта и страданий, но постепенно ему становилось лучше. Как только он достаточно поправился, в феврале 1882 года его отвезли в Бирчингтон-он-Си, там ему удалось немного поработать, но вскоре на него напал застарелый недуг, и при своем ослабленном состоянии здоровья он не мог от него избавиться. Ему становилось все слабее и хуже. Смерть наступила 10 апреля 1882 года, и поэт-художник похоронен на маленьком кладбище Бирчингтона.
  В последние дни своей жизни, когда он больше не мог рисовать, он предпринял попытку закончить рассказ “Св. Агнесса Покровская”, которая была начата для “Зародыша”, он также завершил балладу “Ян Ван Ханкс” и написал пару сонетов для своего рисунка под названием “Вопрос”.
  Большинство критиков, писавших о Россетти, сожалеют о том факте, что он не учился рисовать, но для художников одной из величайших прелестей его картин (особенно ранних) является неожиданность их композиции. Этому очарованию мы в значительной степени обязаны тому факту, что, к счастью, он не был избалован изощренным преподаванием в Академических школах, но сохранил цвет своего поэтического вдохновения. Мы должны поблагодарить инстинкт молодого человека, который заставил его избежать учения, обреченного на гибель как для реализма, так и для романтизма. Возможно, он сам сожалел о недостатке подготовки в определенные моменты уныния в своей жизни, но та подготовка, которая была доступна на момент его дебюта, мало что добавила бы к его достижениям. Ему удалось сказать то, что он должен был сказать, и во многих случаях сказать это хорошо. Он избавил себя от потери времени, необходимого для того, чтобы забыть некоторые художественные пристрастия, бывшие тогда в моде, они бы очень мешали ему, даже если бы он вполне преуспел в избавлении от них. Довольно дилетантская сторона искусства Россетти в значительной степени компенсируется драгоценными качествами, которые он смог сохранить.
  К сожалению, из-за его отказа выставляться публика впервые познакомилась с его более поздними работами, которые демонстрируют упадок его способностей, вызванный плохим здоровьем. Ни свежие творения его ранних работ, ни великолепные произведения среднего периода его творчества не известны так хорошо, как они того заслуживают.
  В молодости Россетти обладал необычайным влиянием на окружающих его членов группы. Позже, когда его творчество стало менее искренним, его влияние пошло на убыль, и то, что вначале обещало стать великим возрождением английской школы, закончилось вместе с ним. Такая катастрофа наверняка постигнет школу или художников, которые не будут постоянно освежаться "общением” с природой. Рескин говорит в своей книге “Прерафаэлиты": "Если они будут придерживаться своих принципов и рисовать природу такой, какая она есть вокруг них, с помощью современной науки, с серьезностью людей тринадцатого и четырнадцатого веков, они, как я уже сказал, основают новую и благородную школу в Англии. Если их симпатии к ранним художникам приведут их в средневековье или романизм, они, конечно, ни к чему не придут”. Эти слова оказались пророческими.
  " ВОСПОМИНАНИЯ ДАНТЕ ГАБРИЭЛЯ РОССЕТТИ " Т. Холла Кейна
  
  Содержание
  ПРЕДИСЛОВИЕ.
  ГЛАВА I.
  ГЛАВА II.
  ГЛАВА III.
  ГЛАВА IV.
  ГЛАВА V.
  ГЛАВА VI.
  ГЛАВА VII.
  ГЛАВА VIII.
  ГЛАВА IX.
  
  ПРЕДИСЛОВИЕ.
  Однажды в конце 1881 года Россетти, который тогда был очень болен, сказал мне:
  “Как хорошо я помню начало нашей переписки и как мало я думал, что это приведет к таким отношениям между нами, которые за этим последовали! В то время я был очень одинок и подавлен по разным причинам, и письма столь молодого и пылкого доброжелателя, хотя и неизвестного мне лично, приносили утешение”.
  “Ваши, - сказал я, - были для меня очень ценны”.
  “Мое письмо вам было одним из самых больших литературных писем, которые я когда-либо писал, другие часто были письмами, представляющими личный интерес”.
  “И они настолько замечательны сами по себе, - добавил я, - и настолько свободны от обсуждения любых тем, кроме литературных, что многие из них были бы напечатаны именно так, как вы их написали”.
  “Это, - сказал он, - тебе когда-нибудь придется решать”.
  Это был первый намек на какое-либо намерение с моей стороны опубликовать письма, которые он мне написал; более того, это был первый момент, когда мне пришла в голову идея сделать это. Больше ничего на эту тему не было сказано вплоть до утра четверга, предшествовавшего воскресенью, в которое он умер, когда мы в последний раз разговаривали вместе на темы, представляющие общий интерес, — последующие беседы были посвящены исключительно заботливым расспросам с моей стороны, совместно с другими встревоженными друзьями, о природе его страданий, и самым кратким ответам от него.
  “ Как долго мы дружим? - спросил он.
  Я ответил, что между тремя и четырьмя годами после моей первой переписки с ним.
  - И как долго мы переписывались?
  - Почти три года.
  - Сколько у вас, должно быть, моих писем! Возможно, они еще пригодятся вам.
  С этого момента я рассматривал публикацию его писем как своего рода траст; и хотя я должен был бы воздерживаться от них в течение нескольких лет, если бы просто руководствовался собственными желаниями, я уступил необходимости опубликовать их немедленно, а не подвергать себя риску того, что они вообще не будут опубликованы.
  То, что я только что сказал, объясняет то обстоятельство, что я, самый молодой и последний из друзей Россетти, должен быть первым, кто, по-видимому, относится к нему как биограф. Я говорю "кажущийся стоящим", потому что это не биография. Всегда было известно желание Россетти, чтобы, если в какой-то момент после его смерти возникнет необходимость написать историю его жизни, ее написал единственный друг, который на протяжении многих последних лет его жизни знал его наиболее близко и которому он открыл самые сокровенные тайны своего сердца, мистер Теодор Уоттс, если только за это не взялся его брат Уильям. Но хотя я знаю, что всякий раз, когда мистер Уоттс берется за перо и за бумагу, преследуя такую цель и выполняя такое поручение, он дает нам узнаваемый портрет человека, оживленный живописными иллюстрациями, подобный которым мало кто из других писателей мог бы составить, я также знаю из того, что Россетти часто рассказывал мне о погружении своего друга во все виды и многообразия жизни, что могут пройти годы (возможно, многие годы), прежде чем такая биография будет представлена миру. Я надеюсь, что моя собственная книга именно то, на что она претендует: сборник воспоминаний, переплетенных с письмами и критикой, которым предшествует такое краткое изложение важнейших фактов из жизни Россетти, которое кажется необходимым для прояснения последующих записей. Я нарисовал Россетти именно таким, каким я его находил на каждом этапе нашей дружбы, демонстрируя многочисленные противоречия его характера, ничего не смягчая и, вряд ли нужно добавлять, ничего не умаляя в злобе. До этого момента я никогда не задавался вопросом, покажется ли тем, кто до сих пор мало или совсем ничего не знал о Россетти, мой портрет в целом благоприятным или неблагоприятным; но я верил, что мое восхищение поэтом и привязанность к другу проникнут добротой и признательностью к каждому замечанию, которое я мог предложить. В первом случае меня привлекла к Россетти горячая любовь к его гению, а в конечном счете привязала к нему любовь к этому человеку. Как я уже говорил в ходе этих Воспоминаний, в значительной степени его несчастье удерживало меня и других как зачарованных, и, к сожалению, именно в этот момент он в последний год своей жизни осознал свой собственный образ Данте в Вероне:
  
  И все же о двойной жизни, которую он вел
  В бесплотных мыслях и скованной воле
  До нас доходят какие—то проблески - несколько неподвижные
  О крутых лестницах и горьком хлебе, —
  О поисках души, чье суровое признание
  Долгие годы сделали его изможденным.
  
  Я осознаю трудность и деликатность задачи, которую я взял на себя, поскольку она затрагивает множество интересов и проблем; и в каждом обращении к оставшимся в живых родственникам, а также к другим ныне живущим людям, с которыми Россетти был так или иначе связан, я проявлял со всей дружелюбностью лучшее суждение, какое только было в моих силах.
  Гостиница Клементс Инн, октябрь 1882 года.
  * * * Не было сочтено необходимым прикреплять даты к
  письма, напечатанные в этом томе, ибо не только
  сделать это будет очень трудно из-за того, что
  Россетти редко датировал свои письма, но полезность дат
  в таком случае было бы сомнительно, поскольку суть
  то, что говорится, часто бывает довольно безличным, и, где
  в остальном это практически не зависит от времени производства.
  Возможно , будет достаточно сказать , что письма были написаны на
  1879, 1880 и 1881 годы.
  
  ГЛАВА I.
  Данте Габриэль Россетти был старшим сыном Габриэле Россетти и Фрэнсис Полидори, дочери секретаря Альфиери и сестры молодого врача, путешествовавшего с лордом Байроном. Габриэле Россетти был уроженцем Ясто, что в округе Абруцци, Неаполитанское королевство. Он был очень выдающимся поэтом-патриотом и, как политик, принимал участие в вымогательстве у Фердинанда I. Конституции 1820 года. После провала неаполитанского восстания из-за предательства короля (который попросил отпуск под предлогом плохого состояния здоровья и вернулся с превосходящей австрийской армией) повстанцы были вынуждены бежать. Некоторые из них пали жертвами; другие долго скрывались. Россетти был одним из последних; и, пока он скрывался, сэр Грэм Мур, английский адмирал, находился с английским флотом в заливе. Жена адмирала долгое время была горячей поклонницей патриотических гимнов Россетти, и, когда она узнала, что ему грозит опасность, она уговорила своего мужа приложить усилия для его спасения. После этого сэр Грэм вместе с другим английским офицером отправился к месту укрытия, одел поэта в английскую форму, поместил его между ними в экипаже и посадил на корабль, который на следующий день отплыл на Мальту, где он заручился дружбой губернатора Джона Хукхэма Фрера, при посредстве которого были получены ценные рекомендации, и в конечном итоге Россетти обосновался в Англии. Прибыв в Лондон около 1823 года, он вел веселую жизнь изгнанника, хотя и был лишен преимуществ своей итальянской репутации. Он женился в 1826 году, и его старший сын родился 12 мая 1828 года на Шарлотт-стрит, Портленд-Плейс, Лондон. Он был назначен профессором итальянского языка в Королевском колледже и умер в 1854 году. В течение многих лет его дом был постоянным пристанищем итальянских беженцев; и сын часто говорил, что, наблюдая за этими посетителями своего отца, он изобразил главное действующее лицо своей Последней исповеди. Он не дожил до возвращения славы своей страны или завершения, свидетелями которого мы стали, того великого движения, основанного на принципах, за которые он боролся и страдал. Его нынешнее положение в Италии как поэта и патриота является высоким, в его честь была отчеканена медаль. Даже сейчас предпринимаются попытки установить ему памятник в его родном городе, и один из последних случаев, когда сын прикладывал перо к бумаге, был при попытке сделать напоминающий грубый портрет для использования скульптором. Габриэле Россетти провел свои последние годы за изучением Данте, и его работы на эту тему уникальны, демонстрируя особый взгляд на концепцию Беатриче Данте, которую он считал чисто идеальной и использовал исключительно в целях спекулятивного и политического исследования. Что-то из этой интерпретации, несомненно, было закреплено за персонажем самим Данте в его более поздних произведениях, но было ли это изменение результатом более зрелого и сложного состояния мышления, и могли ли быть несовместимы реальный и идеальный характеры Беатриче - это вопросы, на которые поэтический ум не сочтет возможным ответить. Кольридж, без сомнения, справедливо оценивал теорию Россетти, когда сказал: “Взгляд Россетти на значение Данте во многом справедлив, но он вывел его за все рамки здравого смысла. Как мог поэт — и такой поэт, как Данте, — описать детали аллегории, предложенные Россетти? Я думаю, границы между его аллегорией и чистой живописностью достаточно очевидны при первом чтении ”. Несомненно, именно из-за своей преданности изучению флорентийского языка Габриэле Россетти назвал в его честь своего старшего сына.
  Данте Габриэль Россетти, чье полное имя при крещении было Габриэль Чарльз Данте, получил образование в основном в лондонском королевском колледже и там достиг умеренных навыков обычного классического школьного обучения, помимо знания французского, на котором он хорошо говорил на протяжении всей жизни. Дома он выучил кое-какие азы немецкого; итальянский он усвоил в очень раннем возрасте. Всегда в шутку упоминались определенные трагедии и переводы, над которыми он упражнялся в возрасте от пяти до пятнадцати лет; но вряд ли нужно говорить, что сам он никогда не придавал значения этим усилиям своего раннего возраста; он даже иногда выказывал легкое раздражение, слыша, как о них говорят как о замечательных юношеских достижениях.
  На одно из этих произведений его юности, "Сэра Хью Цаплю", так часто ссылались, что кажется необходимым рассказать о нем историю, как привык делать сам автор в беседе. Примерно в двенадцать лет юный поэт написал отрывок стихотворения под таким названием, а затем отбросил его в сторону. Однако его дед, Полидори, видел этот фрагмент и был гораздо более высокого мнения о его достоинствах, чем позволяло ему даже природное тщеславие самого молодого автора. С тех пор одним из развлечений дедушки стало устанавливать в собственном доме любительскую типографию и на досуге публиковать небольшие томики оригинальных стихов для полупубличного распространения. Он убеждал своего внука закончить стихотворение, о котором идет речь, обещая ему в законченном виде достоинство и различимость типа. Воодушевленный надеждой на эту неожиданную награду, Россетти — тогда ему было тринадцать—четырнадцать лет - закончил "Юношескую эпопею", и несколько ее экземпляров в переплете попали за границу. Больше об этом никто не думал, и в свое время маленький бард забыл, что он когда-либо это делал. Но когда подлинное признание было заслужено поэзией, которая ни в коей мере не была незрелой, Россетти обнаружил, благодаря безвозмездному откровению друга, что экземпляр юношеского произведения, напечатанный частным образом и никогда не публиковавшийся, на самом деле находится в библиотеке Британского музея. Как бы он ни был поражен и даже потрясен этим открытием, он был бессилен исправить зло, которое, как он предвидел, однажды приведет к тому, что стихотворение будет раскопано во вред ему и напечатано как часть его работы. Все, что он мог сделать, чтобы предотвратить угрожавшее зло, он сделал, и это заключалось в том, чтобы сделать запись в ежедневнике, который он вел для подобных случаев, объяснив происхождение и историю стихотворения и выразив убеждение, что оно кажется ему замечательным только из-за скудости даже обычных поэтических обещаний. Но хотя это, несомненно, была справедливая оценка этих мальчишеских усилий, несомненно, как мы сейчас увидим, гений Россетти рано проявился в жизни.
  Еще в детстве проявилась его любовь к литературе, и рассказывается история о несчастье, постигшем его, когда ему было чуть меньше девяти лет, что служит забавным доказательством пылкости его поэтической натуры. Поехав со своими братом и сестрами в дом своего дедушки, где в детстве они занимались спортом, соответствующим их возрасту, он предложил сымпровизировать фрагмент сцены из "Отелло" и взять на себя главную роль. Выбранная сцена была заключительной в пьесе и начиналась с речи, произнесенной Лодовико, Монтано и Грациано, когда они собираются взять Отелло в плен. Россетти обычно говорил, что произносил эти строки в порыве мальчишеского возбуждения, и, переходя к словам...
  Запишу вам вот что:
  И говорят, кроме того, — что в Алеппо однажды,
  Где злобный турок в тюрбане
  Избил венецианца и опорочил государство,
  Я схватил за горло обрезанную собаку,
  И ударил его — вот так! —
  он схватил железное долото, которое лежало где-то под рукой, и, к ужасу своих товарищей, изо всех сил ударил себя в грудь, нанеся рану, из которой потекла кровь, и он потерял сознание.
  Те, кто помнит его в тот период, описывают его как мальчика с нежным характером, хотя и склонного к вспышкам властности. Самые ранние из существующих портретов изображают миловидного юношу с пышными каштановыми волосами, вьющимися по всей голове, и необычайной красоты глазами и лбом. Говорят, что он был храбр и мужественен по темпераменту, мужественно переносил личные страдания, в высшей степени заботился о благополучии других, был добр и внимателен к тем, на кого у него были претензии. Это, без сомнения, настоящий портрет, но следует отметить (хотя и допускающий объяснения, на основании похвального самоуничижения), что это не тот портрет, который он сам рисовал своим персонажем в детстве. Он часто описывал себя как человека, лишенного личной храбрости, когда учился в школе, избегающего развлечений школьных товарищей и боящегося их ссор; не совсем лишенного великодушных порывов, но, в основном, эгоистичного по натуре и замкнутого в образе жизни. Он, безусловно, был свободен от бессмысленного притворства — ибо таковым оно бывает слишком часто, — от представления своих школьных дней как самых счастливых в его жизни. Если бы после такой недооценки самого себя можно было доверять его оценке своего юношеского характера, он заставил бы вас поверить, что школа была для него местом испытательного срока в чистилище, от которого только любовь к своей матери и желание соответствовать ее желаниям не позволяли ему, неисправимому антихолисту, упрямо отказываться в то время, когда он плохо знал латынь и еще меньше греческий.
  Он с детства проявлял склонность к живописи, и эта сильная склонность была воспитана его родителями, и искусство рассматривалось как его будущая профессия. Окончив школу примерно в 1843 году, он учился сначала в академии искусств недалеко от Бедфорд-сквер, а затем в антикварной школе Eoyal Academy, однако так и не поступив в школу жизни Eoyal Academy. Судя по всему, он был прилежным учеником. В дальнейшей жизни, когда его привычка поздно вставать стала постоянным предметом подшучиваний среди его близких друзей, он с непривычной гордостью рассказывал, как в прежние годы раз в неделю вставал в шесть утра, чтобы посетить урок жизни, проводимый перед завтраком. По его словам, в таких случаях у него была привычка покупать булочку с маслом и чашку кофе в каком-нибудь ларьке на углу улицы, чтобы не нарушать домашний порядок, требуя, чтобы слуги вставали посреди ночи. Он покинул Академию примерно в 1848 или 1849 году, и в последний год выставил свою картину под названием "Девичество Марии Девственницы". Эта картина - замечательный образец его раннего творчества, до того, как готизм ранних итальянских художников стал его исканием. Публике более известен, чем сама картина, написанный на ней сонет, содержащий прекрасные строки :
  Лилия, орошенная ангелом, что рядом с Богом
  Растет и затихает.
  Когда Россетти был еще несовершеннолетним, он общался с Дж. Э. Милле, Холманом Хантом, Томасом Вулнером, Джеймсом Коллинсоном, Ф. Г. Стивенсом и своим братом У. М. Россетти в движении, называемом "прерафаэлиты". В начале своей карьеры он, как и его коллеги, осознал, что современный классицизм исчерпал себя и что, помимо стремления к совершенству техники, искусство того периода было практически лишено цели, мысли, воображения или духовности. В такой момент неудивительно, что пылкие молодые умы обратились за вдохновением к готизму Джотто и ранних художников. Там, по крайней мере, лежали чувство, цель, устремление, такие, которые не касались в первую очередь вопроса о том, хорошо или плохо нарисован предмет, если только это был прежде всего предмет вообще — предмет, включающий в себя манипулятивное мастерство, возможно, но чувство и изобретательность, безусловно. Таким образом, вкратце изложенном, было значение прерафаэлит. Название (как будет показано ниже) впоследствии было дано движению более чем наполовину в шутку. Иногда заявлялось, что мистер Раскин был инициатором, но это не совсем так. Говорят, что компания молодых художников и писателей не знала о трудах мистера Рескина, когда они начали свой бунт против нынешнего классицизма. Однако фактом является то, что, возможно, через пару лет мистер Раскин пришел на помощь маленькому братству (тогда сильно оклеветанному), написав в их защиту письмо в Times. Легко придавать слишком большое значение этим ранним начинаниям компании молодых людей, какими бы исключительно одаренными реформаторы, несомненно, ни были, и вдохновленных облагораживающим энтузиазмом. В последующие годы Россетти был не самым выдающимся из тех, кто постоянно держал в поле зрения эти зачатки движения; действительно, вряд ли будет опрометчиво утверждать, что были моменты, когда он, казалось, почти возмущался их вторжением в зрелость цели и обращения, которой он, как и его братья-художники, в конечном счете достиг. Но было бы безумием не распознать существенных зародышей правильного стремления, выросшего из того обмена чувствами и мнениями, который в своей конкретной форме получил название прерафаэлит. Россетти, по общему признанию, сыграл наиболее заметную роль в этом движении, обеспечив, как утверждается, большую часть поэтического импульса, а также знаний о средневековом искусстве. В эти и последующие годы он занимался главным образом созданием эскизов к картинам — наиболее важными из них были "Сон Данте", "Гамлет и Офелия", "Кассандра", "Лукреция Борджиа", "Джотто, пишущий портрет Данте", "Первая годовщина смерти Беатриче Марии Магдалины у дверей Симона Фарисея", "Смерть леди Макбет", "Предсмертная песнь Дездемоны" и великая тема под названием "Найден", задуманная и начатая в двадцать пять лет, но оставленная незаконченной после смерти.
  Все это произошло между 1849-1856 годами, но за три года до более ранней из этих дат Россетти, как художник, попал под влияние, которое, как он никогда не замедлил признать, сильно повлияло на его искусство. В 1846 году мистер Форд Мэдокс Браун выставил рисунки на Вестминстерском конкурсе, и его карикатуры произвели глубокое впечатление на Россетти. Молодой художник, которому тогда было девятнадцать лет, написал старшему, который был старше его не более чем на семь лет, умоляя разрешить ему стать учеником. Между ними возникла близость, и некоторое время Россетти работал в студии Брауна; но хотя дружба длилась всю жизнь, профессиональные отношения вскоре прекратились. Пылкость молодого человека привела его в только что упомянутое братство, но Браун никогда не присоединялся к прерафаэлитам, в основном, как говорят, из неприязни к тусовочным тенденциям.
  Примерно в 1856 году Россетти вместе с двумя или тремя другими молодыми художниками безвозмездно взялся нарисовать рисунки на стенах Зала заседаний Профсоюза в Оксфорде, и примерно в то время, когда он был занят этим заданием, он познакомился с мистером Уильямом Моррисом, мистером Берн Джонсом и мистером Суинберном, которые были студентами-старшекурсниками Университета. Мистеру Берн Джонсу предназначалась карьера священника, но благодаря заступничеству Россетта от священного сана отказались, к великому успеху английского искусства. Он не раз великодушно признавался, что многим обязан Россетти в начале своей карьеры, и до последнего считал его лидером движения, с которым его собственное имя теперь так прочно и отчетливо ассоциируется. Вместе и в сотрудничестве с мистером Уильямом Моррисом и Кэнон Диксон они основали и около года вели ежемесячное периодическое издание под названием The Oxford and Cambridge Magazine, историю которого Кэнон Диксон, как один из редакторов, сейчас расскажет. В последующий период мистер Берн Джонс и Россетти, вместе с мистером Мэдоксом Брауном и еще тремя другими, сотрудничали с мистером Моррисом в создании, с самого малого из всех возможных начинаний, торговой фирмы, ныне так хорошо известной как Morris and Co., и они оставались партнерами в этом предприятии вплоть до 1874 года, когда произошло роспуск, в результате чего бизнес перешел в руки джентльмена, чье имя он носил и чья энергия с самого начала в основном способствовала обеспечению его успеха.
  Можно сказать, что почти с самого начала Россетти рассматривал публичную выставку картин как отвлекающую практику. За исключением "Отрочества Девы Марии", "Благовещение" было почти единственной картиной, которую он выставлял в Лондоне, хотя три или четыре акварельных рисунка в ранний период выставлялись в Ливерпуле, и из них, по любопытному совпадению, один был первым этюдом для "Сна Данте", который был приобретен городской корпорацией в течение нескольких месяцев после смерти художника. Подводя итог всему, что остается на данном этапе сказать о Россетти как о художнике-живописце вплоть до его тридцатилетия, мы можем описать его (так, как ему больше всего нравилось слышать о себе) просто как художника-поэта. Если бы у него был особый метод, это можно было бы назвать отчетливой поэтической абстракцией вместе с выбором средневекового сюжета и стремлением передать природу не менее ярко, чем это было у других художников. С его ранними проектами (результатом таких поисков, как уже было указано), возможно, было достаточно художественной грубости, но, несомненно, появилась и великая духовность. Мало-помалу Россетти понял, что должен сузить поток своих усилий, если хочет, чтобы они текли глубже; и тогда на протяжении многих лет он совершенствовал свои технические методы, отказываясь от сложных сюжетных схем и ограничиваясь простыми картинами в три четверти длины. Подробнее об этом будет сказано в свое время. Уже будучи неизвестным в публичной картинной галерее, он был признан лидером школы подающих надежды молодых художников, чья эксцентричность часто становилась темой для обсуждения. Он никогда не стремился к публичности, тем не менее быстро занимал видное положение среди художников.
  Друзья описывают его личный характер в раннем взрослом возрасте как проявление особой мужественности, сердечности и бескорыстия. Говорят, что однажды он отложил свою собственную важную работу, чтобы провести несколько дней в студии друга, чьи таланты были весьма незначительными по сравнению с его собственными, и чьи перспективы были почти безнадежными, — помогая продвигать некоторые картины, которые были отсталыми, для предстоящей выставки. Многие подобные акты самопожертвования до сих пор с благодарностью вспоминаются теми, кто был их жертвами. Россетти был королем своего круга, и надо сказать, что во всем этом должным образом оформленном королевстве он заботился о том, чтобы править. Тогда была определенная целеустремленность, которая иногда принимала вид произвола, а иногда, как утверждается, пренебрежения к противоположному мнению, отдававшему тиранией; но там, где речь шла о сердце, а не о голове, он, несомненно, был самым учтивым и любезным из монархов. В вопросах вкуса в искусстве или критики в поэзии он не терпел противодействия ни с чьей стороны; и при этом он, казалось, никогда не осознавал неразумности принуждения своих коллег принимать его мнения как абсолютные и окончательные. Однако эта склонность управлять своим кругом сосуществовала с самой щедрой оценкой каждого хорошего качества, проявляемого его членами, и все небольшое беспокойство, которое иногда мог вызывать его абсолютизм, было не просто устранено постоянно повторяющимися актами доброго общения, - более того, оно было забыто в их присутствии.
  Существующая фотография двадцатисемилетнего Россетти передает представление о натуре скорее суровой и молчаливой, чем добродушной и откровенной. Лицо длинное, щеки впалые, вся фигура утонченная и слегка сутуловатая; глаза смотрят внутрь, что было присуще им в более поздней жизни, но рот, который не скрывают усы или борода, суров. Создается впечатление мощного интеллекта и амбициозной натуры, находящейся в состоянии войны с окружением и не полностью удовлетворенной результатами. Следует добавить, что в рассматриваемый период здоровье Россетти оставляло желать лучшего; и этот факт, добавленный к тому обстоятельству, что в то время он испытывал те трудности со своим искусством, которые ему вскоре предстояло преодолеть, следует понимать как объяснение строгости его раннего портрета. Россетти не был в определенном смысле юмористом, но в более раннем возрасте к нему периодически приходили те вспышки непостоянства, которые для серьезных натур действуют как предохранительные клапаны после длительного напряжения всех сил ума. В такие моменты легкомыслия его описывают как почти мальчишеского безрассудства, бросающегося в любую сумасбродную выходку, которая может затеваться, не задумываясь о любых последствиях. Истории о злоключениях, остроты и колкости всякого рода были тогда его наслаждением, и из них у него был целый фонд, которым никто лучше него не умел распорядиться. Он рассказывал забавную историю с замечательным духом и свежестью изложения, всегда подводя к сути с тщательной заботой о тончайших оттенках скрытых намеков или инсинуаций, а когда достигал кульминации, никогда не отказывал себе от души разделить всеобщий смех. Одним из его самых любимых удовольствий на обеде или другом подобном сборище было сочинять стихи о своих друзьях, и из них самое интересное обычно заключалось в смелом приписывании импровизатором как раз тех качеств, которыми его объект не обладал. Хотя он был далеко не лишен житейской мудрости и действительно обладал немалой проницательностью в отношениях со своими покупателями (часто демонстрируя это редчайшее качество успешного трейдера - искусство увязывать одну сделку с другой), ему иногда забавно не хватало того, что известно как здравый смысл. Позже он с бесконечным жаром рассказывал историю об ошибке прежних лет, которая легко могла привести к серьезным, если не фатальным последствиям. Он страдал от нервного истощения, и ему было предписано принимать препарат нукс вомика. Дозу следовало принимать три раза в день: утром, в полдень и вечером. Однажды днем он собирался отправиться в дом друга, с которым обещал пообедать, когда вспомнил, что не принял свою первую дневную дозу лекарства. Он немедленно принял его и, поставив стакан, подумал, что пора принять вторую дозу, и поэтому выпил и эту. Надевая шляпу и готовясь к вылазке, он далее размышлял о том, что, прежде чем он сможет вернуться, следовало бы принять обычную третью дозу, и поэтому без дальнейших раздумий он налил себе последнюю порцию и выпил ее залпом. После этого он едва успел повернуться, как, к своему ужасу, обнаружил, что его конечности одеревенели, а челюсть одеревенела. В крайнем возбуждении он попытался пройтись по студии и обнаружил, что почти не способен на это усилие. Его глаза, казалось, вылезали из орбит, а зрение затуманивалось. Охваченный ужасоми агонией, он наконец вскочил с кушетки, на которую опустился минуту назад, и выбежал из дома. Насильственное действие быстро вызвало обильное потоотделение, и это было во многом лучшим, что могло с ним случиться, унесло действие яда и таким образом спасло ему жизнь. Впоследствии его так и не удалось убедить вернуться к рассматриваемому препарату, и в последний год своей жизни он, вероятно, был более ошеломлен, увидев, что автор настоящего произведения принял безвредную дозу этого препарата, чем был бы ошеломлен, узнав, что было принято 50 гран хлорала.
  В юности он испытывал сильнейшее наслаждение от забавных розыгрышей, и одну из таких он повторял в последующей жизни с величайшей живостью. Все помнят историю, рассказанную Джефферсоном Хоггом, о том, как Шелли избавился от старухи с корзинкой лука, которая заняла место рядом с ним в почтовой карете в Сассексе, усевшись на пол и устремив на свою спутницу заплаканное, горестное лицо, обращаясь к ней с волнующим акцентом таким образом:
  
  Ради всего святого, давайте сядем на землю,
  И рассказывают печальные истории о смерти королей.
  
  Шалости Россетти были сродни этому, хотя результаты были забавно иными. Оказывается, когда в ранние годы мистер Уильям Моррис и мистер Берн Джонс вместе снимали студию, у них была молодая служанка, чьи манеры отличались неизменной жизнерадостностью, чье хорошее настроение не могло испортить никакое несчастье и чью дерзость ничто не могло изгнать или обуздать. Россетти задумал напугать девушку, вывести из состояния благодушия, и однажды, навестив своих друзей, он изобразил крайнее безумие, зловеще подошел к ней и с самым диким блеском своих диких глаз, с самой твердой и свирепой нижней губой начал размеренно и звучно декламировать строки:
  
  Шкура свирепого льва
  Растянуться на деревянной кушетке,
  Чтобы нога дочери могла лечь на нее,
  Запятнанный отцовской кровью?
  
  Ответ поэта - мягкое “О, нет!” но девушка, конечно, не подозревавшая об этом и совершенно не обеспокоенная кровожадным тоном обращенного к ней вопроса, спокойно посмотрела в бешеные глаза перед собой и ответила с быстрым легким акцентом и звонким смехом: “Так и будет, если вы захотите, сэр!” Удовольствие Россетти от своего замешательства по этому поводу, казалось, никогда не становилось меньше.
  Его жизнь была двоякой в интеллектуальных усилиях, и из направлений, в которых расходовалась его энергия, до сих пор рассматривалось только художественное. Говорили, что он рано проявил талант как к писательству, так и к живописи, и, по правде говоря, стихи, которые он написал в ранней юности, даже более замечательны, чем картины, которые он нарисовал. Его поэтический гений быстро развился после шестнадцати лет и сразу же достиг исключительной и совершенной зрелости. Трудно сказать, увеличит ли это чудо зрелых достижений или уменьшит ощущение реальности личного опыта, обнародование того факта, что "Благословенная Дамозель" была написана, когда поэту было не более девятнадцати. Это стихотворение - настолько чистое и простое творение высшего воображения, что подтверждает утверждение о том, что автор был случайным родственником фра Анджелико. Кратко описанный, он, можно сказать, воплощает медитации прекрасной девушки в Раю, чей возлюбленный в тот же час мечтает о ней на земле. О том, как поэт пришел к этой концепции, расскажет он сам в той части этой книги, которая посвящена личным воспоминаниям писателя.
  Благословенная Девица - это концепция, расширенная до такой духовной красоты, что кажется, что она не существует внутри по существу прекрасных вещей, или все же с помощью образов, которые складываются из развивающейся памяти о них, но вне всего реального Дело не только в том, что сама мечта отличается идеальной чистотой; волна импульса чиста и течет без примеси средств массовой информации, которые, кажется, почти не знают об этом. Дама говорит: —
  
  Мы вдвоем будем лежать в тени
  Это живое мистическое дерево
  В чьем тайном росте Голубел
  Иногда кажется, что это так,
  Пока каждый лист, которого касаются Его перья ,
  Произнесите Его Имя вслух.
  
  Здесь речь идет о любви настолько неземной, что ее едва ли можно назвать человеческой, разве что со стороны смертного мечтателя, в страстном экстазе которого уху кажется, что оно различает более земную ноту. Влюбленный присоединяется к нам. —
  
  (Увы! Мы двое, мы двое, говоришь ты!
  Да, ты был одним целым со мной
  Это когда-то было в старину. Но поднимет ли Бог
  К бесконечному единству
  Душа, сходство которой с твоей душой
  Была ли это всего лишь любовь к тебе?)
  
  О немногих существующих примерах искусства Джорджоне говорят, что вокруг некоего центрального воплощения человеческой страсти всегда собирается пейзаж, который не просто гармонирует с ней, но является ее частью, разделяя радость или страдание, замирая от затаившего дыхание обожания или вторя восторженному голосу тех, кто находится за пределами всех высот и глубин, больше, чем она. Что-то от этого пассивного сочувствия к окружающим объектам сквозит в стихотворении:
  
  Вокруг нее - влюбленные, только что встретившиеся
  "Срединные признания бессмертной любви",
  Все больше говорили между собой
  Их восторженные новые имена;
  И души , восходящие к Богу
  Прошел мимо нее, как тонкое пламя.
  
  И все же она кланялась и сутулилась
  Вырваться из окружающего очарования;
  До тех пор , пока ее грудь , должно быть , не стала
  Перекладина, на которую она опиралась, теплая,
  А лилии лежали , словно уснувшие
  Вдоль ее согнутой руки.
  
  Чувство, вызываемое такими образами, сродни тому, которое возникает при восторженном созерцании глубоких оттенков прекрасного витражного окна, когда теплые солнечные лучи скользят прочь перед наступлением тусклых сумерек. И это ощущение чего-то существующего, но незаметно исчезающего из поля зрения, помогает развивать метр стихотворения. Другие метры Россетти полны напряженной реальности, они радуются своей самоуверенности и, кажется, своей звучной силой почти говорят самим себе, что они очень хороши; но об этом можно сказать, что это бестелесный голос, который живет только в эфире и, подобно пению птицы, исчезает раньше, чем уловлены его акценты. Из двадцати четырех строф стихотворения ни одна не является более спокойно-музыкальной, чем эта:
  
  Когда вокруг его головы образуется ореол,
  И он одет в белое,
  Я возьму его за руку и пойду с ним
  К глубоким колодцам света;
  Мы сойдем, как к ручью,
  И купаться там в очах Божьих.
  
  Возможно, Россетти никогда не создавал ничего более прекрасного и одухотворенного, чем эта маленькая работа его двадцатилетия; и не раз в дальнейшей жизни он писал прекрасную даму, о которой идет речь, с лилиями, лежащими вдоль ее руки.
  Первый черновик Дженни был вычеркнут, когда поэт был едва ли старше мальчика, и взят снова спустя годы и почти полностью переписан заново — единственным примечательным отрывком раннего стихотворения, который сейчас сохранился, является отрывок о похоти. Это лучше всего описать самой простой фразой, как размышления мужчины о жизни куртизанки, которую он встретил в танцевальном саду и проводил домой. Пока он сидит на кушетке, она ложится у его ног, положив голову ему на колено, и спит. Когда наступает утро, он встает, подкладывает ей под голову подушки, кладет немного золота в ее волосы и уходит. Разумнее всего с самого начала воздержаться от любых неблагоприятных комментариев, максимально откровенно изложив сюжет стихотворения. Но мотив этого - гораздо более высокая вещь. Дженни воплощает совершенно иную фазу чувств, но основной импульс поэта в этом тот же, что и в случае с Благословенной Дамозель. Никакие два творения не могли бы так сильно отличаться друг от друга по внешним чертам, как мечта святой девы и реальность хрупкой и падшей девушки; однако первичный стимул и конечный результат одни и те же. Страстное стремление к идеальной чистоте в женственности, которое в одной породило концепцию, в которой само горе является всего лишь избытком радости, нашло выражение в другой в ярком представлении о безымянном страдании от неженственного бесчестья:
  
  Взгляни на полевые лилии,
  Они не трудятся и не прядут;
  (Так начинается древний текст, —
  Не о таком отдыхе, который может разделить один из них.)
  Еще один отдых и непринужденность
  По каждой насыщенной летом тропинке
  От своего нового повелителя сад получил,
  Чем тот, чей источник благословений иссяк
  Который восхвалял щедрого земледельца,
  Пока еще, в дни страстного вздоха,
  Лилии смертельно заболели.
  
  Это был действительно смелый поступок, который автор предложил себе совершить, и, несомненно, ни один человек не смог бы осуществить его, если бы сознательно не соединился с неизменным и непоколебимым пониманием, с относительностью ума, которую могли бы одобрить люди с добрым сердцем. Взять падшую женщину, олицетворение суммы похоти мужчины, запятнанную постыдным знанием улиц, но при этом молодую, нежную, “не имеющую аналогов”, не благословленную красотой, которая, если ее скопировать рукой Да Винчи, могла бы целую вечность служить “проповедью о том, что может сделать Бог”, а затем наделить такую женщину чувствительностью собственного ума поэта, заставить ее заново, словно при свете молнии, во сне, прочитать эту историю о былых чистых днях ...
  
  Намного древнее любой истории
  Это написано в любой книге,
  
  и, наконец, окружить себя всепоглощающим чувством бесконечного утешения за обиженных и потерянных и осознания карающей справедливости, с которой будут наказаны прегрешения человека, — это, действительно, рисковать всем ради уверенности в честной цели и истинной награде.
  
  Неужели никто не должен быть предупрежден о своей гордыне
  Пока, в конце концов, не наступит День из Дней,
  На Суде, представитель своей расы,
  Такой же хрупкий и потерянный, как ты, восстанет, —
  Его дочь глазами его матери!
  
  Однако Россетти не заключал договора с пуританством, и в этом отношении его "Дженни" имеет нечто общее с "Алой буквой" Хоторна,Evangeline". Преступная любовь Эстер Принн и Артура Диммсдейла никогда ни на мгновение не оправдывается, но, с другой стороны, суровая суровость старого пуританского сообщества не вызывает благосклонности. Безжалостное раскаяние должно обрушиться на мужчину прежде, чем он осознает всю меру своих страданий, а на женщине клеймо общественного позора должно быть безропотно перенесено до конца. Но хотя не проявляется никакой злобы по отношению к суровой и слепой морали, которая открыто оправдывает виноватую мать, в то время как бессознательно питает еще более виноватого отца, мы видим нежность любви, которая смягчает низость любви, и горькие глубины раскаяния, которое не может быть полным, пока его больше нельзя скрывать. Так же и с Дженни. У нее могут быть кратковременные вспышки раскаяния, такие, которые открывают ей те непроходимые лиги, которые отделяют то, кем она была, от того, кто она есть, но она не прилагает никаких усилий, чтобы скрыть простую правду о том, что она куртизанка, искусная только в приманках и уловках, характерных для ее постыдной функции. Никакие реформаторские устремления не годились ей для того, чтобы занять место у подножия пуританина. Пока ничто не говорит о зиме; с другой стороны, не прозвучало яростных обличительных речей в адрес общества, которое отвергает эту женщину, поскольку пуританское поселение повернулось спиной к Эстер Принн. Но мы видим ее и знаем такой, какая она есть, женщину, похожую на других женщин: оскверненную, но родственную.
  Этим драматическим качеством полупассивного сидения над своими творениями и предоставления своей этике искать собственные каналы (после того, как они убедились, что их импульсы чисты) поэт и романтик обладают вместе. Если и есть разница в их мировоззрении, то именно в том, что Россетти, кажется, приберегает все свои личные чувства для осуждения похоти; —
  
  Как жаба в камне
  Сидеть, пока Время идет;
  Который находится там с тех пор, как земля была проклята
  За первое прегрешение Человека;
  Который, пережив все века,
  Ни разу не видел восхода солнца;
  Чья жизнь, к своему холодному кругу очарованная,
  Все лето на земле не было тепла;
  Который всегда — белый, как камень
  Быть брошенным — сидит там, глухой, слепой, одинокий; —
  Да, и не будут изгнаны
  До того, что заставит его замолчать
  Ломаться от одного удара Мастера,
  И прах его исчезнет, как дым,
  И семя Человеческое исчезнет, как прах: —
  Точно так же в этом мире существует Похоть.
  
  "Сестра Хелен" была написана несколько позже, чем "Благословенная Дамозель" и первый набросок "Дженни", и, вероятно, относилась к двадцать четвертому или двадцать пятому году жизни поэта. Баллада включает в себя историю колдовства: Девушка была сначала предана, а затем брошена своим возлюбленным; поэтому, чтобы отомстить ему и его новобрачной, она три дня сжигает его восковое изображение на огне, и за это время он умирает в мучениях. В Сестре Елене мы касаемся ключевой ноты творческого дара Россетти. Даже суеверие, составляющее основу баллады, отчасти обязано своим индивидуальным характером изобретательности и поэтическому пристрастию поэта. Популярные суеверия средневековья обычно были только двух видов. Во-первых, были те, которые возникли из ревнивого католицизма, всегда склонявшегося к ереси; а затем были те, которые не связывали себя ни с православием, ни с неверием и были чисто языческими. Первые были порождением фанатизма; вторые - апелляцией к аппетиту, или страсти, или фантазии, или, возможно, интуитивному разуму, слепо или бессознательно направленному на природные явления. Суеверие, связанное с сестрой Хелен, не присуще полностью ни тому, ни другому персонажу, но частично им обоим, с добавлением элемента демонологии. Основа, по сути, католическая, суть баллады показывает, что трагическое событие находится между Адом и Раем: —
  
  (О Мать, Мария-Мать,
  Сегодня три дня между Адом и Раем!)
  
  Но чрезмерный рост надстройки совершенно не нарушен никакой враждебностью к ереси и связан только с неким высшим демоническим правосудием, настигающим беззаконника. До сих пор элементарная ткань суеверия имеет нечто общее с тканью немецкого тайного трибунала стали и корда; с той разницей, однако, что, в то время как последний карает тайно, даже как божество, первый заключает сознательный договор с силами зла, что любое правосудие, которое будет совершено над нечестивыми, должно быть сначала куплено жертвой добра. Сестра Хелен может сжечь заживо тело и душу своего предателя, но предсмертный звон, возвещающий о безвременном бегстве фальшивой души, возвещает и о потере ее собственной души:
  
  “ А! что за белая штука у двери перекрестилась,
  Сестра Хелен?
  Ах! что это вздыхает на морозе!”
  “Душа, которая потеряна так же, как потеряна моя,
  Братишка!”
  (О Мать, Мария-Мать,
  Потерян, потерян, совсем потерян, между Адом и Раем!)
  
  Здесь кроется расхождение между линиями этого и других соглашений со злыми силами; в этом смысл отхода Россетти от схемы, лежащей в основе Фауста Гете и Фауста Марлоу, и которая должна была составить план Майкла Скотта Кольриджа. Хорошо сказано, что тема "Фауста" является следствием мизологии, или ненависти к знанию, возникшей из-за изначальной жажды познания, которая была сбита с толку. Фауст никогда с самого начала не любил знание само по себе, но он любит его за те средства, которые оно дает для обретения власти. Эта низменная цель побеждает саму себя; и когда Фауст обнаруживает, что ученость не дает ему господства, которого он жаждет, он ненавидит и презирает ее. Отныне прочь все претензии на знание! Затем следует договор, пунктами которого являются абсолютное раболепие дьявола, с одной стороны, и полное обладание душой Фауста - с другой. Фауст с самого начала немногим лучше волшебника, ибо, если бы знание дало ему то, что он искал, он никогда бы не прибегал к колдовству! Елена, однако, причастна к своего рода торжествующему благородству мстящего божества, которое разрушило сам ад, и не напрасно. Во всем величии своего великого зла она теряет изначально вульгарный характер ведьмы. Она прибегает к колдовству не из-за ядовитой крупинки в своем собственном сердце. Она не любит колдовство само по себе; она любит его только как средство возмездия за ужасное преступление. Мы видим ее всего лишь в последний час ее трехдневного конфликта, но тогда мы знаем ее не больше как мстительную женщину, которой она является, чем как доверчивую девушку, которой она была. Когда она осознает совершенную против нее измену, мы чувствуем, что она переживает перемены. В глазах других мы можем видеть ее, и в нашем представлении о ней она прекрасна; но ее красота - это красота белокурых щек, с которых язва сводит с ума, мягкая нежность цвета, прелесть золотистых волос, утративших свое сияние, сладость глаз, когда-то источавших духовную росу, а теперь бледных, холодных и тусклых. Очень скоро беззаконник пожнет плоды двойного вреда: в этот день рядом с ним будет другая невеста. Значит, нет способа осуществить справедливую месть разбитого сердца? Это наводит на мысль о колдовстве. Да, тело и душа неверного возлюбленного могут растаять, как перед пламенем; но цена мести ужасна. И все же почему? Разве любовь не стала дьявольской? Разве жизнь не проклятие? Тогда зачем сжиматься? Решительная, обиженная женщина должна пройти через это. И когда наступает последний час, сама природа предвещает смертельную болезнь. Подгоняемая ветром, луна пробивается сквозь гряду ночных облаков. Один за другим просители просят прощения для умирающего возлюбленного, и последней из них является трехдневная невеста.
  В дополнение к трем великим стихотворениям, о которых мы только что говорили, Россетти написал, не дожив до двадцати шести лет, "Посох и сумка", "Бремя Ниневии", "Город Троя", "Беседка Эдема" и "Последняя исповедь", а также фрагмент "Прелюдии невесты", к которому необходимо будет вернуться. Но, за единственным исключением, можно сказать, что только что названные стихотворения существуют рядом с тремя проанализированными, не отличаясь радикально от них и не касаясь более высоких или иных уровней, и поэтому не считается необходимым подробно останавливаться на них. Последнее признание, правда, охватывает другой диапазон чувств, о котором можно сказать, что более благородная часть сродни той, что находит выражение в чистой и беззаветной любви Отелло; но это диапазон чувств менее характерный, возможно, менее местный и заметный.
  В 1845-49 годах включительно Россетти сделал большую часть своих переводов (опубликованных в 1861 году) ранних итальянских поэтов, и хотя впоследствии он говорил о них как о работе в моменты досуга на протяжении многих лет, возможно, только их последующая переработка могла быть полностью правдивой. Новая жизнь, вместе со многими стихами Данте и его современников, которые проясняют их личное общение; были переведены, как и большое количество сонетов поэтов более поздних, чем Данте. {*} Это раннее и косвенное знакомство с сонетом как формой сочинения привело к тому, что в конце концов он стал, пожалуй, самым совершенным из английских авторов сонетов. В юности одним из его удовольствий было упражняться в мастерстве написания сонетов со своим братом Уильямом и сестрой Кристиной, и уже тогда он достиг такого мастерства в простом механизме построения сонета, что иногда мог нацарапать сонет за десять минут, соперничая, в данном случае, с импровизированными произведениями Хартли Кольриджа. Вряд ли нужно говорить, что стихи, созданные при таких временных условиях и других испытаниях, редко, если вообще когда-либо, признавались достойными публикации в той части работы, которой он уделял должное внимание. Но несколько сонетов к картинам — как, например, прекрасный сонет к венецианской пасторали Джорджоне — и политический сонет, мильтоновский по духу, Об отказе в помощи между народами, были написаны одновременно с рассматриваемыми экспериментальными сонетами.
  
  * Россетти часто замечал , что намеревался перевести
  сонеты Микеланджело, пока не увидел книгу мистера Саймондса
  перевод, когда он был так сильно впечатлен его совершенством
  что он сразу же отказался от этой цели.
  
  Поскольку "Дом жизни" был по большей части написан в период, с которым мы сейчас имеем дело (хотя полностью опубликован почти двадцать пять лет спустя), возможно, лучше всего ознакомиться с ним на данном этапе. Хотя книга называется "полная серия сонетов", нет никаких намеков на то, что она не является фрагментарной по замыслу; название носит астрономический, а не архитектурный характер. Это произведение одновременно шекспировское и дантовское. Хотя по выбору она похожа на Vita Nuova, она шире по диапазону, поскольку задействованная в ней жизнь идеализирована на всех этапах. В чем заключалась идея Россетти о миссии сонета, связанного с жизнью и демонстрирующего ее сходство, лучше всего можно узнать из его вступительного сонета:
  
  Сонет — это памятник мгновения, -
  Память о вечности Души
  За один мертвый бессмертный час. Смотри, чтобы так и было,
  Будь то для люстрального обряда или страшного предзнаменования,
  Благоговейный перед собственной трудной полнотой:
  Вырежьте его из слоновой кости или черного дерева,
  Будь то День или Ночь, и пусть Время покажет
  Его цветущий гребень раскинулся на восток.
  Сонет - это монета, ее грань раскрывается
  Душа, ее противоположность, какой Силе она обязана: —
  Будь то дань уважения августейшим призывам
  Жизни, или приданое в высокой свите Любви,
  Это служение; или "пещерообразное дыхание темных причалов",
  В ладони Харона это плата за Смерть.
  
  Сонеты Россетти имеют различную метрическую структуру, но их интеллектуальная структура едина, включая в каждом случае течение и отлив мысли в рамках единой концепции. В этом последнем отношении они имеют характер, почти свойственный им самим среди английских сонетов. Россетти был не первым английским писателем, намеренно разделившим октаву и сестет, но он был первым, кто на протяжении всей серии сонетов следовал канону современной структуры, требующему, чтобы сонет представлял двойную грань одной мысли или эмоции. Эта форма сонета Россетти была, по крайней мере, первой среди английских писателей, полностью реализованной и в совершенстве переданной. "Дом жизни" не содержит сонета, который в какой-то степени не был бы наполнен такой интеллектуальной и музыкальной волной; но следующий пример более чем обычно выразителен:
  
  Даже в детстве, от горя, которое мы дарим
  мертв, но мало что могу найти в его сердце,
  С тех пор , как его ясный ум не нуждался в размышлениях
  Их очередь умирать, а его — жить: -
  Несмотря на это, крылатая Новая Любовь улыбается в ответ
  Вдоль его вихрящихся перьев дует полярный ветер,
  Нор, торжествуя, бросает один взгляд назад
  Где ночная стойка укрывает беглянку от Старой Любви.
  
  Воспоминания о каждом часе меняются,
  И последний ковыль на полях, который мы видим
  В один день с первой кукурузой-мак.
  Увы, ежечасные перемены! Увы всем
  Любовь, которую выпускает из своих рук гордая молодость,
  Как бусины пересказанных четок!
  
  Отличительное совершенство мастерства в сонетах Россетти было признано рано; но плодородие мысли и диапазон эмоций, присущие этой части его произведения, представляют собой совершенство, намного превышающее любое совершенство формы, ритма или метра. Мистер Пэлгрейв хорошо сказал, что история поэта отличается от нарратива тем, что сама по себе является творением; что она привносит свои собственные факты; что мы должны спросить не об истинной жизни Лауры, а о том, как далеко Петрарка действительно зашел в жизни любви. Так и с сонетами Россетти. Они могут быть “случайными”, а могут и не быть. Многие читатели, которые с сочувствием относятся к череде чувств, которые они выражают, несомненно, будут настаивать на том, чтобы считать их автобиографичными. Другие, которые думают, что видят на них печать реальности, возможно, воспримут их (как Хэллем воспринял Сонеты Шекспира) как свидетелей чрезмерной привязанности, иногда смягчаемой более благородными чувствами — если привязанность, какой бы чрезмерной она ни была, нуждается в искуплении. Другие снова воспримут их как художественные воплощения идеальной любви, на которые наложен отпечаток страсти, столь же мифической, как, по их мнению, присущая автобиографии ранних дней Данте. Но происхождение и историю этих сонетов (независимо от того, являются ли эмоции, которыми они пронизаны, реальными или воображаемыми) следует искать внутри. Отчетливо ли они представляют себе Жизнь во всех ее многочисленных фазах любви, радости, печали и смерти? Следует признать, что Дом жизни затрагивает многие страсти и изображает жизнь в большинстве ее изменчивых аспектов. Было бы адекватной проверкой ее полноты, если бы отметить, как редко человек, в целом симпатизирующий автору, мог приступить к ее прочтению, не остановившись на чем-то, что соответствовало бы его настроению. Проследить за работой через ее устремления и предчувствия, радость, горе, раскаяние, отчаяние и окончательное смирение - задача слишком долгая и трудная, чтобы пытаться ее выполнить здесь. Нужно процитировать только два сонета, поскольку они сразу указывают на охватываемый диапазон мыслей и чувств и на последовательную связь этих стихотворений друг с другом.
  
  Твоими собственными слезами твоя песня должна породить слезы,
  Певец! Волшебного зеркала у тебя нет
  Кроме твоего явного сердца; и спаси свое собственное
  Тоска или пыл, иначе никакого амулета.
  
  Наполненный Гордыней, стих - перистая струя
  Бездушных воздушных фонтанов; нет, более сухих
  Чем Мертвое море для глотков, которые жаждут и вздыхают,
  Та песня, от которой ни у одного певца не увлажнились веки.
  
  Бог Песни - Он, бог Солнца, — не раб
  Из твоих: твой Охотник, тот, кто за твою душу
  Выпускает свою стрелу: к августейшему контролю
  Из умелой руки твоей он отдал свой трепетный запас:
  Но если громкий крик твоих губ дойдет до его слуха,
  Вдохновенная летопись пронзит сердце твоего брата.
  Это не имеет целью передать ту же идею, что и “учись в страдании” Шелли и т.д., А просто то, что стихотворение должно тронуть автора своей композицией, если оно хочет тронуть читателя.
  Дом жизнизакрывается следующим образом:
  Когда наконец-то исполнится тщетное желание и напрасное сожаление
  Идем рука об руку к смерти, и все напрасно,
  Что успокоит непрошеную боль
  И научить незабываемых забывать?
  
  Будет ли Мир по—прежнему затонувшим потоком, давно не встреченным, -
  Или пусть душа сразу же отправится на зеленую равнину
  Окунитесь в брызги какого-нибудь сладкого фонтана жизни,
  И отобрать залитый росой цветущий амулет?
  
  Ах! когда изможденная душа в этом золотом воздухе
  Между мягко раздуваемыми лепестками , написанными по священному писанию
  Сверстники, затаившие дыхание от неведомого дара благодати, —
  Ах! пусть никто другой из пришельцев не произносит этого слова
  Но там будет только одно имя Надежды, —
  Не меньше и не больше, но даже само это слово.
  
  Писателю, должно быть, не хотелось бы расставаться с этим разделом работы Россетта, не назвав несколько сонетов, которые, по-видимому, во всех отношениях соответствуют тем, на которые было обращено внимание. Из них, пожалуй, наиболее заметными являются: — День любви; Середина восторга; Ее дары; Темное стекло; Настоящая женщина; Без нее; Познается напрасно; Сердце ночи; Ориентир; Мертворожденная любовь; Потерянные дни. Но было бы трудно сформулировать критическое мнение в поддержку превосходства почти любого из этих сонетов над другими, — настолько уравновешены их достоинства, настолько равноценна их привлекательность для воображения и сердца. Действительно, едва ли было бы опрометчиво утверждать, что в языке (за пределами Шекспира) не существует ни одного сонета, характеризующегося таким устойчивым совершенством видения и изложения. Должно быть, было бы достаточно странно, если бы почти беспримерный пыл и постоянство, с которыми Россетти стремился к искусству сочинителя сонетов, не привели к абсолютному мастерству.
  В 1850 году под редакцией мистера Уильяма Майкла Россетти был выпущен"Зародыш", и в четыре выпуска, которые были единственными, опубликованными этим ежемесячным журналом (предназначенным для пропаганды взглядов братства прерафаэлитов), Россетти внес некоторые из своих ранних стихотворений - "Благословенная Дамозель" среди них. В 1856 году он опубликовал многие из тех же стихотворений вместе с другими в Оксфордском и Кембриджском журнале, историю которого каноник Диксон любезно взялся рассказать. Он говорит:
  Мое знакомство с Данте Габриэлем Россетти началось в связи с журналом "Оксфорд энд Кембридж", ежемесячным периодическим изданием, которое было основано в январе 1856 года и просуществовало год. Редакторами этого периодического издания были мистер Уильям Моррис, мистер Эдвард Берн Джонс и я. Редактором был мистер (ныне преподобный) Уильям Фулфорд. Среди первоначальных авторов были покойный мистер Уилфред Хили из Кембриджа, мистер Фолкнер, ныне научный сотрудник Университетского колледжа Оксфорда, и мистер Кормель Прайс. Все мы были студентами старших курсов. Издателями журнала была покойная фирма "Белл и Долди". Постепенно мы привлекли к себе еще нескольких авторов: прежде всего Д. Г. Россетти.
  Я думаю, что центральной идеей этого начинания была пропаганда моральной серьезности и целеустремленности в литературе, искусстве и обществе. Она во многом была основана на учении мистера Раскина: она возникла из юношеского нетерпения и демонстрировала много признаков незрелости и невежества; но, возможно, она была не лишена ценности как протест против некоторых вещей. Движение прерафаэлитов тогда было в расцвете сил: и этот журнал стал рассматриваться как орган тех, кто принимал идеи, привнесенные в искусство того времени; и, в некотором смысле, преемник The Germ, небольшого периодического издания, которое ранее издавалось первыми новичками движения. Россетти, во многих отношениях самый запоминающийся из прерафаэлитов, связался с нашим журналом, когда тот просуществовал около шести месяцев: и он внес в него несколько лучших стихотворений, которые впоследствии были собраны в первом из двух томов его стихотворений, а именно: "Бремя Ниневии", "Благословенная Дамозель" и "Посох и сумка". Я думаю, что одна из них, Благословенная Деймозел, появлялась ранее в "Зародыше". Все эти стихи в том виде, в каком они сейчас представлены в авторском сборнике, были сильно изменены по сравнению с тем, что было в журнале, и, будучи измененными, не всегда были улучшены, по крайней мере, в словесных изменениях. Первое из них, возвышенное размышление особой метрической силы, было сильно изменено, и в целом удачно, в том, что касается расположения строф, но не всегда так удачно в том, что касается слов. Однако приятно отметить, что в результате изменений были стерты некоторые нотки горечи. Второе из этих произведений было с большим мастерством приведено к правильной форме путем транспозиции: но снова испытываешь сожаление, обнаружив, что исчезло несколько штрихов, которые когда-то были там. Последнее из них, "Посох и сумка", по моему мнению, лучшее из всех стихотворений Россетти и одно из самых великолепных произведений на этом языке. В нем в безупречном совершенстве проявляется дар, которым он обладал превыше всех других писателей, - абсолютная красота и чистое действие. И здесь снова невозможно без сожаления смотреть на некоторые словесные изменения, внесенные в стихотворение в его нынешнем виде, хотя главное исправление - пропуск одной строфы и вставка другой - вносит ясность, и это все, что требовалось для того, чтобы сделать стихотворение совершенным по структуре.
  Впервые я увидел Россетти в его квартире над мостом Блэкфрайарз. Невозможно было не впечатлиться свободой и добротой его манер, не меньше, чем его внешностью. Его откровенное приветствие, смелый, но нежный взгляд, все его присутствие вызывали чувство уверенности и удовольствия. Его голос обладал большим очарованием, как по тону, так и по присущим ему особым интонациям, я думаю, что поначалу ведущие черты его характера поразили меня больше, чем характеристики его гения; или, скорее, то, что мое представление о характере этого человека сформировалось первым, а затем было применено к его произведениям и отождествлено с ними. Основными чертами его характера были, по моему мнению, бесстрашие, доброта, решение, которое иногда делало его несколько произвольным, и сгущенность или сосредоточенность. Он был удивительно уверен в себе. Эти моральные качества, определяющие артистический темперамент, столь изысканный, какой когда-либо был дарован человеку, сделали его тем, кем он был, - величайшим изобретателем абстрактной красоты, как по форме, так и по цвету, какую только видел этот век, а возможно, и весь мир. Они также объяснили бы некоторые особенности, которые следует признать в некоторых его работах, например, отсутствие природы. Однажды я слышал, как он заметил, что “удивительно, насколько помогает малейшая частичка природы, если ее вложить”; это было похоже на признание того, что он мог бы больше обращаться к природе. Однако поэтому его работы всегда кажутся абстрактными, всегда воплощают какую-то типичную цель и приобретают своего рода сакральный характер.
  Я часто видел Россетти в Лондоне, а затем в Оксфорде, во время росписи зала заседаний Профсоюза. В последующие годы наши личные отношения были прерваны из-за расстояния; хотя я время от времени виделся с ним почти до самой его оплакиваемой смерти, и мы вели некоторую переписку. Мои воспоминания о нем - это воспоминания о величии, как и следовало ожидать от одного из немногих, кто был “прославлен в двух искусствах”, и кто стоит особняком и заслужил независимое имя в обоих. Его работа была великолепна: человек был более великим. Его разговор отличался удивительной легкостью, точностью и изяществом выражения. Он произносил мысли, идеально сформулированные, с нарочитым неописуемым счастьем, хотя это всегда была простая беседа, без разглагольствований или декламации. Он был прирожденным лидером, потому что он был прирожденным учителем. Когда он решал интересоваться всем, что ему предлагали, для него не было слишком больших усилий. Его советы всегда давались тепло и свободно, и когда он говорил о работах других, это всегда было в самом щедром духе похвалы. На самом деле невозможно было быть более свободным от придирчивости, ревности, зависти или любой другой формы мелочности, чем этот поистине благородный человек. Великий художник, который впервые привел меня к нему, сказал: “Мы увидим величайшего человека Европы”. Я знаю из того же источника, что склонность Россетти к искусству считалась среди художников не менее экстраординарной, чем его воображение. Например, что он мог взяться за кончик кисти и быть таким же уверенным в своем прикосновении, как если бы его держали обычным способом; что он никогда не писал картины, не сделав в цвете чего-то такого, чего никогда раньше не делали; и, в частности, что он владел чертами человеческого лица так, как ни один другой художник никогда не обладал. Я также помню некоторые замечания того же, несомненно, компетентного судьи о том, что Россетти можно противопоставить великим художникам пятнадцатого века, как равного им, хотя и непохожего на них: разница в том, что, в то время как они изображали персонажей, которых они рисовали, в их обычном и невозмутимом настроении, он изображал своих персонажей под влиянием эмоций, и все же передавал их полностью. Возможно, можно добавить, что у него был высокий стандарт красоты собственного изобретения, и что он одновременно возвышал и подчинял красоте всех. Такой человек вряд ли мог не знать о великом корне силы в искусстве, и однажды я видел, как он был очень возмущен, услышав, что его обвинили в безбожии или, скорее, в том, что он не христианин. Он спросил с большой серьезностью: “Разве мои дела не свидетельствуют о моем христианстве?” Я желаю, чтобы эти несовершенные воспоминания были хоть как-то полезны тем, кто хранит память о выдающемся гении.
  Помимо своих вкладов в The Germ и в журнал "Оксфорд энд Кембридж", Россетти в 1853 году внес свой вклад в выпуск немецкого ежегодного журнала "Сестра Хелен". Помимо этого, он почти не предпринимал попыток опубликовать свои стихи. Он написал ее из любви к писательству или повинуясь врожденному импульсу, побуждавшему его к этому, но реальной надежды занять с ее помощью место среди английских поэтов у него, похоже, не было или почти не было. Позже он часто говорил, что величие мистера Браунинга и блеск заслуженной славы мистера Теннисона казались ему в те ранние годы такими, что делали все попытки с его стороны занять место рядом с ними столь же безнадежными, сколь и самонадеянными. Это, по его утверждению, было причиной, удерживавшей его от публикации в период с 1853 по 1862 год, а после этого (как мы сейчас увидим) возникло другое и более серьезное препятствие, чем самоуничижение. Но, отбросив всякую надежду на вознаграждение в виде поэтических достижений, он не изгнал полностью память о проделанной им работе. Он сделал две или более копии наиболее заметных из написанных им стихотворений и разослал их известным друзьям в письмах. Ли Ханту он отправил "Благословенную Дамозель" и получил в знак благодарности письмо, полное благодарных комментариев и предсказаний блестящего будущего. Его литературными друзьями в то время были мистер Раскин, мистер и миссис Браунинг; он время от времени виделся с мистером Теннисоном и Карлайлом и был в постоянном общении с молодыми писателями, мистером Суинберном и мистером Моррисом, чья репутация тогда еще только создавалась; с мистером Арнольдом, сэром Генри Тейлором, мистером Обри де Вером, мистером Э. Браффом, мистером Дж. Ханнеем и мистером Монктоном Милнсом (лордом Хоутоном) он встречался изредка; с Добеллом он был знаком только по переписке. Хотя его стихи и не были опубликованы, они не были неизвестны, поскольку, помимо полурекламы, которую они получили благодаря распространению “среди его личных друзей”, он не брезговал читать или декламировать их по просьбе, и таким образом некоторые из них снискали известность, сходную по характеру и почти равную той, которой пользовалась "Кристабель" Кольриджа в течение многих лет, предшествовавших 1816 году, когда она лежала в рукописи. Подобно стихотворению Кольриджа в другом важном аспекте, некоторые баллады Россетти, хотя и были еще неизвестны публике, настолько повлияли на современную поэзию, что, когда они наконец появились, непосвященным они казались произведениями, скопированными с современных образцов, вместо того, чтобы быть, как это было на самом деле, основным источником вдохновения для писателей, имена которых были установлены ранее.
  В начале своей артистической карьеры Россетти занимал студию с жилыми помещениями на мосту Блэк-фрайарз. Окна комнат выходили на реку, и прилив поднимался почти до стен дома, который, как и почти все его старое окружение, давно исчез.
  В этой обстановке рассказывается история Россетти, которая удачно иллюстрирует почти каждую черту его характера: его порывистость и особенно суеверие. У него было ежедневной привычкой обшаривать старые книжные прилавки и уносить в свою мастерскую все сокровища, которые он находил, но когда при дальнейшем расследовании он обнаруживал, что был обманут относительно ценности книги, которая на первый взгляд казалась многообещающей, он обычно мстил себе, выбрасывая том через окно в реку, протекающую внизу, — привычка, которой, как он обнаружил (к своему удивлению, а иногда и к своему огорчению), подражали его друзья, особенно мистер Суинберн, и практиковали в его комнатах от его имени. Однажды он обнаружил в каком-то укромном уголке давно разыскиваемый том и, надписав на нем свое имя и адрес, радостно унес его в свои покои; но, обнаружив несколько дней спустя, что в некоторых отношениях книга обманула его ожидания, он выбросил ее в окно и выбросил из головы все дальнейшие мысли о ней. Когда книга исчезла, был прилив, а когда он спал, оскорбительный том был найден маленьким грязевым жаворонком, зарывшимся в речные отбросы. Мальчик вымыл ее и отнес обратно по указанному адресу, ожидая, что она будет с готовностью возвращена; но, потеряв терпение и рассердившись при виде того, что, по его мнению, он уничтожил, Россетти выхватил книгу из грязной руки, протянувшей ее, и снова швырнул в Темзу, проявив гораздо меньше вежливости, чем можно было ожидать в награду за поступок, совершенный с такими благими намерениями. Но с этим навязчивым томом еще даже не было покончено. На следующее утро в дверь постучал старик из класса рабочих с риверсайда, неся в руках небольшой сверток, грубо завернутый в кусок газеты, достаточно засаленный, чтобы раньше в нем был его утренний завтрак. Он пришел оттуда, где работал под Лондонским мостом: он нашел что-то, что, возможно, было потеряно мистером Россетти. Это был мучительный том: несокрушимый, безжалостный фантом, который не поддавался укладке! Теперь Россетти понял, что за дело взялись высшие силы: не предполагалось, что он должен избавиться от книги: зачем ему бороться с неизбежным? Благоговейно, обеими руками, он взял испачканный сверток из загорелой ладони рабочего, положил туда вместо него полкроны и вернул ужасную книгу на прежнее место на своей полке.
  А теперь мы переходим к эпизодам в карьере Россетти, о которых необходимо рассказать как можно более кратко. Среди натурщиц, позировавших ему, была мисс Элизабет Элеонора Сиддал, молодая леди необычайной красоты, в которой он обнаружил природный талант к живописи и заметную любовь к высшей поэтической литературе. Он почувствовал побуждение давать ей уроки, и она стала в такой же степени его ученицей, как и моделью. Ее акварельные рисунки, выполненные под его руководством, свидетельствовали о прекрасном восприятии цвета и демонстрировали заметную склонность к стилю. Испытуемые тоже были превосходно сложены и часто демонстрировали необычное поэтическое чувство. Было очень естественно, что такая связь между людьми с родственными устремлениями должна была привести к дружбе и, в конечном итоге, к любви.
  Россетти и мисс Сиддал поженились в 1860 году. Они посетили Францию и Бельгию; и можно сказать, что это путешествие вместе с аналогичным, предпринятым в компании мистера Холмана Ханта в 1849 году, и еще одно в 1863 году, когда его брат был его компаньоном, и короткое пребывание на Континенте в детстве составляют почти всю сумму путешествий Россетти. Очень скоро здоровье дамы начало подводить, и она стала жертвой невралгии. Чтобы справиться с этим страшным врагом, она прибегла к настойке опия, принимая ее сначала в небольших количествах, но со временем в избытке. Ее настроение упало, ее искусство было отложено в сторону, и большая часть домашнего уюта была для нее утрачена. У нее был ребенок, но он родился мертвым, и вскоре после этой катастрофы было обнаружено, что миссис Россетти приняла слишком большую дозу своего обычного снотворного и лежала мертвой в своей постели. Это было в 1862 году, и всего через два года супружеской жизни. Удар был ужасен для Россетти, который первым узнал, что уготовила ему судьба. Прошло несколько дней, прежде чем он, казалось, полностью осознал постигшую его потерю, и тогда его горю не было предела. Стихи, которые он написал, поскольку это были стихи о любви, были в основном вдохновлены ею и адресованы ей. По ее просьбе он переписал их в маленькую книжечку, подаренную ему специально для этой цели, и в день похорон вошел в комнату, где лежало тело, и, не обращая внимания на присутствие друзей, обратился к своей покойной жене так, как будто она слышала, сказав, держа книгу, что содержащиеся в ней слова были написаны для нее и для нее, и она должна забрать их с собой, потому что они не могли остаться, когда она ушла. Затем он положил томик в гроб между ее щекой и прекрасными волосами, и в тот же день его похоронили вместе с ней на Хайгейтском кладбище.
  ГЛАВА II.
  Прошло много времени, прежде чем Россетти оправился от шока, вызванного внезапной смертью его жены. Понесенная потеря, казалось, изменила весь ход его жизни. Раньше у него был веселый темперамент, и он привык часто выезжать за границу, чтобы навестить друзей; но после этого события он, казалось, на какое-то время стал угрюмым и по натуре затворником. Вскоре после этого он переехал с моста Блэкфрайарз и, временно прожив в Линкольнс-Инн-Филдс, поселился в доме, который занимал в течение двадцати оставшихся лет своей жизни, по адресу 16 Cheyne Walk, Челси. Этот дом Россетти будет полностью описан в последующих личных воспоминаниях. Когда он стал его арендатором, он назывался Тюдор-хаус, исходя из традиции, согласно которой в нем жила Елизавета Тюдор, и считается, что это то же самое, что Теккерей описывает в Эсмонде как дом старой графини Челси. Позади располагался большой сад, который недавно расчистили для застройки, и, несомненно, именно из-за привлекательности этого приятного участка земли, усеянного липами и окруженного высокой стеной, Россетти зашел так далеко, поскольку в то время Челси не был местом сбора художников и литераторов. Он хотел вести уединенную жизнь и думал, что обладание садом, в котором он мог бы совершать достаточные ежедневные физические упражнения, позволит ему сделать это. Покидая Блэкфрайарз, он уничтожил многие вещи, связанные с его проживанием там, и рассчитывал, что это напомнит ему о большой потере в его жизни. Он сжег огромное количество писем, и среди них было много ценных писем почти от всех мужчин и женщин, тогдашних выдающихся деятелей литературы и искусства. Несмотря на свое великое горе, поселившись в Челси, он почти незаметно начал проявлять интерес к тому, чтобы обставить дом в красивом и новом стиле. Затем Олд-оук на какое-то время стал его страстью, и в поисках его он обшарил маклерские лавки по всему Лондону на многие мили, покупая по мелочи то, что со временем (когда мода, которую он запустил, стала повсеместной) принесло бы большие суммы. Шкафы всех мыслимых устаревших конструкций — настолько старые по материалу или рисунку, что никто другой не стал бы на них смотреть, — были обнаружены в темных углах, укреплены столяром и расставлены по своим местам в новом жилище. Вслед за старым дубом Россетти увлекся японской мебелью, а за ней последовала посуда из голубого фарфора (из которой он, возможно, создал первую прекрасную коллекцию), а затем церковная и другая латунь, курильницы, чаши для причастия, распятия, индийские шкатулки для специй, средневековые светильники, античная бронза и тому подобное. За несколько лет он наполнил свой дом таким количеством необычной и красивой мебели, что возникло повсеместное желание подражать его методам; и очень скоро художники, писатели и состоятельные люди, не имевшие других занятий, были замечены за тем, что рылись, как рылся он, в забытых предметах минувших веков. То, что он делал, было сделано, как он обычно говорил, не столько из любви к предметам охоты, сколько из любви к самой погоне, которая из-за своей трудности вызывала приятное возбуждение. Так он оплакивал свою потерю, и вряд ли те, кто впоследствии следовал моде, которую он им задавал, и довел свою страсть к антикварной мебели до крайности, над которой он, должно быть, смеялся, думали, что его “ первоначальный импульс был настолько далек от желания ”соответствовать своей голубой посуде", что это было больше похоже на попытку соответствовать ей".
  Именно в первые годы своего пребывания в Челси Россетти сформировал привычку к жизни, которая цеплялась за него почти до последнего и больше всего на свете омрачала его счастье. То, что его близкий друг недавно охарактеризовал в "Дейли Ньюс" как великое проклятие литературного и артистического темперамента, бессонницу, преследовало его со дня смерти жены и с каждым годом становилось все более тревожным. Он пробовал опиаты, но в умеренных количествах, ибо разве у него не было самой серьезной причины избегать их? Ближе к 1868 году он услышал о недавно найденном препарате хлорал, который обладал всеми достоинствами и ни одним из недостатков других известных наркотиков. Вот, значит, и то, чего он хотел; это было благословенное открытие, которое должно было спасти его от дней усталости и ночей страданий и слез. Он охотно раздобыл его, принимал каждую ночь небольшими дозами по десять гран в каждой и от этого получал приятный и освежающий сон. Он не скрывал своей привычки; как и Кольридж в сходных обстоятельствах, он предпочитал говорить о ней. Он еще не осознал печальную истину, слишком рано, чтобы навязывать ее себе, что пары этого ужасного наркотика однажды иссушат его надежды и радости в жизни: обманув его кратковременным прекращением боли, он только наложит ужасное наследие страданий, от которых не будет передышки. Если бы Россетти был мастером наркотика, а не находился под его властью, возможно, он применил бы его в критический момент и отложил в сторону, когда необходимость в его применении постепенно отпала. Но, увы! мало-помалу он уступал посягательствам злой силы, с которой, когда она однажды взяла верх, он сражался до конца своих дней в одиночку и безрезультатно.
  Однако в течение нескольких лет после того, как он начал его употреблять, хлорал не производил каких-либо ощутимых вредных эффектов, а тем временем он, как обычно, продолжал заниматься своим призванием художника. Упоминался тот факт, что Россетти в раннем возрасте отказался от сюжетных рисунков для фигур в три четверти роста. Из последних, в период, о котором мы сейчас рассказываем, он написал множество картин: среди них, созданных в это время и позже, были "Сибилла Пальмифера и возлюбленный" (собственность мистера Джорджа Рэя), "Ла Пиа и Приветствие Беатриче" (мистер Ф. Э. Лейланд), "Умирающая Беатриче" (лорд Маунт Темпл), "Венера Астарта" (мистер Фрай), "Фьямметта" (мистер Тернер), "Прозерпина" (мистер Грэм). Можно сказать, что отличительной чертой этих работ является основательность. Драпировка картин Россетти удивительно мощная и плотная; можно сказать, что его цвет порой почти совпадает с цветом некоторых венецианских художников, хотя и отличается по характеру. Больше всего на свете он ненавидел "лакированный” вид некоторых современных работ; а его собственные картины маслом настолько напоминали фрески своей тусклой глубиной, что их иногда принимали за акварели, в то время как, с другой стороны, его акварели часто обладали такой глубиной и яркостью, что их иногда принимали за масло. В определенных кругах утверждается, что Россетти не хватало некоторых качеств рисунка, и это, без сомнения, справедливое утверждение; но не подлежит сомнению, что ни один английский художник никогда не был большим мастером человеческого лица, которое в его работах (особенно написанных в более поздние годы) приобретает великолепную торжественность, духовную красоту и значительность, присущие только ему самому. В связи с этим, кажется уместным сказать, что свой успех в этом направлении он всегда объяснял тем фактом, что самые запоминающиеся из его лиц были написаны с хорошо известного друга.
  Только один из его ранних проектов, "Сон Данте", был когда-либо написан Россетти в масштабе, соизмеримом с его важностью, и торжественность и массивное величие этой работы оставляют только чувство сожаления о том, что, то ли из-за личного недомогания художника, то ли из-за отсутствия должного признания со стороны публики, три или четыре других лучших проекта, созданных в юности, так и не были реализованы. Поскольку рассматриваемая картина стоит особняком среди живописных работ Россетти как завершенный замысел, возможно, было бы неплохо посвятить ее описанию несколько страниц.
  Для понимания Сна Данте важно, чтобы мы не только полностью понимали природу конкретного происшествия, изображенного на картине, но и обладали общими знаниями о жизни и взаимоотношениях двух главных действующих лиц, о которых идет речь. Все, что нам известно о ранней жизни и любви Данте, мы узнаем из автобиографии, которую он озаглавил "Новая жизнь". Однако Боккаччо, пишущий через пятьдесят лет после смерти великого флорентийца, дает более подробное, чем у самого Данте, описание обстоятельств первой встречи поэта с дамой, которую он назвал Беатриче. Он говорит, что у горожан Флоренции был обычай с наступлением весны собираться в своих кварталах для веселья; что таким образом Фолко Портинари, гражданин Марки, собрал своих соседей в своем доме первого мая 1274 года для времяпрепровождения и ликования; что среди тех, кто приходил к нему, был Алигьеро Алигьери, отец Данте Алигьери, который жил в пятидесяти ярдах; что для детей было обычным делом сопровождать своих родителей на таких забавах, и что Данте, отец Данте Алигьери, жил в пятидесяти ярдах от него. тогда ему было всего девять лет, в тот день, о котором идет речь, он находился в доме и занимался спортом, соответствующим его возрасту, с другими детьми, среди которых была маленькая восьмилетняя дочь Фолко Портинари. Ребенок описывается как существо, даже в этот период внешне чрезвычайно красивое, обаятельное и грациозное в своих поступках. Чтобы не останавливаться на этих эпизодах детства, возможно, будет достаточно сказать, что мальчик, каким бы юным он ни был, как говорят, тогда воспылал такой глубокой страстью к ребенку, что более зрелые привязанности оказались бессильны заглушить ее. Таково было происхождение любви, которая переросла из детской нежности в мужественный пыл и, пережив все удары неблагоприятной судьбы, известна нам сейчас и на все времена в летописи настолько реальной и чистой, что каждой добросердечной натуре кажется в равной степени историей его личной привязанности, как и историей страсти, которая шесть веков назад во Флоренции для своего смертного облеклась в бессмертие.
  Портинари и Алигьери были непосредственными соседями, однако, по-видимому, молодой Данте не сталкивался с этой дамой каким-либо заметным образом до девяти лет спустя, а затем, в первом расцвете грациозной женственности, она, как описывается, поприветствовала его на улице с такой невыразимой вежливостью, что он покинул место, где на мгновение застыл в сильном смущении, как человек, опьяненный любовью, которая теперь впервые узнала, что это такое. Случаи привязанности немногочисленны в фактах; многочисленны только в эмоциях, и в этом они слишком неопределенны и подвержены изменениям, чтобы их можно было сосчитать. Чтобы не раскрывать страсть, которую другие причины, отличные от тех, что указаны поэтом, могли побудить его скрыть, Данте изображает привязанность к другой даме города, и слух об этом приводит к отчуждению с реальным объектом его желаний, что доводит поэта до такого жалкого душевного состояния, что в конце концов приводит к тому, что он отбрасывает все подделки. Портинари, отец, теперь умирает, и, видя нежность, с которой прекрасная Беатриче оплакивает его, Данте заболевает болезненным недугом, когда его разум размышляет о своем ослабленном теле, и, понимая, насколько хрупка жизнь, даже если здоровье не покидает его, его мозг начинает мучиться множеством фантазий, и он говорит про себя: “Конечно, когда-нибудь должно случиться так, что очень нежная Беатриче умрет”. Чувствуя себя сбитым с толку, он закрывает глаза и, находясь в трансе, представляет, что к нему приходит друг и говорит: “Разве ты не слышал? Та, что была твоей прекрасной леди, ушла из жизни”. Затем, когда он в воображении смотрит на Небо, он видит множество ангелов, которые возвращаются ввысь, имея перед собой чрезвычайно белое облако; и эти ангелы поют, и слова их песни такие: “Превосходная осанна”. Его воображение настолько сильно, что ему кажется, что он идет посмотреть на тело там, где оно находится.
  
  Солнце зашло, и начали собираться звезды,
  И каждый плакал, глядя на другого;
  И птицы в полете падали с неба;
  И земля внезапно содрогнулась;
  И я был рядом с одним из них, охрипшим и уставшим,
  Который спросил меня: "Разве ты не слышал, как это было сказано..."
  Твоя госпожа, та, что была так прекрасна, мертва?
  Затем, подняв глаза, когда навернулись слезы,
  Я видел ангелов, подобных дождю манны
  В долгом полете, улетая обратно к Небесам,
  Имея перед собой небольшое облачко,
  После чего они пошли и произнесли "Осанна";
  И если бы они сказали больше, вы бы услышали.
  Тогда Любовь сказала: "Теперь все станет ясно:
  Приди и узри богородицу там, где она лежит
  Эти "дикие фантазии "
  Потом отнесли меня посмотреть на смерть моей госпожи.
  Даже когда меня туда вели,
  Ее фрейлины покрывали ее вуалью;
  И в ней была такая кротость
  Что она, казалось, сказала: "Я обрела покой".
  (Данте и его окружение.)
  
  Транс оказывается предчувствием события, поскольку вскоре после написания стихотворения, в котором находят отражение его фантазии, Данте говорит: “Господь Бог Справедливости призвал к Себе мою всемилостивейшую госпожу”.
  Россетти имел дело именно с эпизодами из сновидения. Главный персонаж картины - это, конечно, сам Данте. О лице поэта нам сохранились два старых и признанных свидетеля — портрет Джотто и маска, предположительно скопированная с аналогичной, сделанной после смерти. Портрет Джотто изображает Данте в возрасте двадцати семи лет. Лицо обладает женственной утонченностью очертаний, но в то же время полно мужественной красоты; в его чертах сочетаются сила и нежность. Это может быть талант поэта, ученого, придворного или даже солдата; и в Данте все это сочетается.
  Таким, каким его видели в Джотто, был великий флорентиец, когда Беатриче увидела его. Знакомая маска олицетворяет эту юную красоту, несколько опечаленную годами изгнания, случайностями неравной судьбы и долгими размышлениями о единственной в его жизни глубокой, невосполнимой потере. Мы видим в нем воина, участвовавшего в великой битве при Кампальдино; плакальщика, который искал убежища от горя в действиях и опасностях войны, развязанной Флоренцией против Пизы; магистрата, правосудие которого привело к его гибели; изгнанника, который ел горький хлеб, когда Флоренция изгнала величайшего из своих сыновей. Маска, как и портрет, полна интеллекта и чувств, силы и характера, но ей не хватает чего-то от ранней мягкости и чувствительности. Портретная живопись Россетти сохраняет характерные черты как портрета, так и маски. На нем изображен Данте на его двадцать седьмом году жизни; лицо намекает одновременно на поэта и солдата, ибо за четкими чертами, способными превратиться в решимость и суровость, скрываются целые глубины нежнейшего сочувствия. Рассеянный вид, эгоцентричный взгляд, глаза, которые, кажется, видят только то, что разум постигает и отбрасывает от себя; медленная, неуверенная, наполовину неохотная походка — все это глубоко соответствует человеку и мечте.
  Ни в "Новой жизни", ни в "Комедии" нет такого описания Беатриче, которое могло бы дать художнику определенное представление. Любовь Данте была идеализированной страстью; она была сосредоточена на духовной красоте, вызванные которой эмоции поглощали все чисто физические соображения. Красота Беатриче в "Новой жизни" подобна солнечному лучу, заливающему пейзаж, — мы видим ее только по тому эффекту, который она производит. Все, что мы знаем с уверенностью, - это то, что у нее были светлые волосы, что ее лицо было бледным, и что ее улыбка была задумчивой и нежной. Эти намеки на красивую личность Россетти воплотил в творении такой чистоты, что, какой бы прекрасной она ни была в смерти, как и при жизни, мы думаем не столько о ее привлекательности, сколько о ее привлекательности.
  Персонаж Любви, который на протяжении всей Новой Жизни играет мистическую роль, - это не Языческая Любовь, а юноша и христианский Мастер, как называет его Данте, иногда суровый и ужасный. На картине он изображен облаченным в одеяние цвета пламени (ибо именно в тумане цвета огня он является влюбленному), а на плече он носит раковину пилигрима-гребешок как эмблему того земного паломничества, которым является Любовь.
  Комната, в которой находится тело Беатриче, в представлении Данте является комнатой грез. Провидческий, как разум мечтателя, он сразу раскрывает все, что происходит в пределах его собственного узкого круга, вместе с пустынными улицами Флоренции, которая, по его воображению, безмолвствует из-за его потери, и долгим полетом ангелов над головой, уносящих маленькое облачко, которому придается смутное подобие блаженной Беатриче. Словно только что погрузившись снова в сон, прекрасная дама лежит мертвая, ее руки сложены на груди, а великолепные золотистые волосы ниспадают на плечи. Размеренной поступью Данте приближается к ложу, ведомому крылатой и алой Любовью, но, словно испугавшись столь близкого и непривычного приближения, медленно отступает назад на полузадранной ноге, в то время как мистический символ его земной страсти поникло стоит между ним, живым, и его возлюбленной, умершей, и принимает поцелуй, которого он сам, возможно, никогда не получит. При жизни они неизбежно должны быть порознь, но таким образом, в смерти они соединяются, ибо рука паломницы, которая является воплощением его любви, держит его за руку даже тогда, когда губы учителя касаются ее губ. Две камеристки укрывают ее покрывалом, а на сновидице устремляют сочувственные взгляды. Пол усыпан маками — символами в равной степени сна, в котором прогуливается влюбленный, и сна, который является сном смерти. Майский цветок в покрове, яблоневый цвет в руке Любви, фиалки и розы на фризе алькова символизируют чистоту и девственность, жизнь, которая обрывается весной, любовь, которая завершается смертью до появления плода. С крыши свисает свиток, содержащий первые слова вопля из "Плача Иеремии“, процитированного самим Данте: "Как одиноко сидит город, который был полон людей! Как она стала вдовой, та, что была великой среди народов!” По восходящей и нисходящей лестнице с обеих сторон летают голуби того же сияющего цвета, что и Любовь, и это символы его присутствия в доме. Надо всем мерцает последний луч лампы, которая горела всю долгую ночь и которую видит угасающей заря нового дня — достойный символ жизни, которая теперь улетела вместе с небесным воинством, оставив после себя только выгоревшую розетку, в которой жило живое пламя.
  Эта картина полна символов, но, кроме того, она пронизана значением, которое не является оккультным. Это свидетельствует о возможной силе страсти, которая настолько духовна, что не имеет ни малейшего намека на здравый смысл; и о твердой вере в бессмертие, в котором могут быть преодолены крайние пределы блаженства не от мира сего. Таковы на этой картине простые, но глубокие символы, которые могут прочесть все, кто посмотрит. Сэр Ноэль Патон написал об этой работе:
  Я был настолько ошеломлен красотой той великой картины Розетти, которая называлась "Сон Данте", что мог как угодно выразить эмоции, которые она вызывала, — эмоции, подобных которым, я думаю, ни одна другая картина, кроме Мадонны ди Сан-Систо в Дрездене, когда-либо не вызывала во мне. Воспоминание о такой картине подобно воспоминанию о возвышенной и совершенной музыке; оно заставляет любого, кто полностью ощущает ее, замолчать. Через пятьдесят лет она войдет в число полудюжины величайших картин мира.
  Россетти похоронил единственный полный экземпляр своих стихов вместе с женой в Хайгейте и какое-то время был в состоянии смириться с мыслью о них; но по мере того, как один за другим его друзья, мистер Моррис, мистер Суинберн и другие, становились известными поэтами, он начал стремиться к поэтической репутации и с болью и сожалением размышлять о скрытых плодах своих лучших усилий. Россетти — при всей любви к его памяти, да будет сказано об этом — был, в конце концов, хрупким смертным; с неустойчивым характером; с переменчивой целеустремленностью; существом импульсивным и прихотливым, с полным отсутствием твердости воли. С меньшей любовью он не похоронил бы свою книгу; с большей силой воли он не сделал бы этого; или, сделав это, он никогда не захотел бы отменить то, что сделал; или, отменив это, он никогда бы не мучил себя воспоминаниями об этом как о святотатственном деянии. Но у Россетти было достаточно привязанности, чтобы сделать это, и достаточно слабости, чтобы все отменить. После бесконечного самопознания он решил вскрыть могилу и извлечь книгу. Прежде чем приступить к такой работе, требовались бесконечные приготовления. Необходимо было проконсультироваться с мистером министром внутренних дел Брюсом. Наконец предварительные приготовления были завершены, и однажды ночью, через семь с половиной лет после похорон, рядом с могилой был разведен костер, а затем гроб подняли и открыли. Тело описывается как совершенное при появлении на свет.
  Пока выполнялась эта болезненная работа, несчастный автор ее сидел один, встревоженный и полный самобичевания в доме друга, который отвечал за нее. Он почувствовал облегчение и благодарность, когда ему сказали, что все кончено. Книга не стала намного хуже за те годы, что пролежала в могиле. Недостатки были восполнены по памяти, рукопись была передана в печать, и в 1870 году исправленное произведение было выпущено под простым названием "Стихотворения.
  Успех книги был почти беспрецедентным; было запрошено семь изданий подряд. Она была с энтузиазмом рассмотрена во многих кругах. И все же это был период, когда зарождалась свежая поэзия и новые поэты, как они зарождаются сейчас, со всем изобилием и своевременностью осенних маков. Вполне вероятно, что из обстоятельств, обусловивших беспрецедентный ранний успех этого первого тома, до сих пор помнят только тот примечательный факт, что с точки зрения книготорговца он шел вровень с "Лотарем" Дизраэли в то время, когда политическая романтика считалась повсеместно аппетитной, а поэзия, как и прежде, наркотиком. Но не следует забывать, что считалось, что некоторые дополнительные обстоятельства способствовали прежнему успеху. Из них наиболее существенной была репутация, которой Россетти уже добился как художник благодаря методам, которые пробуждали любопытство в той же степени, что и энтузиазм. На общественное сознание ощутимо повлияла идея о том, что стихи нового поэта следует рассматривать не как эманации отдельного человека, а как результат движения, в котором Россетти сыграл одну из самых заметных ролей. Г-н Ф. Хеффер, предваряя издание стихотворений Таухница приятными воспоминаниями, исчерпывающе назвал это движение возрождением средневековых чувств, но с самого начала оно приобрело в народе, хорошо это или плохо, более запоминающееся название прерафаэлит. Что представляли собой шибболеты основателей выросшей из них школы, людей мало интересовало, и это было состояние безразличия к логике движения, которое отчасти было вызвано известным фактом, что самый популярный из его лидеров, мистер Милле, долгое время менял позиции. Достаточно было того, что в новую секту вошли раскольники от некогда установленного вероучения, что католический дух искусства, живший в жизнях Элмора, Гудолла и Стоуна, давно умер, и что ни один из кружков, из любви к которым старая вера, воплощенная в работах таких людей, как эти, не была отвергнута, не обладал такой притягательностью для воображения, как этот, теперь, когда двадцать лет довольно последовательных усилий рассеяли облако порочности, которое сгустилось вокруг нее, когда она зарождалась. И вот возникла мысль, что стихи Россетти должны были продемонстрировать новую фазу этого движения, затрагивающую родственные проблемы и заново открывающую в поэтической сфере споры, которые велись и были выиграны в изобразительной сфере. Многое в этом направлении было сказано в то время, чтобы объяснить успех книги, популярность которой я явно не придавал значения; и многое в том же направлении, несомненно, еще долго будут говорить те, кто притворяется, что стечение обстоятельств оказало ранней работе Россетти услугу, которая не могла сослужить службу его последующей. Но объяснение было неадекватным и привело к немедленному обвинению в сужении круга поэтических симпатий, с которыми поклонники Россетти не считались.
  Возрождение средневекового чувства, несомненно, было связано с движением в искусстве, но существенной его частью было другое, от чего средневековье было ощутимо независимым. Нетрудно показать, как это стало считаться фундаментальным элементом. В значительной степени основоположниками новой школы в живописи были колористы, возможно, имевшие в своих произведениях определенное сходство с ранними флорентийскими мастерами, и этот случайный врожденный дар, вероятно, больше повлиял на определение точного направления интеллектуальной симпатии, чем какой-либо внешний фактор. Художественное чувство, лежавшее в основе движения, существовало отдельно от него или имело к нему не более близкое отношение, чем вызванное родством сил. Когда появилась поэзия Россетти, считалось, что она была вдохновлена выбором сюжета, сродни тому, который придавал индивидуальный характер его живописи, но это было потому, что одновременные усилия в двух совершенно разных искусствах должны обязательно иметь семейное сходство, которое присуще всем отпрыскам полностью гармонизированного ума. Однако у стихотворений и картин было не больше общего, чем можно найти в ранних поэмах и драмах Шекспира. Нет, не так уж много; ибо, в то время как в своих стихах Шекспир постоянно развивал определенные оттенки чувств и порождал определенные движения мысли, которым вскоре предстояло найти конкретное и окончательное воплощение в драматических произведениях, в своих картинах Россетти был прежде всего отступником от всех предписанных канонов вкуса, в то время как в своих стихах он был в гармонии с католическим духом, который был так же стар, как и сам Шекспир, и нашел возрождение после временного затмения у Кольриджа, Шелли, Китса и Теннисона. Выбора средневековой темы само по себе было бы недостаточно, чтобы обратить общественное мнение против произведения, в котором не было зародышей сенсации; и отсюда мы должны заключить, что мистер Суинберн более удовлетворительно объяснил мгновенную популярность поэзии Россетти, когда он приписал ей те врожденные высочайшие качества красоты и силы, которые всегда являются первой и последней составляющими сохраняющейся поэзии. Действительно, именно эти качества, и никакие другие, совершенно независимые от вспомогательных средств, должны сейчас, как и тогда, сыграть решающую роль в определении окончательного места Россетти среди поэтов.
  Таков, как здесь описано, был первый прием, оказанный сборнику стихов Россетти; но в конце 1871 года из-за этого разгорелась долгая и ожесточенная полемика. Представляется необходимым упомянуть об этом болезненном вопросе, поскольку он касался серьезных проблем; но в том, что говорится по этому поводу, следует соблюдать подобную краткость и беспристрастность комментариев. В октябре упомянутого года в Contemporary Review появилась статья, озаглавленная “Школа поэзии плоти” и подписанная "Томас Мейтленд". {*} В основном оно заключалось в осуждении поэзии Россетти на почве чувственности, хотя и включало в себя широкое осуждение чувственных тенденций того времени в искусстве, музыке, поэзии, драме и общественной жизни в целом. Чувственность считалась феноменом эпохи. “Она лежит, - сказал писатель, - на столе в гостиной, бесстыдно обнаженная и опасно красивая. Это часть прелестного стихотворения, которое читает красавица сезона, и от него веет чистотой ее души, как от отравленного дыхания девушки из сказки Хоторна. Она стоит на полках у великого библиотекаря с Оксфорд-стрит, прячась за обложками трехтомных романов. Она находится на прилавках французских книготорговцев и заверена подписью автора "Посещения ночей". Это здесь, там и повсюду, в искусстве, литературе, жизни, так же верно, как в "Флер де Мал", в "Жюстине" маркиза де Сада или в "Монахе" Льюиса. Он подходит для всех вкусов, для всех склонностей, для всех возрастов. Если у ворчливого литератора есть свой Бодлер, то у прыщавого клерка есть свои Дневные дела, а у рассеянного ремесленника - свои День и ночь.Когда писатель решил исследовать источник этой социальной раковой опухоли, он отказался верить, что английское общество было испорченным и прогнившим. Он объяснял зловещие симптомы, которые приводили его в ужас, приписывая зло окраине реального английского общества, в основном, если не всему, проживающему в Лондоне: “своего рода полусвет, состоящий не из простых куртизанок, как во Франции, а из мужчин и женщин с ленивыми привычками и эстетическими вкусами, художников, литераторов, авторов романов, актеров, гениальных и одаренных людей, бабочек и оводов человеческого рода, ведущих ленивое существование впроголодь”. Именно этой богемной окраине общества писатель приписывал “грубые и вульгарные представления о жизни, которые сформулированы в определенных произведениях искусства, литературы и критики”. Имея дело только с одной формой социального явления, с сенсуализмом в той мере, в какой он, по-видимому, повлиял на современную поэзию, писатель продолжил литературную ретроспективу, призванную показать, что светлый рассвет нашей английской поэзии у Чосера и драматургов елизаветинской эпохи был омрачен зловещей тьмой, тьмой “испаряющейся”, “миазматической”, исходящей от “лихорадки - облако образовалось сначала в Италии, а затем унеслось на запад, ”высасывая на своем пути“ все самое нездоровое из почвы Франции”.
  * В этом кратком изложении переиздание брошюры сопровождалось в
  предпочтение оригинальной статье в том виде, в каком она появилась в
  Обзор.
  Незадолго до появления Данте и одновременно с ним расцвел легион поэтов с большими или меньшими способностями, но все они в той или иной степени отличались жеманством, глупостью и моральной слепотой: певцы школы фальцета, сочинявшие баллады для бровей своей госпожи, сонеты для лютни своей дамы и обычные песни для скрипки; по большей части сварливые люди, как и все плотские и аффектированные существа; люди, настолько невежественные в человеческих предметах и материалах, что были доведены до полного банкротства в области искусства. разум пробуждает Надежду, Любовь, Страх, Ярость (все, кроме Милосердия) в человеческих существах и обращается с телом и обивкой кукольной женщины так, как если бы они сами по себе составляли целую вселенную.
  Проследив действие “морального яда", зародившегося в английской поэзии от Суррея и Уайта до Коули, писатель распознал ”спокойный отблеск честного английского света“ в Каупере, который ”посеял семена новой жизни", которые вскоре вновь появятся у Вордсворта, Кольриджа, Саути, Лэмба и Скотта. По его мнению, “итальянская болезнь теперь полностью вымерла бы”, если бы не “новый ввоз этой неприятной материи из Франции”.
  На этом этапе последовало осуждение репрезентации “ненормальных типов болезненной похоти и похотливой болезни”, как это видно в “Флерах зла" Шарля Бодлера, с выводом, что из "отвратительности проклятых женщин” возникли некоторые английские стихи. “Это, ” сказал писатель, “ наше двойное несчастье — иметь неприятность и получать ее из вторых рук. Мы могли бы быть более терпимыми к нечистоте, если бы она в каком-то смысле была продуктом почвы”. Однако все, что здесь кратко изложено, было лишь подготовкой к реальной цели статьи, которая заключалась в нападках на новый том Россетти.
  Стихи были рассмотрены в деталях, с небольшим (и то самым неохотным) признанием их силы и красоты и самым резким подчеркиванием их менее духовных качеств. С момента публикации рассматриваемой статьи события приняли такой оборот, что цитировать содержащиеся в ней критические замечания больше нет ни необходимости, ни смысла, однако они могут быть ограждены более справедливыми взглядами. Основным обвинением против Россетти, мистера Суинберна и мистера Морриса в равной степени — оставляя в стороне все частные обвинения, какими бы серьезными они ни были, — было то, что они “связали себя торжественным союзом и соглашением превозносить телесность как особую и высшую цель поэтического и изобразительного искусства; утверждать, что поэтическое выражение выше поэтической мысли, и из этого следует, что тело больше души, а звук выше чувств”.
  Итак, таков краткий обзор враждебной статьи, ядро которой появилось в "Контемпорари ревью", и было бы не более чем ребячеством утверждать, что такие важные события, как публикация статьи и последующей брошюры, а также возникшая из-за них полемика, должны из-за их неприятности и бесполезности, из-за вызванных ими дурных страстей или все же из-за сожаления, которое последовало за ними, быть обойдены печалью и молчанием. Хорошо это или плохо, но то, что было написано на обеих сторонах, останется. Это стояло и будет стоять. Рано или поздно история этой литературной ссоры будет рассказана подробно и хладнокровно, и, возможно, с недостаточным знанием любой из вовлеченных в нее сторон или сочувствием к их целям. Можно подумать, что не могло быть лучшей участи, чем быть рассмотренным, пусть и кратко, писателем, чьи чувства были горячо связаны с одной стороны, в то время как его убеждения и предвзятость по натуре заставляли его признавать справедливость другой стороны — лишенной, конечно, жестокости, которой литературные ошибки слишком явно окутывали ее.
  Какой бы эффект ни произвела на общественное сознание рассматриваемая статья (и, кажется, нет особых оснований полагать, что она была вообще существенной), эффект на двух авторов, подвергшихся нападкам, был, безусловно, более чем соизмерим с нападками. мистер Моррис благоразумно воздержался от ответа на несколько слов враждебной критики, в которых конкретно упоминалось его имя; но мистер Суинберн обрушил на своего оппонента поток оскорблений, которыми он владеет безмерно. Курс Россетти был другим. Сильно обеспокоенный горечью, а также пораженный неожиданностью нападения, он в первые минуты негодования написал полный ответ по пунктам, который он напечатал в форме брошюры, и большое его количество было вычеркнуто; но из-за конституционной нерешительности (мудро сдерживающей его в данном случае) он уничтожил все экземпляры и удовлетворился написанием сдержанного письма по этому поводу в "Атенеум", 16 декабря 1871 г. Он сказал:
  Сонет, озаглавленный "Брачный сон", цитируется и подвергается критике на странице 338 Рецензии и там рассматривается как “целое стихотворение”, описывающее “просто животные ощущения”. На самом деле это не более цельное стихотворение, чем любая отдельная строфа любого стихотворения во всей книге. Стихотворение, написанное в основном в сонетах, из которых это одна сонетная строфа, озаглавлено "Дом жизни"; и даже в моей первой опубликованной части всего произведения (содержащейся в рассматриваемом томе) содержится достаточно доказательств того, что автор "Брачного сна" не мог выдвинуть такую преходящую фазу описания, как та, что озаглавлена "Дом жизни", как его собственный репрезентативный взгляд на предмет любви. В доказательство этого я обращу внимание (среди любовных сонетов этого стихотворения) на № 2, 8, 11, 17, 28, и особенно на 13. [Здесь напечатано "Сладость любви".] Любой читатель может выдвинуть против вышеприведенного сонета любое художественное обвинение, какое ему заблагорассудится; но одно обвинение было бы невозможно выдвинуть против автора серии, в которой он встречается, а именно: желание с его стороны утверждать, что тело больше души. Ибо здесь все страстные и справедливые наслаждения тела объявляются — правда, несколько образно, но безошибочно — ничтожными, если они постоянно не облагораживаются согласием души. Более того, почти половина этой серии сонетов не имеет ничего общего с любовью, а касается совершенно других жизненных влияний. Я бы бросил вызов кому бы то ни было, если бы кто-нибудь честно процитировал сонеты 29, 30, 31, 39, 40, 43, или другие, клевета на то, что их автор, как и все другие мыслящие люди, не был впечатлен ответственностью и высшими тайнами жизни; в то время как сонеты 35, 36 и 37, озаглавленные "Выбор", резюмируют общую точку зрения, принятую таким образом, что от нее можно уклониться только из-за сознательной неискренности. Вот и все для "Дома жизни", одной строфой которого является сонет "Брачный сон", воплощающий в своей малой составляющей красоту естественной универсальной функции, которая, если на ней остановиться, будет отвергнута в искусстве (как я показал, ее здесь нет), исключая те другие высшие вещи, гармоничным сопровождением которых она является.
  Стало известно, что статья в Обзоре не была работой неизвестного Томаса Мейтленда, чье имя она носила, и в этой главе Россетти написал:
  Здесь критический орган, открыто принимающий принцип открытой подписи, на самом деле, по—видимому, утверждает (однако молчаливой практикой, а не объявлением), что если аноним в критике был — как он сам первоначально обозначил - всего лишь ранней стадией гусеницы, то и номинант оказывается не более чем невзрачной переходной куколкой, и что конечной формой бабочки для критика, который любит резвиться на солнце и все же ускользает от внимания, в конце концов, является псевдоним.
  Из последующей переписки (которой было более чем достаточно) выяснилось, что настоящим автором был мистер Роберт Бьюкенен, в то время молодой писатель, прославившийся как поэт, и, следовательно, писатели и последователи школы Россетти подозревали его в том, что им двигало гораздо больше чувство соперничества, чем стремление к общественному благу. Ответом мистера Бьюкенена на серьезное обвинение в нападках на брата-поэта под псевдонимом было то, что фальшивая подпись была поставлена под статьей без его ведома, “чтобы критика могла опираться на свои собственные достоинства и ничего не выиграла от имени настоящего автора”.
  Это была неприятная полемика, и то, что остается беспристрастным ее изложением, выглядит следующим образом: что в поэзии некоторых писателей действительно проявлялась тенденция отклоняться от здоровой скрытности, и что эта опасная тенденция пришла к нам из Франции, где глубоко укоренившаяся нездоровая страсть настолько придала форму прославлению грубых форм анимализма, что вызывает тревогу, что то, что началось с уродства Проклятых женщин, даже на этом не закончится; наконец, что неприятная правда требовала высказывания - кем бы она ни была. достаточно смелости, чтобы произнести это — что обожествлять простую похоть было оскорблением. Вот и все о справедливости на стороне мистера Бьюкенена; вряд ли стоит разбираться с ошибочной критикой, связывающей писателей времен Данте с французскими писателями времен Бодлера. С другой стороны, следует сказать, что общая сумма всей английской поэзии, написанной в подражание наихудшим формам этого французского эксцесса, составляла, вероятно, менее ста строк; что то, что действительно предосудительно в английском подражании поэзии французской школы, было, следовательно, слишком незначительным, чтобы оправдать огульное обвинение против нее в попытке поднять знамя черного честолюбия, единственной целью которого было разрушение общества; что Россетти, которому пришлось принять на себя основную тяжесть атаки, был человеком, который никогда прямым признанием или даже умозаключением не демонстрировал истинного достоинства. ни малейшего сочувствия к французским излишествам, о которых идет речь, и который никогда не написал ни строчки, вдохновленной нездоровой страстью. Поскольку суть обвинения, выдвинутого мистером Бьюкененом в 1871 году, заключалась именно в этом, и поскольку мистер Бьюкенен с тех пор очень мужественно отказался от него, нам вряд ли нужно идти дальше; но, поскольку более поздние статьи на видных местах, в "Эдинбург Ревью", "Бритиш Куортерли ревью" и снова в "Контемпорари Ревью", повторили то, что было впервые сказано им о предполагаемой нездоровости поэтических порывов Россетти, возможно, стоит признать откровенно и сразу (поскольку в будущем эта тема будет возникать так же часто, как обсуждаются эти стихи ) эта любовь к телесной красоте действительно лежала в основе большей части творчества поэта. Но разве не та же страсть легла в основу девяти десятых благороднейшей английской поэзии со времен Чосера? Если кто-то возразит, что любовь Россетти к физической красоте приняла новые формы, то ответом будет то, что столь же ребяческими и тщетными были бы попытки установить для нее пределы. Все это мы отдаем на откуп тем недружелюбным критикам, которые отказываются видеть, что истинной целью Россетти была духовная красота, а не чувственность.
  
  * Пишущий мне на эту тему после смерти Россетти, мистер
  Бьюкенен говорит: “С полной откровенностью позвольте мне сказать несколько
  слова, касающиеся нашей старой ссоры. Свободно признавая
  что моя статья в C.R. была несправедлива к заявлениям Россетти
  как поэт, я всегда считал и продолжаю считать, что это
  не содержало ничего, что подтверждало бы способ, которым это было сделано
  принят поэтом и его окружением. В то время это было
  написанные, газеты были полны панегириков; моя была
  всего лишь капля желчи в океане ароматной воды. Что это могло
  вряд ли я могла бы произвести на кого-нибудь из мужчин то, что вы описываете,
  верю; более того, я думаю, что ни у одного живого человека не было так мало возможностей
  жалуюсь на роль Россетти в связи с критикой. Ну, мой
  протест был воспринят таким образом, что превратил раздражение в
  гнев, переросший в насилие; а затем последовала бумажная война
  который длился годами. Если сравнить то, что я написал
  что касается Россетти и того, что его поклонники написали обо мне, я
  думаю, вы согласитесь, что для меня была какая-то причина
  жаловаться, избегать общества, испытывать озлобление против
  мир; но, к счастью, у меня толстый эпидермис, и
  мужество одобряющей совести. Я был несправедлив, как всегда
  сказал; в высшей степени несправедливо, когда я ставил под сомнение чистоту и
  неправильно понимал страсть к писаниям , слишком поспешно прочитанным и
  рецензировал currentequalamo; но я, по крайней мере, был честен и
  бесстрашный и писал без личной злобы. За исключением
  акция литературной защиты, если можно так выразиться, моя
  статья была бы столь же эфемерной , как настроение , которое
  определил его композицию. Я полностью признаю позицию Россетти
  претендует на чистейшую литературную известность, и если бы я был
  чтобы критиковать его стихи сейчас, я должен был бы писать совсем по-другому.
  Но ничто не поколеблет моего убеждения в том, что жестокость,
  несправедливость, малодушие были на другой стороне,
  не на моем. Свидетельство моей Преданности Богу и Человеку
  это было свято; между его духом и моим; не между
  мой персонаж и трусы, которые напали на него. Я думал
  он бы понял, что было бы, да и есть на самом деле,
  достаточно. Я плакал и плачу, никакого перемирия с ордой
  клеветники, которые прятались в его тени. Это
  ВСЕ. Но когда все сказано, все равно остается жалость, что
  нашей ссоры вообще не должно было быть. Наши маленькие жизни слишком
  сокращение от "такая враждебность". Ваш друг в мире с
  Бог, — тот Бог, который оправдает и будет лелеять его, у которого есть
  осушил его слезы, и кто развеет тень его печали
  жизнь- мечта о полном солнечном свете. Сейчас я сожалею только о том, что мы
  не встречался, — то есть я не брала его за руку; но я
  достаточно старомоден, чтобы верить, что этот мир - всего лишь
  прелюдия, и что наша встреча может состояться — даже сейчас.
  
  Для Россетти, поэта, обвинение в превознесении плоти как особой и высшей цели искусства было, в конце концов, всего лишь ошибкой критического суждения; но для Россетти, человека, обвинение было чем-то гораздо более серьезным. Это была жестокая и неизлечимая рана, нанесенная тонкому духу, чувствительному к нападкам сверх всякой чувствительности, доселе известной среди поэтов. Тот, кто не допускал свои картины к выставке из страха перед отвлекающим влиянием общественного мнения, тот, кто в течение пятнадцати лет не допускал свои стихи к печати, повинуясь сначала крайней скромности личных оценок, а затем велениям всепоглощающей привязанности, был достаточно вероятен в сорок два года (после того, как ученики, боготворившие его, наполнили его слишком большим количеством “ладана хвалы и смирны лести”), чтобы глубоко ощутить клевету о том, что он распаковал свое лоно нездоровых страстей. Но сказать, что Россетти почувствовал клевету, не значит выразить его чувства по этому поводу. Он ответил своему рецензенту и поступил при этом неблагоразумно; но когда одно за другим — в Quarterly Review, the North American Reviewи в других статьях, более или менее невежественных, некритичных и глупых — обвинения, которые он опроверг, повторялись с возрастающей горечью, он потерял всякую надежду остановить поток враждебной критики. Как мы видели, в течение многих лет он жил в частичном уединении, время от времени устраивая вечеринки в саду за домом или время от времени навещая родственников и знакомых, но теперь он стал полным затворником, отказываясь видеться с кем-либо из друзей, кроме трех или четырех самых близких, которые постоянно находились с ним. На этом озорство не закончилось. Мы уже говорили о его обычном употреблении хлорала, который сначала принимался в малых дозах как средство от бессонницы, а затем употреблялся в избытке в моменты физической прострации или нервного возбуждения. К этому фальшивому другу он приходил в то время со слишком большим усердием, и хлорал, добавленный к привычке к уединению, вызвал серию ужасных, хотя и перемежающихся заболеваний и нездоровое душевное состояние, в котором на короткое время он стал жертвой множества болезненных галлюцинаций. Именно в это время успокаивающая дружба доктора Гордона Хейка и его сына мистера Джорджа Хейка оказала Россетти неоценимую услугу. Появившись на сцене гораздо позже, я никогда не имел чести знать ни одного из этих двух джентльменов, поскольку мистер Джордж Хек к тому времени уехал на Кипр, а доктор Хек надолго ушел в лоно своей семьи, где, по слухам, он был занят литературным трудом, который прославит его. Но я часто слышал, как мистер Теодор Уоттс с глубоким волнением и красноречивым энтузиазмом говорил о нежной доброте и преданном рвении, проявленных к Россетти во время этого кризиса мистером Беллом Скоттом, доктором Хейком и его сыном. Что касается мистера Теодора Уоттса, чья братская преданность ему и благотворное влияние на него с того времени так хорошо известны, то те, кто был свидетелем этого, должны считать, что это почти не имеет прецедента или параллели даже в прекрасной истории литературной дружбы, и это делает честь как одному, так и другому. Нелегко, должно быть, было отказаться от долгожданной работы всей своей жизни и литературных амбиций стать ближайшим другом и братом Россетти в такой момент, как нынешний, когда он вообразил, что весь мир сговорился против него; но в те злые дни и еще долго после них, вплоть до его смерти, друг, который был с ним ближе, чем брат, был с ним, как он сам сказал, чтобы защищать, успокаивать, утешать, отвлекать, интересовать и вдохновлять его, не прося, между тем, лучшей награды, чем знание того, что благородный ум и натура были такими благородными. жертва, принесенная из печали. Среди великих людей мира величайшими иногда бывают те, чьи имена меньше всего звучат у нас на устах, и это потому, что эгоистичные цели в их жизни были настолько подчинены благополучию других, что не оставляли времени для личных достижений, которые приносят личное отличие; но когда мир узнает о цене, которая была заплачена за преданность, позволяющую другим наслаждаться своей славой, не вознаградит ли он двойной мерой благодарности прекрасных душ, для которых честолюбие было ничем по сравнению с верностью дружбе? Среди последних слов, которые я услышал от Россетти, были такие: “Уоттс - герой дружбы”; и действительно, он продемонстрировал свою способность участвовать в самой благородной части товарищества, а именно в той части, которая намного выше простого обмена, который слишком часто называют торговлей, и в которой всегда выигрывает любовь к себе. Если в конце концов окажется, что он сам по себе сделал меньше, чем можно было ожидать от человека, обладающего его великолепными способностями, пусть не будет упущено из виду, что он оказал влияние в совершенно неисчислимой степени, и влияние во благо, на нескольких выдающихся личностей из тех, кто, в свою очередь, повлиял на эпоху. Как часто заявлял верный друг и талантливый медицинский консультант Россетти мистер Джон Маршалл, были периоды, когда сама жизнь Россетти, можно сказать, зависела от способности мистера Уоттса подбадривать и успокаивать.
  Примерно в 1872 году предпринимались попытки уговорить Россетти посетить Италию — путешествие, которое, как ни странно, он так и не совершил, — но уговорить его на это не удалось. В надежде отвлечь его от нездоровых мыслей, которые слишком сильно занимали его, его брат и друзья, известными среди которых в то время были мистер Белл Скотт, мистер Форд Мэдокс Браун, мистер У. Грэм и доктор Гордон Хейк, а также его ассистент и друг мистер Х. Т. Данн и мистер Джордж Хейк, убедили его переехать в Шотландию, и там он быстро восстановил тонус.
  Сразу же после публикации своего первого тома, подстрекаемый его ранним успехом, он написал стихотворение "Роза Мэри", а также два стихотворения, опубликованных в то время в "Фортнайтли ревью"; но он так серьезно пострадал от последующих нападок критики, что, казалось, окончательно оставил всякую надежду на дальнейшее создание стихов и, более того, стал одержим иллюзией, что навсегда утратил всякую способность делать это. Интересный факт, хорошо известный в его собственном литературном кругу, заключается в том, что его новое обращение к поэзии было результатом случайного стечения обстоятельств. После одной из самых серьезных его болезней, в надежде отвлечь его внимание от самого себя и от мрачных предчувствий, которые обычно возникают в душе больного относительно его собственной чересчур увлекательной личности, друг с бесконечными просьбами убедил его снова попробовать свои силы в написании сонета. Результатом стала попытка, настолько слабая, что ее было почти не узнать, как работу автора "Сонетов из Дома жизни", но с большей проницательностью и дружелюбием (в данном случае), чем откровенностью, критик осыпал ее безмерными похвалами и призвал поэта к новым усилиям. Один за другим, с более длинными или короткими интервалами, были написаны сонеты, и это упражнение способствовало его выздоровлению больше, чем любое другое лекарство, в результате чего Россетти в конце концов вернул себе всю свою прежнюю ловкость и владение рукой. Это изобретение превзошло все ожидания, связанные с ним, и действительно служило двоякой цели: улучшению здоровья инвалида, предотвращая его размышления о нездоровых материях, и увеличению числа его выполненных работ. Воодушевленный такими результатами, друг продолжал уговаривать Россетти написать балладу, и этой цели он, наконец, достиг, бросив вызов способности поэта сочинять в простом, прямом и выразительном стиле, который является стилем собственно баллады, в отличие от сложной, витиеватой и сжатой дикции, в которой он работал до сих пор. В результате этой второй уловки, примененной к нему, он написал "Белый корабль", а затем "Королевскую трагедию".
  Таким образом, Россетти уже был погружен в это возрожденное занятие поэтическим сочинительством и восстановил здоровый телесный тонус, прежде чем осознал, что с ним делают. Еще один забавный факт заключается в том, что однажды он попросил показать ему первый сонет, который, принимая во внимание похвалы, расточаемые ему другом, на суждение которого он полагался, побудил его к новым усилиям. Сонет был плох: критик знал, что он плох, и с первого часа работы тщательно скрывал его от посторонних глаз, а теперь более чем когда-либо не желал показывать. В конце концов, однако, из-за непрекращающейся назойливости он вернул его автору, который, прочитав его, воскликнул: “Вы мошенник! ты сказал, что этот сонет хорош, а это худшее, что я когда-либо писал”. “Худшим из когда-либо написанных, возможно, была бы более правдивая критика”, - последовал ответ, когда студия огласилась искренним смехом, и стихотворение было предано огню. Похоже, что этому событию мы, вероятно, обязаны значительной частью содержания тома за 1881 год.
  Как мы уже говорили, Роуз Мэри была первой из написанных ведущих стихотворений, которые нашли место в его последнем томе. Эта баллада (или романтическая баллада, ибо балладой ее назвать сложно) сродни сестре Хелен по мотиву. Задействованное суеверие в этом случае, как и в другом, отчасти обязано изобретательности и поэтическому пристрастию поэта. Однако в нем меньше того, что было названо католическим элементом, и больше чисто языческого. Следовательно, она совершенно не затронута враждебностью к ереси и касается только высшей демонической справедливости, постигающей беззаконника. Главное расхождение заключается в том обстоятельстве, что Роуз Мэри, в отличие от Елены, является непреднамеренным орудием злых сил, и что ее слепой поступок является средством, с помощью которого раскрываются ее собственные грехи и предательство ее возлюбленного. Еще одно существенное расхождение заключается в том факте, что в отличие от Хелен, которая теряет свою душу (как цену мести, направленной против ее предателя), Роуз Мэри теряет свою жизнь (как цену мести, направленной против злой расы), в то время как ее душа обретает покой. Это суеверие связано с камнем берилл, в котором только чистые могут читать будущее, и от которого грешные глаза должны прогонять духов благодати и покидать свое царство, чтобы быть захваченными духами огня, которые запечатывают истину или раскрывают ее противоположным образом. Розе Мэри, согрешившей со своим возлюбленным, приказано заглянуть в берилл и узнать, где скрывается засада, которая ждет, чтобы лишить его жизни, когда он будет скакать верхом на рассвете. Прячась, но помня о своем проступке, она сначала сжимается, но в конце концов покоряется, и благословенные духи, которыми был взят камень, уступают место огненному шлейфу. Камень не запечатан для нее; и после долгого заклинания она удовлетворена. Но она прочитала в камне обратное, и ее возлюбленный попадает в руки своего врага. С его смертью их тайный грех становится явным. И тогда открывается новый позор, но не ее глазам, а глазам ее матери: даже предательство убитого человека. Не подозревая об этом до конца, Эозе Мэри пытается добиться двойного выкупа, изгнав из берилла злые силы. Мечом своего отца (которым проклятый дар был привезен из Палестины) она раскалывает сердце камня, и с разрушением чар рушится ее собственная жизнь.
  Легко заметить, что схема баллады не предоставляет возможности для запоминающегося вторжения в сферу характера. Сама Роуз Мэри как творение несопоставима с Еленой. Но, тем не менее, вся баллада - это триумф возвышенного воображения. Нигде больше (если брать самую низменную позицию) Россетти не проявлял такого великого дара мгновенно вызывать образы в сознании одним-единственным выражением.
  
  Тесно прижавшись друг к другу, они молча прильнули друг к другу,
  И отраженные души пожали друг другу руки,
  Как луна-облако и луна-вода
  Встряхнись лицом к лицу, когда тусклые звезды упадут в обморок
  В бурных укрытиях ночного полудня.
  
  Глубокое наводнение и тяжелое потрясение
  Когда море встречается с морем в расколотой скале:
  Но спокойствие - это пульс, который сотрясает море
  К заточенному потоку судьбы , освобожденному
  В разбитом сердце Розы Мэри.
  
  Она знала, что забралась по самую грудь
  По берегу смерти, в зарослях сна.
  И теперь в поднятом взгляде Эози Мэри
  Ответила только тень
  К застывшему лицу темной застенчивости души.
  
  И Россетти нигде не демонстрировал более продолжительной живописности. Один эпизод ярко выделяется даже среди множества бросающихся в глаза. Мать оставила свою дочь в обмороке, чтобы обратиться за помощью к священнику, который неустанно преклонял колени перед мертвым телом любовника ее дочери, лежащим сейчас на скамейке в холле. Когда священник уходит и обитатели замка оставляют ее в покое, леди опускается на колени рядом с трупом. Великое зло, которое покойный причинил ей и ее близким, и, возможно, Бог сотворил его гибель как знамение; но она хорошо знает, или думает, что знает, что если бы жизнь осталась с ним, его любовь была бы залогом их чести. Она со всхлипом наклоняется, чтобы поцеловать мертвеца, но прежде чем ее губы касаются холодного лба, она видит пакет, наполовину спрятанный на груди мертвеца. Это сложенная бумага, на которой запеклась кровь от удара копьем, а внутри прядь золотистых волос. Она думает, что это какой-то залог ее ребенка, и начинает расправлять складки бумаги, а затем узнает о предательстве павшего рыцаря и испытывает более горькую боль, чем от осознания бесчестия своей дочери. Это любовное послание от сестры его врага и убийцы.
  
  Она выпрямилась с протяжным низким стоном,
  И уставился в лицо мертвеца новый-знакомый.
  Жил ли он на самом деле? она едва ли могла сказать:
  Это было облако, в котором поселились демоны, —
  Маска, которая висела на вратах Ада.
  
  Она приподняла прядь блестящих волос,
  И приложился к губам и оставил это там.
  “Вот золото, которое Ад заберет за твою плату!
  Полностью достигла своей цели твоя измена,
  О ты, мертвое тело и проклятая душа!”
  
  Что-либо более прекрасное, чем это, было бы трудно найти в английской повествовательной поэзии. Каждое слово создает историю: каждая строчка является квинтэссенцией, каждая вспышка мысли помогает усилить эмоции. Действительно, заключительные строки полностью выходят за рамки балладной поэзии и переходят в область драматической дикции. Но, возможно, венец славы и эпического величия поэмы наступает в конце. Очнувшись от обморока, Роуз Мэри направляется в алтарную келью и там видит берилловый камень, лежащий между крыльями какого-то изваянного зверя. В судьбоносном зеркале она видит Смерть, Печаль, Грех и Позор, пронесшиеся мимо в отблесках извивающегося пламени, и за этим следует сцена, едва ли менее ужасная, чем видение Джульеттой гробницы Капулетти. Но в течение этого часа ей сказали, что ее слабая рука изгонит отсюда злую расу, которой завладел камень, и с суровой целью она достает зазубренный меч своего отца. Затем, когда берилл расколется до сердцевины, и Роуз Мэри погрузится в свой последний благодатный сон ...
  
  С холодным челом, подобным майским снегам,
  С холодной грудью, как земля, до весны,
  С такой улыбкой , какую дарят июньские дни —
  Ясный голос произносит ее блаженство:
  
  Твое сердце уже помнит
  Больше нет его имени, которого ты искал в смерти:
  Ибо под всеми глубинами, на всех высотах, —
  Так широка пропасть посреди нее, —
  - Это Ад Измены и Рай Любви.
  
  Тебя, истинная душа, предпочтет твоя истина
  К розовой беседке пресвятой Девы Марии:
  Согрет и освещен твой дом вдали
  С гердоном-огни звезды сладкой любви,
  Там, где находятся сердца верных влюбленных.
  
  "Белый корабль" был написан в 1880 году; Королевская трагедия весной 1881 года. Эти исторические баллады мы должны кратко рассмотреть вместе. Памятные события, о которых Россетти поэтически описал, в "Белом корабле" связаны с крушением корабля, на котором сын и дочь английского короля Генриха I отплыли из Франции, а в "Трагедии короля" - со смертью Якова Первого Шотландского. История одного из них рассказана единственным выжившим, Герольдом, мясником из Руана; а о другом - Кэтрин Дуглас, фрейлиной, получившей в народе имя Кейт Барласс, в знак признания ее героического поступка, когда она рукой загородила дверь от убийц короля. Едва ли возможно представить себе в любом случае дикцию, более идеально приспособленную к человеку, которым она используется. Если мы сравним язык этих баллад с языком сонетов или других стихотворений, произнесенных от имени автора, мы обнаружим, что он, прежде всего, не является великолепным, сжатым, выразительным. Он прямой, простой, чистый и музыкальный; правда, усиленный образами, приобретенными при прохождении через сознание поэта, но в других отношениях, по сути, это язык исторических персонажей, которых заставляют говорить. Дикция в каждом случае относится к периоду действия баллады, в которой она используется, и все же здесь нет бессмысленного использования архаизмов или какой-либо склонности прибегать к показным уловкам, с помощью которых истории придается видимость правдоподобия, кроме того, что законно вытекает из абсолютного повествовательного совершенства. Характеристика - это характеристика истории с смягченными чертами, которые составляли прозу реальной жизни, и с рельефными характерными чертами, моральными и интеллектуальными чертами. В этом баллада может воздать ту окончательную справедливость, о которой умалчивает сама история. Таким образом, король Генрих с Белого корабля руководствуется жаждой власти больше, чем родительской привязанностью; а принц, его сын, - беззаконный, бесстыдный юноша; нетерпимый, деспотичный, роскошный, сладострастный, но способный на самопожертвование даже под угрозой смерти.
  
  Когда ему предстояло стать королем, он часто клялся:
  Он запрягал крестьянина под его собственный плуг.
  Теперь над ним корабли прокладывают свои борозды.
  Одному Богу известно, где проснулась его душа,
  Но я видел, как он умер ради своей сестры.
  
  Король Джеймс из Королевской трагедии обладает праведной и бесстрашной натурой, сильным, но чувствительным, непреклонным перед гордыней и ненавистью могущественных людей, решительным и готовым даже там, где сама судьба заявляет, что смерть подстерегает там, где должен лежать его путь; его прекрасная королева Джейн милая, нежная, любящая, преданная — подходящая супруга для поэта и короля. События тоже являются историческими: выбор и окончательное сочетание их, а также заключительная сцена, в которой королева оплакивает своего мужа, являются суммой вклада автора. И эти происшествия в высшей степени разнообразны и живописны. Автор не добился более яркого живописного изложения, чем в этих последних балладах, вышедших из-под его пера. Трудно было бы найти в его ранних работах что-либо, более отчетливо несущее отпечаток реальности, чем описания крушения Белого корабля, двух тонущих людей на грот—рее, утренней зари, занимающейся над тусклым морским небом -
  
  Наконец на море взошло утро
  Как крыло ангела, которое устремилось ко мне —
  
  и о маленьком золотоволосом мальчике в черном, чьи ножки топают по королевскому двору. Безусловно, Россетти никогда не достигал более высокого изобразительного уровня, чем в описаниях созыва парламента в Королевской трагедии, путешествия в Чартерхаус в Перте, женщины на скале черного пляжа Шотландского моря, короля, поющего королеве песню, которую он сочинил, когда Болингброк был замурован в Виндзоре, стука женщины во внешние ворота, ее голоса ночью под окном, смерти в яме Колеса Фортуны. Но все меньшие достоинства должны уступить место в нашем отношении отличительному одухотворяющему элементу, который присутствует только в этих балладах или в основном в произведениях автора. Природные знамения здесь впервые используются как факторы поэтического творчества. Предчувствие, зловещее предзнаменование становятся основной тканью произведений, которые благодаря им возносятся в высшую сферу воображения. Эти сверхъестественные составляющие проникают в "Белый корабль" и Трагедия Кинга пропитана их духом. Мы говорим не об инцидентах, связанных с призраком, который бродит по островам, а о менее ощутимых штрихах, которые передают трудно объяснимое ощущение изменения голоса, когда король поет о яме, которая находится под колесом фортуны:
  
  И под колесом увидел я там
  Уродливая яма, глубокая, как ад,
  Увидев это, я затрясся от страха:
  И это я слышал, что тот, кто там пал
  Больше не появлялся, есть что сообщить:
  После чего, пораженный страшным зрелищем,
  Я не знаю, что делать от страха.
  (Королевская пристань.)
  
  Это тень сверхъестественного нависла над королем, и очень скоро она должна окутать его. Одно из самых тонких и впечатляющих природных знамений - это то, что предстает взору Екатерины, когда члены лиги впервые покидают зал, а луна заходит и оставляет черным королевский гербовый щит на расписном оконном стекле:
  
  И дождь прекратился, и лунные лучи осветили
  Окно высоко в стене, —
  Яркие лучи, падающие на доску, которую я знал
  Сквозь крашеное стекло действительно упало
  И сиял великолепием шотландской короны
  И гербовый щит.
  
  Но затем сильный ветер пронесся по небу,
  И восходящая луна отступила;
  И королевский герб слетел с пола,
  И ничего не осталось на его пути;
  И высоко в затемненном оконном стекле
  Щит и корона были черными.
  
  Было сказано, что сестра Елена является лейтмотивом творческого дара Россетти; следует добавить, что Трагедия Кинга затрагивает его высочайшие пределы воображения.
  Собрав в начале 1881 года достаточное количество свежих стихов, чтобы заполнить целый том, Россетти начал переговоры о его публикации. Предвосхищающие объявления в то время постоянно появлялись во многих кругах, нередко сопровождаясь откровенным неверием в способность поэта добиться второго успеха, равного его первому. Таким образом, с автором часто случается, что, добившись единственного заметного триумфа, общественное мнение, которое спонтанно воздало ему должное в виде щедрого признания, немедленно склоняется к склонности молчаливо, но безошибочно скептически относиться к его способности повторить это. Последующие усилия в таком случае редко воспринимаются с той уверенностью, которую можно было бы рассматривать как награду за достижение и которая в значительной степени подготавливает разум к готовому принятию любого подлинного триумфа. Действительно, часто бессознательно принимается ревнивое отношение, включающее требование особых качеств, к которым, возможно, особый характер прошлых успехов вызвал аппетит, или подчинение определенным произвольным тестам, которые, хотя и пассивно присутствуют в признанной работе, выросли в основном из ее критического анализа и не являются ни радикальными, ни существенными. Более того, там, где за таким заметным успехом последовал промежуток в несколько лет, не сопровождавшийся заметными усилиями, скептическое предубеждение общественного сознания иногда самодовольно выливается в убеждение (благодарное как его гордости, так и зависти, но сознательно вредящее его более великодушным порывам), что человек, добившийся этого, действительно когда-то жил в горах, но в конце концов спустился, чтобы окончательно поселиться на равнине. Литературная биография дает множество примеров этого несовершенства характера, по сути, слабости, которая в своих многообразных проявлениях, вероятно, не меньше, чем что-либо другое, мешает формированию справедливого и окончательного суждения о достоинствах автора при его жизни. Когда дело доходит до утверждения, что даже творческая деятельность великого писателя обычно находит не просто центральное воплощение, но абсолютное исчерпание в рамках какого-то одного произведения, возражать против этого бесполезно, и продолжительность времени дает единственное удовлетворительное опровержение. Казалось бы, едва ли нужно настаивать на том, что творческий импульс, однажды возникший в разуме, никогда не может полностью исчезнуть из него, но должен оставаться до конца, возможно, в какой-то мере зависящий в своем выражении от внешних побуждений, изменяющийся в зависимости от изменений физического окружения, но всегда набирающий врожденную силу в течение часа (возможно, беззвучного или слышимого только в других сферах), когда способность к изобретательству будет гармонизирована, оживлена и смазана до предельной степени. Тем не менее, Кольридж столкнулся с подразумеваемым сомнением своих современников в том, что дар остался с ним, чтобы довести до конца исполнение этого самого тонкого полуденного колдовства, которое, начатое в "Кристабель", вероятно, является самой сложной и неуловимой вещью, когда-либо использовавшейся в области романтики. Гете тоже оказался лицом к лицу с откровенным недоверием к своему продолжению "Фауста"; и даже Сервантесу волей-неволей пришлось оспорить популярное мнение, которое долгое время отказывалось признать, что вторая часть "Дон Кихота", со всем ее дополнительным значением, адекватна его первоначальной простой концепции. Действительно, того автора следует считать счастливчиком, который добивается изменения общественного мнения относительно завершения фрагмента и повторения полного и заметного успеха.
  Когда Россетти опубликовал свой первый том стихов в 1870 году, он оставил незаконченным только свой "Дом жизни"; но среди читателей, которые тогда спонтанно отдали дань уважения этой серии сонетов и по-прежнему ценили ее как произведение почти безупречной симметрии, созданное с помощью смешанного вдохновения, почерпнутого в равной степени у Шекспира и Данте, с дополнительными психическими качествами, свойственными его автору, было много, даже среди самых дружелюбных сочувствующих, которые услышали о завершенной последовательности с чувством сомнения. Таков молчаливый, неразумный и практически бесповоротный эдикт всей популярной критики против продолжения произведений, которые во фрагментарной форме когда-то покорили народное воображение. Более того, первый том Россетти имел успех, столь знаменательный и неожиданный, что подвергает эту вторую, более зрелую книгу предварительному испытанию таким вопрошающим настроем ума, о котором мы говорим, как о неизменной и нелюбезной награде в виде заметного триумфа. За одиннадцать лет Россетти не добился никаких заметных достижений, и его имя было связано только с такими мимолетными попытками, которые, возможно, время от времени ненадолго появлялись на страницах "Атенеума и "Двухнедельника". Из рассматриваемых произведений в нашей провинции можно упомянуть только два. Первым и самым запоминающимся было стихотворение "Пределы облаков". Каким бы неадекватным ни было внимание критиков, которое неизбежно привлекла эта замечательная лирика, не было недостатка в указаниях на то, что она осадила симпатии той части публики, в энтузиазме которой, как считается, главным образом заключается жизнь любого творческого произведения. В ней была лирическая сладость, едва ли когда-либо ранее присущая ее автору, ритмичная симфония, которая впервые свидетельствовала о том, что поэт обладал способностью передавать словами осмысленное воздействие великой музыки, точно так же, как его предыдущие работы свидетельствовали о его способности передавать осмысленное воздействие великой живописью. Но к этим метрическим совершенствам добавился элемент, новый для поэзии Россетти или заметный здесь впервые. Проницательность и воображение высокого порядка вместе с поэтическим инстинктом, побуждения которого были несомненны, уже нашли выражение не в одном творении, воплощенном в врожденной целомудренности совершенных частей и соединенном с природой с безошибочной верностью. Но диапазон натуры был ограничен, за единственным исключением - работой, пронизанной страданиями и горестями теневой стороны современной жизни. Однако в основу этой лирики легла фундаментальная концепция, нацеленная на решение глубочайших проблем, связанных с тайнами жизни и смерти, и настрой уступать только там, где человеческое восприятие подводит. Тема лирики действительно абстрактна, но мало найдется произведений мысли, из которых воображение придало бы более конкретную и разнообразную живописность:
  
  А как же сердце ненависти
  Что бьется в твоей груди, о Время? —
  Постельные распри с самого начала,
  И мука ожесточенных споров; это разбивает ее вдребезги,
  И мир, который перемалывает их, как зерно,
  И взгляд, устремленный вечно напрасно
  В безжалостных глазах Судьбы.
  
  Второй из упомянутых попыток fugitive было прозаическое произведение под названием Рука и душа. Эту прекрасную идиллию, скорее поэму, чем рассказ, можно кратко описать как иллюстрацию борьбы переходного периода, через который, как через трясину, должны пройти все настоящие художники, которых заставили глубоко задуматься о целях своего призвания, прежде чем они достигнут той устоявшейся цели, в достижении которой, по их мнению, лучше всего работать просто от всего сердца, не обращая внимания на призраки, которые могли бы затянуть их в трясину моральных устремлений. Эти два произведения и случайный сонет, например, посвященный чрезвычайно одаренному и безвременно ушедшему Оливеру Мэдоксу Брауну, составили сумму всего, что было сделано за одиннадцать лет между датами выхода первого тома и того, который теперь должен был быть опубликован, чтобы представить публике имя, которое сразу же приобрело известность и с тех пор, без лихорадочной периодической поддержки со стороны изданий, росло не меньше, а больше благодаря горячей поддержке искренних людей, которые по численности и влиянию имели последователей, возможно, столь же значительных, как любой современник.
  * В Темно-синем свете появилась баллада.
  Доведя эти биографические и критические заметки до такой степени, что они пересекаются с личными воспоминаниями, составляющими основную часть этого тома, остается только сказать, что в те годы, когда писались только что рассмотренные стихи, Россетти жил в своем доме в Челси спокойной уединенной жизнью. Однако в это время (1877-81) его уединение не было таким полным, каким оно было, когда он почти никого не видел, кроме мистера Уоттса и его собственной семьи, с редкими визитами лорда и леди Маунт Темпл, миссис Самнер и т.д. Теперь раз в неделю его навещал его брат Уильям, дважды в неделю - его преданный и одаренный друг Фредерик Дж. Шилдс, иногда - его старые друзья Уильям Белл Скотт и Форд Мэдокс Браун. В остальном он редко, если вообще когда-либо покидал пределы своего дома. Это было спокойное и безмятежное существование, которое он любил. Со здоровьем у него тоже было все в порядке (за исключением одного серьезного приступа в 1877 году), и его энергия, как мы видели, была на пределе.
  Его личное дружелюбие, пожалуй, никогда не бросалось в глаза так сильно, как в эти спокойные годы; однако именно в это время в некоторых журналах появились статьи, оскорбляющие его характер. Среди многочисленных историй, свидетельствующих о его предполагаемом варварстве манер, была одна, которая часто повторялась как в разговорах, так и в печати, о том, что ее Превосходительство принцессу Луизу грубо выставили за дверь. К Россетти, конечно, было нелегко подобраться, но его личное отношение к тем, кто пользовался его уважением, всегда было неизменным, и знания этого факта, должно быть, было достаточно, чтобы опровергнуть только что названную оскорбительную клевету. Тем не менее, Россетти, который был глубоко тронут этим обвинением, счел необходимым решительно опровергнуть его, и поскольку письмо, в котором он это сделал, является полностью откровенным и мужественным и затрагивает важный момент в его характере, я перепечатываю его в этом месте:
  Чейн-Уок, 16, Челси, Южная Каролина, 28 декабря 1878 года.
  
  Мое внимание было обращено на следующий абзац
  которое появилось в газетах: “Очень неприятный
  рассказывается история о соседе мистера Уистлера, у которого
  работы не выставляются на всеобщее обозрение; принцесса
  Поэтому Луиза в своем рвении любезно обратилась к ним в
  в мастерской художника, но получил отказ из-за "Не дома" и
  намек на то, что он не был на побегушках у
  принцессы. Я надеюсь, что это неправда”, - продолжает автор
  абзац: “этот джентльмен с такими средневековыми взглядами
  действительно незнаком с этой щедрой лояльностью к рангу и сексу,
  это достойное послушание” и т.д.
  
  История, безусловно, достаточно “неприятная”; но если я
  указан как “ближайший сосед мистера Уистлера”, который
  получив столь грубый отпор от принцессы Луизы, я могу
  скажу только , что это утка лишенная малейших
  ядро истины. Ее Королевское Высочество никогда не обращалась к
  я; и я знаю только о двух случаях, когда она выражала
  желание сделать это. Несколько лет назад мистер Теодор Мартин говорил с
  я по этому поводу; но в то время я был занят
  важная работа, и возникающие в связи с этим задержки вызвали
  дело, которое нужно уладить. И я больше ничего не слышал на эту тему
  до прошлого лета, когда мистер Теодор Уоттс сказал мне, что
  Принцесса в разговоре упомянула при нем мое имя, и
  что тогда он заверил ее , что я “сочту за честь "
  и рад ее видеть”, и предложил ей сделать
  назначение. Ее Королевское Высочество знала, что мистер Уоттс, как один из
  никто из моих самых близких друзей не высказался бы таким образом
  сам, не чувствуя себя полностью оправданным в этом; и имел
  она позвонила, что, я надеюсь, не обнаружила бы во мне недостатка в
  та “великодушная преданность”, которая обязана не более чем ее возвышенному
  положение, чем ее хорошо известное обаяние характера и
  артистический дар. Это правда, что я не бегу за
  великие люди просто из-за своего социального положения, но я
  я, надеюсь, никогда не груб с ними; и человек, который мог бы дать отпор
  принцесса Луиза, должно быть, и впрямь скупердяйка.
  
  Д. Г. Россетти.
  В тот самый момент, о котором идет речь, лорд Ломе был внезапно назначен генерал-губернатором Канады, и, покинув Англию, Ее Королевское высочество вернулась только после того, как здоровье Россетти резко пошатнулось, и он не мог видеться ни с кем, кроме своих самых близких друзей.
  ГЛАВА III.
  Мое общение с Россетти, эпистолярное и личное, длилось от трех до четырех лет. В течение первых двух из этих лет я был, как должно показать это издание, его постоянным корреспондентом, в течение третьего года - его верным другом, а в течение части четвертого года нашего знакомства, завершающего его жизнь, - его ежедневным компаньоном и соседом по дому. Частью моей цели является содействие в выяснении личного характера Россетти простым и, я надеюсь, непредвзятым изложением моих отношений к нему, и поэтому я начинаю с объяснения того, что мое знакомство с этим человеком было следствием моего восхищения поэтом. Не случайность (агентство, которое обычно работает в таких случаях), а его гениальность и моя любовь к этому положили начало нашей дружбе. До самых последних лет я мало что знал о живописном творчестве Россетти, кроме того, что можно было почерпнуть из нескольких иллюстраций к книгам. Мое знакомство с его поэзией, должно быть, произошло во время публикации первого тома в 1870 году, но поскольку у меня тогда не было экземпляра книги, и я не помню, чтобы видел его, мои знания о произведении, должно быть, были лишь такими, какие можно было почерпнуть из чтения рецензий. Неудачный спор, который впоследствии возник из-за этого, вновь привлек мое внимание, как и внимание других, к Россетти и его школе поэзии, в результате чего на меня произвели впечатление качества произведения, которые, безусловно, были совершенно вне рамок обсуждаемых вопросов. Примерно через два или три года после того, как утихла эта яростная полемика, произошел случай, достаточно любопытный, чтобы оправдать мое описание его, который превратил меня из умеренного сторонника очарования музыки и цвета в лирических стихах Россетти в горячего поклонника его творческого гения, проявленного в высших сферах его искусства.
  Я отправился с рюкзаком в одну из своих многочисленных периодических пешеходных экскурсий по прекрасному озерному краю Уэстморленд и Камберленд. Начав путешествие в Боунессе — как всегда должны поступать туристы, если они прислушаются к совету человека, знающего, возможно, всю страну, — я прошел через Дунгел-Гилл, поднялся на Кол-Пасс, спустился в Борроудейл и проследил путь извилистого Дервента до того места, где он впадает в устье озера и где стоит отель "Дервентуотер". Когда я добрался до вершины Перевала, над "Черным парусом" и "Большим фронтоном" собирались дождь и гроза, и, медленно продвигаясь на север, они настигли меня. Прежде чем я добрался до отеля, места моего ночлега, я, конечно, был настолько основательно насыщен, насколько любой человек в разумные моменты мог бы пожелать. Я помню, что, когда я проходил под прикрытием крыльца, пожилой джентльмен, стоявший там, отметил силу шторма, спросил, какое расстояние я преодолел, и выразил удивление, что в такой день, когда плывет туман, кто-то мог отважиться преодолеть такую опасную горную местность, протяженность которой, по его оценкам, составляла почти тридцать миль. Помимо наблюдения того, что мой собеседник был дружелюбен по манерам и хорошо знал страну, я не помню, чтобы размышлял о его личности ни тогда, ни впоследствии, за исключением, возможно, того, что он мог бы ответить на едва определенное описание Вордсвортом своего знаменитого друга как “заметного человека”, с дальнейшей параллелью, я думаю, обладания ”большими серыми глазами". Позаботившись о очевидной необходимости сменить сухую одежду на мокрую и иным образом успокоившись после утомительного дневного перехода, я спустился в гостиную отеля, где компания людей пыталась с той чересчур формальной сердечностью, свойственной англичанам, случайно оказавшимся вместе во время отпуска, избавиться от депрессии, которая возникает из-за удручающе неблагоприятной погоды. Музыка, как обычно, была милостивым ангелом, призванным прогнать дьявола скуки, но среди тех, кто не принимал участия ни в пении, ни в игре, кроме как в роли вынужденного слушателя, был пожилой джентльмен, мой давний знакомый по веранде, который стоял в стороне в нише, глядя в окно. Я подошел к нему и возобновил наш разговор. С момента моего приезда буря скорее усилилась, чем утихла; гром, который до этого грохотал над далекими Лэнгдейл-Пайкс, резкими раскатами разразился над нашими головами, и вспышки молний освещали сгущающуюся тьму, которая лежала между нами и Касл-Крэгом. Игривый намек на “бедного Тома” и на бесспорное наслаждение короля Лира подобной сценой (если не считать вида из засады комфортабельного отеля) привел к открытию, очень желанному для обоих в тот момент, когда мы были заняты вечерним занятием, что помимо знания и любви к стране вокруг нас, у нас были общие знания и большая любовь к гораздо более широкому царству книг. Вслед за этим последовал разговор, в основном об авторах и их произведениях, который продолжался еще долго после того, как смолкла музыка, пока стихия, а также инструментальная буря не утихли, и гости не ускользнули один за другим, а последний оставшийся в доме слуга, поставив пару свечей, недвусмысленно намекнул нам, что, по мнению этого хранителя сельской гостиницы, час, когда благовоспитанным людям следует отправляться спать, прошел. К моей радости, мой друг знал почти каждого выдающегося ныне живущего автора, мог дать мне личные описания их, а также научную и хорошо усвоенную критику их работ. Он, конечно, был необычным человеком, но кем он был, я так и не узнал с уверенностью, хотя у меня сложилось приятное впечатление, что я мог бы высказать догадку. В какой-то момент разговор зашел о Фестусе, и тогда я услышал самое ясное и философское изложение этого произведения, которое я когда-либо слушал или читал. Мне сказали, что автор "Феста" никогда (за все годы, прошедшие с момента его публикации, когда он был в юности, хотя сейчас он уже немолод) не переставал исправлять его, несмотря на протесты критиков; и что улучшенное и расширенное издание поэмы, вероятно, появится после его смерти. Пораженный особыми знаниями, проявленными автором, о котором идет речь, я спросил, не был ли он моим другом. Затем, с едва заметной улыбкой, игравшей в уголках рта (обстоятельство, не имевшее для меня значения в то время и вспомнившееся только впоследствии), мой новый знакомый ответил: “Он мой самый старый и близкий друг”. На следующее утро я увидел, как мой ночной собеседник в компании священника сел в баттермерский дилижанс и помахал мне рукой, когда они исчезли под деревьями, нависавшими над Баттермер-роуд, но в ответ на многочисленные расспросы максимум, что я смог узнать о моем интересном знакомом, это то, что его почему-то считали великим писателем и другом Чарльза Кингсли, который, по-моему, по их словам, был или сопровождал его там или где-то еще в том году. Был ли помимо того, что я был “старейшим и самым дорогим другом” автора "Феста", моим восхитительным спутником сам Филип Джеймс Бейли, я так и не узнал по сей день, и могу только лелеять приятное доверие; но что остается действительно важным в этой связи, так это то, что, кем бы он ни был, он пробудил мою первую настоящую любовь к поэзии Россетти и дал мне первое осуществимое представление об этом человеке. Взяв со стола какую-нибудь популярную Гирлянду, Шкатулку, Сокровищницу или другую антологию английской поэзии, он указал на сонет, озаглавленный "Потерянные дни" (на который, кстати, обратил мое внимание друг дома), и подробно остановился на его удивительной силе духовного проникновения и силе символической фразы. Конечно, сонет принадлежал Россетти. Я не могу описать эффект, произведенный на меня сонетами и изложением. Я решил не прожить и нескольких дней, не познакомившись с основной частью работ Россетти. Заметив, что джентльмен кое-что знает о поэте, я задал ему вопросы, из которых выяснилось, что он встречался с ним много лет назад, по-моему, так он сказал, у миссис Гаскелл, когда Россетти был довольно молодым человеком, известным только как художник и лидер эксцентричной школы в искусстве. Он описал его как маленького смуглого человечка с прекрасными глазами под широкими бровями, с глубоким голосом и богемными привычками — “короче говоря, немного итальянца”. (Кстати, нельзя сказать, что Россетти был Маленьким, но мнения относительно физических пропорций могут сильно различаться, поэтому я могу сразу отметить, что его рост составлял ровно пять футов восемь дюймов, и, за исключением ранней зрелости, когда он был несколько худощав, он был хорошо сложен в пропорциях.) Далее он описал манеры Россетти как манеры человека, намеренно бунтующего против общества; наслаждающегося возможностью вывести из себя благопристойных людей и заставить замолчать одной лишь яростью обличения пристойные протесты очень хороших и кротких людей. Теперь мне кажется, что портрет несет на себе отпечаток правды, хотя в некоторых деталях он не похож на того человека, каким я его знал. Однако, когда однажды, спустя годы после описанного события, я подшутил над Россетти по поводу его милого портрета, который я получил от незнакомца, он признал, что в основном это соответствовало его характеру в ранние годы жизни, и рассказал случай, когда из чистого упрямства или, в лучшем случае, для развлечения он заставил покойного декана Стэнли прийти в ужас при виде молодого человека, родившегося в христианской стране и в девятнадцатом веке защищавшего (в спорте) пороки нероновской семьи.
  Результатом этого первого серьезного и достаточного знакомства с поэзией Россетти стало то, что я сразу же посвятил время чтению и размышлениям над ней. В конце концов, я дважды или трижды читал лекции на эту тему в Ливерпуле, сначала в Королевском институте, а затем в Бесплатной библиотеке. Текст этой лекции я сохранил до сих пор, и поскольку, по всей вероятности, она больше, чем что-либо другое, способствовала зарождению дружбы, которой я впоследствии подружился с поэтом, я попытаюсь очень кратко передать ее цель.
  В противовес как дружелюбным, так и недружелюбным критикам Россетти я считал, что причислять его к “эстетствующим” поэтам было ошибкой классификации. Мне показалось, что, в отличие от поэтов, должным образом описанных таким образом, у него не было ничего общего с Калибаном мистера Браунинга, который работал “исключительно ради работы"; и, в отличие от них, еще больше, высшим в нем была любовь к красоте, но глубочайшим - любовь к неприглядной правоте. Слияние этих элементов в Россетти смягчило мифологический итальянский католицизм, который я считал в нем ведущим, и подчинило себе его чувственную страсть. Я считал неправильным говорить, что Россетти отчасти был связан с теми фальшивыми художниками или вообще не художниками, которые без страха и стыда утверждают, что манера делать что-либо должна быть отменена или заменена моральной целью его создания. С другой стороны, Россетти, по-видимому, не шел на сознательный компромисс с пуританским принципом творения добра; и требовать от своей работы прежде всего того урока или послания, которое она несет для нас, означало умышленно упускать удовольствие, в то время как мы тщетно стремились к наживе. Он был слишком настоящим художником, чтобы следовать за искусством по его закоулкам морального значения и тем самым калечить его более широкие плечи; но в то же время вся эта поглощенность художника своим искусством, как мне казалось, жила и работала вместе с личными инстинктами человека. Природа художника не может избежать окраски, которую она получает от человеческой стороны его натуры, потому что суть искусства заключается в том, чтобы апеллировать к своим собственным высшим способностям в основном через канал моральных инстинктов: музыка изысканна, а цвета великолепны, во-первых, потому, что они имеют неописуемое значение, а во-вторых, потому, что они отвечают простому чувству. Но мне казалось, что одно дело работать “исключительно ради работы”, руководствуясь преобладающим моральным инстинктом, который тяготеет, как сказал бы мистер Арнольд, к поведению, и совсем другое - использовать искусство в моральных целях. Я думал, что поэзия Россетти показала, насколько возможно, не идя на сознательный компромисс с тем пуританским принципом творения добра, в который Китс одно время был влюблен, бессознательно стремиться к моральным целям. Для меня в Дженни был пассивный пуританизм, который сосуществовал и творил вместе с чисто художественной страстью поэта к тому, чтобы делать свою работу в высшей степени хорошо. Каждая мысль Данте в Вероне и Последней исповеди, казалось, была смешана и окрашена личным моральным инстинктом, который был безопасным и правильным.
  Это, пожалуй, была единственная заметная черта моей лекции, и, зная натуру Россетти, поскольку после лекции я научился разбираться в ней, я не испытываю большого удивления, что такая мольба о моральных импульсах, оживляющих его творчество, должна была с наибольшей вероятностью вызвать у него симпатию. Точно так же, как Кольридж всегда возмущался обвинениями в том, что он когда-либо был связан с Вордсвортом и Саути в создании школы поэзии, и утверждал, что, как и его коллеги, он не был вдохновлен ничем, кроме желания подражать лучшим образцам Греции и на Родине, так и Россетти (по крайней мере, на протяжении всего периода моего знакомства с ним) неизменно уклонялся от причисления к поэзии эстетизма и стремился к славе поэта, которого побуждали в первую очередь высшие духовные эмоции, и для которого ощущения тела были столь же важны, как и для него самого. ничто, если только они не были освящены согласием души. Моя лекция была напечатана, но после ее подготовки прошел целый год, прежде чем мне пришло в голову, что сам Россетти мог бы получить минутное удовлетворение от осознания того факта, что у него есть один горячий сторонник и искренний доброжелатель, доселе ему неизвестный. В конце концов я отправил ему экземпляр журнала, содержащий мою лекцию о его поэзии. Через пару сообщений я получил следующий ответ:
  Дорогой мистер Кейн,
  
  Я очень поражен великодушным энтузиазмом, проявленным в
  ваша лекция и умение, с которым она написана.
  Ваша оценка импульсов, влияющих на мою поэзию, такова
  поскольку я хотел бы это предложить, и это предложение, я
  поверьте, так будет всегда для искренних натур. Вы
  скажите, что вы благодарны мне: мой ответ таков, что я благодарен
  благодарен вам за то, что вы высказались сердечно и
  неизменно ради работы, которую вы любите.
  
  Осмелюсь предположить, ты иногда приезжаешь в Лондон. Я был бы очень
  рад познакомиться с вами и спросил бы вас, не думали ли вы о
  звоните, чтобы предупредить меня за день, когда вас ожидать, поскольку я
  я не всегда могу принимать посетителей без предварительной записи.
  меня бы устроила вторая половина дня, около 5, или же около вечера
  9.30. Со всеми наилучшими пожеланиями, искренне ваш,
  
  Д. Г. Россетти.
  Это было первое из почти двухсот писем, полученных от Россетти за время нашего знакомства. День или два спустя я получил следующую дополнительную записку:
  Возвращаю вашу статью. Читая ее, я чувствую, что это
  различие , которое мой мелкий сюжет в поэтической области должен
  привлекли взор того, кто способен пересечь его
  самые широкие диапазоны с таким большим количеством командиров. Я буду очень доволен
  если план нанести мне визит будет выполнен в ближайшее время — в любое время
  я верю, что в конечном итоге так и будет.... У вас есть, или
  знаете ли вы, что моя книга переводов называется Данте и его
      Круг? Если нет, я пришлю тебе один....
  
  Я снова перечитал вашу статью о сверхъестественном
      в поэзии. Это поистине достойно восхищения — такая работа должна вскоре сделать
  тебе место. Драматическая газета, как мне показалось, пострадала от некоторых
  незрелость.
  Вряд ли нужно говорить, что я был в равной степени восхищен теплым приемом, оказанным моему эссе, и откровением, которое, как оказалось, содержали письма искреннего и бескорыстного характера. Моя цель, однако, которая была скромной, была достигнута, и я больше не предпринимал попыток продолжить переписку, меньше всего я ожидал или желал завязать что-либо похожее на дружбу. Однако в моем ответе на его записку я попросил его принять посвящение моей небольшой работы, и когда он с исключительной вежливостью отказался сделать это на вполне достаточных основаниях, я почувствовал удовлетворение от того, что дела между нами должны оставаться на своих местах. Тем не менее приятно вспомнить, что сам Россетти придерживался иного взгляда на отношения, которые сложились между нами, и многими великодушными призывами побудил меня отбросить все дальнейшие мысли о прекращении переписки из уважения к нему. Последовал перерыв, в течение которого я ему не писал, после чего он направил мне торопливую записку, в которой говорилось:
  Позвольте услышать от вас реплику. Меня преследует мысль, что
  отказавшись от посвящения, я, возможно, причинил вам боль. Уверяю
  вы Я должен был бы гордиться тем, что каким-либо образом связан с вашим
  работать, но изложил вам свои собственные причины.
  
  Я буду рад, если вы сочтете их недостаточными, и
  продолжайте выполнять свое первоначальное намерение.... По крайней мере, напишите
  для меня.
  Я ответила на это письмо (содержащее, как и в нем, выражение гораздо большего, чем необходимая забота), сказав, что меня тоже преследовали, но это было из-за страха, что я требовала слишком много его внимания. Что касается посвящения, то я вовсе не был обижен тем, что Россетти отказался от него, но я начал понимать, что это был единственный путь, который ему оставалось избрать. Условия, в которых он ответил на мое предложение (совсем не такие, чтобы раздражать или обижать меня), были, на мой взгляд, только великодушными, сочувствующими и прекрасными. Он снова написал:
  Мой дорогой Кейн, —
  
  Позвольте мне сразу заверить вас, что переписка с самим собой
  это одно из моих лучших удовольствий, и о нем тоже нельзя писать
  много или слишком часто для меня; хотя после того, что вы рассказали
  что касается распределения вашего времени, я должен быть
  не желая чрезмерно посягать на это. Я также не должен на своем
  сторона очень запоздала с ответом, поскольку вы тот, к кому я обращаюсь
  нахожу, что мне есть что сказать, когда сажусь за ручку
  и бумаги. У меня много вынужденного вечернего досуга,
  поскольку я редко могу рисовать при газовом свете. Это было бы
  с моей стороны было бы неправильно воздержаться от того, чтобы сказать, что встретиться с
  такой “верный” себе, как ты, был
  утешение среди большого уныния.... Я вижу, у вас есть
  у вас была завершенная поэтическая карьера, которую вы оставили позади, чтобы
  выйти в более широкие воды.... Ночной переход, который
  вы говорите, что это было написано под именем планеты Шелли, как мне кажется
  (и моему брату, которому я это прочел), чтобы больше насладиться
  “смертная луна” — то есть странная и мрачная
  Елизаветинизм, представителем которого Беддоус может считаться
  современный представитель. Но мы оба думаем, что в нем есть
  несомненная сила и ценность; и если вы сможете написать лучше
  поэзия, превосходящая эту, пусть твой ангел скажет тебе: пиши.
  
  Я полагаю, что с моей стороны было бы совершенно неразумно при выборе отрывков из писем Россетти полностью умолчать о тех отрывках, которые касаются исключительно (насколько это касается их содержания) моих собственных ранних деяний или попыток совершить; поскольку частью моей цели должно было быть раскрытие истоков той дружбы, благодаря которой существуют такие письма. Я могу только попросить читателей этих страниц принять мои заверения в том, что независимо от количества и объема публикуемых мною отрывков, которые сами по себе представляют больший интерес для меня лично, чем для публики в целом, они совершенно непропорциональны количеству и объему тех, которые я утаиваю. Я не могу, однако, удержаться от вывода, что такая картина, которую они дают о человеке, вышедшем за пределы среднего возраста, способном склониться перед новым молодым другом и думать вместе с ним и за него, не лишена исключительного литературного интереса, поскольку так противоречит повседневному опыту. Следовательно, я не лишен надежды, что случайные ссылки на меня, которые я сочту необходимым ввести в ходе этих отрывков, могут быть истолкованы как используемые мной в равной степени для их иллюстративной ценности (свидетельствующей о характере Россетти), так и для любой другой цели, менее чисто безличной.
  Упомянутый отрывок из стихотворения был скопирован для Россетти в ответ на вопрос, писал ли я стихи. Побуждаемый, без сомнения, поощрением, полученным в этом случае, я время от времени присылал Россетти другие стихи, как показывают последующие письма, но о ценности его похвалы кое-что говорит тот факт, что какой бы ни была ее мера, когда его симпатии были справедливо вызваны, и какова бы ни была его естественная склонность выискивать в сочинениях характерные достоинства, а не недостатки, относившиеся к его суждениям, его искренность всегда выделялась среди его положительных качеств, когда требовалось только порицание. Среди многих откровенных высказываний, выражающих рано сформировавшееся мнение о том, что, каковы бы ни были мои возможности как автора прозы, у меня было лишь небольшое призвание как автора стихов, я сохраняю одно такое высказывание, которое, я надеюсь, будет не менее интересным для других читателей, поскольку позволит взглянуть на отношение автора к давнему спору, касающемуся нескольких отличительных элементов, которые способствуют созданию хорошей прозы, с одной стороны, и хороших стихов - с другой.
  Однажды он прислал мне свой прекрасный сонет о Китсе, тогда только что написанный, и, подтверждая получение его многочисленными выражениями восхищения, я заметил, что в течение нескольких дней я отчаянно боролся во всех смыслах, чтобы написать сонет на ту же несколько избитую тему. Я не написал ни строчки и не приложил ручку к бумаге для этой цели, но я мог бы рассказать ему в общих чертах, о чем должно было быть мое незавершенное чудо сонетного мастерства.
  Россетти ответил, что схема сонета “чрезвычайно красива", и призвал меня “сделать это немедленно”. Увы моему бесстрашию, “сделай это” я сделал, в результате пробудив в моем корреспонденте уверенность в том, что, какие бы смелые замыслы ни были у меня на уме, эта пугливая птичка сонет тщетно будет искать гнездо, чтобы спрятаться там. Потребовалось столько особого мужества, чтобы послать первую попытку сочинения сонетов величайшему из ныне живущих мастеров сонета, что сама по себе моральная смелость должна была бы легко отделаться от меня, но вот ответ Россетти, ценный сейчас также и потому, что он дает представление об отношении поэта к сонету как средству выражения, а также по другим причинам, которые уже были названы. Вступительный отрывок отсылает к лирике о скромной жизни.
  Вы можете быть уверены, что я не имею в виду существенное разочарование, когда говорю, что, как ни полна Нелл реальности и пафоса, ваш взмах руки в прозе кажется мне более твердым и свободным, чем в стихах. Я действительно думаю, что вижу вашу область применения главным образом в достижениях пылкой и страстной прозы.... Я уверен, что, посылая мне свой первый сонет, вы хотели, чтобы я совершенно откровенно сказал, что я о нем думаю. Что ж, я не думаю, что это свидетельствует об особом призвании к такой сжатой и выразительной форме. Версия в прозе, которую вы мне прислали, кажется, говорит гораздо более отчетливо, чем эта, с некоторым недостатком силы. Октава, как мне кажется, выражена не очень четко, а семестр недостаточно ярко подчеркивает идею, которую передал мне прозаический набросок, — идею об особой привилегии Китса в ранней смерти, а именно о прекрасном монументализованном образе молодого поэта, который он нам завещал. Также я должен сказать, что большая оригинальность и даже новизна (хотя это можно было бы назвать вульгаризирующим словом) мысли и рисунка в отдельных строках — больше, чем я нахожу здесь, — кажется мне самым первым качеством сонета — в противном случае он не имеет права быть таким коротким, но может показаться отрывком из более длинного стихотворения, в зависимости от развития событий. Я бы почти посоветовал вам попробовать ту же тему еще раз — или какую-нибудь другую тему в форме сонета. Я подумал, что отрывок из "Ночи", который вы прислали, демонстрирует склонность к выбору образов. Мне бы очень хотелось увидеть то, что вы считаете своим лучшим поэтическим усилием на сегодняшний день. В конце концов, нет необходимости, чтобы каждый одаренный писатель выбирал путь поэзии, а тем более сочинения сонетов. Я уверен, что вы предпочитаете откровенность с моей стороны.
  Я попробовал эту тему еще раз, прежде чем оставить ее, и мне посчастливилось убедить его признать некоторую степень улучшения, которая привела к его желанию вспомнить свое предположительное суждение о моих возможностях как автора сонетов, но поскольку письма, в которых он характеризует прогресс, не столь лаконичны в критике и не столь интересны с точки зрения изложения принципов, как процитированное, я пропускаю их мимо ушей. С большей уверенностью в моем конечном сравнительном успехе, чем я когда-либо питал, Россетти всего лишь хотел, чтобы я занялся той работой, к которой я мог бы относиться с чувством командования; и я думаю, все согласятся, что там, где умеренная уверенность в том, что будущее может законно сулить человеку, сочетается с серьезными и правильно направленными усилиями в настоящем, человеку, стоящему на пороге жизни (которому, тем не менее, кажется, что пройденный путь всегда простирается за пределы видимости назад), часто бывает полезно узнать, до какой степени, самое большее, достаточно небольшой, его хватка (чтобы использовать фраза мистера Браунинга) может быть равна его пониманию.
  Мое проживание вдали от Лондона было одновременно и трудностью, которая какое-то время препятствовала нашему сближению, и необходимостью переписки, благодаря которой и существуют эти письма. Однако, поскольку из-за мешающих обстоятельств мне не удавалось сразу встретиться с самим собой, Россетти неизменно проявлял большую дружескую заботу о том, чтобы сводить меня со своими друзьями так часто, как только это было возможно при случае. Таким образом, я встретился с мистером Мэдоксом Брауном, который в данный момент работал над своими замечательными фресками в ратуше Манчестера, и таким же образом я встретился с другими его друзьями, проживающими по соседству. Когда я узнал его поближе, я понял, что помимо добрых намерений, которые побудили его ввести меня в то, что он считал приятными ассоциациями, он избрал этот курс из другого побуждения - желания убедиться в сравнительной безвредности моей личности, поскольку он обычно сопровождал знакомство с другом личным письмом с благодарностью за оказанный мне прием и рядом ловко подстроенных намеков, которые, как я обнаружил, всегда приводили к желаемому результату - получению требуемой информации (которую можно было почерпнуть только из личного общения) о моей личности. манеры и привычки. Позже, во время нашего знакомства, я обнаружил, что он, как и все медитирующие люди, больше всего на свете боялся быть застигнутым врасплох, и что для любого нового знакомого не было более безопасного способа застраховаться от яростного нападения на него, чем сделать шаг, обрушившись на него внезапно и без предварительной договоренности или до того, как пройдет достаточное время между началом дружбы и фактической личной встречей, признаться в том, что у него сформировались предвзятые представления о том, чего следует ожидать от человека. Муки, которые он испытал при неожиданном визите даже самого пылкого из доброжелателей, едва ли могли быть осознаны в тот момент из-за кажущейся непринужденности и напускного безразличия его внешнего поведения, и могли быть известны только тем, кто был с ним после того, как тяжелое испытание было пройдено, или непосредственно перед тем, как угроза вторжения была доведена до конца.
  В начале нашей переписки его друг, выдающийся искусствовед, посетил Ливерпуль с целью прочитать лекцию о ценных образцах византийского искусства в Королевском институте этого города. Боюсь, лекция была слишком хорошей и чересчур технической для некоторых слушателей, многие из которых утверждают (и не без оснований), что они любители искусства, и покрывают стены своих домов прекрасными изображениями прекрасных пейзажей, но в то же время сооружают огромные печи, которые выбрасывают огромное количество черного дыма, такого, что небо любого ливерпульского пейзажа ни на мгновение не становится прекрасным. Я сомневаюсь, что к лекции можно было бы отнестись более популярно, но было явно отсутствие заслуженной оценки. Архаизмы некоторых рисунков, выбранных для иллюстрации (исключительно ранневизантийских образцов), по-видимому, вызвали улыбку у определенной части аудитории, вызванную энтузиазмом лектора. К счастью, человек, о котором шла речь в основном, казалось, не осознавал всего этого. И действительно, как бы он ни вел себя на публике, наедине за ним слишком “ужасно ухаживали”. После лекции многие люди поделились с ним своими бесценными мнениями по различным вопросам искусства, и некоторые, что было естественно, допустили жалкие промахи. Я с тайным и едва скрываемым удовлетворением наблюдал за его мужественной преданностью делу защиты своих друзей и за тем, как он выступал в их защиту, когда считал, что на них напали. Один выдающийся интеллигент, желая оказать честь гостю, но не подозревая о его притязаниях на такую честь, сделал ему удивительно легкий и колоритный комментарий о художниках-прерафаэлитах и, в частности, допустил нелепую ошибку, намеренно напав на Россетти, а затем сделал паузу, чтобы перевести дух и услышать одобрительный ответ лектора; конечно, друга Россетти ни на мгновение нельзя было втянуть в подобную нелояльность, даже чтобы избежать риска потрепать оперение самого могущественного из корпоративных кудахтунов. Россетти разрешил мне от его имени встретиться со своим другом, и впоследствии в письменном виде я упомянул о той привязанности, с которой о нем упоминали, а также о том, что было сказано о его ближайшем окружении, и о том откровенном отстаивании его притязаний, которое я только что описал. Ответ Россетти на это интересен тем, что дает трогательный взгляд на его замкнутость в жизни и на естественную нежность его натуры:
  Я очень рад , что вас приветствовал дорогой стойкий С ... , поскольку
  Я был уверен, что так и будет. Он занимает почетное положение
  о том, что я почти единственный из ныне живущих искусствоведов, кто действительно
  сам практически работал в художественных школах, и
  научился рисовать. Он один из моих старейших и лучших
  друзья, которых в моем возрасте мало кто может сосчитать, по разным причинам
  только слишком разный.
  
  Уходите от меня, летние друзья, и не медлите, —
  Я не летний друг, но очень холодный зимой и т.д.
  
  Пусть будет так, как должно быть, — не для всех, будем надеяться, и
  не со всеми, как показывает Гуд. Я его не видел
  с момента его возвращения. Я написал ему строчку, чтобы поблагодарить за его
  вас приняли по-дружески, и он написал в ответ, чтобы поблагодарить
  рад с вами познакомиться и очень приятно отзывался о вас.
  Твоя молодость, кажется, удивила его. Я отправил письмо
  его на ваш адрес. Надеюсь, вы сможете чаще видеться с ним . . . .
  Вы упомянули что-то, что он сказал вам обо мне и моих
  окрестности. Они, безусловно, тихие настолько, насколько это возможно
  уход на пенсию продолжается, и я часто думал, что должен наслаждаться этим
  присутствие близкого по духу и интеллектуального товарища по дому и
  сосед по столу в моем большом сарае, который на самом деле
  собираюсь разобрать за ненадобностью. Но где найти
  желанный, желающий и способный, объединенные в одном? . . .
  Я был искренне обеспокоен, услышав о приступе плохого самочувствия
  вы пострадали от этого, хотя и не говорите мне, от чего именно
  Природа. Я надеюсь, что это не сопровождалось какими-либо подобными симптомами
  как вы упоминали ранее . . . . У меня у самого было подобное
  симптомы (хотя и не так полно, как вы описываете), и имеют
  годами с перерывами плевался кровью, но теперь не думаю о
  это — да и вообще никогда этого не делало, — ожидание дальнейших тревожных сигналов
  которого так и не последовало.
  
  ... Кстати, с тех пор я вспомнил, что Берн Джонс,
  много лет назад у меня был такой опыт, о котором вы говорили
  раньше — конечно, не хуже. Какое-то время он был слаб
  после, и ему часто второстепенными способами напоминали об этом,
  но сейчас (примерно в сорок шесть или сорок семь) кажется, что больше
  поправился и, возможно, стал сильнее, чем когда-либо
  раньше.... Ваше письмо подтверждает желанную вероятность
  скоро встретимся здесь.
  Эта дружеская забота о моем здоровье была вызвана открытием того, что в то время казалось мне поразительным происшествием, но, несомненно, часто случалось с другими и, конечно, с тех пор случалось со мной, не вызывая такого большого возмущения. Кровопускание, к которому, как утверждает Россетти, он был причастен, носило сравнительно невинный характер. В последующие годы он, конечно, не был настоящим героем в том, что касается личных страданий, и впоследствии я обнаружил, что при периодическом повторении симптома он никогда не переставал убеждаться, что сплевывал артериальную кровь и что каждый раз получал смертный приговор. Было представлено достаточно доказательств того, что кровь поступала из мелких сосудов горла, и это, несомненно, имело место в большинстве случаев, но применимо ли то же объяснение к одному тревожному происшествию, о котором я сейчас расскажу, мне кажется сомнительным.
  В течение двух или трех недель, предшествовавших нашему отъезду в Камберленд осенью 1881 года, во время нашего пребывания там и в течение первых нескольких недель после нашего возвращения в Лондон Россетти мучил сильный кашель. Я заметил, что это беспокоило его почти исключительно по ночам и после приема хлорала; что иногда это сопровождалось рвотой; и что это неизменно сотрясало весь его организм настолько ужасно, что на некоторое время оставляло его в полной прострации от явного физического истощения. Зрелище было болезненным, и я внимательно наблюдал за его проявлениями, в результате убедив себя, что, какое бы радикальное зло ни лежало в его основе, нанесенный ущерб был серьезно увеличен сознательным уступанием ему, вызванным, как я думал, надеждой на облегчение, которое иногда дает желудку избавление от вызывающего тошноту лекарства в момент снижения жизненной силы пищеварения. Затем я стал опасаться, что при этих сильных и продолжительных приступах рвоты могут быть повреждены внутренние органы, и поэтому я умолял его попытаться обуздать склонность к столь сильному и частому кашлю. Он воспринял мое замечание с большим добродушием (заметив, что он понял, что я подумал, что он притворяется), но я не осознавал, что в какой-то момент он действовал по моему предложению. В то время, о котором идет речь, я был вынужден оставлять его на день или два каждую неделю, чтобы выполнить курс лекционных заданий на расстоянии; и по возвращении мне каждый раз рассказывали многое из того, что произошло с ним за это время. Однако однажды я почувствовал, что произошло нечто, о чем он хотел рассказать, поскольку среди подарков, которых Россетти не получил, было умение скрывать от своих близких друзей любое событие, каким бы незначительным или важным оно ни было, которое тяготило его душу. Наконец я упросил его рассказать, что произошло, после чего, с большой неохотой и многочисленными заверениями в своем намерении соблюдать тишину и постоянными предписаниями хранить тайну, он рассказал мне, что ночью моего отсутствия, во время одного из приступов кашля, у него отхаркнулось огромное количество крови. “Я знаю, что это последний сигнал, ” сказал он, “ и я умру”. Я сделал все возможное, чтобы успокоить его, заново пересказав личный инцидент, на который намекал, со многими добавлениями (я надеюсь) оправданного преувеличения, но вряд ли нужно говорить, что я не придерживался данного ему обещания относительно секретности, достаточно священного или настолько исключительного, чтобы запретить мне раскрывать все обстоятельства его лечащему врачу. Я могу добавить, что с этого момента кашель полностью исчез.
  Чтобы вернуться от этого воспоминания о более позднем периоде к началу нашей переписки тремя годами ранее, я завершу настоящую главу, процитировав короткие отрывки из трех писем, написанных накануне моего первого визита к Россетти в 1880 году:
  Я буду искренне рад встретиться с вами, когда вы приедете в город. Вы
  распознает самое труднодоступное из всех существований; но
  Я прочту вам пару баллад и передам отчет Брауна
  верни мою уверенность в том, что ты мне нравишься.... Я бы предложил тебе
  поужинайте со мной в 8.30 в понедельник вашего визита, и
  проведите вечер.... Лучше приходите с 5.30 до 6 (если возможно
  вам), чтобы я мог попытаться показать вам картину при дневном свете...
  Конечно, когда я говорю о твоем ужине со мной, я имею в виду тет-а-тет-
  с глазу на глаз и без всяких церемоний. Обычно я обедаю в
  в моей студии и в моем пальто для рисования. Я полагаю, это достигнет
  ты вовремя, чтобы до менядошла записка. Я ненавижу телеграммы. В
  надеюсь на удовольствие от встречи, ваше навсегда.
  Я надеюсь описать в одном из последующих разделов этой книги, как это “сокровеннейшее из всех существований” поразило пылкого почитателя гения поэта-художника и преданного любителя его личного характера. Тем временем я должен приступить к отбору из имеющихся у меня эпистолярных сокровищ ряда интересных отрывков на литературные темы, возникших в ходе общения, в котором на той стадии было мало тем личного характера, способных увести его в русло безличной дискуссии. Фактом является то, что письма, написанные мне Россетти в 1880 году, в такой степени касаются литературных событий (в основном прошлого), что их можно почти дословно воспроизвести даже спустя короткий промежуток времени после его смерти. Если бы их захотели воспроизвести, оказалось бы, что они занимают двести страниц настоящего тома и настолько просты, беглы, разнообразны и совершенно удачны по стилю, а также полны исследований и размышлений по существу, что, вероятно, обеспечили бы автору ведущее место по эпистолярной силе. На самом деле, я не лишен надежды, что это обретение новой репутации может отразиться даже на тех отрывках, которые я решил представить.
  ГЛАВА IV.
  Было вполне естественно, что наша самая ранняя переписка касалась в основном произведений самого Россетти, поскольку именно эти работы положили ей начало. Он прислал мне копию своих переводов ранних итальянских поэтов (Данте и его окружение) и копию своего рассказа под названием Рука и душа. Публикуя последнее, он сказал:
  Я не знаю, видели ли вы когда-нибудь мой рассказ под названием
  Рука и душа. Посылаю вам письмо с этим, в том виде, в каком оно будет напечатано
  в моих стихах (хотя впоследствии и опущенных, но, тем не менее,
  больше стихотворение, чем рассказ). Я напечатал его с тех пор, как в
  Раз в две недели — и, я полагаю, отменили одну или две дополнительные
  сентиментальности. Возможно, вы видели это там. На случай, если это
  устарелый, я прилагаю к этому сонет, который должен быть новым, ибо
  Я написал это только на днях.
  
  Я уже говорил в соответствующем месте этого тома, каким образом
  эта история впервые поразила меня. Возможно, я никогда раньше не
  читая это, я так ясно видел всю полноту миссии, как
  а также вынужденные ограничения истинного искусства. Все многочисленные
  существовали тонкие градации в развитии цели
  прекрасно изображенный в маленьком творении, которое было очаровательным
  в полном смысле этого слова , которое почти утратило свою
  очарование. Для всех, кто протестует против занятий
  возникший в том, что Китс окрестил “детской"
  сенсации” и для всех таких, которые требовали, чтобы все
  мы должны делать то, что “укрепляет Бога среди людей”,
  история дала такой ответ: “Когда, когда Он плакал
  к тебе, говоря: "Сын мой, подставь мне свое плечо, ибо я
  упасть?”
  
  Присланный сонет, о котором говорили как о только что написанном
  (на письме стоит почтовая марка февраля 1880 года), был сонет
  о сонете. Он прекрасен во всем и в двух своих
  линии (изображающие темную пристань и черный Стикс)
  поистине великолепен. Однако, по-видимому, больше всего его ценят как
  дает ключ к пониманию принятого отношения к
  эта форма стиха принадлежит величайшему мастеру it в современной
  поэзия. Я думаю, это мистер Патер сказал, что прекрасное стихотворение в
  рукопись несет в себе аромат и ощущение
  Музыка. Должно быть , я получал удовольствие от такого присутствия
  довольно часто об этом периоде, для многих стихотворений
  впоследствии это нашло место во втором томе " баллад "
  и время от времени мне присылали сонеты.
  
  Я хотел бы знать, о чем были эти три или четыре тома
  Итальянская поэзия, о которой вы упоминали в предыдущем письме, и
  которую моя книга несколько напомнила вам. Я не был
  осведомлен о какой-либо столь обширной англоязычной работе по этому вопросу.
  Или, возможно, вы имеете в виду итальянскую поэзию Дугенто Таччи
      inédite? Я искренне рад вашему редкому интересу к
  то, что я вам прислал — оба перевода, рассказ и т.д. — я
  прилагаю три печатных фрагмента, предназначенных для моего тома, но
  опущено: — баллада, потому что она тривиально касается основы
  amour (это было написано очень рано) и поэтому действительно
  в какой-то степени предосудительный; сонет Шекспира, потому что
  о его несоответствии остальным стихотворениям, а также
  из-за оскорбления (каким бы шутливым оно ни было) почитаемого
  группа портных; и политический сонет по причинам, которые
  достаточно просты, хотя дата, на которую я это написал (не
  без чувства) приобретает теперь пророческое значение. В ср.
  том. У меня есть сонет (1871) После покорения немцами
      Франция, которая претворяет пророчество в жизнь своим исполнением. В
  это MS. vol. несколько произведений, которые были единственными, которые я
  скопировано с сомнением относительно их признания, когда я печатал
  стихи, но ни в одном из них я не признался. Когда-нибудь я отправлю их
  чтобы вы посмотрели. В нем содержится несколько сонетов, касающихся
  общественные вопросы, но только некоторые. Скажите мне, что вы думаете по
  читаю мои вещи. Все, что ты сказал в своем письме об этом
  утро было для меня очень благодарным. У меня с собой изрядная сумма
  на манер более поздней рукописи, которую я, возможно, покажу вам когда-нибудь, когда
  мы встретились. Тем временем я чувствую, что ваша энергия уже в
  полным ходом — работа идет по пятам за работой — и что ваш
  время не может долго тянуться в том, что касается вашего места в качестве
  писатель.
  Баллада, о которой Россетти здесь говорит как о тривиальной теме низменной любви, называется Деннис Шанд. Хотя это раннее произведение, оно представляет собой, пожалуй, лучшее из дошедших до нас свидетельств владения поэтом стилем старой баллады: оно звучит проще всех его баллад и в некоторых отношениях является его лучшим. Мистер Дж. А. Саймондс, по моему мнению, допустил ошибку, назвав Россетти неспособным воспроизвести реальную ноту таких баллад, как Чеви Чейз и сэр Патрик Спенс. Мистер Саймондс был прав в своих красноречивых комментариях (журнал Макмиллана, февраль 1882 г.), поскольку они касаются отсутствие в "Роуз Мэри", "Королевской трагедии" и "Белом корабле" жилистой простоты старых певцов. Но в этих стихах Россетти попытался сделать совсем другое. Существует разработка английской баллады, которая является полностью современным продуктом, будучи гораздо более сложной, чем примитивная форма, и в некоторой степени избавляясь от устаревшего представления о том, что баллада на самом деле исполняется для того, чтобы положить начало музыке, но сохраняя достаточно размаха свободного ритма, чтобы произвести ощутимый эффект, подобный тому, что ее распевают при чтении. Это своего рода роман-баллада, такая же, как "Кристабель" и "Песнь последнего менестреля"; и это, и только это, было тем, к чему стремился Россетти, и полностью воплощено в его только что упомянутых прекрасных произведениях. Но (как заметил мне сам Россетти в разговоре, когда я повторил критику мистера Саймондса и привел свои собственные доводы против нее), что поэт был способен на прямоту и простоту, которые характеризуют авторов ранних баллад, он доказал в "Посохе и суме" и "Страттонской воде". Деннис Шанд ценен как доказательство, идущее в том же направлении, но возражение автора против него по этическим соображениям должно здесь возобладать, чтобы удержать его от публикации.
  Сонет Шекспира, о котором говорится в письме как об удерживаемом из-за его несоответствия остальным стихотворениям, был опубликован в ранней Академии, несмотря на шутливый намек на почитаемый корпус портных. Поскольку она малоизвестна, и действительно очень мощная сама по себе, и интересная, поскольку показывает власть автора над словами в новом направлении, я печатаю ее здесь.
  НА МЕСТЕ ТУТОВОГО ДЕРЕВА.
  
  Посажен У.М. Шекспир; срублен преподобным Ф. Гастреллом.
  Это дерево, здесь упавшее, нет обычного рождения или смерти
  Разделенный с себе подобными. Облеченный избирательными правами сын мира,
  Кто нашел древо Жизни и Познания единым,
  Вот он, более хрупкий, чем его лавровый венок.
  
  Не тот ли негодяй, под чью руку оно попало
  Ранг тоже отдельный — высший невредимый?
  Lo! Шеппард, Терпин, умоляющий черным языком
  Неприкрытое дыхание этого мерзкого вора!
  
  Мы ищем в твоем глоссарии, Шекспир! откуда почти,
  И только оттуда должно быть открыто какое-то имя
  Для этого глухого труженика, у которого нет длинных ушей
  Этого было достаточно, чтобы уловить музыку сфер;
  Чья душа теперь превратилась в падаль, слишком подлую, чтобы уступить
  Девятый надел призрака какого-то портного.
  
  Стратфорд-на-Эйвоне.
  Другие упомянутые сонеты, а именно, посвященные французскому освобождению Италии и покорению Франции немцами, демонстрируют все мастерство Россетти. По силе видения, изобилию ритмических ресурсов, гибкости обращения эти сонеты, на мой взгляд, являются одними из лучших, написанных автором; и если я не цитирую их здесь или вообще сожалею, что они не появились в работах автора, то это не потому, что у меня есть какое-то ощущение, что они, возможно, оскорбляют нежные чувства эпохи, в которую кажется необходимым скрывать с глаз долой все, что кажется посягающим на сферу того, что называется нашей низшей природой.
  Едва ли кто-нибудь упомянул хотя бы вскользь о том обстоятельстве, что Россетти сделал некоторые очень важные дополнения к "Балладе о сестре Елене"непосредственно перед тем, как снова пропустить старый том через пресс для публикации одновременно с новой книгой. Письма, которые я сейчас процитирую, показывают происхождение этих дополнений и интересны, поскольку дают представление об оценке автором достижения в отношении полноты концепции и более сурового трагического духа, которые возникли в результате их принятия.
  Я был очень рад собрать эти три статьи вместе, включая ту, в которой вы написали обо мне. Глядя на это снова, мне кажется, что у вас должно быть лучшее издание (Таухниц, в котором есть мои последние исправления). В противном случае я все время собирался предложить вам экземпляр этого издания, поскольку у меня есть несколько экземпляров. Кто был вашим информатором относительно дат стихотворений и т.д.? Они неверны, но все же дают о себе знать. "Дженни" (в первом классе) была написана почти так же рано, как "Благословенная Дамозель", которую я написал (и с тех пор мало что изменял), когда мне было восемнадцать. Впервые она была напечатана, когда мне был двадцать один год. Из первой "Дженни" кое-где сохранилось около пятидесяти строк, но я чувствовал, что тогда это было совершенно за пределами моего понимания (мир, в котором я был тогда достаточно счастлив, чтобы быть чужим), и позже я полностью переписал его. Когда-нибудь я сообщу вам точные подробности. Сестра Хелен, я могу упомянуть, была написана либо в 1851 году, либо в начале 1852 года и была напечатана в чем-то под названием Дюссельдорфский ежегодник {*} (издается в Германии) в 1853 году; хотя с тех пор многое переработано в деталях — не в основном. Вы будете поражены ужасом, узнав, что первое основное дополнение к этому стихотворению было сделано мной всего несколько дней назад! — восемь строф (шесть вместе и две разрозненные), связанных с новым происшествием!! Я знаю, у вас волосы встали дыбом, но если бы вы услышали строфы, они бы разгладили их, если не завили. Выигрыш огромен.
  * В Дюссельдорфском ежегоднике стихотворение было подписано "Х. Х. Х.", и
  в объяснение этой подписи Россетти написал от себя
  скопируйте следующее характерное примечание: — “Инициалы как
  выше были сделаны карандашом”.
  В ответ на это я сказал Россетти, что, как его “ревнивый почитатель”, я, признаюсь, испытал некоторое беспокойство, когда прочитал, что он делал важные дополнения к сестре Хелен. То, что я не мог придумать сцену рассказа, которая была бы настолько отделена от того, что происходит до или после нее, что допускала бы интерполяцию, само по себе не имело бы большого значения; но вся баллада была настолько сплочена в единое целое, один инцидент так естественно порождал следующий, а объединенные инциденты так правильно выстраивали интересную ткань, смысл которой был полностью вплетен, что я не мог не опасаться, что, каким бы ни был выигрыш в определенных направлениях, добавления любых строф, включающих новый инцидент, могут в какой-то мере исказить все остальное. Несмотря на то, что новые строфы были такими же красивыми, или даже еще красивее, чем старые, а инцидент таким же впечатляющим, как и все, что предшествовало ему или последовало за ним, я думал, что успех стихотворения как индивидуального творения не был гарантирован, потому что люди привыкли говорить, что мой стиль жесткий.
  Россетти ошибался, полагая, что у меня есть последнее и лучшее издание его стихотворений, но я видел последнее из всех английских изданий и отметил в нем несколько ценных исправлений, которые я постарался использовать при последующем цитировании. Один из них, как мне показалось, предполагал неизмеримую выгоду. Строфа сестры Хеленв ее первой форме гласила:
  О, ветер печален в железном холоде,
  Сестра Хелен,
  И устало-печально смотрят они на холм;
  Но Кит из Эверна еще печальнее,
  Младший брат. — и т.д. и т.п.
  В более позднем издании четвертая строка этой строфы гласила:
  Но нам с ним еще грустнее.
  Это изменение значительно улучшает оценку характеристики. На протяжении всей баллады хочется чувствовать, что, несмотря на горечь ее речи, сердце безжалостной ведьмы разбивается. Как и "Разбитое сердце" Форда, баллада с исправленной строкой была виртуозной картиной подавленных эмоций. Я надеялся, что новый инцидент затронул ту же струну. Россетти ответил:
  Спасибо за ваше настоящее письмо, на которое я отвечу
  приятная забота. В настоящее время я посылаю вам Таухниц
  издание "Мои вещи". Переплетенный экземпляр отвратителен, но более
  удобно — другое красиво. Вы найдете немало
  ситуация улучшилась (я полагаю) даже на последнем английском
  издание. Я не помнил, что строка, которую вы цитируете, из
  Сестра Хелен появилась в новом обличье вовсе не по - английски
  проблема. Мне очень приятно, что вы думаете так же, как и я,
  весьма преображающее изменение... Следующий момент, который я отметил
  в вашем письме говорится о дополнениях к Сестре
      Хелен. Конечно, я знал, что твои волосы, должно быть, растут из твоего
  скальп в знак протеста. Но что вы скажете, если Кит из Эверна
  были бы женихом через три дня — если бы заклинание началось в
  свадебное утро - а если бы сама невеста стала последней
  молящий о пощаде? Полагаю, теперь ты поймешь, как поступить.
  кульминационная, непреодолимая провокация помогает, я думаю,
  очеловечить Хелен, помимо того, что придать трагедии еще более суровый характер
  рост.
  Если я почувствовал (как и предсказывал Россетти) неприятное ощущение у корней волос, услышав, что он делает важные дополнения к балладе, которая казалась мне лучшим из его произведений, то ощущение в этой части стало не меньше, а больше, когда я узнал природу этих дополнений. Но я неправильно истолковал характер новых инцидентов. То, что сестра Хелен сама была покинутой невестой Эверна (ибо так я понял объяснение поэта) и, как таковая, последней просительницей пощады, указывало, как мне показалось, в направлении гуманизирующего исправления (“Но мы с ним еще печальнее “), которое доставило мне столько удовольствия. То, что Кит из Эверна должен был стать женихом на три дня раньше, и что заклинание должно было начаться в утро свадьбы, были эпизодами, которые, казалось, усиливали каждую строку стихотворения. При таком взгляде на рассказ Россетти о дополнениях, конечно, были трудности, выхода из которых я не видел, но я, казалось, понимал, что ненависть Елены, как и честолюбие Макбета, пересилила саму себя и перешла на другую сторону, и что она разрушила бы свою работу, если бы вернуться было не труднее, чем идти дальше; ее восприимчивость к посвящению нашла себе применение, но даже как ненависть отшатывается от любви, так и из пепла ненависти возникла любовь. При таком взгляде на характеристику Елены параллель с Макбетом поражала меня все больше и больше по мере того, как я думал об этом. Когда Макбет убивает Дункана и слышит, как женихи в зале кричат во сне: “Да благословит нас Бог”, он не может сказать “Аминь”,
  Я больше всего нуждался в благословении, и аминь
  Застрял у меня в горле.
  Хелен, слишком поздно взмолившаяся о пощаде против силы заклинания, которое она сама наложила, показалась мне инцидентом, поднявшим ее на предельную высоту трагического творчества. Но цель Россетти была одновременно и менее амбициозной, и более удовлетворяющей.
  Ваш отзыв об изменениях в сестре Хелен не смог
  ну и (при всей своей прекрасной наводящей на размышления) быть может, встретимся
  именно та реальность, которая не была представлена вашему взору
  в самих стихах. Это невеста Кита, которая
  последний проситель — так же тщетно, как и остальные, и с еще большим
  более ликующее развитие мести в отрекшихся
  ведьма. Единственное признание ею взаимного горя - это
  все еще встречается в строке, которую вы определили как столь значительный выигрыш
  перед и в последней строчке она говорит. Я должен был
  прислал строфы, чтобы объяснить их должным образом, но у меня есть некоторые
  нежелание проветривать их в настоящее время, как бы мне ни следовало
  рад возможности прочитать их вам. Они встретятся
  ваш взгляд в должное время, и я уверен также в вашем одобрении
  что касается их ценности для баллады.... Не позволяйте
  перемены в Хелен слишком заметны. Я хочу, чтобы они были новыми
  когда будет опубликовано. Ответьте на этот вопрос, когда сможете. Мне нравится получать
  ваши послания.
  Свежие строфы, о которых идет речь, которые уже получили одобрение его брата, мистера Белла Скотта и других квалифицированных критиков, были впоследствии присланы мне. Они заключаются в следующем. После того, как Кит из Кит, отец бывшего любовника сестры Хелен, тщетно умолял за своего сына, последней прибывшей просительницей становится невеста его сына:
  Сюда привезли даму на темном коне,
  Сестра Хелен,
  Она была одета так темно, что я ее не разглядел.
  “Увидишь ее сейчас или никогда ничего не увидишь,
  Братишка!”
  (О Мать, Мария, Мать,
  Есть еще что посмотреть между Адом и Раем?)
  
  -Ее капюшон откидывается, и луна светит ярко,
  Сестра Хелен,
  На золотых волосах леди Эверн.
  “Благословенный час моей власти и ее отчаяния,
  Братишка!”
  (О Мать, Мария-Мать,
  Благословенный час между Адом и Раем!)
  
  “Бледные, бледные ее щеки, которые так и пылали от гордости,
  Сестра Хелен,
  ”Под свадебным венком три дня назад".
  “Одно утро для гордости и три дня для горя,
  Братишка!”
  (О Мать, Мария-Мать,
  Три дня, три ночи между Адом и Раем!)
  
  - Ее сцепленные руки тянутся от склоненной головы,
  Сестра Хелен;
  С громким воем ветра сочетаются ее рыдания”.
  “Какие свадебные узоры украшают ее брачное ложе,
  Младший брат?”
  (О Мать, Мария-Мать,
  Какое напряжение, кроме смерти, между адом и Раем?)
  
  - Она не может говорить, она падает в обморок,
  Сестра Хелен, —
  Она приоткрывает губы и ахает, глядя на луну.
  “О! хотел бы я услышать беспечную мелодию ее души,
  Братишка!”
  (О Мать, Мария-Мать,
  Немой крик ее горя, между Адом и Раем!)
  
  - Они привязали ее к луке седла Уэстхолма,
  Сестра Хелен,
  И ее волосы, залитые лунным светом, отливали белизной”.
  “Пусть все станет белее зимнего снега,
  Братишка!”
  (О Мать, Мария-Мать,
  Горе-иссохшее золото, между Адом и Раем!)
  Кроме них, есть две новые строфы, одна предшествующая, а другая следующая за процитированными шестью строфами, но поскольку разрозненные отрывки не связаны с дальнейшими событиями и представляют интерес скорее как объясняющие и совершенствующие выраженную здесь идею, чем ценны сами по себе, я их не перепечатываю.
  Я думаю, компетентные судьи должны признать, что ничего более тонко продуманного, чем этот инцидент, в английской поэзии не встретишь, хотя нечто похожее на него было спроецировано Кольриджем в эпизоде из его "Размышлений" Майкла Скотта. Оно — в полном смысле оскорбительного эпитета — слишком странное, чтобы называться живописным. Но, как я уже сказал, главное достоинство стихотворения все же лежит в области характера. Несмотря на все вспышки своей жгучей ненависти, сестра Хелен никогда не сможет утратить неистребимые реликвии своей человеческой любви:
  Но нам с ним еще грустнее.
  Поскольку Россетти время от времени вносил изменения в свои стихи, он переписал исправленные стихи в экземпляре издания Таухница, который постоянно держал при себе. Обратившись к этому небольшому томику через несколько дней после его смерти, я обнаружил, что он предпослал сестре Хелен записку, написанную карандашом, суть которой он изложил мне в разговоре о времени публикации измененной версии, но от которой отказался, когда пропускал книгу через типографию. Записка (очевидно, предназначенная для того, чтобы предварять балладу) гласит:
  Вполне вероятно, что некоторые могут быть оскорблены, увидев
  дополнения , внесенные с таким опозданием в балладу о Щ. Моем лучшем
  оправдание заключается в том, что я полагаю, что некоторые будут удивляться вместе со мной, что
  такая кульминация не входила в первое зачатие.
  В конце стихотворения написано следующее примечание:
  Я написал эту балладу либо в 1851 году, либо в начале 1852-го. Это было
  напечатано в издании под названием " Дюссельдорфский ежегодник " в (I
  думаю) 1853 — опубликован в Германии. {*}
  
  * В том же частном экземпляре Стихотворений следующее
  пояснительный отрывок был написан поверх широко обсуждаемого
  сонет, озаглавленный “Монохорд": "Это возвышенное настроение
  душа , в которой отдельная сущность сама по себе кажется такой , какой она есть
  должны были взлететь над землей и осмотреть ее ”. Ни стиль, ни
  сущность характерна для Россетти, и хотя я этого не делаю
  на данный момент помню, что встречался с этим отрывком
  я не сомневаюсь, что это цитата из другого места. Эта цитата
  используемые знаки сами по себе не являются свидетельством большого значения,
  ибо Россетти испытывал такое же, как Кольридж, наслаждение от литературного
  розыгрыш, а однажды послуживший префиксом к рассказу в
  рукопись длинный отрывок о носах , предположительно взятый из
  Тристрам Шенди, но которого, конечно, нельзя обнаружить в
  История Стерна.
  Следующее письмо, которое я процитирую, по-видимому, объясняет само себя:
  В вашем длинном письме есть последний пункт, которого у меня нет
  заметил, хотя это меня очень заинтересовало, а именно то, что вы говорите о
  твоя лекция о моей поэзии; твоя идея о возможном возвращении
  я был бы рад дополнить его, если бы это было осуществлено.
  Полагаю, вскоре мне придется заняться такой дополнительной работой
  как я должен показать — вероятно, многое добавлено к старому
  том (который некоторое время не печатался) и один
  само по себе более длинное стихотворение. "Дом жизни", когда в следующий
  выпущенный, я надеюсь, будет удвоен по количеству сонетов; это
  уже почти так. Ты пишешь это эссе за один день, и
  информацию о последующих дополнениях я принял к сведению, и
  хотелось бы увидеть отрывок о Дженни которого у вас нет
  все еще используется, если сохранился. Время, затраченное на композицию, напоминает
  меня о том факте (так давно!) что я написал историю о Руке
      и Душа (за исключением одной-двух первых страниц) вся
  за одну ночь декабря 1849 года, начавшуюся, я полагаю, около 2
  утра и заканчивается около 7. В таком случае пейзаж и небо
  все необъясненное постепенно открывается в сознании — своего рода
  духовный Токарь, среди холмов которого возвышаешься и в
  в чьих водах можно плавать с неизвестной свободой; но у меня есть
  нашел это только на ночной работе, которая у меня бывает редко
  попытка, ибо она оставляет человека полностью сломленным, и это состояние
  был моим, когда я описал подобное в конце
  история, ах! и снова, как давно это было! Я подумал о
  включаю эту историю в следующий выпуск "стихотворений", но я
  неуверенно. Что ты думаешь?
  Казалось очевидным, что Рука и Душа не должны продолжать лежать в последних номерах журнала. Рассказ, являясь в большей степени поэмой, чем чем-либо другим, мог бы по праву претендовать на место в любом новом собрании сочинений автора. Я не видел естественных возражений на счет того, что он написан в прозе. Как метко заметили Кольридж и Вордсворт, проза не является антитезой поэзии; наука и поэзия могут противостоять друг другу, как подразумевал Китс в своем знаменитом тосте: “Замешательство человека, который снял поэзию с луны”, но проза и поэзия, безусловно, являются или могут быть практически одним целым. Мы знаем, что в ритмическом потоке они иногда сближаются очень близко, и нигде так близко, как в возвышенной прозе и поэзии Россетти. Поэтическая проза может быть не самой лучшей прозой, точно так же, как (используя ложную антитезу) скучная поэзия называется прозаической; но между прозой и стихами как литературными средствами нет естественного антагонизма, при условии, что дух, одушевляющий их, всегда сродни. Сам Россетти постоянно настаивал на том, что в прозе прежде всего необходимо, чтобы она была прямой, и он не знал более осуждающего упрека в адрес поэзии, чем сказать, что она написана под диктовку просмана. Это было ключом к его обесцениванию Вордсворта, и, несомненно, именно это в конечном итоге заставило его исключить этот рассказ из своих опубликованных работ. Я придерживался другой точки зрения и не видел, что случайное различие внешней формы должно помешать ему объединить в рамках одной книги произведения на обложках, в которых так много общего по сути духа. В отличие от китайцев, мы читаем не только по виду, и в рассказе есть такое богатство, свежесть и разнообразие интонаций, что он также приятен для слуха. Проза, возможно, и является низшим видом ритмической композиции, но мы знаем, что она способна на такую чистоту, сладость, силу и эластичность, что дает ей право быть родственным искусством поэзии. Милтон, однако, хотя и написал самую благородную английскую прозу, казалось, более чем наполовину стыдился этого, как своего рода леворукости. Гете и Вордсворт, с другой стороны, не говоря уже о Кольридж и Шелли (или все же о Китсе, чьи письма являются одними из самых лучших сохранившихся образцов английского эпистолярного стиля), писали изумительной красоты прозу и не стыдились этого. В случае с Мильтоном сюжеты, я полагаю, были виноваты в его безразличии к своим достижениям в прозе, поскольку даже Вестминстерский съезд, или темы развода Тетрахордона, или все же свобода прессы, пусть и возведенная в ранг философских первооснов, не вполне соответствовали тем неподвижным звездам величия, вокруг которых Мильтону доставляло удовольствие вращаться. Рука и душа находится в безупречной гармонии с творчеством Россетти в стихах, поскольку отличается такой же силой воображения. То, что это было написано за одну ночь, кажется экстраординарным, если рассматривать с точки зрения его устойчивой красоты; но это сделано на одном дыхании и обладает всеми превосходствами пыла и силы, которые присущи только этому методу композиции.
  Годом или двумя позже даты переписки, с которой я сейчас имею дело, Россетти прочитал вслух фрагмент рассказа, написанного о периоде "Руки и души". Она должна была называться "Святая Агнесса Заступническая" и в ней мистическим образом излагалось учение о переселении душ. Он постоянно выражал свое намерение закончить рассказ и говорил, что, хотя в существующем состоянии он был полностью таким же длинным, как сопутствующий рассказ, для его завершения потребуется в два раза больше. Во время нашего пребывания в Бирчингтоне, в начале 1882 года, он, казалось, стремился приступить к работе над ней и с этой целью приказал прислать рукопись из Лондона; но пакет лежал нераспечатанным до самой его смерти, когда я снова взглянул на него, чтобы освежить в памяти его содержимое. Фрагмент слишком неубедителен в плане оформления, чтобы допустить сколько-нибудь удовлетворительное описание его сюжета, которого здесь больше, чем в Руках и Душе. Насколько я понимаю, это история молодого английского художника, который становится жертвой убеждения в том, что его душа уже существовала в этом мире. Галлюцинация полностью овладевает им и настолько выбивает из колеи его жизнь, что он покидает Англию в поисках реликвии или свидетельства своего духовного “двойника”. Наконец, в картинной галерее за границей он сталкивается лицом к лицу с портретом, в котором ’он мгновенно узнает самого себя, такого, какой он есть сейчас, и каким он был во времена своего предшествующего существования. При расследовании выясняется, что это портрет выдающегося художника, умершего много веков назад, чьи работы долгое время были путеводным маяком молодого англичанина в области методов искусства. Пораженный сверх всякой меры необычным открытием совпадения, которое, если отбросить суеверия, вполне могло бы удивить самого несентиментального, он заболевает лихорадкой. На этом фрагмент заканчивается. Однажды поздно вечером, в августе 1881 года, Россетти дал мне полный отчет об оставшихся инцидентах, но я обнаружил, что не записываю на память то, что было сказано (у меня никогда не было привычки записывать его разговор или разговор любого другого человека), и мои воспоминания о том, что произошло, слишком неопределенны в некоторых существенных деталях, чтобы можно было без опаски пытаться завершить изложение истории. Я считаю этот фрагмент во всех отношениях прекраснее, чем Рука и душа, а отрывок, описывающий идентификацию художником собственной личности в портрете на стенах галереи, одним из самых лучших произведений живописного, страстного и драматического письма, когда-либо созданных Россетти. Однажды я случайно заметил кое-что из того, что он сказал о своем наслаждении реками утреннего воздуха весной, что было бы любопытно выяснить, сколько из тех, кто больше всего любит весну, родились в ней.
  * В период моего личного знакомства с творчеством Россетти
  привычки, он, конечно, никогда не наслаждался никакими “утренними реками"
  воздух” вообще, если только они не были такими, которые посетили его в
  затемненная спальня.
  Казалось, что можно назвать немало английских поэтов, живых и умерших. Это было бы исследование, как сказал бы Гамлет, такое, которое подошло бы женщине. На это Россетти ответил, что он родился 12 мая 1828 года; и вслед за этим он спросил дату моего собственного рождения.
  Любопытны сравнительные даты наших рождений.... Я сам
  родился 12 мая, через год (1828) после
  то, в котором умер Блейк.... Фактически, ты родился таким же, как
  Я бросил поэзию примерно в 25 лет, обнаружив, что это
  препятствовал привлечению внимания к тому, что составляло другую цель и
  средства к существованию в придачу, то есть живопись. С этой даты
  до того года, когда я опубликовал свои стихи, я писал чрезвычайно
  немного, — я мог бы почти ничего не сказать, кроме отремонтированного
  Дженни в 1858 или 59 году. К этому я снова добавил отрывок или
  два при публикации в 1870 году.
  Часто после смерти Россетти я размышлял о том факте, что в той продолжительной переписке между нами, которая предшествовала личной близости, он ни разу не сделал более одного мимолетного намека на ту негативную критику, которая в свое время так сильно омрачила и изменила его жизнь. Действительно, в разговоре он почти не касался этой наболевшей темы, но внимательному наблюдателю было достаточно очевидно, как по его молчанию, так и по его речи, что, хотя раны больше не бередили, они не зажили полностью. Я воспринимаю как свидетельство его желания избавиться от неприятных размышлений (по крайней мере, пока со здоровьем у него все было в порядке, ибо он слишком часто предавался меланхолическим воспоминаниям, когда здоровье было подорвано или неуверенно) тот факт, что в своей переписке со мной, как с молодым другом, который ничего не знал из первых рук о его более мрачной стороне, он постоянно с лучезарным удовлетворением и надеждой вспоминал дружеские слова, которые были сказаны о нем. И всякий раз, когда он обращал мое внимание на подобные благоприятные комментарии, он делал это без капли тщеславия и только с такой радостью, какую может испытывать тот, кто в глубине души знает, что у него есть принижающие, обнаруживая, что у него есть и горячие сторонники. В одном письме он говорит:
  Я должен сказать, что между появлением стихотворений и вашей лекцией в "Католическом мире Нью-Йорка" (кажется, в 1874 году) была опубликована одна статья на эту тему, действительно очень виртуозная, написанная какой-то очень ученой рукой (неизвестной мне). Я сохраняю эту статью и когда-нибудь пришлю ее вам для прочтения.
  Он прислал мне статью, и я нашел ее, как и он, среди лучших вещей, написанных на эту тему. Естественно, критика была наилучшей там, где рассматриваемый предмет в наибольшей степени затрагивал дух средневекового католицизма. Возможно, католицизм сам по себе по сути средневековый, и, возможно, человек не может быть тем, кем в статье Catholic World назвал Россетти, "сердцем и душой средневекового художника“, не разделяя сильного религиозного чувства, которое в первую очередь является католическим — настолько сильно религия и искусство средневековья были связаны друг с другом. Тем не менее, прочитав статью, я усомнился в одном из выводов автора, а именно в том, что Россетти унаследовал католическую преданность Мадонне. Мне показалось, что не только его Ave живет в атмосфере нежной и чувствительной преданности, но я совершенно упустил в нем, как и в других стихотворениях Россетти, ту старую, постоянную и незаменимую католическую ноту мистической Божественной любви, затерянной в любви к человечеству, которую, я полагаю, мистер Арнольд назвал бы антропоморфизмом. Годы спустя, когда я познакомился с Россетти лично, я понял, что автор статьи, о которой идет речь, не так уж плохо постарался добиться правды. Верно было то, что он унаследовал сильный религиозный дух — такой, который можно было назвать только католическим, — унаследовал, я говорю, потому что, хотя от своих ближайших родителей он, несомненно, не унаследовал никакой преданности Мадонне, его собственное подчинение религиозным влияниям было слишком неразумным и беспрекословным, чтобы быть чем-то иным, кроме интуиции. Несмотря на некоторый мирской склад ума и определенную проницательность в управлении более важными делами повседневной жизни, отношение Россетти к духовным вещам было прямо противоположным тому, что мы называем протестантским. В последние месяцы своей жизни, когда перспектива скорого и, возможно, внезапного ухода из мира запечатлела в его уме глубокое осознание своей религиозной позиции, он без колебаний поддался интуитивному влиянию, о котором я говорю; и столь далекий от того, чтобы быть затронутым бесконечными противоречиями, которые веками расстраивали и укрепляли вероучения, он, казалось, был от природы неспособен понять различия в верованиях и не желал зацикливаться на них ни на мгновение. Действительно, в последние дни своей жизни он постоянно внушал мне убеждение, что по своей религиозной природе он был средневековым монахом.
  Что касается статьи в католическом журнале, мне показалось, что по странной привычке цитировать Библию я понял, что она, должно быть, была написана священнослужителем. Замечание в нем о том, что старость обычно более снисходительна, чем средний возраст, к творчеству первой зрелости, и что, следовательно, Россетти был бы менее придирчивым судьей своих ранних усилий в более поздний период жизни, казалось, показывало, что сам писатель уже не был молодым человеком. Кроме того, мне показалось, что рецензент не был профессиональным критиком, поскольку в его работе было мало хорошо узнаваемых торговых марок, которыми неизменно маркируются статьи на литературном рынке. В качестве небольшой детали можно было заметить несколько неряшливое использование редакционной статьи мы, которая в конце отрывков иногда переходила на Я. [Когда я сказал об этом Россетти, он случайно вспомнил, что подобное смешение единственного и множественного числа местоимения производит поразительно наводящий на размышления эффект в совсем другом произведении, Макбете, где царственное мы во многих местах подставляет подножку виновному я.] Россетти написал:
  Я рад, что вам понравилась статья в "Католическом мире", которую я, безусловно, считаю редкой по литературному качеству. Я не имею ни малейшего представления, кто этот автор, но теперь сожалею, что не написал ему под прикрытием редактора, когда получил это письмо. Я отправил "Данте и круг", но не знаю, получали ли его когда-нибудь или рецензировали. Поскольку у вас есть тома, выходящие раз вдве недели, загляните в мое небольшое стихотворение под названием "Пределы облаков", которое, я полагаю, на несколько месяцев позже, чем рассказ. Это одно из моих любимых занятий среди моих собственных.
  Я заметил в этот ранний период, так же как и позже, что в глазах Россетти благоприятная рецензия всегда повышала ценность, если писатель был ему незнаком; и я постоянно возражал, что знание друга о чьем-либо творчестве и симпатия к нему сами по себе не должны быть менее восхитительными, чем у незнакомца, хотя и менее удивительными, хотя в то же время дань уважения, которая истинна по отношению к чьему-либо искусству без привлечения вспомогательных средств для его формирования, должна быть одновременно наиболее удовлетворяющей гарантией чистоты, силы и завершенности самого искусства, а также безопасной и надежной работы. непреходящее качество признательности. Это правда, что друзья, которые привыкли к нашему образу мыслей и манере выражения, иногда улавливают наш смысл до того, как мы его выразили, нередко до того, как наша мысль достигла той стадии, на которой она становится понятной незнакомцу, слово, взгляд или жест передадут ее другу совершенно и полно. И то, что происходит между умами, которые существуют в более или менее тесном общении, происходит в большей степени внутри индивидуального ума, где метафизические эквиваленты слова или взгляда отвечают полуреализованной концепции и получают на нее ответ. Следовательно, часто случается, что даже там, где наше прикосновение кажется нам самим тонким и точным, ум, не посвященный в выбранный нами самими метод сокращения, обнаруживает лишь непроницаемую темноту. Именно тогда, в только что указанном предварительном состоянии ума, проникает дух искусства и позволяет человеку так облечь свою мысль в ясные слова и подходящие образы, что незнакомые люди, увидев ее, могут понять, что это такое и как он к этому пришел. Следовательно, хотя похвала друзей не должна быть менее приятной, чем похвала незнакомых людей, в последней есть дополнительный элемент удивления и удовлетворения, которого первая принести не может. Россетти, конечно, никогда не переоценивал аплодисменты своего ближайшего окружения, но все же никто так остро не осознавал ценность хорошего мнения одного или двух своих ближайших друзей. Возвращаясь к переписке, он говорит:
  В том, что я написал о критике моих стихов, я имел в виду
  выражаю особое удовлетворение от тех, кто написал
  незнакомы сами с собой и все же демонстрируют полное знание
  тему и полное сочувствие ей. Такими были Форманы на
  время, американское с тех пор (и далеко не единственное в Америке,
  но этот лучший) и в последнее время ваш собственный. Другие известные и
  неизвестные критики , конечно, писали о книге, когда она
  появились, одни очень благоприятно, а другие вполне
  достаточно оскорбительно.
  Что касается "Облачных границ", я сказал Россетти, что считаю ее с философской точки зрения самым мощным из его произведений и интересной, поскольку (в отличие от основной массы его работ) она больше соответствует духу музыки, чем живописи.
  Кстати, вы правы насчет Облачных Границ, которые is
  мое самое лучшее — единственное, что меня по глупости отправили в
  журнал, никакого уведомления о том, что из этого вышло.
  Россетти не всегда был открыт для предложений относительно необходимости прояснения непонятных фраз в своих стихах, но в одном или двух случаях, когда я набрался смелости намекнуть на изменения, я застал его в весьма сговорчивом настроении. Я привлек его внимание к тому, что, по моему мнению, могло оказаться всего лишь печатным листком в его стихотворении (моем самом любимом), озаглавленном "Портрет". Вторая строфа гласила:
  И все же это, самый совершенный приз любви,
  Остается; что сохранить в скорбном обличье
  Советуется только с моей душой, —
  Сохрани то, что является тайным и неизвестным,
  Под землей, над небом.
  Слова “пока” и “сохранить” показались мне (и еще одному другу) несколько озадачивающими, и я спросил, имелось ли в виду “но” в смысле только. Он написал:
  Это ваше очень справедливое замечание по поводу отрывка из
  Портретещеначат. Я хотел сделать пока тольковывод, но
  это, конечно, усечено. Я изменю строку на
  
  Но только это, из всей награды любви,
  Останки и т.д.
  
  Но это снова было бы сомнительно, хотя и объяснимо. Спасибо за
  подсказка.... Я буду вам очень признателен за любые подобные намеки
      вербального характера.
  ГЛАВА V.
  Письма, напечатанные в предыдущей главе, ценны тем, что из первых рук решают все вопросы хронологии стихотворений сборника Россетти 1870 года. Стихотворения, вошедшие в сборник за 1881 год (за исключением Роуз Мэри и некоторых сонетов), возникли под его рукой в период моего знакомства с ним, и их происхождение я в свое время опишу. Две предыдущие главы были по большей части посвящены таким письмам (и тем пояснительным материалам, которые должны сопровождать их), которые касаются, возможно, главным образом поэта и его корреспондента; но я поместил в две последующие главы большое количество в высшей степени интересных писем на темы, представляющие общий литературный интерес (охватывающие наиболее полное из опубликованных критических мнений Россетти), а для более продвинутого раздела работы приберег ряд дополнительных писем о сонетной литературе, возникших в результате обсуждения антологии, составлением которой я в то время занимался.
  Было вполне естественно, что Колридж оказался одной из первых тем, обсуждаемых Россетти, который им очень восхищался, и когда выяснилось, что Колридж, возможно, был моим главным кумиром, и что еще ребенком я внимательно изучал и переиздавал не только его поэзию, но даже его мистическую философию (неосязаемую или неясную даже для его более зрелых и просвещенных, если не более рьяных, поклонников), желание писать о нем стало большим с обеих сторон. “Вы никогда не сможете сказать мне слишком много о Кольридж, “ писал Россетти, - потому что я поклоняюсь ему на грани идолопоклонства, и я вижу, что вы его хорошо знаете”. По этому поводу одним из моих первых замечаний было то, что в высших описательных стихах Кольриджа многое эквивалентно пейзажному искусству Тернера. Критическая параллель, которую Россетти горячо одобрил, добавив, однако, что Кольридж в своих лучших проявлениях как живописец был одухотворенным Токарем. Он привел свой пример,
  Мы прислушались и искоса посмотрели вверх,
  Движущаяся луна поднималась по небу
  И нигде не пребывал,
  Она тихо поднималась наверх,
  И одна — две звезды рядом ...
  Зачарованная вода всегда обжигала
  Неподвижный и ужасный красный цвет.
  Я заметил, что Шелли обладал такой же способностью пропитывать пейзаж духовным чувством, и Россетти с готовностью согласился с этим; но когда я продолжил говорить, что Вордсворт иногда, хотя и редко, проявлял силу, сродни ей, я обнаружил, что он реагирует менее тепло. “Я завидую Вордсворту за каждый полученный им голос”, - часто говорил мне Россетти, как в письменной форме, так и впоследствии в разговоре. “Три величайших английских писателя, - иногда добавлял он, “ это Шекспир, Кольридж и Шелли”. Я слышал, как он назвал четвертое имя, Блейк.
  * Часто рассказывают историю о том, как, увидев двух верблюдов,
  гуляем вместе по Зоологическому саду, шагаем в ногу
  неуклюже шагая и беседуя друг с другом, Россетти
  воскликнул: “Вот Вордсворт и Раскин виртуозно снимают
  прогулка!”
  Он думал, что Вордсворт был слишком Верховным Жрецом Природы, чтобы быть ее любовником: слишком озабочен тем, чтобы преобразовать в поэзию свою пантеохристианскую философию относительно Природы, упасть на колени в простой любви к ней и поблагодарить Бога за то, что она прекрасна. Трудно было встать на сторону Россетти в его взгляде на Вордсворта, отчасти потому, что боялись, что он не проявит терпения, необходимого для полной оценки этого поэта, и, следовательно, будет склонен судить о нем по беглым строчкам, прочитанным наугад. В рассматриваемой связи я привел в пример строки (которыми так восхищался Кольридж), начинающиеся
  Соси, малышка, О, соси еще раз!
  Это охлаждает мою кровь, это охлаждает мой мозг,
  и окончание —
  Ветерок, который я вижу, колышется в ветвях деревьев,
  Это остудит мою малышку и меня.
  Но Россетти не хотел видеть, что это последнее двустишие обозначало точку художественного видения, на которой поэт природы отождествлял себя с ней, отбрасывая или заменяя все приличия простой речи. Для него идеализм Вордсворта (у которого, безусловно, была немецкая уловка держаться поближе к земле) означал только то, что мы поняли, что покинутая женщина, устами которой произносятся эти слова (в "Страданиях Маргарет" — из — - - ), видела, как ветерок колышет дерево вдалеке. И такое отношение к Вордсворту Россетти сохранял до конца. Я помню, что где-то в марте того года, когда он умер, мистер Теодор Уоттс, который наносил один из своих многочисленных визитов, чтобы навестить его во время последней болезни на берегу моря, коснулся в разговоре силы стиля Вордсворта в его высоком ключе и привел в пример благородный отрывок из Оды долгу, который гласит:
  Суровый Законодатель! и все же ты носишь
  Самая благосклонная милость Божества;
  И не знаем мы ничего более справедливого
  Как и улыбка на твоем лице;
  Цветы смеются перед тобой на своих клумбах;
  И благоухание в ногах твоих ступает;
  Ты оберегаешь звезды от зла;
  И самые древние небеса, благодаря Тебе, являются
  свежий и крепкий.
  Мистер Уоттс с энтузиазмом говорил о силе и простоте, звучности и величавом шествии этих строк; и причислил их, я думаю, к самым благородным стихам, когда-либо написанным, за все высочайшее качество стиля.
  Но Россетти был непреклонен, и хотя он признал красоту этого отрывка и беззлобно отдал должное другому отрывку, который я привел в пример, —
  О радость , что в наших углях ...
  он не допустил бы, чтобы Вордсворт когда-либо овладел великим стилем или чтобы (несмотря на Оду о бессмертии и сонет о Туссене Лувертюре, которые он поставил во главу угла творчества поэта) жизненный лирический импульс когда-либо полностью проявился в его музе. Он сказал:
  Что касается Вордсворта, то никто не относится к великой Оде с большим уважением, чем он сам
  особое и неповторимое почтение, чем я, как вещь абсолютно
  единственный в своем роде среди всех величайших вещей. Я не могу сказать
  что-нибудь еще из его вещей, с чем я когда-либо была
  знакомо (а я страдаю от долгого неиспользования всего знакомого
  с ним), кажется, вообще на одном уровне с этим.
  При всем моем смирении я рассматриваю его пренебрежительное мнение вовсе не как ценный пример литературного суждения, а как указание на явное радикальное различие поэтических пристрастий двух поэтов, которое, должно быть, точно так же заставило бы Вордсворта противостоять Россетти, появись он перед ним. Я еще больше утвердился в этом мнении из того обстоятельства, что Россетти на протяжении всего периода моего знакомства с ним всегда казался мне странным и, если мне будет позволено сказать это без обиды, странно подверженным влиянию мистера Уоттса в его критических оценках, и что приведенный случай был, пожалуй, единственным, когда я знал, что он воспротивился мнению мистера Уоттса по вопросу поэтической критики, который он считал почти окончательным, о чем свидетельствуют его письма ко мне, напечатанные в главе VIII. из этого тома будет видно. У меня был поразительный пример этого и подлинной скромности человека, о котором я слышал и до сих пор слышу, как о самом высокомерном гениальном человеке своего времени, в один из первых раз, когда я увидел его. Он прочел мне дополнительную строфу к прекрасному стихотворению "Границы облаков": когда он читал его, я подумал, что оно очень красивое, и, очевидно, ему самому оно очень понравилось. Но он удивил меня, сказав, что ему не следует это печатать. На мой вопрос почему, он ответил:
  “Уоттс, хотя и признает его красоту, считает, что стихотворение было бы лучше без него”.
  - Ну, но тебе самому это нравится, - сказал я.
  “Да, - ответил он, - но в вопросе о выгоде или убытке для стихотворения я чувствую, что Уоттс, должно быть, прав”.
  И стихотворение появилось в Балладах и сонетах без рассматриваемой строфы. То же самое произошло и в отношении исключения сонета “Брачный сон” из нового издания "Стихотворений" в 1881 г. Мистер Уоттс придерживался мнения (поначалу к большому неудовольствию Россетти), что этот сонет, каким бы совершенным по структуре и прекрасным с художественной точки зрения он ни был, "неуместен и совершенно неуместен в группе сонетов, столь исключительно духовных, как "Дом жизни", и Россетти уступил: но по поводу Вордсворта в его отношениях с Кольриджем Китс высказал мнение, что этот сонет, каким бы совершенным он ни был". , а Шелли, он был совершенно непреклонен до последнего.
  В письме, посвященном другим вопросам, Россетти спросил меня, считаю ли я, что “Кристабель” действительно существовало как средневековое имя или существовало вообще раньше Кольриджа. Я ответил, что не встречал его раньше даты написания стихотворения. Я подумал, что внучка Кольриджа, должно быть, была первым человеком, носившим это имя. Другие имена в стихотворении, по-видимому, принадлежат к другому семейству имен — имен с другим происхождением и диапазоном выражения, - Леолин, Жеральдина, Роланд и, прежде всего, Брейси. Мне казалось весьма вероятным, что Кольридж изобрел это название, но весьма вероятно, что он привез его в Англию из Германии, где вместе с Вордсвортом посетил Клопштока в 1798 году, примерно в период действия первой части поэмы. У немцев есть имена с родственной этимологией, и, даже если мое предположение окажется далеким от истины, все равно может оказаться фактом, что это название имело немецкое происхождение. Еще одно предположение, которое показалось мне разумным, заключалось в том, что Кольридж вывел название из эпизодов, описанных во вступительных отрывках стихотворения. Прекрасная вещь, не столько из-за ее красоты, сколько из-за ее внушительности, в точности соответствовала его цели. Россетти ответил:
  Возвращаясь к теме моего письма, я подхожу к вопросу о
  имя Кристабель, а именно: — относительно того, можно ли его найти
  раньше, чем Кольридж. Теперь я заново осознал, что я
  давно знал, а именно: — что в сильно искаженной балладе о
  Сэр Каулин, в РеликвияхПерси есть Девушка
  Кристабель, но как и каждая строфа, в которой появляется ее имя
  я подозреваю, что это, безусловно, работа самого Перси
  быть изобретателем названия, что, несомненно, очень важно
  лучшее изобретение, чем любая из этих строф; и из этого
  убогий источник Кольриджа , вероятно , обогатил сферу
  символическая номенклатура. Однако подлинный источник может оказаться
  вверх, но это имя не кажется мне настоящим. Что касается
  немецкого происхождения, я не знаю этого языка, но не стал бы
  второй слог там с ударением? Это, кажется,
  сделайте название бесформенным и неправдоподобным.
  Я упомянул идею, которая когда-то деспотически владела мной. Именно об этом говорит Кольридж
  Ее шелковый халат и внутренний жилет
  Вскочила на ноги и оказалась на виду
  Смотри! ее грудь и половина бока —
  Зрелище, о котором можно мечтать и не рассказывать...
  Защитите леди Кристабель!
  он имел в виду, в конечном счете, показать глаза на груди ведьмы. Мне показалось, что если поэт развил эту идею во второй части или в своем так и не завершенном продолжении, он, должно быть, наэлектризовал своих читателей. Первая часть поэмы, конечно, неизмеримо превосходит по колдовству вторую, несмотря на две замечательные вещи в последней — отрывок о разрыве ранней дружбы и заключение; хотя ловкость рук (не говоря уже о сущностном духе колдовства), которая повсюду присутствует в первой части и нигде не доминирует во второй, немало проявляется в чудесном отрывке, в котором Жеральдина околдовывает Кристабель. Касаясь шутливого намека Россетти на необходимость, которая лежала на мне, поразить мир продолжением стихотворения, основанного на строках моей гипотезы, я спросил его, знает ли он, что продолжение действительно было опубликовано в собственной газете Кольриджа, "Морнинг пост". Она появилась около 1820 года и, конечно, была сатирической, отражая многие особенности стихосложения, если не больше. Учитывая игривую любовь Кольриджа анонимно высмеивать самого себя, продолжение может быть даже его собственным. Россетти сказал:
  Я не понимаю твоего раннего представления о глазах на груди
  о Жеральдине. Ее описывают как “ту старую грудь”, “ту
  холодная грудь”, которая, кажется, показывает, что ее увядший характер
  в сочетании с молодостью Джеральдины это было то, что потрясло и
  предупредил Кристабель. В первом издании говорится —
  
  Зрелище, о котором можно только мечтать, а не рассказывать: —
  И она будет спать с Кристабель!
  
  Я осмелюсь сказать, что Кольридж изменил это, потому что возникла идея,
  который, как я действительно слышал, назывался книгой Кольриджа
  истинное намерение члена современных кругов (П. Г.
  Патмор, отец Ковентри П., который передал отчет
  я) — а именно, что Жеральдин должна была стать мужчиной!! Я
  считаю сам, что вывод, данный Гиллманом из
  Рассказ Кольриджа ему достаточно верен, только не
  живописно сформулировано. Это не кажется плохим выводом
  любыми средствами, хотя для их приготовления потребовалась бы тонкая обработка
  кажется, действительно хорошая. Конечно, первая часть такая
  неизмеримо больше секунды, когда чувствуешь себя Счастливым. Ягненок
  вид был правильным, и на этом от него следовало отказаться
  точка зрения. Отрывок о разлученной дружбе - один из
  шедевры языка, но, без сомнения, написано было вполне
  отдельно, а затем вставлена в Christabel. Две линии
  рассказы о Роланде и сэре Леолине - это просто вторжение и
  возмущение. Не могу сказать, что мне так уж нравится заключение
  так же, как и это. Это намекает на бесконечную красоту, но каким-то образом
  остается своего рода паутиной. Концепция и отчасти
  исполнение отрывка, в котором Кристабель повторяет через
  очарование змеиный взгляд Жеральдины великолепен;
  но это единственный хороший повествовательный отрывок во второй части.
  отдых, похоже, достиг фатальной легкости позвякивания, в
  по пятам за которым следовал Скотт.
  Я полагаю, существует множество продолжений Кристабель. Таппер сделал одно! Я сам видел продолжение в детстве, задолго до того, как увидел оригинал, и долгие годы с нетерпением ждал его появления. Вся наша семья была итальянской, а не английской, и только позже, когда я пошел в школу, я начал рыться на книжных прилавках. Продолжение, о котором идет речь, было написано некой Элизой Стюарт и появилось в недолговечном ежемесячнике под названием Журнал Смолвуда, в который мой отец внес несколько итальянских стихов, и так оно попало в дом. Тогда я подумал, что продолжение вдохновенное, и, возможно, так оно и было. Я думаю, это было до 1840 года.
  На днях я увидел в каталоге книготорговца "Кристабесс" С. Т. Коулбритча, переведенную с "Собачьей собаки" сэра Уксусного Спонжа (1816). Это похоже на пародию, а не на продолжение, в тот самый год, когда стихотворение впервые появилось! Я не думал, что оно стоит двух шиллингов, какой была цена.... Вы видели продолжение "Кристабель в Европейском журнале? конечно, это могло принадлежать Кольриджу, если судить по дате написания оригинала; но, конечно, это был не он.
  Я полагаю, что “Сэр Уксусная губка”, который перевел “Кристабесс с Доггерела”, должен принадлежать к семейству Губок, описанных самим Кольриджем, которые выделяют жидкость, которую они поглощают, гораздо грязнее, чем впитывают ее. Я считал весьма вероятным, что эпиграмма Кольриджа на этот счет могла быть спровоцирована упомянутым пасквилем, и Россетти также считал это вероятным. Сразу после знакомства с уже упомянутым продолжением "Кристабель" я наткнулся на огромное количество таких продолжений, а также сатир, пародий, обзоров и т.д. В старых выпусках Blackwood, The Quarterly и The Examiner. Они показались мне, по большей части, некачественными — наивысший уровень комичности, которого они достигли, касался подзатыльников Кубла хану:
  Я пишу стихи получше
  Во сне лучше, чем наяву.
  Я уверен или мне кажется?
  Похожи ли мои глаза на глаза Лессинга?
  Ожидалось, что это последнее элегантное двустишие послужит язвительной сатирой на письмо из Литературной биографии, в котором Кольридж говорит, что видел у Клопштока портрет Лессинга, глаза которого казались удивительно похожими на его собственные. Прошло то время, когда такой полет эгоизма со стороны Кольриджа казался непростительным проступком, и, на наш более современный взгляд, вряд ли представляется необходимым обвинять автора "Кристабель" в желании блистать славой, отраженной случайным личным сходством с автором "Лаокоона". Достаточно любопытно, что я нашел доказательства патморовской версии намерений Кольриджа относительно окончательного раскрытия пола Жеральдин в рецензии в Examiner. Автором, возможно, был Хэзлитт, но более вероятно, что сам редактор, но будь то Хэзлитт или Хант, он, должно быть, принадлежал к кругу, который собрался в Хайгейте, и, следовательно, был знаком с самыми ранними формами стихотворения. Рецензия неблагоприятная, и в ней Кольриджу говорят, что он - собака на сене в литературе, и что его стихотворение является доказательством того факта, что он может писать бессмысленные стихи лучше, чем кто-либо в Англии. Писателя особенно возмущает то, что он считает умышленной неопределенностью автора, и в доказательство обвинения в желании не посвящать общественность в тайну стихотворения и в сознательном стремлении мистифицировать читателя он намеренно обвиняет Кольриджа в том, что он опустил одну строку стихотворения в том виде, в каком оно было написано, которая, будь она напечатана, убедительно доказала бы, что Жеральдин соблазнил Кристабель после того, как напился с ней, — поскольку такое продолжение подразумевается, если не заявлено открыто. Я рассказал Россетти об этой жестокой критике, и он ответил:
  Что касается отрывка из "Кристабель", я не уверен, что мы вполне
  понимаем друг друга. То, что я услышал от патморов (a
  полная ошибка, я уверен), заключалась в том, что Кольридж имел в виду
  Жеральдин должен доказать, что он мужчина, стремящийся соблазнить
  Кристабель и, предположительно, ее воздействие. Что я предположил (если
  итак) заключалось в том, что Кольридж намеревался использовать строчку, как в первой
  прим.ред.: “И она будет спать с Кристабель!” в качестве предисловия
  слишком близко к тому, что он имел в виду, чтобы пока сдерживаться.
  Но все это было выдумкой.
  Что, безусловно, не является вымыслом, так это то, что идея, подобная той, на которую ссылался Патмор-старший, действительно существовала в умах так называемых друзей Кольриджа, которые после чрезмерных похвал стихотворению, пока оно было в рукописи, злоупотребляли им сверх всякой меры, когда оно было напечатано. Я твердо убежден, что критикаExaminernot внезапное появление идеи после написания первой части, было причиной того, что Кольридж принял исправление, о котором упоминает Россетти.,,,
  Россетти привлек мое внимание к письму Лэмба, по поводу которого он высказал немало интересных догадок:
  Есть (приведенное у Коттла) невероятно саркастичное,
  раздражающее и восхитительное письмо Лэмба Кольриджу,
  относительно которых я так и не смог узнать, как, черт возьми, их
  дружба восстановилась после этого. Коттл говорит, что единственная причина, по которой он
  можно было бы когда-нибудь проследить, ибо то, что было написано, заключалось в трех
  пародированные сонеты (один из них - " Дом, который построил Джек ")
  который Кольридж опубликовал в виде пародии в совместном томе
  вывели его самого, Лэмба и Ллойда. Все это было
  всегда было загадкой для меня. Но я думал, что отрывок
  о разделении между друзьями , возможно , написал
  Кольриджу по этому поводу. Достаточно любопытно (если это так), что Лэмб,
  который , как говорят , сильно возражал против идеи второго
  часть Кристабельподумала (увидев это), что
  ошибка была исправлена именно этим отрывком. Он мог have
  проследил его значение, хотя, конечно, одна только его красота была
  достаточно, чтобы заставить его так сказать.
  Три сатирических сонета, на которые ссылается Россетти, появляются не только у Коттла, но и в примечании к Литературной биографии Впервые они были опубликованы под вымышленным названием в ежемесячном журнале Их следует понимать как почти полностью сатирические, отражающие три различных аспекта собственной манеры Кольриджа, поскольку даже сонет, в котором встречаются слова
  Ева погружается в печаль ночи, {*}
  имеет аналог в " Песнях пикси" —
  Отсюда! ты, задержавшийся, свет!
  Ева погружается в печаль ночи,
  и почти все высмеиваемые фразы заимствованы из стихов самого Кольриджа, а не из стихов Лэмба или Ллойда. Тем не менее Коттл, несомненно, был прав относительно того факта, что Лэмб обиделся на поведение Кольриджа по этому поводу, и Россетти почти наверняка приложил руку к правде, когда приписал последовавшему за этим разрыву пассаж о разорванной дружбе. Сонет "О доме, который построил Джек" - лучшая из трех сатир.
  * Так в “Литературной биографии" Коттла: "Ева темнеет
  в ночь”.
  Действительно, фигура, используемая в нем как дополнение к “тайным чарам”, прекрасно высмеивает стиль письма, характеризующийся раздутой мыслью и образностью. Можно усомниться, существует ли что-нибудь более комичное, но каждый из сопутствующих сонетов по-своему хорош. Эгоизм, который был постоянным упреком, выдвигаемым эдинбургскими критиками и ”поэтами-кокни" в адрес поэтов Озерной школы, великолепно отражен в первом сонете; низкая и ползучая подлость, или, скажем, простодушие, контрастирующее с простотой мысли и выражения, которое прокрадывалось в творчество Вордсворта в тот период, столь же искусно высмеивается во втором сонете. Воспроизводя сонеты, Кольридж утверждает, что в них есть только сатирические типы. Что касается письма Лэмба, то, действительно, трудно осознать тот факт, что “мягкосердечный Чарльз”, как назвал его сам Кольридж, мог написать раздражающее письмо “вдохновенному мальчику-благотворителю”, к которому в ранний период и снова в конце он испытывал столь глубокое почтение. Каждое слово - это оскорбление, и каждый слог, должно быть, ужасно поразил Кольриджа. Я обратил внимание Россетти на удивительное обстоятельство: в письме, написанном сразу после даты того, о котором идет речь, Лойд сообщает Коттлу, что никогда раньше не видел Лэмба (который в данный момент гостит у него) таким счастливым, как именно тогда! Однако едва ли может быть сомнение в том, что гипотеза Россетти относительно происхождения большого отрывка из второй части "Кристабель" справедлива. Коснувшись этого отрывка, я привлек его внимание к несовершенству, которое я, должно быть, заметил или думал, что заметил задолго до этого, — несовершенству мастерства, которое отчасти лишило меня абсолютного наслаждения его многочисленными красотами. Отрывок заканчивается —
  Они расстались, чтобы больше никогда не встретиться!
  Но ни один из них так и не нашел другого
  Чтобы освободить пустое сердце от боли —
  Они стояли в стороне, шрамы остались,
  Как расколотые на части утесы;
  Теперь между ними течет унылое море,
  Но ни жары, ни мороза, ни грома,
  Полностью покончу с этим, я надеюсь,
  Следы того, что когда-то было.
  Нет нужды говорить, что это почти во всех отношениях тонко прочувствовано, но слова, выделенные курсивом, по-видимому, демонстрируют некоторую недостаточность поэтического видения. Во-первых, ничто, кроме землетрясения, не могло бы (говоря в пределах человеческого опыта) объединить две стороны ущелья; и хотя мороз мог бы временно объединить их, жара и гром, должно быть, бессильны создать или уничтожить следы, которые показывают, что утесы когда-то были единым целым и были жестоко разорваны на части. Далее, жара (предполагая, что мороз является корневым понятием), очевидно, использовалась просто как уравновешивающая фраза, а гром просто как неизбежная рифма к разлуке. Я не видел, чтобы на этот вопрос ссылались, хотя, возможно, о нем упоминали, и это, конечно, не настолько важно, чтобы делать какие-либо серьезные выводы из удовольствия, доставляемого отрывком, который в других отношениях настолько богат красотой, что может выдержать столь скромное недооценку. Россетти ответил:
  Ваши критические замечания по поводу “дружбы” Кольриджа
  отрывки слишком справедливы и, я полагаю, довольно новы. Но я
  хотелось бы подумать, что это “слишком хорошо обдумывать”. Я
  определенно готов нести позор из-за того, что никогда им не был
  поражен тем, что, тем не менее, достаточно очевидно. {*}... Баранина
  письмо - это дразнилка. Три сонета в Ежемесячнике
      Журнал был подписан “Неемия Хиггинботам” и содержал
  предназначен для добродушного подшучивания над совместным выпуском. выпущен
  Кольридж, Лэмб и Ллойд, сам К., разумеется,
  наиболее явно высмеянный. Мне кажется, вы действительно попали
  отметка в отношении эпиграммы Кольриджа и сэра Уксуса
  Губка. В конце концов, он мог стоить и два шиллинга ....
  Я также помню, что отметил утверждение Ллойда о Лэмбе
  исключительное счастье сразу после этого письма. Это
  загадочное дело. Однако Си и Лэмб справились с этим (для меня
  конечно, верю, что они были друзьями позже в жизни) никто
  кажется, записал. Второй том. Коттла, после
  колоритность первого очень разочаровывает.
  
  * В примечании к этому отрывку каноник Диксон пишет: Что такое
  подразумевается, что в утесах, настоящих утесах, действие этих
  агенты, такие как жара, холод, даже гром, могут оказывать уничтожающее воздействие
  сила; но в разрыве дружбы нет ничего
  (жар природы, мороз времени, гром несчастного случая или
  сюрприз), который может полностью возыметь аналогичный эффект.
  Однажды Россетти написал, что написал сонет о Кольридже, и мне было любопытно узнать, какую ноту он затронул, обращаясь к столь сложной теме. Лейтмотив гения или характера человека должен быть раскрыт в поэтическом обращении к нему, точно так же, как выразительная индивидуальность черт человека (освобожденных от изменяющего или подчеркивающего воздействия преходящей моды на одежду) должна быть воспроизведена в его портрете; но у ума Кольриджа было так много сторон, а в его характере были такие разнообразные аспекты — от острой и прекрасной чувствительности ко всем формам страдания, до почти полного пренебрежения требованиями домашнего долга, — что казалось трудным придумать, какого рода идея, соответствующая единству сонета и его простоте схемы, была воплощена в его творчестве. вызвал бы картину всего человека целиком. Вопреки здравому смыслу, мы должны обожать этого человека, но намекать на то, что личный характер Кольриджа был чем-то меньшим, чем незапятнанная чистота, и, конечно, лица, в первую очередь виновные в предполагаемом пренебрежении, Саути и его собственная семья, никогда не присоединялись к критике, обычно выдвигаемой против него: но каким бы ни было личное эго Кольриджа, его творческое эго, несомненно, не было единым по характеру или цели. В конце жизни он совершил несколько благородных поступков (например, отрывок о “Юности и возрасте” и отрывок о “Работе без надежды”), но его поэтический гений, казалось, покинул его, когда Кант завладел им, как гигантской ветряной мельницей, с которой нужно бороться, и сейчас трудно сказать, что было в нем глубже: поэзия, которой он посвятил самые солнечные годы своей юности, или философия, изложение которой, как он твердо верил, будет главным делом его дальнейшей жизни. При любом обсуждении относительных притязаний этих двоих на благодарность последующих веков я обнаруживал, что Россетти откровенно принимал одну сторону и постоянно говорил, что несколько неравнозначных стихотворений, оставленных нам Кольриджем, были наследием более стимулирующим, утешающим и долговечным, чем могла бы быть его философия, даже если бы он довел до совершенства свою попытку примирить все знания и откровения, и если бы, доведенное до совершенства, все усилие не оказалось бы работой сверхурочной. Я сомневаюсь, что Россетти вполне понимал, что подразумевалось под “системой” Кольриджа, как ее так часто называли, и я знаю, что никакие хвалебные речи не могли побудить его даже взглянуть на Литературную биографию, хотя однажды он слушал, пока я читал главу из нее. Он, безусловно, не питал особой любви к немецким элементам в более поздней интеллектуальной жизни Кольриджа, и поэтому неудивительно, что в своем сонете он выбрал для трактовки более поэтическую сторону гения Кольриджа. Тем не менее, я думаю, остается открытым вопрос, на философию ли автора "Древнего морехода" оказала большее влияние его поэзия или на его поэзию - его философия; ибо философия всегда окрашена мистицизмом его поэзии, а его поэзия всегда пронизана склонностью, которая впоследствии становится первостепенной, копаться под поверхностью в поисках проблем жизни и характера и “намеков на последнюю тайну существования”. Я слышал, как Россетти говорил, что больше всего в Кольриджем выделялись его удивительное интуитивное знание и любовь к морю, чьи волнистые перекаты, разбиения и шипение, казалось, отражались в самом механизме его стиха. Россетти подумал, что сон тоже выдал Кольриджу ее самые сокровенные тайны; и, возможно, отчасти из-за его собственного печального опыта с ужасным проклятием бессонницы, а также из-за острой восприимчивости к поэтической красоте слезы так часто наполняли его глаза, а рыдания подступали к горлу, когда он декламировал строки, начинающиеся с
  О сон! это нежная вещь —
  подтверждая, тем временем, что ничего более простого и трогательного на эту тему никогда не было написано. Что касается сонета, он писал:
  О Кольридж (которого я рассматриваю только как поэта, другого его
  аспекты, являющиеся, по моему мнению, всего лишь призраками) Я представляю себе
  главное в его творчестве - это человеческая любовь и
  главный момент в его карьере, печальный факт того, как мало
  часть из них была посвящена этой работе. Это замечания, сделанные в
  мой сонет, и последний, таков, что я (увы!) могу ему посочувствовать
  с, хотя что помешало мне побольше поэзии
  (горы этого я не хочу нагромождать) в основном было
  необходимость существования. Я скопирую сонет напротив
  пейдж, только я бы предпочел, чтобы ты держал это при себе. Пять лет
  из хорошей поэзии слишком длинная привязь, чтобы отдать ее Музе, я
  знаю.
  
  Его Душа устремилась дальше (как из глухой домашней рощи
  Певец-отец выполняет часовой квест)
  Чтобы накормить свою душу-выводок, алчущий в гнезде;
  Но его теплое Сердце, птица-мать над головой
  Их неоперившееся потомство все еще парит
  С шатровой крышей из крыльев и кормящей грудью
  Пока Душа кормила выводок душ. Обильно благословенный
  С Небес их произрастали те, чьей пищей была Человеческая Любовь.
  
  Тет-а-а! Как озера в пустыне, в которых сияют звезды
  Однажды в долгих лигах — даже в такие редкие-урванные часы
  Какая усиливающаяся боль оставила его самые могущественные силы: —
  Небеса, потерянные из-за тюремных решеток, опутанных пауками!
  Спасено пять лет из семидесяти! но небеса зажигаются
  Владей ими, как маяком для наших веков.
  В качестве второстепенного момента я обратил внимание Россетти на тот факт, что Кольридж прожил едва ли больше шестидесяти и что его поэтическая карьера на самом деле длилась добрых шесть лет; и поэтому тринадцатая строка была исправлена на
  Спасено шесть лет из шестидесяти.
  Я сомневался, что “усиливающуюся боль” можно отнести ко всему бремени конституционных проволочек Кольриджа, и на это возражение Россетти ответил:
  Строкой одиннадцатой в моем первом прочтении было “углубление лени”, но
  это казалось жестоким — и, черт возьми, все это! слишком похоже на дух
  из Банко!
  Однако до Кольриджа по теплоте восхищения, а также по степени влияния Китс был любимцем Россетти среди современных английских поэтов. Нашему другу никогда не надоедало писать или говорить о Китсе, и он никогда не уставал от общества любого человека, который мог зародить свежую мысль о нем. Но его восхищение было сильным и мужественным, не имеющим ничего общего с женственной чрезмерной нежностью, которую в последнее время так часто высмеивали. Его письма, которые сейчас будут процитированы, сами за себя скажут о качествах Китса, на которых основывалась оценка Россетти его: но я могу сказать в общих чертах, что не столько богатство выражения в авторе "Эндимиона", которое привлекло автора "Розы Марии", сколько совершенное владение сверхъестественным, которое видно в "Прекрасной даме без милосердия" и во фрагменте "Кануна дня Святого Марка". На момент нашей переписки я работал над эссе о Китсе, и по поводу этого Россеттинаписал:
  Я с удовольствием прочитаю вашу статью о Китсе, когда
  готов. Среди всех своих современников он был тем, кто основал
  их имена, единственные истинные наследники Шекспира. Еще один
  (тогда еще не установленный, но с тех пор частично возрожденный) был Чарльз
  Уэллс. Вы когда-нибудь читали его великолепную драматическую поэму Джозеф
      а его Братья?
  В этой связи, поскольку лучшей возможности может и не представиться, я пользуюсь случаем, чтобы вкратце рассказать историю возрождения Уэллса. Факты, о которых пойдет речь, были сообщены мне Россетти в разговоре спустя годы после даты письма, в котором был сделан этот первый намек на эту тему. Мальчиком главным удовольствием Россетти было рыться в старых книжных киосках и каталогах Британского музея в поисках забытых произведений на закоулках английской поэзии. В этом стремлении он познакомился почти со всеми любопытными произведениями современной поэтической литературы, и многие из них были забавными историями, которые он рассказывал в то время и в последующей жизни, о названиях и содержании литературных диковинок, которые он раскопал. Если бы вам случайно попалась на глаза какая-нибудь малоизвестная книга, особенно любопытная из-за своей претенциозности и помпезности, из-за смелости ее притязаний или неясности и абсурдности ее написания, вы могли бы быть уверены, что Россетти окажется знаком с ней и сможет с бесконечным энтузиазмом воспроизвести ее характерные черты; но если вам случайно попадется очень интересное издание книги (не стихов), которое, как вы предполагали, известно многим читателям, шансы были, по крайней мере, равны тому, что Россетти не узнает о ней ничего, кроме названия . Перебирая забытые страницы поэзии начала века, Россетти, будучи еще мальчиком, познакомился с библейской драмой о Иосифе и его братьях. Он сказал мне, что название не слишком привлекло его, но он решил взглянуть на содержание и с той быстротой понимания, которая отличала его на протяжении всей жизни, мгновенно оценил его замечательные качества. Я думаю, он сказал, что затем написал письмо на эту тему в один из современных литературных журналов, вероятно, в "Литературную газету", и таким образом вступил в переписку с самим Чарльзом Уэллсом. Несколько позже родственник Уэллса разыскал молодого энтузиаста в Лондоне, намереваясь обратиться к нему за помощью в попытке убедить издателя взяться за перепечатку, но все его попытки с этой целью, должно быть, потерпели неудачу. В течение многих лет экземпляр стихотворения, оставленный по просьбе автора на квартире Россетти, лежал там нетронутым, а тем временем растущая репутация молодого художника привела к тому, что некоторые помещения с моста Блэкфрайарз были переведены в другие помещения, а затем и в дом на Чейн-Уок. В ходе этих изменений копия была спрятана, и только после того, как были сделаны многочисленные заявки на нее, ее наконец удалось выудить из хаоса нескольких похожих томов, сваленных в кучу в углу студии. Полный раскаяния за то, что так долго отказывался от похвального проекта, Россетти затем вновь взялся за дело забытого стихотворения и заручился таким горячим интересом мистера Суинберна, что убедил его использовать свое влияние для обеспечения его публикации. Однако это не удалось; но в "Атенеуме" от 8 апреля 1876 г. появился подробный отчет мистера Уоттса об Уэллсе, поэме и ее превратностях, после чего мессиры Уоттс. Шатто и Виндус предложили рискнуть и опубликовать его, и стихотворение вышло вместе с благородным хвалебным эссе молодого автора "Аталанты", чья репутация уже была почти на высоте, хотя ему не хватало (несомненно, из-за его врожденной прокрастинации) благодарного комментария проницательного критика, который первым обнаружил его. Вернемся к переписке Китса:
  Я искренне рад слышать, насколько вы молоды. В оригинале
  работа, мужчина делает некоторые из своих лучших дел к твоему времени.
  жизнь, хотя он узнает об этом только в ярости гораздо позже, в
  какая -то дата , когда он ожидал, что больше не будет знать, что у него есть
  когда-либо делал их. Китс едва ли умер слишком рано — не в
  все, если бы существовала хоть какая-то опасность того, что он перейдет на современный
  в конечном итоге привычка — относиться к материалу как к продукту и снимать
  все выяснится само собой. Однако, конечно, он этого не сделал; он
  становилось все вкуснее и проще, и это было мое любимое
  пьеса в его произведениях — "Прекрасная дама без милосердия " - Я полагаю
  о своем последнем. Что касается Шелли, то это действительно милость, что он
  до сих пор не вынашивал ежегодные вселенные. Он мог бы, я
  предположим; ведь его друг Трелони все еще ходит по земле
  без пальто, чулок или нижнего белья этот
  Рождество (1879). В критике дела обстоят иначе, поскольку
  сезоны производства.... Я пишу торопливо и
  ужасно во всех смыслах. Напишите на эту тему еще раз, и я
  постарайся отвечать получше. Всем привет.
  
  P.S. — Я думаю, что ваша ссылка на Китса новая, и на высоком уровне.
  уровень, на котором это напоминает мне адаптацию его "я" -
  избранная эпитафия, которую я сочинил в самые первые дни моей жизни в
  мальчишеские рифмы, когда я гордился тем, что я такой же кокни, как
  Китс мог быть. Вот оно, —
  
  Через год, много лет с тех пор, как был проклят и забыт
  Которые наносили ответные удары по Четверти,
  Здесь лежит тот, кто, пока течет Время
  Все еще бежит, как научил ее Бог,
  Несущий людям славу человека, повелел
  Его имя на этой воде.
  
  Что ж, рифма не так плоха, как у Китса
  
  Ухо
  Богини Тереи! —
  
  ни (не говори это в Гате!) как ...
  
  Я сплел перед ней корону
  Ради нее, которую я так нежно люблю,
  Гирлянду для Леноры!
  
  Возможно ли, что лавровый венец теперь должен скрывать почитаемого
  и безупречный слух, который когда-то был ухом кокни?
  Это письмо было написано в 1879 году, и его вступительные строки, без сомнения, были написаны под сильным впечатлением, тогда еще витавшим в сознании Россетти, что его первый том стихов окажется его единственным; но когда в течение двух лет он завершил "Роуз Мэри" и написал "Королевскую трагедию" и "Белый корабль", это добавление материала рассеяло представление о том, что человек лучше всего работает до двадцати пяти лет. От читателя вряд ли ускользнет тот факт, что, хотя ранняя книга Россетти демонстрировала удивительную зрелость, последующая в целом продемонстрировала бесконечно большую силу и чувство, диапазон сочувствия и знания жизни. Драматический инстинкт поэта чрезвычайно развился в промежутке между периодами написания двух книг, и, сознавая это, Россетти в последние годы жизни часто говорил, что никогда больше не будет писать стихи от своего имени.
  Вы говорите отличную вещь [пишет он], когда спрашиваете: “Где
  можем ли мы найти на странице больше стихов, чем приводит Китс?”
  Странно , что до сих пор нет ни одного полного издания
  него. {*} Без сомнения, желательно (поскольку забота и
  исчерпываемость идет), будет поставлен, когда
  
  Выходит издание Формана. Он тоже хороший ценитель, как и я
  имею основания говорить. Вам покажется странным, что у меня есть
  не видел любовных писем Китса, но собираюсь это сделать.
  Однако мне сказали, что они ничего не добавляют к чьему-либо представлению о нем
  эпистолярные способности.... Иногда я слышу от Бакстона Формана,
  и посылал ему на днях отрывок (из книги
  называемый Невидимым миром), который, несомненно, имеет отношение к
  суеверие , которое Китс намеревался развить в своем прекрасном
  Канун дня Святого Марка — фрагмент , который , как мне кажется , стоит в одном ряду с
  "Прекрасная дама без милосердия", как явный шаг вперед в прямом
  простота.... У вас должен быть мой недавний сонет Китса, так что
  Я отправляю это. Ваш собственный план на ту же тему, кажется,
  для меня самая прекрасная. Сделай это немедленно. Ты увидишь, что моя
  снова озабочен эпитафией и, возможно, моим возрождением
  последнее при написании "тебя" послужило причиной появления сонета.
  
  * Россетти впоследствии признался в разговоре , что
  Издание Альдина казалось полным, хотя я думаю, что он этого не сделал
  одобряю принятое в нем хронологическое расположение; в
  по крайней мере, он думал, что у этой договоренности было много серьезных
  недостатки.
  У Россетти сложилось совсем иное мнение о любовных письмах Китса, когда год спустя он пришел их прочесть. Сначала он разделял общее мнение о том, что столь интимные письма никогда не должны были предаваться огласке. Впоследствии книга приобрела для него непреодолимое очарование, начиная с первой страницы, на которой его старый друг, мистер Белл Скотт, энергично запечатлел рисунок Северна с некогда лишними прядями роскошных волос, влажных и спутанных на холодном от смертельной росы лбу, и заканчивая последней строчкой оттиска. Он считал работу мистера Формана превосходно выполненной, а что касается самих писем, то, по его мнению, они бесспорно ставят Китса в ряд высочайших мастеров английского эпистолярного стиля. Он считал, что все письма Китса доказывают, что он не был слабаком и что какой бы путь он ни выбрал, он, должно быть, был мастером. Казалось, его особенно поразило, по-видимому, интуитивное восприятие тончайших смыслов Шекспира, которые раскрывают некоторые буквы. В записке он сказал:
  Форман дал мне копию писем Китса к Фанни Броун.
  Приведенный силуэт дамы вызывает печальное разочарование, и
  может быть, это самое сильное из существующих доказательств того, насколько человек может
  знать об абстрактной красоте, не обладая взглядом художника
  за пределами этого.
  Сонет Китса, который мне впервые показали, гласил следующее:
  Суматошные лондонские улицы, где плачут дети, —
  Где девушки, которых никто не называет девами, смеются, где выигрывают,
  Торопливые мужские шаги, еще не потерявшие эртаена: —
  Яркий кастальский край и крутизна латиноамериканцев: —
  Таковы были его пути, пока они не становились все глубже и глубже,
  Он ступал по пескам Леты; и долгая боль,
  Утомленный отвергнутым трудом и признанной тщетной любовью,
  В укрывающей тени мертвого Рима окутал его сон.
  
  О Поэт, одаренный болью, чьи звучные уста
  И струнная сердцем лира пробудила лунное затмение, -
  Ты, кого маргаритки прославляют своим ростом, —
  Их благоухание витает вокруг твоего имени, а не написано,
  Но слухи ходят в воде, в то время как слава об этом
  Вместе с потоком Времени все больше отдается эхо.
  Едва ли нужно говорить, что этот сонет показался мне чрезвычайно благородным по чувству, а в музыке - великолепной по громкости звучания. Однако я чувствовал, что против этого будут возражать за то, что это не затрагивает лейтмотива гения Китса; что скажут, что во всех подробностях, в которых Россетти правдиво и трогательно описал Лондон, Китс был скорее в нем, чем частью его; и что подтвердят, что Китс жил в сказочном мире, который он сам изобрел, мало заботясь о бурях и стрессах лондонской жизни. С другой стороны, я знал, что на это можно ответить, что Китс не был равнодушен к страданиям городской жизни; что они тяжело давили на него; что это выразилось мощно и очень печально в его "Оде соловью", и что, возможно, от созерцания этого он убежал в поэтический мир, созданный им самим. Более того, сонет Россетти затронул скорее жизнь, чем гений Китса, и именно это стало лейтмотивом первых строк. Я рискнул предположить, что вторая и третья строки хотели немного прояснить то отношение, в котором они находились. Они, казалось, были внезапным сосредоточением смеха и плача, упомянутых ранее, а не тем, чем они должны были быть, естественным и необходимым равновесием, показывающим внутреннюю жизнь Китса в контрасте с его внешней жизнью. На подобное возражение Россетти ответил:
  Я несколько ошеломлен собственной ясностью, когда читаю то, что вы
  скажем, о первом четверостишии моего сонета Китса. Однако я
  всегда воспринимай эти ошибочные представления как предостережения Музе,
  и, вероятно, может изменить начало, как показано ниже:
  
  Суматошные лондонские улочки, где плачут дети
  И смеются девушки, которых никто не называет девами, — странная дорога,
  Меряя своими внешними шагами того , кто только что ступил
  Яркий кастальский край и крутизна латиноамериканцев: —
  Даже на таких перекрестках его жизни: до смертельной глубины
  Он трудился в песках Леты и т.д.
  Сейчас я скажу больше, чем Китс.
  О периоде этой части переписки (1880 г.) Я был занят чтением старых периодических изданий, датируемых с 1816 по 1822 год. Моей целью было получить из первых рук все доступные данные, касающиеся жизни Китса. Мне показалось, что я познакомился с большим количеством свежего материала, и в результате моего прочтения я поверил, что способен исправить несколько ошибок относительно фактов, в которые впадали предыдущие авторы на эту тему. По крайней мере, я понял две вещи— во-первых, что поэтический дар Китса развивался очень быстро, возможно, быстрее, чем у Шелли; и, во-вторых, что в свое время Китсу уделялось гораздо больше внимания и признательности, чем принято считать. Я обнаружил, что было большой ошибкой сказать, что первый том "Разных стихотворений" не удался. Лорд Хоутон ошибочно утверждает, что книга, похоже, даже не сигнализировала о появлении нового поэта-кокни! Однако фактом является то, что именно эта книга в сочетании с книгами Шелли и Ханта, опубликованными в 1816-17 годах, дала начало названию “Школа поэтов кокни”, которое было придумано писателем, подписавшимся буквой “Z” в Блэквуде в начале 1818 года. Китсу также не нужно было дожидаться публикации этого тома, прежде чем достичь какого-либо поэтического совершенства. В конце 1816 года в “Экзаменаторе” появилась статья под заголовком "Молодые поэты", в которой речь шла как о Шелли, так и о Китсе. Затем The Quarterly содержал намеки на него, хотя и не по имени, в обзорах работ Ли Ханта, и Блэквуд очень часто упоминал его во всевозможных местах как “Джонни Китса” — все это (или большую часть этого) до того, как он опубликовал что-либо, за исключением случайных сонетов и других беглых стихотворений в The Examiner и в других местах. А потом, когда появился "Эндимион", он получил множество рецензий. У эдинбургских рецензентов ничего не было на эту тему (книга не могла быть отправлена им, поскольку в 1820 году, по их словам, они только что познакомились с ней), и я не смог найти ничего в виде оригинальной критики в The Examiner; но многие провинциальные газеты (в Манчестере, Эксетере и других местах) и некоторые столичные газеты отреагировали на это в The Quarterly. Все это, однако, не портит впечатления, которое (несмотря на лорда Хоутона и мистера У. М. Россетти) Я с самого начала был вынужден признать, а именно, что “отвергнутые лейбористы” больше всего на свете убили Китса в 1821 году.
  Большинство людей, которые хорошо разбираются в работе собственного разума, согласятся, что враждебная критика раздражает дольше, чем успокаивает лестное замечание; и хотя будет показано, что Китс в 1820 году был сравнительно равнодушен к похвалам Эдинбургской газеты, из этого не следует, что в 1818 году он должен был превзойти обвинения The Quarterly. Трудно понять, почему мужчина может не быть остро чувствительным к тому, что о нем говорит мир, и в то же время сохранять всю подобающую мужественность как часть своего литературного персонажа. Несомненно, именно из-за ошибочного впечатления, что этого не могло быть, и что признание в чрезвычайной чувствительности к критике подвергло Китса обвинению в женственности, лорд Хоутон попытался доказать, вопреки свидетельствам всех ближайших друзей, вопреки записке издателя к Гипериону, вопреки эпитафии, выбранной самим поэтом, и вопреки всем, за исключением одного или двух наиболее сдержанных его писем, что душа Китса была настолько далека от того, чтобы быть “задушенной статьей”, что она была более чем обычно невосприимчива к враждебный комментарий, даже когда он выражался в форме злобных оскорблений. При всем обсуждении воздействия, произведенного на Китса рецензиями в "Блэквуде" и "Куортерли", следует помнить, во-первых, что, почти исчерпав свое небольшое наследство, Китсу в будущем приходилось полагаться на литературу в плане средств к существованию; во-вторых, что Ли Хант не пытался защитить Китса, когда у него вынимали хлеб изо рта, и что Китс почувствовал это пренебрежение и отметил это в письме, в котором он далее поставил под сомнение чистоту дружбы Ханта. Хант после смерти Китса сказал по этому поводу: “Если бы он только дал мне намек!” Намек, конечно! Более того, в "Экзаменаторе" за 1821 год я не могу найти ни малейшего намека на смерть Китса. Я сказал Россетти, что, читая периодические издания того времени, у меня сложилось плохое мнение о Ханте. Раньше я был готов поверить в его непоколебимую преданность гораздо более великим людям, которые были его друзьями, но даже эта слабая уверенность в нем волей-неволей должна быть поколеблена, когда обнаруживаешь, что он молчит в тот момент, когда Китсу больше всего нужен его голос, и оскорбителен, когда Кольридж становится обычным предметом насмешек. Для Ханта было очень хорошо прославлять себя в заимствованном великолепии установившейся славы Китса, когда поэт был двадцать лет как мертв, и подчеркивать свою близость с Кольриджем после того, как ему было оказано почтение двумя поколениями, но я не знаю ни одного примера (за исключением случая с Шелли), когда Хант был рядом со своими друзьями зимой их жизни и оказывал им ту журналистскую поддержку, которая была, бедняга, единственным, что он когда-либо мог дать, что бы он ни взял. Я, однако, слышал, как мистер Х. А. Брайт (один из близких друзей Хоторна в Англии) говорил, что ни один мужчина здесь не произвел на американского романиста такого впечатления, как Хант, своими хорошими качествами, как сердца, так и ума. Но то, что я изложил выше, я считаю фактами; и я собрал их из первых рук, и в свете их я без колебаний заявляю, что нет никаких оснований полагать, что только болезнь Китса заставила его относиться к дружбе Ханта с подозрением. Однако верно и то, что, когда читаешь письмо Ханта Северну в Борн, чувствуешь, что он должен быть прощен. По этому многозначительному поводу Россетти писал:
  Спасибо за ваше письмо, полученное сегодня, и за все, что вы говорите с
  гораздо больше доброй заботы, чем заслуживал этот вопрос,
  о начале сонета Китса. Теперь я понял
  что новая форма - это достижение во всех отношениях; и поэтому я
  рад, что, хотя и возник случайно, меня побудили совершить
  измениться.... Все, что вы говорите о Китсе, показывает, что вы были
  изучение предмета с хорошими результатами. Я полагаю, что это было бы
  вряд ли было бы желательно добавлять сонеты , о которых вы говорите (как
  будучи бесполезными) на данный момент, хотя они могли бы быть ценными
  для справки о его умственном и физическом состоянии
  заявить. Я сам не думаю, что какие-либо стихи сейчас включены
  следовало бы убрать, но безрассудный и безвкусный план
  собрания до сих пор (на которых Соловей и другие
  такими шедеврами швыряются без разбора, с такими
  жалкий малолетний мусор в виде Реплик некоторым дамам на
      получение Шелли и т.д.), конечно, следует внести поправки, и
  мусор (которого имеется изрядное количество), вывезенный в
  "Несовершеннолетний” или другой подобный раздел. Это любопытный факт
  что среди ранних произведений поэта некоторые действительно будут
  ювенильный в этом смысле, в то время как другие, написанные в то же время
  время, возможно, он, наконец, займет высокое положение благодаря своим лучшим усилиям.
  Однако в случае с Китсом это было по существу не так.
  
  Что касается дружбы Ли Ханта с Китсом, я думаю, что моменты
  ваше упоминание выглядит двусмысленным; но Хант был многоопытным и
  сильно потрепанный человек и с учетом всего, что можно сделать на
  возможно, этот результат принадлежит ему — не более того.
  Его собственные силы по — разному высоки - поэтически выше
  возможно, это больше, чем я в настоящее время признаю, несмотря на его
  отвратительный трепет и воздушность по большей части. Но
  несомненно , он ни в коем случае не смог бы подняться так высоко в
  в долгосрочной перспективе, например, в результате громкой и серьезной защиты Китса. Возможно,
  лучшим оправданием для него является сохраняющаяся возможность
  идея с его стороны, что любая защита исходит от того, кто имел
  самому Китсу могло показаться , что у него так много могущественных врагов
  скорее для того, чтобы! нанести ущерб, чем улучшить свое положение.
  
  На этой минуте (наконец-то) я прочитал первую часть
  ваш реферат Китса и верните его.... Один из самых отмеченных
  указывает на раннее признание претензий Китса, поскольку
  по сравнению с признанием, полученным другими поэтами, это
  факт, что он был единственным, кто почти сразу получил
  великий поэт как близкий и очевидный подражатель — а именно, Худ,
  чей первый том больше похож на работу Китса, чем
  можно было бы сказать и о любой другой подобной параллели. Вы цитируете некоторые
  из высказываний Китса. Одно из самых характерных, на мой взгляд,
  есть в письме Хейдону: —
  
  “Я больше ценю привилегию видеть великие вещи в
  одиночество, чем слава пророка”. Я не имел в виду
  цитаты, которые вы приводите из Китса как имеющие отношение к поэтическому
  (или пророческая) миссия “творить добро”. Я должен сказать, что я
  не следовало думать, что он потеряет более долгую карьеру
  (как вы намекаете), если бы он дожил до какого-нибудь возраста
  только для того, чтобы дарить радость. И он никогда не сделал бы ничего “хорошего” в
  ВСЕ. Шелли принесла этим пользу и, возможно, некоторый вред.
  Радость Китса, в конце концов, была безупречным подарком.
  
  Китс писал Шелли: “Вы, я уверен, простите меня
  за искреннее замечание, что вы могли бы обуздать свое великодушие
  и будьте больше артистом, и загружайте каждый фрагмент своего
  предмет с рудой”. Дерзко! — но не так уж и плохо. Поэзия,
  и никакое пророчество, однако, не должно исходить из этого настроения, — и никакое
  кафедра удержала бы крылья Китса — тело и разум
  вместе они были недостаточно тяжелыми для противовеса ....
  вы когда-нибудь встречались с
  ЭНДИМИОН
  ПРЕВОСХОДНАЯ ФАНТАЗИЯ, ВПЕРВЫЕ НАПИСАННАЯ НА ФРАНЦУЗСКОМ
  Месье ГОМБО
  И ТЕПЕРЬ ЭЛЕГАНТНО ИНТЕРПРЕТИРУЕТСЯ
  РИЧАРД ХЕРСТ, Джентльмен
  1639.
  ?
  На нем очень тонко выгравированы пластины позднего фламандского типа.
  В "Эндимионе" Гомбо есть стихотворение Воана, которое
  это может показаться кому-то более увлекательным, чем есть на самом деле.
  Однако, несмотря на то, что он довольно многословен, в нем есть привлекательность как
  несколько коварная романтическая трактовка предмета.
  маленькая книжечка - одна из первых, которые я помню в этом мире,
  и в детстве я погружался в это снова и снова, но
  никогда еще не читал ее до конца. Она все еще у меня. Осмелюсь сказать, что это
  с этим нелегко встретиться, и следует предположить, что у Китса это было
  вероятно, никогда этого не видел. Если бы видел, то, возможно, действительно видел
  уловил пару намеков на его схему, которая вряд ли так уж ясна
  даже у Гомбо, хотя его бесконечные отступления изобилуют
  Красота.... Я не думаю, что вам было бы вообще полезно это увидеть
  Gombauld’s Endimion. Стихотворение Воана об этом, возможно, стоило бы того
  цитирую, чтобы показать, какое внимание привлекла тема
  до Китса. У меня есть стихотворение в менее известном произведении Гилфиллана.
      Поэты.
  Россетти проявил большой интерес к фонду, созданному для помощи мадам де Льянос, сестре Китса, чьи обстоятельства серьезно ухудшились. Он написал:
  Кстати, я не знаю, действует ли подписка на
  Устарой и единственной оставшейся в живых сестры Китса (Мадам де Льянос) есть
  вообще не проветривался в Ливерпуле. Сильно тускнеет. Ты
  думаете, в вашем районе был бы какой-нибудь шанс? Если
  таким образом, можно было бы отправлять проспекты и т.д.
  Я не рассматривал перспективу подписки как очень обнадеживающую, и поэтому задумал провести лекцию в интересах фонда. Об этом проекте Россетти написал:
  Прилагаю проспекты подписки на Китса. Я могу
  сказать , что я не знал , что список будет сопровождать их , — все равно
  за вычетом того, что взносы в целом были бы настолько низкими, чтобы
  поставьте меня во главе списка — незавидный вид
  парад.... Мое собственное мнение по вопросу лекции
  это. Вам лучше знать, можно ли превратить такую лекцию
  для целей вашей статьи о Китсе (сейчас находится в разработке) или
  скорее будет так много выводов из свежести его
  ресурсы: и это должно быть абсолютным испытанием его
  делается или не делается.... Я думаю, если это можно сделать
  не обедняя ваши материалы, метод получения
  Председательствовать лорду Хоутону и, таким образом, извлечь из этого максимум пользы
  "возможное", несомненно, является правильным. Конечно, я рассматриваю это как
  гораздо более обнадеживающий, чем простое распределение любого количества
  проспекты.... Даже 25 фунтов стерлингов были бы отличным вкладом в
  фонд.
  Проект с лекцией был признан невыполнимым, и поэтому от него отказались. Тем временем доброта друзей позволила мне пополнить список большим количеством подписок, но, чувствуя себя едва ли удовлетворенным любым успехом, которого я мог бы добиться в этом направлении, я с помощью друга начал переписку с лордом Хоутоном с целью побудить его ходатайствовать о назначении пенсии для леди. Затем выяснилось , что лорд Хоутон уже подал прошение лорду Биконсфилду о назначении пенсии мадам . Льянос, и, несомненно, получил бы его, если бы мистер Бакстон Форман не подал заявку на грант от Royal Bounty, который было легче предоставить. Я рассказал Россетти об этом факте, и он сказал:
  Я не удивлен по поводу лорда Х. и уверен, что это вызывает сожаление
  его не оставили судить Биконсфилда, но я сужу по
  проекторы на другой стороне ничего не знали о его намерениях.
  Однако я ни в коей мере не был проектором.
  В конце концов лорд Хоутон повторил мистеру Гладстону просьбу, с которой он обратился к лорду Биконсфилду, и добился успеха.
  Россетти, должно быть, был одним из первых поклонников Китса. Однажды я заметил, что вполне естественно, что лорд Хоутон считает себя в некотором смысле первым из ныне живущих людей, кто защитил поэта и утвердил его имя, и Россетти признал, что это так, и беззлобно отдал дань заслугам лорда Хоутона в деле лучшего понимания Китса; но, тем не менее, он утверждал, что сам был одним из первых писателей поколения, пришедшего на смену поэту, которые восхищались им и поддерживали его, и что это было в то время, когда требовалось определенное мужество, чтобы причислить его к бессмертным, когда некий оригинальное издание любой из его книг можно было купить за шесть пенсов в книжном киоске, и когда из тех, кто признавал его великий дар, были еще живы только Ли Хант, Кауден Кларк, Худ, Бенджамин Хейдон и, возможно, несколько других.
  ГЛАВА VI.
  Основной интерес Россетти к Чаттертону восходит к раннему периоду, как я выяснил по дате 1848 года на экземпляре произведений поэта, который у него был. Но на протяжении долгого промежутка времени он пренебрегал Чаттертоном, и только после того, как его друг Теодор Уоттс, посвятивший Чаттертона специальному изучению, взялся отобрать из английских поэтовУорда и написать о нем, что он возобновил свое старое знакомство. Что бы Россетти ни делал, он делал это тщательно, и поэтому он, возможно, сблизился с антиквариатом Роули так, как никто другой когда-либо не сблизился. Его письма, написанные в ходе его исследований в области Чаттертона, должны, я думаю, оказаться чрезвычайно интересными. Он говорит:
  Взглянув на вашу рукопись Китса, я замечаю (в серии
  параллели) имен Марлоу и Сэвиджа; но не менее
  “чудеснее”, чем абсолютно чудесный Чаттертон. Ты
  продвинулся в своей работе? Он в самом первом ряду! Теод. Уоттс
  “делает его” для новой подборки поэтов Арнольда и
  Уорд и я добавили сонет к статье Уоттса ....
  Уверяю вас, имя Чаттертона должно где-то фигурировать в
  параллельный отрывок. Он был таким же великим, как любой английский поэт
  что бы это ни было, и могло быть абсолютно, если бы он остался жив, доказано
  единственный человек в английском театре воображения, который мог
  перепевал роли с Шекспиром. Лучший способ получить
  взгляд на него есть в Олдиновом издании Скита (Г. Белл и Ко., 1875).
  Прочтите его внимательно, и вы найдете его признанные работы
  по сути, такой же мощный, как его антиквариат, хотя и менее мощный
  успех — работа Роули была поставлена в Бристоле
  досуг, каким бы скудным он ни был, и современная поэзия в самом
  клыки лондонской борьбы. Сильные производные должны быть
  найдено у Китса и Кольриджа в исследовании Чаттертона. I
  испытываю большое желание послать сонет (о Чаттертоне), поскольку вы
  хотелось бы, но на самом деле думаю, что лучше не проветривать эти
  материалы пока не напечатаны. С тех пор я написал статью о Блейке. Не
  знать Чаттертона - значит ничего не знать об истинном дне-
  весна современной романтической поэзии.... Я верю, что 3-й том.
  из подборок английской поэзииУорда, за которые Уоттс
  выбираю из "Чаттертона", скоро выйдет, но эти
  выдержки очень краткие, как и примечания. Перевод
  антиквариат от Роули будет намного лучше всего
  сделано ранее. Скит - доскональный филолог, но без рук
  вообще, когда замена в тексте становится неизбежной....
  Прочитайте Балладу о милосердии, Эклоги, песни из
      Элла, на первый вкус. Среди современных стихотворений Нарва и
      Маред и другие африканские эклоги. Они одни в
  этот раздел поэзии абсолютен, и хотя они очень
  неравноправно, Мэлоун совершенно верно сказал, что бросать
  the африканские эклоги на диалекте Роули будут в
  когда - то это был удовлетворительный ключ к вопросу, был ли Чаттертон
  проявил в своем собственном лице те же способности , что и в лице
  Роули. Среди сатирических и легких современных произведений есть
  многие из них первоклассные. заказ, хотя, как правило, неравный.
  Идеальными образцами, однако, являются "Месть", "Бурлетта",
      Скит, том i; Стихи к даме, ; Дневник шестой, ;
      Пророчество, ; и начало фрагмента, . I
  я бы посоветовал вам ознакомиться с оригинальным текстом.
  Мистер Уоттс, похоже, при всем своем восхищении Чаттертоном, обнаружив, что он не может сравниться с Россетти в сравнении его с Шекспиром, в результате не счел сонет о Чаттертоне, упомянутый в предыдущем письме и приведенный ниже, подходящим для включения в его эссе:
  С мужественностью Шекспира в необузданном мальчишеском сердце, —
  Через сомнение Гамлета к Шекспиру, близкому к союзничеству,
  И родственник Мильтона по его сатанинской гордыне, —
  У единственного порога Смерти он наклонился и возжелал дротика;
  И за дорогой новый приют английского искусства, —
  Даже к этому святилищу, обожествленному Временем,
  Невысказанное сердце, которое парило рядом с ним, —
  Вонзил острие меча и разнес печати жизни на части.
  
  Твой любимый дом, благородный Чаттертон,
  По ступенькам, протоптанным ангелами, могла пройти твоя душа
  На шпиле Редклиффа; и в мировом вооруженном пространстве
  Твоя доблестная игра на мечах: - это для многих
  Сладки вовеки; как твоя неизвестная могила,
  И любовь-мечта о твоем ненаписанном лице.
  В этой связи упоминался молодой друг Россетти, Оливер Мэдокс Браун, который написал "Габриэля Денвера" (иначе "Черного лебедя") в семнадцатилетнем возрасте. Я упомянул нескромное замечание друга, который сказал, что у Оливера достаточно таланта, чтобы запастись несколькими Чаттертонами, и вслед за этим Россетти прислал мне следующую вспышку гнева:
  Вы должны позаботиться о том, чтобы придерживаться правильного мнения о Чаттертоне.
  Я очень рад, что одаренный Оливер М. Б. уже является
  классический эмбрион, каким я всегда говорил, что он будет; но те, кто
  сравните чистые результаты в таких случаях, как у него и у Чаттертона
  не могу понять, что значит критика. Чистые результаты
  наступающие эпохи, какими бы постоянными они ни были на накопленном
  фундаментная работа, являются самым плохим из всех тестов относительно относительной
  ценности. Оливер был продуктом самых оживленных парников
  от искусства и литературы и даже от принудительного пристрастия к
  искусство живописи, в котором, тем не менее, он быстро преуспел
  становится таким же знатоком, как и в литературе. Что он
  было бы, если бы, подобно пылкому и героическому Чаттертону,
  ему пришлось в одиночку сражаться за искусство и хлеб
  вместе против безжалостной посредственности на высоких постах, — что
  он бы тогда стал, я ни в малейшей степени не могу
  вычислить; но мы знаем, кем стал Чаттертон. Более того, К.
  на момент его смерти был на два года моложе Оливера — на целый
  продвижение по службе в этом возрасте часто — действительно
  я всегда верю в зацепляющие случаи. Действительно, мало кого
  поверхностный энтузиазм по поводу современных моделей не
  отказываться от по-настоящему сбалансированных заявлений об успешных усилиях в
  Рисунки. Однако взгляните на переработанные выдержки Уоттса, когда
  выходит том, а также то, что он подробно рассказывает о
  Чаттертон, Кольридж и Китс.
  Конечно, Россетти был прав, когда говорил о сравнительной критике, применяемой в таких случаях, как дела Чаттертона и Оливера Мэдокса Брауна. Чистые результаты, безусловно, являются самыми плохими тестами относительных значений, когда проделанная работа относится к периодам разработки. Однако мы не можем видеть или знать какого-либо человека иначе, как через его работу, и чистые результаты обычно должны приниматься как единственное конкретное основание для суждения о качестве его гениальности. Тем не менее, на такое суждение всегда будут влиять соображения, подобные тем, о которых упоминает Россетти. Касаясь развития Чаттертона, вряд ли было бы опрометчиво сказать, что кажется невероятным, что Африканские эклоги были написаны семнадцатилетним мальчиком, и, оценивая их место в поэзии, человек склонен поддаваться первому чувству изумления. Возможно ли, что стихи Роули во многом обязаны своим нынешним отличием раннему удивлению, что их написал мальчик, хотя они обладают большим внутренним превосходством, которое может обеспечить им высокое место, когда романтика, переплетенная с их историей, была давно забыта? Но о Чаттертоне больше говорят, чем читают, и так было с самого начала. Антиквариат практически неизвестен; некоторые из признанных стихотворений запоминаются и считаются пылкими и энергичными, а многие из менее значительных произведений считаются незначительными, слабыми и не имеющими ценности. Люди не измеряют бедность Чаттертона его временем и возможностями, иначе они увидели бы только удивительную силу и знание мира во всем, что он делал. Многие из этих небольших фрагментов были разбросаны, чтобы ответить на призывы необходимости, польстить эгоизму беспокойного друга или улучить момент, когда освободится место. Конечно, их не следует противопоставлять его лучшим усилиям. Что касается жизни Чаттертона, то ее трагедия, пожалуй, является самым трогательным примером того, что Кольридж мог бы назвать жалким материалом. Однако, какой бы трогательной ни была его жизнь и каким бы удивительным ни был его гений, мне не хватает в нем нотки личной чистоты и величия характера. Я сказал Россетти, что, на мой взгляд, Чаттертону не хватало искренности, и по этому поводу он написал:
  Наконец, я должен выразить протест по поводу Чаттертона, которого ему не хватает
  ничего, потому что отсутствует постепенный рост эмоционального
  в литературе , которая становится очевидной у Китса , и тем более в его
  избыток, который, конечно, был бы урезан у Оливера.
  Лучшее из стихотворений Роули — Эклоги, Баллада о
      Благотворительность и т. Д.., Безусловно, стоят в одном ряду с лучшими стихами в
  язык и выигрываем (а не теряем) от умеренности. Что касается того, что
  вы говорите о недостатке политической искренности К. (ибо я не могу
  посмотрите, на какие еще желания вы можете намекнуть), наверняка мальчик до
  восемнадцатилетний может быть помилован за проявление своих способностей, если он
  так случилось, что я единственная из миллионов, кто может использовать взрослых мужчин
  как его игрушки. Он был абсолютным и незапятнанным героем, но
  за это безрассудное, вызывающее хвастовство. Конечно, это самое
  начинается энергичный переход —
  
  “Интерес, ты, вселенский Бог людей” и т.д.
  
  читается потрясающе и имеет сомнительную форму. Что
  это ответ на его загадочный аспект? Почему, что он
  подразумевал это, и что все будет значить это в его возрасте, у которого было
  его сила, его смелость и его голод. И все же это так,
  возможно, это заставит кого-то усомниться в том, была ли его ранняя смерть удачной или
  плохо для него. Что касается Оливера (которого никто не
  ценит больше, чем я), помните, что это было невозможно
  иметь больше возможностей, чем было у него, или, с другой
  на сторону меньше, чем было у Чаттертона. Чаттертону было семнадцать или
  меньше сказано —
  
  “Лесть - это плащ, и я надену его”.
  Блейк (вероятно, в конце жизни) сказал —
  “Невинность - это зимнее платье”.
  
  ... Я прочитал статью Чаттертона в " Ревью "
  упоминалось. Если бы это сделал Уоттс, это было бы
  неизмеримо лучше. Мне кажется, есть те, у кого все хорошо
  что касается Чаттертона, то в статье вообще ничего не сказано. Почему
  неужели никто никогда даже не упоминает о двух приписываемых портретах
  из Чаттертона — один принадлежит сэру Х. Тейлору, а другой
  в музее Солфорда? Кажется, что это один и тот же человек
  очевидно, что это хорошая находка для Чаттертона, но маловероятно
  сделано от него. Тем не менее, я подозреваю что может быть
  в них сквозила искренность. Чаттертон был знаком с
  некто Олкок, художник-миниатюрист из Бристоля, которому он
  обратился к стихотворению. Если бы А. нарисовал C., оно было бы среди
  много зафиксированных фактов; но это было бы необычно, даже если бы в
  Быстрая посмертная известность К., А. никогда не просили сделать
  напоминающее о нем сходство. Проиллюстрируйте такое сходство
  художник —миниатюрист, который мог бы создать этипортреты - оба они
  Масляные головки в натуральную величину. В них чувствуется привкус Китса,
  хотя друг, взявший на себя заботу о младшем из них двоих,
  сказал, что это напомнило ему Джека Шеппарда! И не такой уж плохой
  Чаттертон-компаунд тоже! Но я начинаю думать, что сказал не то
  все это было раньше.... Оливер, или “Нолли”, каким он был всегда
  называется, был своего рода распростертым орлиным подобием его красивого
  отец, с конической головой, как у Вальтера Скотта. Я должен
  признаюсь вам, что в этом мире книг единственный
  из тех, кого я читал, это Габриэль Денвер, впоследствии
  перепечатано в оригинальном и улучшенном виде как The Black
      Лебедь, но опубликованный под прежним названием при его жизни.
  Россетти не сформировал такой философской оценки вклада Чаттертона в романтическое движение в английской поэзии, которая была сформулирована в эссе в журнале "ПоэтыУорда". Критиком, в том смысле, что Россетти обладал природным даром анализа, несомненно! не был. Ни у кого из людей инстинкт на то, что хорошо в поэзии, никогда не был быстрее и увереннее, чем у Россетти. Вы всегда могли усомниться в своем суждении, если обнаруживали, что оно расходится с его суждением там, где речь шла об абстрактной силе и красоте. Рано или поздно вы неизбежно обнаружили бы, что склоняетесь к его точке зрения. Но на этом функция Россетти как критика заканчивалась. В лучшем случае это была всего лишь критика создателя. Дара окончательной классификации у него не было, и он никогда не претендовал на это, хотя время от времени (например, когда он говорит, что Чаттертон был расцветом современной романтической поэзии) он, кажется, демонстрирует силу критического синтеза.
  Интерес Россетти к Блейку, как к поэту и художнику, восходит к раннему периоду его жизни. Я слышал, как он говорил, что в шестнадцать или семнадцать лет он уже был одним из самых горячих поклонников Блейка, и в то время, о котором идет речь, в 1845 году, у автора "Песен невинности" было не так много читателей, которые могли бы поддержать его. Примерно четыре года спустя Россетти сделал исключительно удачное открытие, поскольку тогда он обнаружил у мистера Палмера, служащего Британского музея, оригинальный рукописный альбом Блейка, содержащий большое количество неопубликованных стихотворений и множество интересных рисунков, а также три или четыре удивительно эффектных профильных наброска самого автора. Мистер Палмер, державший в руках эту книжечку, был родственником художника-пейзажиста с тем же именем, который был другом Блейка, и, следовательно, подлинность рукописи можно было установить на других основаниях, помимо неоспоримых внутренних свидетельств. Книга была предложена Россетти за десять шиллингов, но молодой энтузиаст в то время изучал искусство и не имел возможности получить или потратить даже столь незначительную сумму. Однако он сказал мне, что в тот период его брат Уильям, который, в отличие от него, занимался каким-нибудь достаточно прибыльным занятием, всегда был не прочь ссудить небольшие суммы на покупку литературных или иных сокровищ, которые он обычно выискивал в темных уголках: с его помощью была куплена рукопись Блейка, которая на долгие годы стала источником бесконечного удовольствия и прибыли, что привело ко многим очень важным дополнениям к литературе о Блейке, когда была опубликована Жизнь и труды этого автора Гилкриста. Интересный факт, упоминание о котором не следует упускать, заключается в том, что при распродаже библиотеки Россетти, которая состоялась вскоре после его кончины, альбом для вырезок, приобретенный описываемым мной способом, был продан за сто пять гиней.
  Сумма была немалой, но маленькая книжечка, несомненно, была самой ценной литературной реликвией Блейка из сохранившихся на тот момент. Примерно в то время, когда в печати появилось новое издание "Жизни" Гилкриста, Россетти писал:
  В последнее время мои вечера были изрядно заняты тем, что я помогал
  Миссис Гилкрист с новым изданием "Жизни Блейка"....
  Я не знаю, сильно ли ты к нему привязываешься. Новое издание
  в жизни будет много дополнительных писем
  (от Блейка к Хейли) и некоторое дополнение (хотя и не очень)
  за мою собственную долю в работе, а также за многое важное
  продолжение каталога работ Блейка моего брата. В
  надеюсь, иллюстрации получат ценные дополнения
  также, но издатели склонны быть осторожными в таких
  расходы. Я пишу поздно ночью, чтобы заполнить пустоту
  перед сном и напишу еще раз в этой главе.
  "Собственный вклад” Россетти в эту работу состоял в написании дополнительной главы (оставленной Гилкристом, с одним или двумя незначительными отрывками в самом начале) и редактировании стихотворений. Когда впоследствии возникла мысль о том, чтобы я сделал рецензию на книгу, Россетти написал мне следующее письмо, полное бескорыстной заботы:
  Вы будете в полном восторге от эссе Джас о Блейке.
  Сметхэм, которая встречается в томе ii.; это благородный поступок; и
  на грандиозный проект под названием "Чума" (том i). У меня есть
  извлек отрывок, должным образом относящийся к тому же эссе,
  который настолько прекрасен, насколько может быть английский, и о котором я сожалею
  осознать (я думаю), что миссис Г. покинула тело
  эссе, потому что цитируется в другом месте. Это эссе
  не менее чем шедевр. Я написал дополнение
  глава (том i), за исключением нескольких вступительных абзацев от
  Гилкрист, — и в нем теперь упоминается Сметэм,
  мой старый и близкий друг.
  
  Вы будете восхищены статьей Шилдса о замечательной серии
  Ночные мыслиЯнга. Мы с братом оба помогали в
  это новое издание, но я мало что добавил к тому, что уже сделал
  ранее. Я привел знаменательную серию отрывков
  об одном “Скофилде” в ИерусалимеБлейка, но не
  иначе напишите эту главу, за исключением того, что касается
  иллюстрации. Однако не упоминайте, что я сделал (в
  случае, если вы напишете на эту тему), за исключением индексов
  покажите это, и, конечно, я не хочу, чтобы меня выдвигали на
  ВСЕ. Чего я действительно хочу, так это чтобы ты сказал все, что
  это может быть приятно миссис Г. в том, что касается работы ее мужа. Там
  - это пластинка "Коттедж Блейка" молодого Гилкриста, которая
  действительно превосходно.
  Как я уже говорил, Россетти прошел окольными путями английской литературы (особенно английской поэзии) так, как мало кто когда-либо мог пройти по ним. Его любимым произведением была "Малоизвестные британские поэты"Гилфиллана, экземпляр которой подарила мисс Бойд. Он говорит:
  Вы когда-нибудь читали песню Кристофера Смарта Дэвиду,
  единственное великое завершенное стихотворение прошлого века?
  совершенные — это работы Чаттертона, конечно, я имею в виду
  раньше, чем Блейк или Кольридж, и, не считаясь с этим,
  такой исключительный гений, как Бернс.... Вы найдете стихотворение Смарта
  шедевр богатой образности, исчерпывающих ресурсов и
  реверберирующий звук. Его можно встретить у Гилфиллана
  Образцы наименее читаемых британских поэтов (3 тома. Никол,
  Edin., 1860)....
  
  Я помню, вы упомянули Гилфиллана как человека, поощрявшего
  твои первые попытки. Он был силен, хотя иногда довольно
  “высокий” как писатель, как правило, скорее всего как критик, и
  наконец, гораздо лучший человек интеллектуально и морально, чем
  Айтун, который пытался “сделать для” него. Его замечание о Свифте в
  том, о котором идет речь, обладает очень большой силой и красноречием.
  Все его издание британских поэтов - лучшее из всех
  читать, имея такой мелкий шрифт и удобный объем и вес
  (отличная вещь для читателя в кресле). К сожалению, он
  время от времени (у Менее читаемых поэтов) сокращается
  извлекает почти ничего, а в некоторых случаях и удаляет
  возражения, которые непростительны. Гораздо лучше уйти
  полностью. Кроме того, издание включает в себя обычный набор
  никто — Эддисон, Эйкенсайд и весь алфавит вплоть до
  Безумный и Нулевой; в то время как очень многие из менее начитанныхбы
  были бы прочитаны каждым достойным читателем, если бы у них только было
  напечатано полностью. Настолько хорошо напечатанное издание Донна
  (например) было бы великим благом; но от него
  Гилфиллан приводит (среди менее читаемых) лишь замечательные
  Прогресс души и некоторые беременные Святые
      Сонеты. Вы знаете Донна? Вряд ли есть английский поэт
  лучше знать досконально, несмотря на его провоцирующие
  тщеславие и иногда зазубренный жаргон.
  
  Ценен следующий абзац об Уайтхеде:
  
  Главное стихотворение Чарльза Уайтхеда - " Одиночество, которое
  в свое время у него были поклонники. Пожалуй, больше всего он напоминает Голдсмита.
  Он также написал сверхъестественную поэму под названием "Ипполито". Там
  был ли том его стихов опубликован примерно в 1848 году, или, возможно,
  чуть позже, от Bentley. В целом это разочаровывает,
  от решительного превосходства по лучшим очкам до
  отдыхай.... Но роман Ричарда Сэвиджа очень
  замечательно, — действительно получился настоящий персонаж.
  Чтобы помочь мне в некоторых исследованиях, которые я в то время проводил в последних номерах почти забытых периодических изданий, Россетти написал:
  Старый журнал за месяц. был предшественником Нового
      Ежемесячно, который начался примерно в 1830 году, или около того, я думаю,
  после чего старик заболел, но продолжал жить до смертельной старости
  Эро закончил его, отредактировав и изрядно потрепав
  этот пожилой невинный человек. Вы говорите в предыдущем письме
  (касаясь продолжения “Кристабель"), из "некоего
  Европейский журнал”. Вы знаете, что это была такая же старая вещь, как
  как По-джентльменски, и так продолжалось до бесконечности? Другие подобные
  были Universal Magazine, Шотландский журнал — все
  бесконечный по протяженности и начинающийся с незапамятных времен, — сказать
  ничего о женском журнале и журнале остроумия. Тогда
  там был Ежегодный реестр. Все это кварталы в
  которые вы могли бы продолжить исследования, и это могло бы случиться с
  найдите что-нибудь о Китсе. В ежемесячном журнале должно быть
  началось почти так же рано, я полагаю. Я не могу не думать
  был похожий журнал Imperial.
  Нижеследующее письмо представляет интерес независимо от его предмета, который, однако, для меня представляет достаточный интерес. Мистер Уильям Уотсон послал Россетти экземпляр сборника стихов, который он только что опубликовал, и получил письмо с благодарностью, в котором наш друг с характерной для него признательностью сказал о нем много сердечных слов:
  Ваш юный друг Ватсон [сказал он в последующем письме]
  написал мне в очень скромном настроении для того, кто может делать то, что в его силах
  в его возрасте. Думаю, я, должно быть, в спешке неправильно выразился
  я сам написал ему, как, по-видимому, он думает, я хотел
  отговорите его от следования повествовательной поэзии. Не в
  по крайней мере , я всего лишь пожелал ему попробовать свои силы в более четком драматическом
  жизнь. Мечтательному романтику вряд ли нужно больше одного
  уэст Моррис в литературе — по крайней мере, за столетие. Не
  я думаю, что он происходит от Морриса — он идет прямо
  вернемся к Китсу с небольшими изменениями. Повествование,
  в сжатом или развернутом виде, во всяком случае, гораздо лучше
  безличная форма для работы, чем декламационная речь,
  то ли взывая к звездам, то ли к Стиксу. Я не знаю, в
  по крайней мере, то, как Уотсон ладит с критиками. Он не должен
  в любом случае будьте обескуражены его реальными и высокими способностями.
  Вряд ли можно сказать, что молодой поэт, в котором Россетти увидел столько поводов для аплодисментов, вообще преуспел в глазах критиков.
  Вот приятный фрагмент литературного портрета, ценный как благодаря тому, что он позволяет заглянуть в характер самого Россетти, так и благодаря описанию, которое он дает деревенскому поэту:
  На днях вечером у меня был приятный опыт встречи с
  тот, к кому я около двух лет присматривался с интересом
  как поэт исконно деревенского склада, но часто довольно
  высший порядок. Не знаю, заметили ли вы, где-то около
  дата, упомянутая в "Атенеуме", обзоре стихотворений
  Джозеф Скипси. У Скипси изысканная - впрочем, как и у всех
  такие случаи (за исключением, конечно, случая Бернса) неравноправны в
  несколько направлений, но его картины скромной жизни - это
  Лучшие. Он работает шахтером и описывает деревенскую любовь и
  спорт, опасности и пафос пит-лайфа с большим
  обаяние, а при необходимости и тихий юмор. Его еще
  амбициозные произведения обладают солидной прочувствованностью, но гораздо более
  менее артистично. Прошлой ночью, как я уже говорил, он пришел сюда, и
  Я нашел его стойким сыном тяжелого труда, и каждый дюйм его тела был
  джентльмен. Чертами лица он чем-то напоминает Теннисона,
  хотя более загорелый и мускулистый. Он такой же милый и нежный
  как женщина с манерами, и рассказала несколько прекрасных вещей из
  его собственный , с особой свежестью , к которой относишься вполне
  непривычно.
  Мистер Скипси был шахтером в Норт-Шилдс, и в упомянутом обзоре много говорилось, в деликатной форме, о суровом окружении, в котором он находился. Его объем текстов отмечен спокойным юмором. Россетти говорит о довольно раздражающем неравенстве. Возможно, лучшим произведением в нем является стихотворение под названием "Чертополох и крапива", в котором с особой свежестью рассказывается о деревенских ухаживаниях. Сближение двух таких совершенно противоположных натур, безусловно, было любопытным, и объяснить это можно было только широтой поэтических симпатий Россетти. Было бы интересно услышать, каковы были впечатления такого грубого сына тяжелого труда от встречи с человеком, чья жизнь, должно быть, казалась воплощением художественной роскоши и снисходительности. Позже я получил следующее:
  Бедный Скипси! Он потерял друга, который привел его в
  Лондон только на днях (Т. Диксон), и кто был его единственным
  поддерживать интеллектуальную жизнь в своем районе. Диксон умер
  сразу по возвращении на Север подвергся жестокому нападению
  от астмы, которой он был подвержен. Он был на редкость чистоплотным и
  простая душа, и, несомненно, пошла на более высокие цели, хотя
  мало кто мог бы достичь, с его небольшими возможностями, того, чтобы
  такую полезность, какую он продемонстрировал здесь. Он принадлежал Раскину
  корреспондент в маленькой книжке под названием "Работа".
      Тайн энд Уир. Я получил очень трогательную записку от Скипси о
  субъект.
  От мистера Скипси он получил письмо незадолго до своей смерти, и ему он адресовал одно из последних написанных им посланий.
  Следующее письмо поясняет само себя и приводится не столько ради настоящего юмора, который оно демонстрирует, сколько потому, что дает прекрасное представление о взгляде Россетти на истинную функцию прозы:
  Мне не нравится ваша статья о Шекспире так же, как
  первый сверхъестественный случай, или, скорее, я должен сказать, что это не
  на мой (первый) взгляд, это значительно дополняет ситуацию, хотя и то, и другое может принести пользу
  воплощением в одном. Я думаю, что есть доля правды в
  заряд метафизической инволюции — немецкий элемент как я
  стоит назвать это — и, несомненно, вы достаточно сильны, чтобы это сделать
  Чистый и простой английский. Я уверен, что мог бы написать 100 эссе,
  на все возможные темы (однажды я проектировал серию под
  название, Эссе, написанные в промежутках между
      Слоновость, гидрофобия и каторга), без
  однажды испытав “щемящую пустоту”, которая заполняется такими
  таких слов, как “мифопоэтический” и “антропоморфизм”. Я не нахожу
  прожить достаточно долго, чтобы хоть немного понять, что они означают. Они
  оба очень длинные и действительно очень уродливые — только последнее
  намекая мне на Вампира или Сомнамбулического Каннибала. (К
  говоря рационально, разве “развитое человеком Божество” не было бы
  Английский эквивалент?) “Эвгемеристический” тоже показался мне чем-то
  на концах моих балок, хотя здесь и дано объяснение, все же я
  почувствовал, что смогу обойтись без Эвгемера; и ты возможно, без
  the юмористический. Теперь вы можете извинить меня за такой неудачный каламбур
  я действительно в твоей власти. А если серьезно, просто
  Английский язык в прозе и во всей повествовательной поэзии
  (каким бы монументальным ни стал язык в абстрактных стихах)
  мне кажется, это сокровище нельзя упускать в пользу
  Немецкие инновации. Я знаю, что Кольридж недавно перешел на as
  многое из германизма, с чем могло справиться его время; но его лучший гений
  а потом бросила его.
  Кажется необходимым упомянуть, что в 1880 году я читал лекцию об отношении политики к искусству, и, печатая лекцию, я попросил Россетти принять посвящение к ней, но он отказался сделать это в тех великодушных выражениях, о которых я уже упоминал. Письмо, сопровождавшее его изящный отказ, однако, настолько полно интересного личного материала, что я привожу его в этом месте без дальнейших объяснений, кроме того, что мое эссе было задумано показать, что точно так же, как великие художники прошлых эпох участвовали в политической борьбе, так и сейчас они не должны оставаться в стороне от противоречий, которые непосредственно касаются их:
  Я должен признать, несмотря ни на что, что мои друзья здесь считают
  я испытываю исключительное отвращение к политике; и я полагаю, что должен
  быть, потому что я никогда в жизни не читал парламентских дебатов! В
  в то же время я добавлю, что среди тех, чье мнение я
  самое ценное, что некоторые считают меня не совсем неправым, когда я
  осмелюсь говорить о сиюминутности и вечности
  бесполезность многих самых шумных вопросов. Однако вы должны
  просто считайте меня ничтожеством в любом практическом отношении к
  такие дела. Ты слишком щедро отозвался о сонете
  из моей лекции, которую вы только что получили. Я написал несколько
  другие в этом роде (которые, кстати, не доказали бы мне, что я
  Тори), но не чувствовал призвания — возможно, и права — печататься
  них. Я всегда упрекал себя в том, что слишком легко поддаюсь
  осуждение очень прекрасного стихотворения Барберино, Посвященного
      "Лень против греха", которую я перевел в томе Данте.
  Увы, лень! слишком за многое приходится отвечать мне; и это
  одна из причин (хотя я не буду называть единственную), почему
  Я всегда делал ставку на качество, а не на количество в
  самое малое, что я когда-либо делал. Я часто думаю вместе с Кольриджем:
  
  Лень все испортила: и от моей бессильной руки
  Роняй драгоценные жемчужины дружбы, как песочные часы песок.
  Я плачу, но не опускаюсь: слабая тоска струится,
  Сонный укол в утренней лихорадочной дремоте.
  
  Однако, несмотря на все мои желания в указанном направлении,
  воля тщетна без призвания, и мне действительно было бы лучше
  помните, как смешивать киноварь и ультрамарин для
  телесно-серые, и как использовать их эквиваленты в стихах. Для
  говорю, не щадя себя, — у меня детский ум, если
  быть изолированным в Искусстве - детская игра; во всяком случае, я так чувствую
  что я не достигаю более активного и практичного из
  психические функции мужчины. Я могу сказать это вам, потому что
  Я знаю, что ты сделаешь меня лучшим, а не худшим; и
  лучше, чем это возможно, я не хочу казаться. Таким образом,
  видите ли, я не думаю, что мое имя должно стоять во главе вашего
  вступительный абзац — и на этом все заканчивается. А теперь о вашем
  новая лекция и длинное письмо, которое я недавно получил от тебя.
  В какой - то момент я хотел бы знать, какие фрагменты из
  переводы - особенно ваши любимые. Из трех
  имена, которые вы связываете воедино, в некотором роде принадлежат сенсуалистам,
  Чекко Анджольери действительно единственный — что касается
  уважаемый Кино, он был бы действительно шокирован, хотя
  конечно, есть несколько странностей, связанных с этим в
  сонеты между ним и Данте (который опять такой же
  упрекнул его друг Кавальканти), но я действительно люблю
  подозреваю, что в некоторых случаях, подобных рассматриваемому
  в отношении Кино (хотя и не Гвидо и Данте) политика была действительно
  имел в виду, когда любовь использовалась как метафора.... Уверяю вас,
  вы не можете сказать мне слишком много об этой или любой другой работе
  ваш; на самом деле, я хотел бы, чтобы мы общались о
  них. Я еще больше задумался об отношениях
  политика и искусство. Я серьезно размышляю над тем, что
  не только моя собственная медлительность, но и сам жизненно важный факт, должен
  установить в значительной степени вето против абсолютного
  участие художников в политике. Когда это было
  произведенный эффект? Верно, Челлини был браво, а Дэвид - во многом
  как убийца, и в этом качестве они не были
  без их политического использования в очень неспокойные времена. Но
  когда была предпринята попытка превратить Микеланджело в
  “подсобный человек” такого рода, он сделал (это правда) кое-что
  патриотический долг при укреплении Флоренции; но это
  не менее важно и то, что, когда он сделал все, что думал,
  став им, он удалился в некое безлюдное и забытое место
  башня, и там царил какой-то покой (хотя и гораздо больший
  по просьбе) до тех пор, пока он снова не сможет вести свою собственную жизнь; ни
  должны ли мы забыть тот случай , когда он не колебался
  даже искать убежища в Венеции. И все же мсье Анджело
  был во всех отношениях патриотом, философом и героем. Я верю
  не говорите этого, чтобы недооценить масштаб вашей теории. Я думаю,
  возможности, как правило, намного отстают от желаний
  что нет никакого вреда в какой-либо степени подстрекательства в
  правильное направление; и это, несомненно, умственная деятельность
  всех видов. Я полагаю, вы не можете заподозрить меня в том, что я думаю о
  апофеоз ранних итальянских поэтов (хотя , конечно ,
  их главной целью была духовная красота, а не чувственность)
  более важное, чем “единство великой нации”. Но
  в моих ничтожных силах успешно справиться (я чувствую) с
  единственный, хотя никакая такая сущность, как я, не может продвигаться вперед или
  задерживать другого; и, следовательно, мой должен быть беднее
  расстаться. И (увы, и еще раз увы!) не расстанется ни Италия, ни другой
  дважды ее день был полон событий.
  Говоря о потакании своим желаниям среди художников, я случайно упомянул, что, вероятно, существовали те, кому казалось более важным сохранить такое жалкое достояние, как поэтические останки Чекко Анджольери, чем обеспечить единство великой нации. Россетти наполовину заподозрил, что я имел в виду шутливый удар слева по нему самому (поскольку Чекко был его большим любимцем), и возразил, что такой личности не может существовать. Я защищал свое обвинение, цитируя Китса —
  ... серебряный поток
  О слезах Героя, обмороке Имоджин,
  Прекрасная Пасторелла в бандитском логове,
  Есть ли вещи, над которыми стоит размышлять с большим рвением
  Чем день гибели империй.
  Но Россетти надоела эта шутка:
  Я должен возразить против того, что вы цитируете Китса о “Героизме"
  слезы” и т.д. Не соответствуют тексту. Ни Шекспир, ни
  Спенсер, несомненно, был Чекко; Марлоу, возможно, больше всего подразумевается под
  к “Герою”, и он, возможно, дает тень параллели
  в карьере, но не на работе.
  Отрывок из писем Розетти, которым я завершу эту главу, пожалуй, самый интересный из когда-либо сделанных:
  Один момент, который я все же должен поднять, а именно, что я, со своей стороны, не могу
  представьте себе, пусть даже в виде Призрака Блохи, идеального индивидуума
  кто считает поэтические останки Чекко Анджольери из
  важнее, чем единство великой нации! Я думаю,
  это было бы лучше, если бы было сильно изменено. Скажем, для
  пример — “Что-то важное даже во время проведения конкурса "
  борьба за политическое единство великой нации”. Это
  безусловно, это предельный уровень сравнительной оценки человека. Я
  думаю, вы во многом привлекли Бенвенуто и Майкла к
  цель. Привести вам параллель в вашем собственном стиле?
  
  В течение месяцев , на которые поэт Кольридж стал частным лицом
  Камбербэк (имя , которое , по его словам , было бы у его лошади
  согласен), кажется странным, что в такие волнующие времена
  его полку не следовало отдавать приказ отправляться в чужую
  Обслуживание. В таком случае этот выдающийся член неуклюжей группы
  отряд, несомненно, был бы самым первым убитым человеком.
  Должны ли мы были больше выиграть от его патриотизма или
  проигравшие от его стихов? Самый последний человек, убитый в
  последняя вылазка из Парижа во время прусской осады (он
  стал бы заходить за контрфорс, чтобы “прижать” пруссака после
  был отдан приказ уйти в отставку, и поэтому он сам “влип”)
  был Анри Реньо, художник, чья блестящая работа была
  путеводный маяк на пути совершенствования французских методов
  искусства, если не интеллектуальной силы. Кто не сможет
  почитайте благородный пыл , который вывел его из безопасности
  он учится в Тунисе, чтобы разделить опасность, грозящую его стране? И все же
  кто удержится от вздоха, думая об этом, если бы не это,
  его прогрессирующая работа все еще могла бы ежегодно являться элементом в
  искусство - прогресс для Европы? Жером и другие покончили с собой
  вместо этого в Англию и по-прежнему приносим пользу делу
  которыми они были до рождения всего сущего. Именно Давид
  said, “Si on tirait à mitraille sur les artistes, on n’y
  tuerait pas un seul patriote!” Он был патриотом отдела убийств,
  и говорил , вероятно , то , что было правдой в том смысле, в каком он
  я имел в виду именно это. Как я уже сказал, я рад, что ты обратил Бена и Майка к
  учет, но вышесказанное в некотором отношении остается открытым вопросом.
  Как я уже сказал, мне нужно представить вам еще несколько писем, но поскольку они были по большей части написаны после события, которое стало знаковым в нашем знакомстве (я имею в виду нашу первую встречу), я считаю, что лучше приберечь их для более позднего раздела этой книги. Есть две формы, и, насколько я знаю, только две, в которых можно опубликовать сборник писем, отдав должное автору. Из них первая и наиболее очевидная форма - предложить их в хронологическом порядке in extenso или только с такими исключениями, которые кажутся неизбежными, а вторая - свести их в таблицу в соответствии с тематикой и напечатать в порядке не по дате, а по существу. У каждого метода есть свои преимущества, а также соответствующие им недостатки. Соблазн перенять первое из них был, в данном случае с письмами Россетти, почти непреодолимым, поскольку ничто не может быть более очаровательным в эпистолярном стиле, чем непринужденное изящество, с которым автор переходит от пункта к пункту, развивая одну идею из другой, связывая тему с темой и выстраивая ткань, смысл которой повсюду пронизан. В этом отношении письма Россетти почти так же совершенны, как все, что когда-либо выходило из-под его руки; и по свободе выражения, по способности отбрасывать всегда безупречно сформулированные размышления, по игре юмора, часто по красноречию (никогда не становясь декламационными и не обращаясь к "Стиксу или Звездам”), иногда по пафосу, письма Россетти, одним словом, достойны восхищения. В этом отношении они сравнимы с лучшими вещами, когда—либо созданными на английском языке, - такими же приятными и изящными, как письма Каупера, более широкими по тематике, чем письма Китса, более простыми и разговорными, чем письма Кольриджа, и с меньшей видимостью того, что они предназначены для всеобщего обозрения, чем в случае с письмами Байрона и Шелли. Более того, письма Россетти имеют ценность совершенно независимо от достоинств их эпистолярного стиля, поскольку они содержат почти единственное дошедшее до нас выражение его мнений по вопросам литературы. И это то обстоятельство, которое в основном побудило меня предложить их во фрагментарной форме, перемежаемой поясняющими комментариями, относящимися главным образом к поводам, которые их вызвали.
  Таким, каким я описал, был характер моего общения с Россетти в течение первых полутора лет нашей переписки, и теперь пришло время впервые встретиться со своим другом лицом к лицу. Гибкость сочувствия, с которой гениальный человек, окруженный постоянными друзьями, все же мог склониться перед новичком, который был незнакомцем и на двадцать пять лет моложе его, и думать и чувствовать вместе с ним; щедрая оценка, с которой он мог заставить себя отнестись к первым попыткам совершенно неизвестного человека; а затем бескорыстие, которое, казалось, всегда предпочитало притязания других своим собственным великим притязаниям, могли вызвать только ответную безоговорочную преданность. Таковы были чувства, с которыми я отправился на мою первую встречу с Россетти, и если впоследствии пыл моего отношения к нему в какой-либо мере претерпел изменения, будьте уверены, когда придет время коснуться этого, я не стану скрывать причин, приведших к такой перемене, не больше, чем тех обстоятельств, какими бы личными они ни были в первую очередь, которые породили дружбу, столь необычную и для меня такую серьезную и важную.
  ГЛАВА VII.
  Впервые я увидел Россетти осенью 1880 года. Поскольку в то время здоровье мое несколько пошатнулось, я подумывал о поездке на побережье и написал, что, проезжая через Лондон, воспользуюсь его часто повторяемым приглашением навестить его. Я предупредил его о своем намерении, помня о его заявленном страхе быть застигнутым врасплох, но впоследствии я узнал, что для человека, входящего в узкий круг его друзей, необходимость сообщать ему о визите ни в коей мере не является обязательной. Он воспринял мой намек на намерение навестить его с некоторой эпистолярной церемонностью, которую я теперь, в свете дальнейшего знакомства, признаю в высшей степени характерной для этого человека, хотя и странно противоречащей его бесцеремонным привычкам повседневной жизни. Дело в том, что Россетти обладал чрезмерно нервным темпераментом и редко, если вообще когда-либо, подвергался более тяжкому испытанию, чем первая встреча с кем-либо, кого он некоторое время назад ожидал с интересом. Следовательно, с возвращением почты, доставившей ему мое послание, пришли два письма, одно из которых, очевидно, было написано и отправлено в течение часа или двух после другого. В первом из них он вежливо выразил свое удовольствие от перспективы увидеть меня и назначил следующий ужин в 8.30 вечера в своем доме на Чейн-Уок. Во втором письме меня умоляли прийти в 5.30 или 6 вечера, чтобы у нас был долгий вечер. “Я повторяю, ” говорит он, “ ты узнаешь самое сокровенное из всех существований в этом моем большом амбаре; но приходи пораньше, и я прочту тебе несколько баллад, и мы сможем поговорить о многих вещах”. Через час после получения этих писем пришло третье послание, в котором говорилось: “Конечно, когда я говорю о вашем ужине со мной, я имею в виду тет-а-тет и без каких-либо церемоний. Обычно я обедаю в своей студии и в своем живописном халате!” Мне предстояла пятичасовая поездка в Лондон, так что, чтобы добраться до Челси в 6 часов вечера, я должен был отправиться в путь в середине дня, но, забыв об этой необходимости, Россетти отправил четвертое письмо утром того дня, когда мы должны были встретиться, умоляя меня ни в коем случае не говорить в ходе нашей беседы о некоем личном вопросе, по которому мы переписывались. Это четвертое и последнее послание попало в мои руки на следующее утро после встречи, когда я имел удовольствие поразмыслить об этом (возможно, больше из-за множества других интересующих меня тем, чем из-за каких-либо подозрений в том, что оно табуировано). К счастью, я уклонился от запрещенной темы.
  Чейн-Уок был мне неизвестен в то время, о котором идет речь, за исключением местности, в которой проживали многие выдающиеся литературные деятели. Кажется, трудно осознать, что это имело место всего два года назад, теперь, когда за столь короткий промежуток времени это ассоциируется в сознании человека с воспоминаниями, которые, кажется, охватывают большую часть его жизни. Сейчас Аллея не так живописна, как кажется на некоторых знакомых старинных гравюрах; новая набережная и сады, отделяющие ее от главной улицы, кое-что изменили в ее красоте, но она по-прежнему обладает многими достопримечательностями, и среди них вид старины, который приятно контрастирует с изысканной новизной соседних мест. Я нашел дом Россетти, № 16, внешне соответствующий его откровенному описанию. Он стоит примерно посередине между пирсом Челси и новыми особняками из красного кирпича, возведенными на набережной Челси. Кажется, это самый старый дом на Аллее, и исключительные пропорции его опор ворот, а также вес ворот и перил наводят на мысль, что, вероятно, в какой-то период он стоял отдельно и занимал большую часть пространства, которое сейчас занимают соседние жилые дома. За домом в течение восемнадцати лет проживания Россетти был разбит сад площадью почти в акр, занимавший гораздо большую часть пространства, окруженного кварталом из четырех улиц, образующих квадрат. В доме № 4 жил и умер Маклиз; в том же доме поселилась Джордж Элиот после замужества с мистером Кроссом; в доме № 5, на второй улице к западу, все еще жил Томас Карлайл, а чуть дальше Чейн-Роу стоял скромный коттедж, в котором умер Тернер. Дом Россетти показался мне неказистым сооружением времен королевы Анны, сильно изуродованным появлением неприглядных эркеров; кирпичная кладка, казалось, приходила в упадок; краска серьезно нуждалась в обновлении; окна потускнели от многолетней пыли; на подоконниках виднелась паутина; углы ступеней и нехоженые плиты двора кое-где заросли мхом и сорняками; а по стенам и по проемам дверей и окон ползли спутанные ветви. из самого дикого плюща, который когда-либо рос нетронутым ножницами. Таков был внешний вид дома поэта-художника, когда я подошел к нему осенним вечером моего первого визита, и интерьер дома был одновременно похож и непохож на внешний вид. Зал имел озадачивающий вид, сочетавший в себе благородство и убогость. Пол был вымощен прекрасным белым мрамором, который, однако, был частично покрыт полосой потертой циновки цвета какао-ореха; потолок в одной из его секций был изящно отделан, и в каждой из высоких стен имелось арочное углубление со скульптурой; старинные инкрустированные часы из розового дерева занимали переборку с одной стороны, обращенной к двери, а с соответствующей стороны стояла массивная газовая колонка. Литография в стиле меццо-тинто работы Легро была единственным живописным украшением стен, которые были простыми и, казалось, не подвергались загрязнению в течение многих лет. Из холла вели три двери, по одной с каждой стороны и одна спереди, и в него вели два коридора, но не было никаких признаков лестницы, и на нем не было никакого света, кроме того, который был позаимствован из веерного светильника, выходившего на крыльцо. Эти факты я отметил за те несколько минут, что простоял в ожидании в холле, но в течение многих месяцев, в течение которых впоследствии этот дом был моим собственным домом, а также домом Россетти, я пришел к выводу, что изменения, которые, должно быть, претерпело здание с момента его возведения, настолько наполнили его изгибами и углами, что даже самый искушенный наблюдатель не смог бы объяснить его особенности.
  Очень скоро Россетти подошел ко мне через дверь впереди, которая оказалась входом в его студию. Протянув обе руки и воскликнув ‘Привет", он поприветствовал меня тем жизнерадостным, сердечным жестом, в котором я узнал, пожалуй, единственного его по теплоте и неизменной сердечности среди всех мужчин нашего круга. Это было по-итальянски в своей непосредственности, и все же это было по-английски в своей мужественной сдержанности, и я с большой нежностью вспоминаю, что никогда до последнего (даже когда его огорчала болезнь или после отсутствия в течение нескольких дней или даже часов) это не подводило его при встречах с теми друзьями, к которым он до последнего был действительно привязан. Проводив меня в студию, он представил меня своему брату, который был там во время одного из вечерних визитов, которые он в то время наносил с неизменной регулярностью с интервалом в неделю. В то время я бы описал Россетти как человека, выглядевшего лет на десять старше своего фактического возраста, которому было пятьдесят два, среднего роста и склонного к полноте, с круглым лицом, которое, казалось бы, должно было быть румяным, но было бледным, большими серыми глазами с пристальным, изучающим взглядом, увенчанными широкими нависающими бровями и четко очерченной горбинкой над хорошо очерченным носом с большими ноздрями. Рот и подбородок были скрыты под густыми усами и густой бородой, которая доходила до ушей и была смешанного черно-каштанового и каштаново-рыжего цвета, а теперь была тронута сединой. Лоб был большим, круглым, без выпуклостей и очень плавно переходил в то место, где тонкие черные кудряшки, которые когда-то были излишними, начали спадать на уши. Вся форма головы и лица показалась мне необычайно благородной, а от глаз и выше - полной красоты. Он носил очки, а при чтении - вторую пару поверх первой, но они мало влияли на ощущение власти, которое излучали эти твердые глаза и эта "планка Микеланджело”. Его одежда не бросалась в глаза, будучи, однако, скорее небрежной, чем в остальном, и заметной, если вообще бросалась в глаза, только благодаря прямому мешковатому пальто, застегнутому у горла, спускающемуся по крайней мере до колен, с большими карманами, прорезанными перпендикулярно по бокам. Впоследствии я выяснил, что этот предмет одежды был одним из различных изделий, изготовленных по собственному дизайну автора. Когда он заговорил, даже обмениваясь предварительными любезностями в начале беседы, я подумал, что его голос самый богатый из всех, которыми я когда-либо знал кого-либо. Это был полный глубокий баритон, способный к легким модуляциям, с оттенками бесконечной мягкости и сладости, но, как я впоследствии обнаружил, с почти безграничным запасом звучания и с любыми градациями тона, подходящими для декламации или чтения стихов. Студия представляла собой большую комнату, вероятно, размером тридцать на двадцать футов, и в конструктивном плане была такой же загадочной, как и другие части дома. Ряд колонн и арок с одной стороны наводил на мысль, что в комнате почти наверняка когда-то находилась важная лестница с широким колодцем, а с другой стороны, широкое окно со средником, доходящее до потолка, казалось, определенно свидетельствовало о собственном вкладе жильца в особенности здания. Камин находился в дальнем конце комнаты, и над ним и по обе стороны от него было развешано множество прекрасных рисунков мелом, в основном этюды с изображением голов, с кое-где акварельными фигурами, выполненными рукой Россетти. В противоположном конце комнаты висели какие-то символические рисунки мелом, среди которых были Пандора и Прозерпина, а мольберты разных размеров, некоторые очень большие, с картинами на разных стадиях завершения, занимали места по всем сторонам пола, оставляя место только для дивана с книжным шкафом позади, двумя старыми шкафчиками, двумя большими низкими креслами и письменным столом со стулом у окна сбоку, которое было сильно затемнено густой листвой деревьев, растущих в саду за ним.
  Опустившись на диван, низко опустив голову и закинув ноги в излюбленной позе на спинке, которая, как я полагаю, должна была быть по меньшей мере столь же легкой, сколь и элегантной, он начал разговор, подтрунивая надо мной по поводу того, что он назвал моей “надежной” внешностью по сравнению с тем, чего он ожидал, судя по мрачным сообщениям о сомнительном здоровье. После серии игривых штрихов (все они были сделаны самым простым из возможных способов и создавали любое впечатление на земле, кроме правильного, что первая встреча с любым мужчиной, каким бы молодым и безобидным он ни был, была для Россетти чуть ли не трагическим событием) он просмотрел одну за другой некоторые темы, возникшие в ходе нашей переписки. Я заметил, что он был готовым, беглым и изящным собеседником, с замечательной остротой речи и умением облагораживать обычные темы словами, которые, не возвышаясь над темой разговора, были произнесены так точно, хотя и свободно, что позволяли предположить, что они были переданы именно так, как они слетели с его губ. В некоторых из этих аспектов я нашел сходство с его братом Уильямом, хотя, если я могу описать разговор умершего друга, противопоставив его разговору живого друга, имеющего естественное сходство с ним, я скажу, что разговор Габриэля был, возможно, более спонтанным, с большим разнообразием тона при меньшем диапазоне тем, вместе с той же точностью и проницательностью. Очень скоро разговор перешел на общие темы, и тогда Россетти без всякой видимой сдержанности заговорил о двух или трех своих близких друзьях, рассказав мне, среди прочего, о Теодоре Уоттсе, что у него “голова в точности как у Наполеона I. Которого Уоттс, ” сказал он со смешком, - ненавидит больше, чем любого другого персонажа в истории; поверьте, - добавил он, - такая голова досталась ему не зря“; что Фредерик Шилдс был таким же эмоциональным, как Шелли, а Форд Мэдокс Браун, с которым я встречался, таким же нравоучительным, как доктор Джонсон. Я не вел никаких записей о том, что происходило по этому поводу, но я помню, что Россетти, казалось, в шутку колотил своих друзей в их отсутствие, твердо сознавая, что делает это в присутствии доброжелателя; и было забавно наблюдать, что после любой особенно веселой вылазки он делал паузу, чтобы сказать что-нибудь спокойным тоном, который должен был дать понять, что он действительно очень ревнует к репутации своих друзей и просто ради развлечения дает волю спортивной фантазии. За ужином (вопреки его заявленному обыкновению, мы ужинали не в студии) он много говорил об Оливере Мэдоксе Брауне, которым я искренне восхищался и которому примерно в то время адресовал сонет.
  “ Вы искренне восхищались талантами мальчика? - Спросил я.
  “ Конечно. Я всегда говорил, что через двадцать лет после его смерти его имя будет на слуху. "Черный лебедь" - мощная история, хотя я должен честно сказать, что в центральном эпизоде она демонстрирует определенную оцепенелость, которая для меня болезненна. Несомненно, Оливер был гениален и, должно быть, совершил бы великие дела, будь он жив. Его смерть стала тяжелым ударом для его отца. Я рад, что ты написал этот сонет; я хотел, чтобы ты поднял свою кепку в честь Нолли. Он говорил об отце Оливера как о бесспорно одном из величайших ныне живущих колористов, серьезно расспрашивал о прогрессе его фресок в Манчестере, об одной из фигур, на которой я сидел, и показал мне небольшой акварельный рисунок, сделанный самим Оливером в раннем детстве. Когда ужин закончился, я попросил Россетти вернуть его обещание прочесть одну из своих новых баллад; и поскольку его брат, который часто слышал ее раньше, выразил готовность послушать ее снова, он с готовностью откликнулся и, достав небольшой рукописный томик из запертой секции книжного шкафа, прочел нам "Белый корабль". Ранее я говорил о балладе как о стихотворении, но в этом месте мне остается описать эффект, произведенный на меня чтением автора. Мне показалось, что я вообще никогда не слышал ничего, что могло бы сравниться с ораторским искусством Россетти; его богатый глубокий голос придавал музыке стиха особую музыкальность: в пассажах, описывающих крушение, он поднимался и опускался с чем-то от всплеска и шипения самого моря; в более нежных пассажах он был мягким, как у женщины, а в патетических строфах, которыми заканчивается баллада, он был глубоко трогательным. Как бы эффектно ни звучало чтение в той студии, я помню, что в тот момент сомневался, окажется ли оно столь же эффективным с публичной трибуны. Возможно, казалось, что ритм был настолько требовательным, а рифма звучала так напряженно, что возникал риск получить заряд монотонности, если бы он падал на уши, менее озабоченные моментами метрической красоты, чем фундаментальным содержанием. Однако лично я нашел это чтение в высшей степени приятным и вдохновляющим.
  К тому времени, когда баллада была закончена, вечер уже прошел; и было условлено, что по возвращении в Лондон из дома друга на берегу моря я снова поужинаю с Россетти и проведу ночь на Чейн-Уок. Меня пригласили прийти пораньше, чтобы посмотреть некоторые картины при дневном свете, и именно тогда я увидел самую важную работу художника - "СонДанте", который, наконец (и до того, как Россетти узнал о каких-либо шагах, предпринимаемых с этой целью) Я уговорил олдермена Самуэльсона сделать покупку для публичной галереи в Ливерпуле. По моей просьбе, хотя и после некоторой настойчивости, Россетти перечитал свой "Белый корабль, а затем "Роуз Мэри", последняя из которых, как он сказал мне, была написана в деревне вскоре после выхода первого тома стихов. Он отметил, что на написание этой статьи ушло три недели и что последовавшая за этим физическая прострация была больше, чем он хотел бы пережить снова. Я заметил по этому поводу, что, несмотря на высокую законченность каждой строфы, баллада обладает безудержным наплывом эмоций и быстрым течением дикции, что предполагает быстроту ее сочинения, в отличие от напряженной обдуманности, которую, по-видимому, демонстрируют, например, сонеты. Я спросил, много ли обычно работа отнимает у него физической энергии.
  “Конечно, не моя картина, - ответил он, - хотя в ранние годы она мучила меня более чем достаточно. Теперь я рисую по набору неписаных, но четко определенных правил, которым я мог бы научить любого человека так же систематически, как вы могли бы учить арифметике; действительно, совсем недавно я целый день именно с этой целью просиживал с Шилдсом, который не столько великий колорист, сколько рисовальщик: он великий рисовальщик, и сейчас нет никого лучше, если не считать Лейтона или сэра Ноэля Пэтона ”.
  “И все же, - сказал я, - в твоей картине обычно есть многое помимо того, что ты можешь сделать по правилам”.
  “ Фундаментальная концепция, без сомнения, но сверх этого немногое. В конце концов, в живописи в менее важных деталях есть что-то от мастерства превосходного плотника, и та часть картины, которая не является механической, часто достаточно тривиальна. Теперь я не удивляюсь, - добавил он с подозрительным огоньком в глазах, - если вы воображаете, что кто-то каждое утро приходит сюда в прекрасном исступлении мазать холст?
  “Я, конечно, представляю, - ответил я, - что превосходному плотнику было бы трудно нарисовать еще один Сон Данте, который некоторые люди считают лучшим из когда-либо виденных образцов английской школы”.
  “Это дружеская чушь, - возразил мой откровенный хозяин. - английской школы сейчас вообще нет”.
  “Что ж, - сказал я, - если вы откажете в этом имени тем, кто больше на него претендует, не разрешите ли вы, по крайней мере, присвоить его трем или четырем художникам, которые начинали вместе с вами?”
  “ Вовсе нет, если только это не касается Брауна, а он скорее француз, чем англичанин; Хант и Джонс претендуют на это имя не больше, чем я. Что же касается всей этой болтовни о прерафаэлитизме, то, признаюсь вам, я устал от нее, и уже давно. Почему мы должны продолжать говорить о призрачном тщеславии полудюжины мальчишек? Я надеюсь, мы все уже выросли из этого ”.
  Я заметил, что движение прерафаэлитов, без сомнения, вначале было серьезным.
  “То, что вы называете движением, было достаточно серьезным, но объединение под таким названием было всего лишь шуткой. В то время мы испытывали феноменальную антипатию к Академии и из чистой любви к тому, чтобы быть объявленными вне закона, подписывали наши фотографии хорошо известными инициалами ”. Я сохранил суть того, что сказал Россетти по этому поводу, и, насколько это возможно, были приведены фактические слова. Во многих последующих случаях он выражался таким же образом: несомненно, с таким же кажущимся принижением "ремесла” художника, хотя некоторые образцы современного искусства вызывали у него самые теплые похвалы. В серьезном настроении он говорил о картинах Милле, Уоттса, Лейтона, Берн Джонса и других как о произведениях высочайшего гения.
  Возвращаясь к моему вопросу о том, много ли отнимает у него работа, он заметил, что обычно это отнимает его поэзия. “В этом отношении, ” сказал он, - я полная противоположность Суинберну. Для его метода производства вдохновение - действительно подходящее слово. Со мной дело обстоит иначе. Я лежу на кушетке, измученный медиум, не допускающий ни малейшего прекращения агонии, пока не будет закончено то, что у меня под рукой ”.
  Было очевидно, что Россетти имел в виду под истязаниями то, что его объект обладал им; что он был порабощен своим собственным “формирующим воображением”. Несомненно, он был полной противоположностью корыстолюбивому поэту: импульс, по его собственному выражению, был полностью развит в его музе.
  Я сделал несколько шутливых намеков, конечно, не имея в виду мистера Суинберна, на эпиграмму Шеридана о легкости письма и трудном чтении; и на аббата де Мароля, который восторженно сказал какому-то поэту, что его стихи не стоят труда: “Они стоят того, чего стоят”, - ответил бард.
  “Одно преимущество, которое я получаю, ” добавил Россетти, - в результате моего метода композиции; моя работа становится сжатой. Вероятно, нет на свете человека, который мог бы написать то, что написал я, более кратко, чем я это сделал”.
  Акцент и сгущенность, как я заметил, несомненно, были характерными чертами его музы. Затем он прочел мне большую часть новых сонетов из "Дома жизни". Сидя в этой студии, слушая его чтение и рассматривая тем временем рисунки мелом, развешанные по стенам, я понял, насколько верно он сказал в переписке, что чувство, пронизывающее его картины, было таким, какое должно быть в его поэзии. В тот момент сходство между ними показалось мне полным: тот же наполовину печальный, наполовину смиренный взгляд на жизнь, те же проблески надежды, те же мрачные предзнаменования.
  “Вам, несомненно, кажется странным, ” сказал он в какой-то момент, - слышать, как пожилой человек читает такие любовные стихи, как эти, но я могу сказать вам, что большая их часть, хотя до сих пор и неопубликованная, была написана, когда я был так же молод, как вы. Когда я напечатаю эти сонеты, я, вероятно, приложу примечание, в котором будет сказано, что, хотя многие из них написаны недавно, многие из них, очевидно, относятся к более ранним годам ”.
  Я выразил восхищение трогательным сонетиком, озаглавленным Без нее.
  “Я не могу передать вам, - сказал он, - в какой ужасный момент это вырвалось у меня”.
  Он читал это со слезами в голосе, постепенно переходя в сдавленные рыдания и паузы молчания. Как бы объясняя это волнение, он сказал:
  “Вся поэзия, которая на самом деле является поэзией, глубоко трогает меня и часто доводит до слез. Не обязательно быть жалким или в то же время нежным, чтобы добиться такого результата. В своей жизни я знал двух мужчин, и только двух, которые были столь же чувствительны, — Теннисона и моего старого друга и соседа Уильяма Белла Скотта. Однажды я слышал, как Теннисон читал Мод, и в то время как пламенные пассажи были произнесены голосом и пылкостью, которые он один из живущих людей может превзойти, более мягкие пассажи и песни заставили слезы потечь у него по щекам. Моррис - прекрасный читатель, как и Суинберн, в своем роде, хотя и немного склонный к распевке. Браунинг хорошо читает и говорит — по крайней мере, так было, когда я близко знал его в молодости ”.
  Далее Россетти сказал, что он был одним из первых поклонников Браунинга. Мальчиком он увидел что-то, подписанное неизвестным тогда именем автора Парацельса, и написал ему. Результатом стала близость. Он с теплым восхищением отзывался о Малыше Роланде; и упомянул Элизабет Барретт Браунинг с уважением и, я думаю, могу сказать, с благоговением.
  Я спросил, слышал ли он когда-нибудь, как читает Рескин. Он ответил:
  “ Должно быть, я так и сделал, но ничего отчетливо не помню. Однако однажды я услышал, как он произносил речь, и это было то, что никогда не забудется. Когда мы были молоды, мы помогали Фредерику Денисону Морису, посещая занятия в колледже для рабочих, и там Чарльз Кингсли и другие выступали с речами и читали лекции. Раскина попросили сделать что-то в этом роде, и он, наконец, согласился. Он никак не готовился к этому событию: я знаю, что он этого не делал; мы были вместе в доме его отца весь тот день, о котором идет речь. Ночью мы поехали в колледж, и там он произнес самую прекрасную речь, которую я когда-либо слышал. В то время я сомневался, что какие-либо его письменные слова были равны этому! такая пламенная дикция! такой акцент! такая привлекательность! — и все же к тому времени он написал свой первый и второй тома ”Современных художников". Я воспроизвел суть того, что сказал Россетти по случаю моего ответного визита, и с помощью писем, написанных в то время другу, я во многих случаях вспоминал его точные слова. Некоторая острота речи, отличавшая его разговор, признаюсь, едва ли способна передать больше, чем намек; как сказал мистер Уоттс в "Атенеуме", его речь отличалась такой совершенной остротой, что часто вызывала приятное удивление остроумием. Россетти обладал и остроумием, и юмором, но за то время, что я его знал, они лишь изредка присутствовали в его разговоре, в то время как язвительность всегда бросалась в глаза. Некоторая тихая игра спортивного воображения, переходящая время от времени в подшучивание, иногда наблюдалась в его разговорах с более молодыми и фамильярными из его знакомых, но по большей части его разговоры были серьезными и, за то время, что я знал его, часто грустными. Я быстро заметил, что он не принадлежал к числу тех, кто ведет или поддерживает беседу. Его требовалось постоянно допрашивать, но как отрицательного собеседника, если я могу так его охарактеризовать, он был лучшим из всех, кого я слышал. Улавливая чью-то мысль до того, как она была раскрыта, и предвосхищая чьи-либо возражения, он переходил от пункта к пункту, почти устраняя необходимость в чем-то большем, чем случайные слова. Тем не менее, как я уже сказал, в разговорах, которые я слышал, он не был ведущим собеседником; его речь никогда не была чем-то большим, чем болтовня, и, говоря, что она была выдержанной, но никогда не декламационной, я думаю, что передаю представление как о ее достоинствах, так и об ограничениях.
  Я понял, что Россетти никогда, ни в какой период своей жизни не любил вставать рано, и во время интервью, о котором идет речь, он был более чем когда-либо прежде склонен менять естественный порядок часов бодрствования и сна. Я убежден, что за то время, что я был с ним, только необходимость обеспечить определенный короткий промежуток дневного света, при котором можно было рисовать, заставила его подняться до полудня. Намекая на эту особенность, он сказал: “Я лежу так же долго, или, скажем, так же поздно, как раньше делал доктор Джонсон. Ты никогда не узнаешь, пока не узнаешь сам, в котором часу я встаю”. В ночь моего второго визита он просидел до четырех утра — в этом не было ничего необычного, как я узнал впоследствии. Я не должен упускать из виду одну особенность этого разговора, раскрывшую мне новую сторону его характера, или, точнее, новую фазу его мышления, которая впоследствии доставила мне бесконечную тревогу и огорчение. Отклонившись в поздний час от какой-то совершенно посторонней темы, он попросил меня рассказать ему факты о каком-то неудачном споре, в котором я задолго до этого участвовал на публичной трибуне с человеком, напавшим на него. Он слышал отчет о том, что произошло в то время, когда мое имя было ему неизвестно, как и имя нападавшего. Будучи предупрежден Уильямом Россетти об особой чувствительности его брата к критическим нападкам и, более того, сам наблюдая нечто подобное, я постарался избежать подробного изложения того, что произошло. Но Россетти был, как сказал один из тех, кто хорошо его знал, “обладателем компактного воображения", и мое очевидное желание отложить эту тему в долгий ящик натолкнуло его на тысячу выводов, бесконечно более разрушительных, чем сам факт. Чтобы избежать такого результата, я рассказал ему все, и повторять было нечего, кроме нескольких нежелательных замечаний в адрес его стихотворения Дженни. Он слушал, но слишком жадно, что я говорил, а затем голосом более медленным, мягким и, возможно, более наполненным эмоциями, чем я слышал раньше, сказал, что это старая история, которая началась десять лет назад и будет продолжаться до тех пор, пока за ним не начнут охотиться и не загонят в могилу. Пораженный и даже шокированный столь серьезным взглядом на то, что мне казалось не более чем ошибкой критического суждения, возможно, в сочетании с некоторой несдержанностью осуждения, я умолял его больше не думать об этом, упрекал себя за то, что поддался его настойчивости, и умолял его помнить, что если один человек придерживается мнения, которое я повторил, то многие люди придерживаются противоположного.
  “ С твоей стороны было правильно рассказать мне, когда я тебя спросил, “ сказал он, - хотя мои друзья обычно скрывают от меня подобные факты. Что касается Дженни, то это проповедь, не меньше. Как я уже сказал, это проповедь, обращенная к огромному миру, большинству людей неизвестная, хотя немногие считают себя несведущими в этом. Но об этом заговоре с целью преследования меня — что остается сказать, кроме того, что он широко распространен и безжалостен, — нельзя не чувствовать”.
  Я заверил его, что не существовало никакого заговора с целью его преследования: что у него повсюду были горячие сторонники, хотя, по правде говоря, мало кто встречал более жестоких критиков. Он покачал головой и сказал, что я знаю, что то, что он утверждал, было правдой, а именно, что существовал организованный заговор, имевший целью досадить ему и причинить вред. Начиная немного раздражаться из-за этого заблуждения, которого так упорно придерживался вопреки всякому разумному проявлению, я сказал ему, что это не более чем лихорадка угнетенного мозга, вызванная его затворническим образом жизни, избеганием общения со всеми, за исключением примерно полудюжины или более друзей. “Вы говорите мне, ” сказал я, “ что в течение нескольких лет вы редко выходили за пределы этих стен, а ваш мозг тем временем плодил множество галлюцинаций, похожих на паутину в темном углу. Вам стоит только уехать за границу, и свежий воздух унесет все это прочь”. Но продолжая еще несколько мгновений в том же духе, он подошел ближе и огорчил меня, назвав врагами трех или четырех человек, которые на протяжении всей жизни были его друзьями, которые говорили о нем после его смерти словами восхищения и даже привязанности и которые на какое-то время отдалились от него или навещали его, но редко, по непредвиденным обстоятельствам, вызванным любой причиной, кроме отчужденной дружбы.
  Наконец настало время, когда было сочтено благоразумным удалиться. “Сегодня ночью ты будешь спать в комнате Уоттса”, - сказал он, а затем в ответ на вопросительный взгляд добавил: “Он приходит сюда по крайней мере дважды в неделю, разговаривает до четырех часов утра обо всем на свете, от поэзии до Плеяд, и отгоняет тележки, а поскольку он живет в Патни-Хилл, ему необходима кровать”. Прежде чем зайти в мою комнату, он предложил мне пойти и посмотреть на его. В нее вошли из другой, меньшей по размеру комнаты, которую, по его словам, он использовал как зал для завтраков. Внешняя комната была довольно светлой и жизнерадостной благодаря сверкающей люстре (когда-то, по его словам, принадлежавшей Дэвиду Гаррику), и по шелесту деревьев за окном можно было понять, что оно выходит в сад; но внутренняя комната была темной из-за тяжелых портьер на стенах и кровати и толстых бархатных штор на окнах, так что свечи в наших руках, казалось, не могли ее зажечь, а наши голоса звучали хрипло и приглушенно. Огромный камин из черного дуба необычного дизайна с распятием из слоновой кости на самом большом из выступов закрывал часть одной стороны и доходил до потолка. Шкафы и обычная мебель спальни занимали места на полу, а посередине комнаты, перед маленькой кушеткой, стоял маленький столик, на котором стоял проволочный фонарь со свечой, которую Россетти зажег от незажженной свечи, которую держал в руке, — другая свеча тем временем лежала рядом. Я заметил, что он, вероятно, всю ночь не зажигал свет. Он сказал, что это так. “Мое проклятие, “ добавил он, - бессонница. Через два—три часа я встану, лягу на диван и, чтобы скоротать утомительный час, почитаю эту книгу” - томик Босуэлла Джонсона, который, как я заметил, он достал из книжного шкафа, когда мы выходили из студии. От меня не ускользнуло, что на столе стояли две маленькие бутылочки, запечатанные и с этикетками, а также маленький мерный стаканчик. Не глядя на него дальше, но с растущим во мне ужасным подозрением, я спросил, было ли это его лекарство.
  “Говорят, в каждом шкафу есть скелет, - сказал он тихим голосом, - и это мой; это хлорал”.
  Когда я добрался до комнаты, которую мне предстояло занять на ночь, я обнаружил, что она, как и спальня Россетти, увешана тяжелыми драпировками, черными панелями со старинными картинами, с потолком (в отличие от других комнат в доме), недоступным для постороннего взгляда, и таким темным по разным причинам, что свеча, казалось, только мерцала в нем — на самом деле, усиливала темноту, делая ее ощутимой. Мистер Уоттс, как сказал мне Россетти, был совершенно равнодушен к этому жуткому окружению, даже если его тонкий субъективный интеллект, более склонный к медитации, чем к наблюдению, был настолько высок. никогда, ни на мгновение не осознавал их; но боюсь, что на меня самого они давили тяжким грузом и усиливали ощущение замкнутости и уныния, которое подкрадывалось ко мне с тех пор, как я переступил порог дома. По комнате в самом восхитительном беспорядке были разбросаны какие-то диковинные и неслыханные книги, а также всевозможные антикварные и восточные диковинки, которые, как я узнал впоследствии, были в разное время подобраны жильцом во время его блужданий по Челси и другим местам и которые он никогда не забирал, но оставлял там, очевидно, для того, чтобы напугать горничную: такие, как старинные резные головы и горгульи с самым ухмыляющимся и жутким выражением лица, бирманские и китайские Будды из мыльного камня всех степеней безмятежного уродства, вместе взятые, я думаю, были сделаны в разных местах. силой истины я вынужден признать, что один кусок резного итальянского мрамора с барельефом представляет большой интерес и красоту. Такова была моя спальня на эту ночь, и неудивительно, что она угрожала погубить мой невинный сон. Но было уже больше 4 часов утра, и усталая природа должна была заявить о себе, и поэтому я лег среди запаха ушедших эпох.
  Вскоре вошел Россетти, без всякой цели, насколько я помню, кроме как сказать, что ему понравился мой визит, я ответил, что никогда этого не забуду. “Если ты решишь поселиться в Лондоне, ” сказал он, - я верю, что ты переедешь жить ко мне, и тогда многие такие вечера сотрут воспоминание об этом”. Я рассмеялся, потому что подумал, что то, на что он намекал, имеет самое отдаленное значение. “Я только что принял шестьдесят гран хлорала, - сказал он, выходя. - через четыре часа я приму еще шестьдесят, а еще через четыре часа - еще шестьдесят”.
  - А у вас доза не увеличивается?
  “В последние годы этого не было заметно. Я считаю, что принял хлорала больше, чем любой другой мужчина: Маршалл говорит, что если бы меня поместили в турецкую баню, я бы пропотел каждой порой ”.
  В его тоне было что-то такое, что наводило на мысль, что он даже гордился этим достижением. Для меня это было ужасное откровение, полностью объясняющее то, что озадачивало и огорчало меня в его бреде, о котором уже говорилось. А теперь позвольте мне сказать, что, хотя с моей стороны было бы самой прискорбной слабостью (потому что самая глупая слезливость, связанная с причинением вреда великому человеку, который был достаточно силен, чтобы многое вытерпеть, не стоит сбрасывать со счетов его силу), пытаться скрыть эту болезненную сторону разума Россетти, я больше не буду упоминать об этих иллюзиях, разве что для того, чтобы показать, что, придя к нему с наркотиком, отнявшим половину его жизни, они исчезли, когда его удалили.
  Никто не может с уверенностью сказать, чем было вызвано употребление этого наркотика; печальная сторона его жизни всегда была в его тени; его случайное недоверие к друзьям, его страх перед врагами, его подорванное здоровье и разбитый дух - все это было результатом его потворства пагубным привычкам. Когда я вспоминаю об этом, я более чем готов забыть о мелких неприятностях, которые для меня, как и для других ближайших друзей, постоянно происходили по этой причине, которая в тот момент казалась такой досадной и часто такой невыносимой, но которые теперь забыты.
  На следующее утро — (ясное осеннее утро) — я прогуливался по большому саду за домом и, конечно же, обнаружил, что он полностью совпадает с тем, что я видел ранее. Красивая липовая аллея переходила в заросший травой участок площадью почти в акр. Деревья были такими, какими их создала природа, как и трава, которая местами была длинной, сухой и пожухлой под солнцем, сорняки пробивались во влажных местах, а гравий дорожки был разбросан по обочинам. Такое запущенное состояние сада, как я впоследствии выяснил, с юмором объясняли “нежеланием мистера Уоттса вмешиваться в природу в ее хитроумном плане выживания наиболее приспособленных”, но я подозреваю, что это было вызвано, по крайней мере, в равной степени личным безразличием владельца ко всему подобному.
  Перед уходом я осмотрел книжный шкаф. Библиотеку Россетти ни в коем случае нельзя было назвать большой. Она состояла, возможно, из 1000 томов, едва ли больше; и хотя она была невелика, поскольку включала библиотеку человека, чье чтение должно было быть посвящено двум искусствам, рассматриваемым как специальные занятия, и каждое из них включало исследования и мельчайшие оригинальные изыскания, ее нельзя считать заметно маленькой, и ее должно было быть достаточно. Россетти как читатель странным образом отличался от человека, с которым по склонности к гениальности он был наиболее близким родственником. Кольридж был всеядным читателем: Россетти был скорее эклектичным, чем бессвязным. В его библиотеке хранилось несколько ценных старинных работ, представлявших для него больший интерес по их оформлению, чем по печатным изданиям. К такого рода работам относятся "Травяной"Джерарда (1626), который, как предполагается, стал источником многих подсказок, использованных фирмой Morris, членом которой был Россетти; "Гипнеротомахия полифилы" (1467); "История женщин" Хейвуда (1624); "Песня полифилы" (1561); "Костюмы Боннара 12, 13 и l4 веков"; "Habiti Antichi" (дизайн которых, как говорят, принадлежит Тициану) — печатная Венеция, (1664); Cosmographia, история народов мира (1572); Ciceronis Officia (1534), фолиант в черном переплете, с гравюрами на дереве Бургкмайера; Костюмы Йоста Аммана, с гравюрами на дереве, раскрашенными вручную; Cento Novelle (Венеция, 1598); Documenti d'Amore Франческо Барберино (Рим, 1640); Декода любви. Titolivio, испанское черное письмо, без даты, но, вероятно, относящееся к 16 веку. Кроме того, здесь были различные работы в пергаментных переплетах, относящиеся к греческим и римским аллегорическим и мифологическим сюжетам, а также несколько альбомов для вырезок и папок, содержащих фотографии почти из всех картинных галерей Европы, но в основном картины ранней флорентийской и венецианской школ с примесью испанского искусства. Среди рисунков Микеланджело для Сикстинской капеллы была прекрасная подборка фотографий.
  Они не составляли очень полной библиотеки произведений древнего искусства, но собрание поэтов Россетти было более полным и ценным. Существовало довольно маленькое раннее издание Петрарки, которое, по-видимому, было подарено сначала Джоном Филипом Кемблом Полидори (дедушке Россетти) в 1812 году; затем в 1853 году Полидори своей дочери, матери Россетти, Фрэнсис Россетти; и ею в 1870 году своему сыну. Великолепное издание (1552 г.) "Декамерона" Боккаччо содержало ряд ценных заметок на полях, главным образом Россетти, первое из которых было следующим:
  Этот том содержит 40 гравюр на дереве, помимо множества начальных букв. Большее количество, если не все, безусловно, принадлежит Гольбейну. Я сомневаюсь относительно рисунков, возглавляющих главы, но думаю, что они, скорее всего, принадлежат ему, только соответствуют обычному стилю подобных иллюстраций к Боккаччо и, следовательно, более итальянизированы, чем остальные. Начальные буквы по большей части обозначают игры на силу или ловкость.
  Существовали различные издания Данте, в том числе очень большое фолиантное издание Комедии, датированное Флоренцией 1481 годом, и произведения ряда современников Данте. Помимо двух или трех изданий Шекспира (лучшим было издание Дайса в 9 томах), там были некоторые драматурги елизаветинской эпохи. Перейдя к более поздней поэзии, я нашел полное собрание поэтов Гилфиллана в 45 томах. Там была любопытная маленькая рукопись кварто (очень похожая на школьную тетрадь за шиллинг) с надписью "Блейк", и это был, пожалуй, самый ценный том в библиотеке. Содержание и история создания этой книги уже были изложены.
  Было два издания “Блейка" Гилкриста; полное (или почти полное) собрание сочинений Уильяма Морриса и А. К. Суинберна с автографами авторов — на экземпляре ""Аталанты в Калидоне" поэт пометил: "Первый экземпляр; распечатан до того, как было напечатано посвящение”. Можно вспомнить, что Роберт Брафф перевел песни Беранже и с любовью посвятил Россетти свой том. На подарочном экземпляре этой книги была следующая надпись: “Д. Г. Россетти, означающая в моем сердце то, что я пытался сказать в печати. И др. Б. Броу, 1856 год”. Было также несколько презентационных экземпляров Роберта Браунинга, Ковентри Патмора, У. Б. Скотта, сэра Генри Тейлора, Обри де Вера, Тома Тейлора, Уэстленда Марстона, Ф. Локкера, А. О'Шонесси, сэра Теодора Мартина; помимо томов с именами почти всех известных молодых авторов в прозе или стихах.
  Пять томов "Современных художников", а также "Семь архитектурных светильников" и трактат о прерафаэлит-ском творчестве, в автографе мистера Раскина стояли имя автора и Россетти. Там был прекрасный экземпляр в десяти томах архитектурного словаря Виолетты ле Дюк, а также Биографии женераля в сорока шести томах, помимо нескольких словарей, справочников и тому подобного. Там же был экземпляр "Кальдерона" Фицджеральда. Россетти, по-видимому, читал Сведенборга, о чем свидетельствует книга Уайта о великом мистике; кроме того, он одно время интересовался исследованием феноменов спиритуализма. Что касается одного писателя-фантаста, то он, должно быть, был страстным читателем, поскольку там было по меньшей мере 100 томов Александра Дюма. Немецкие писатели заметно отсутствовали, Фауст Гете и перевод Вильгельма МейстераКарлайла были едва ли не единственными известными немецкими произведениями в библиотеке. Россетти не производил впечатления коллекционера первых изданий, и не было похоже, что он придавал большое значение только внешним сторонам своих книг, но в том, что касалось внутренней стороны, он действительно был мастером. Впечатление, оставляемое в уме после беглого осмотра библиотеки поэта-художника, заключалось в том, что он был внимательным, но медлительным и скрупулезным читателем (о чем свидетельствовали примечания на полях, которые содержались почти в каждом томе), и что, хотя он был далек от библиомании, он не без гордости обладал редкими и ценными книгами.
  Когда я поздно утром вышел из дома, Россетти еще не проснулся, и так прошло несколько месяцев, прежде чем я увидел его снова. Если бы я попытался сформулировать идею — или, скажем, ощущение, — которая владела мной в тот момент, я думаю, я бы сказал в двух словах, что снаружи дышалось свободно. Полумрак внутри, средневековая мебель, медные кадильницы, чаши для причастия, лампады и распятия, как мне показалось, сговорились сделать атмосферу тяжелой и нездоровой. Что же касается самого человека, который был центральным духом в этом анахроничном окружении, то он, по возможности, еще ближе привязал меня к себе своим контактом. До этого меня влекло к нему восхищение его талантами, но теперь меня влекло к нему что-то, очень похожее на жалость, из-за его изоляции и страданий. Не то чтобы в то время он сознательно требовал большого сострадания, и меньше всего от меня. Со здоровьем у него, по-видимому, все было в порядке, настроение было хорошим, а энергия - на пределе. Он еще не познал всей горечи затененной долины: еще не узнал, что значит жаждать любого веселого общества, которое освободило бы его от бремени плоти. Все это пришло позже. Россетти был одним из самых притягательных людей, но не столько его гений, сколько несчастье околдовали некоторых его друзей.
  ГЛАВА VIII.
  Характерно для Россетти, что он обратился ко мне в следующих выражениях, вероятно, до того, как я покинул его дом, поскольку письмо, без сомнения, было написано в тот период бессонницы, о котором он говорил как о своем ночном посетителе:
  Я забыл сказать — Не распространяйтесь, пожалуйста, о деталях истории Роуз Мэри. Я не хочу, чтобы оно было несвежим или чтобы его упредили при передаче сообщения из уст в уста. Я надеюсь, что пройдет не так много времени, прежде чем вы снова приедете в город, — я ни на секунду не стану сомневаться, что вы тогда тоже навестили бы меня.
  Однако прошло шесть месяцев или больше, прежде чем я смог снова посетить Россетти. Тем временем мы переписывались так же полно, как и раньше: предметом, по которому мы чаще всего обменивались мнениями, теперь был сонет.
  Кстати [говорит он], я не могу понять, что вы говорите о
  Сонеты Мильтона, Китса и Кольриджа. Последний, это
  правда, всегда был беден как сонетист (я не вижу многого в
  the Осенняя луна). Мое единственное исключение из этого вердикта
  (как бы я ни преклонялся перед гениальностью Кольриджа) было бы нелепо
  сонет о Доме, который построил Джек, который является
  шедевр в своем роде. Я бы не стал сам причислять его к числу
  вы упоминаете книгу Китса среди полудюжины его лучших произведений (многие из
  это всего лишь черновики, как ни странно); и вообще не может
  выскажите свой вердикт по поводу тех из Мильтона, которые, как мне кажется,
  быть каждым человеком исключительного совершенства, хотя некоторые таковыми и являются
  даже прекраснее остальных, особенно, конечно, той, которую вы
  Имя. Простите за эгоистичный приговор (в ответ на то , что вы
  так великодушно говорю о Потерянных днях), если я выскажу свое мнение
  эта напрасно Известная и мертворожденная Любовь, возможно,
  говорят, что он возглавляет серию по ценности, хотя Потерянные днимогут
  был бы в равной степени моим фаворитом, если бы я не помнил, в каком
  но слишком удачный момент вырвал это из меня. У меня есть
  большое количество сонетов для Дома жизни все еще в ср.,
  над которым я работал изо всех сил, и, я думаю,
  полностью сохранят свое место. Эти и другие вещи я
  хотел бы показать вам, когда мы снова встретимся. МИСС Том.
  Я предложил отправить всего лишь старый набор (в основном)
  мелочи, по поводу которых я хотел бы услышать мнение относительно того, стоит ли
  любой должен быть включен в будущем.
  Я говорил о начале сонета Китса
  Тому, кто долго пробыл в городской тюрьме,
  с его изысканными последними строчками —
  Это похоже на слезу ангела
  Который бесшумно падает сквозь прозрачный эфир,
  напоминать о менее духовной фигуре —
  Короли похожи на золотой драгоценный камень
  Вниз по золотой лестнице.
  После того, как он, как и прежде, подтрунивал надо мной по поводу употребления длинных и заковыристых слов, я намекнул, что по чести говоря, он обязан согласиться по крайней мере с моим пренебрежительным суждением о Тетрахордоне, хотя бы из-за употребления слов, которые “заставили бы Квинтилиана вытаращить глаза”.
  Я далее привел пример —
  “Гарри, чья мелодичная и размеренная песня”; и
  “Лоуренс, о добродетельном отце и добродетельном сыне”,
  в качестве примера Мильтона в его самом слабом проявлении как автора сонетов. Он ответил:
  Мне жаль, что я все еще вынужден несколько расходиться с вами во мнениях по поводу
  Сонеты Мильтона. Я думаю, тот, что на Тетрахордоне очень
  действительно энергичный роман. Для мистера Х. Лоуза я наполовину
  расположен отдать вам, но не полностью — его близость
  милый. Что касается Лоуренса, любопытно, что моя сестра была
  только на днях выразил мне особое восхищение
  этот сонет, и я действительно нахожу его очень свежим и полезным
  наслаждаюсь собой. Ужасный факт, что солнце, луна или
  когда - то при свете свечей свысока смотрели на человеческое предзнаменование доктора
  Джонсон и миссис Ханна Мор собрались на торжественный конклав
  над распростертыми сонетами Мильтона, с похвальным
  и благоразумная решимость выяснить для него, “почему они
  были такими плохими”. Это настолько грандиозное предупреждение, что, возможно,
  это может даже склонить человека к тому, что некоторые из них лучше, чем
  так и есть.
  
  Обращаясь к Кольриджу, я должен сразу признаться, что я никогда не
  встретите в любом сборнике сонет на Шиллера
  Грабители , не озаглавив это сразу словами
  “бессовестно плохой”. Привычка сохранилась на всю жизнь.
  То, что вы упомянули начало — “Сладкая мерси” и т.д., у меня есть
  искал в единственном Кольридж, который у меня есть (у моего брата
  дешевое издание, за все недостатки которого он не виноват
  все ответственно), и не нахожу его ни там, ни у меня в
  разум.
  
  Перейдем к Китсу. Издание 1868 года не содержит сонета о
  Elgin Marbles. Это более позднее издание? Конечно, это на
  ГомерЧэпмена превосходен. Ему должно предшествовать {*} в
  все издания от the one До Гомера,
  
  “Стоящий в стороне в гигантском невежестве” и т.д.
  который содержит, пожалуй, самую замечательную строку из Китса:
  
  “В полночь зарождается новое утро”.
  
  * Я указал, что это было написано позже, чем то, что было на
  "Гомер" Чэпмена (несмотря на его первую строку) и
  поэтому следует следовать за ним, а не идти раньше.
  
  Другие мои любимые песни: “Почему я смеялся над...
  ночь?” — ”Как когда—то Гермес”, - “Было море времени”, и
  тот, что На Цветке и Листе.
  
  Странно, что некоторые из этих лучших, по-видимому, были
  ранняя работа, отвергнутая Китсом при его жизни, в то время как
  некоторые из тех, что он напечатал, - совершенно жалкие черновики.
  
  Я восхищался сонетами Кольриджа к Разбойникам за
  возможно, незначительное превосходство в том, чтобы ярко донести до
  обратите внимание на сцены, которые он описывает. Если сонет
  бессовестно плоха, так что, возможно, пьеса прекрасна
  несмотря на сцену заходящего солнца. В конце концов,
  однако я отказался от своей воинственной позиции по отношению к Мильтону
  сонеты: армия авторитетов, которую я обнаружил, выстроилась против
  скромные земляные работы, в которых я окопался, должны были
  само по себе заставило меня испугаться. Моим главным аргументом было
  что Мильтон написал самый страстный сонет (Отомсти, О
      Господь), два самых благородно-патетических сонета (Когда я
      подумайте, и мне показалось, что я видел), и один из самых бедных
  сонеты (Гарри, чьи мелодичныеи др.) в английской поэзии.
  
  В это время (сентябрь 1880 г.) мистер Дж. Эшкрофт Ноубл
  опубликовал эссе о Сонете в Англии в The
      "Современное обозрение"и относящийся к нему Россетти писал:
  
  Я только что прочитал статью мистера Ноубла о сонете.
  Что касается моего собственного участия в этом, я могу только сказать, что это приветствует
  меня с отрадным лучом щедрого признания. Это все
  тем приятнее для меня, что я нахожу место в самом
  Review , которая много лет назад открыла свои страницы под псевдонимом
  нападки на мои стихи и на меня самого. Я вижу отрывок в
  статья, которая, по-видимому, призвана указать на отсутствие такого
  работайте над сонетом в соответствии с вашими пожеланиями. Я только
  надеюсь, что вы сможете это сделать, и что мистер Ноубл найдет
  поле для дальнейшей поэтической критики. Я очень горжусь тем, что
  думаю, что после того, как моя маленькая и одинокая книга стала хорошей
  опубликованная много лет назад и несколько лет не выходившая из печати, она все еще
  встречает такую горячую поддержку со стороны молодых и искренних мужчин.
  
  Учитывая вердикты, приведенные на протяжении всей статьи, я в целом
  сочувствую, но не безоговорочно отдаю дань уважения
  Вордсворт. Скрытность, почти неизменно присутствующая, фатальна
  в моих глазах к самым высоким претензиям со стороны его
  сонеты. Сдержанность - всего лишь жалкая муза, как и
  осторожность (так часто прослеживающаяся в его работах) хороший
  аккомпанемент в музыке. Прочтите сонет о Туссене
      Лувертюр (на мой взгляд, самый благородный и очень благородный
  действительно) и изучайте (из примечания мейна) хромых и неуклюжих
  изменения, внесенные в различные издания ранних строк, которые
  в конце концов останешься хромым. Что гораздо хуже, изучи
  отношение к заключительным строкам его знаменитого сонета The
      Мир слишком сильно влияет на наси т.д., На отрывок из Спенсера,
  и скажите, был ли плагиат когда-либо более наглым или
  манифест (опять же, я черпаю из превосходного изложения Майна
  суть), а затем подумайте, был ли бард склонен к
  сделайте это один раз, но не делайте часто. Первостепенное жизненное значение
  импульс, конечно, не был полностью развит в его музе.
  
  Я осмелюсь сказать, что хотел бы, чтобы сонет моей сестры сработал
  столкнулся с тем, что я считаю должным справедливости. Кроме того,
  непревзойденное качество (на мой взгляд) ее лучших сонетов,
  моя сестра доказала свою поэтическую значимость твердыми и
  благородная изобретательская работа многих видов, которой я должен гордиться
  действительно, считаться одним из требований моей жизни.
  
  Я сам питаю большую слабость ко многим произведениям Теннисона-Тернера
  сонеты, хотя, конечно, то, что говорит о них мистер Ноубл, находится в
  основная правда, и он, безусловно, процитировал самое лучшее
  тот, который привлекает меня больше, чем я мог бы
  почти в любом случае легко заимствовать из Вордсворта.
  
  Передашь ли ты мою благодарность мистеру Ноублу за его откровенный и
  откровенная похвала?
  
  Расскажите мне о ваших делах и намерениях.
  
  Всегда искренне ваш.
  Три имени, примечательно опущенные в статье, - Добелл, У. Б. Скотт и Суинберн.
  Упоминание в предыдущем письме о работе над сонетом, которым я намеревался поделиться, имеет отношение к антологии, впоследствии опубликованной под названием "Сонеты трех столетий". Моей первой идеей было просто написать обзор искусства и истории сонета, напечатав только те примеры, которые могли бы быть учтены в моих критических комментариях. Щедрая симпатия Россетти была горячо вовлечена в это предприятие.
  Это действительно сильно согрело бы меня, [пишет он] если бы я узнал об этом
  твое редактирование сборника сонетов было бы для тебя лучшим
  сотрудничество в том, что касается приведения примеров, но я, конечно, думаю, что
  эти английские сонеты (оригинал и эксклюзивный перевод
  из них, только последнее возможно) должна быть единственной схемой.
  Достаточно любопытно, что на днях кто-то написал мне по поводу
  предполагаемая серия ныне живущих сонетников (другие сборники
  будучи только из тех, что предшествовали нашему времени). У меня есть половина
  я взял на себя обязательство внести свой вклад, но пока не полностью.
  Имя проектора, С. Уоддингтон, для меня ново, и
  Я не знаю, кто будет публиковать.... На самом деле вам следует это сделать
  книга сонетов, которую вы мечтаете написать. Я знаю только об одном Лондоне
  критик (Теодор Уоттс), которого я должен считать ведущим
  человек для такой цели, и я пытался подстрекнуть его к этому
  так часто, что теперь я знаю, что он этого не сделает; но я всегда
  подразумевал полный цикл, в котором умершие поэты должны, из
  конечно, преобладают. Что касается только серии живых, я
  рассказывал вам о мистере Уоддингтоне , который, кажется, занят таким
  дополнительная схема. Какими могут быть его способности к этому, я знаю
  нет, но я полагаю, он знает, что это в заявке. Однако,
  не должно быть ничего, кроме одного такого, если вы приложили руку к
  IT. Его точка зрения также (как вы предполагаете) составляет около 160
  сонеты. Отвечая на ваш вопрос, я, конечно, думаю, что есть
  должно быть , 20 ныне живущих писателей (мужчины и женщины — моя сестра А.
  лидер, я считаю), написавший хорошие сонеты, такие как
  позволил бы себе интересный и репрезентативный выбор,
  хотя, конечно, не такой, чтобы все могли занять место
  классика любыми средствами. Количество дошедших до нас сонетов,
  написаны поэтами , которые не существовали как таковые и дюжины лет
  назад, я полагаю, почти бесконечно, и в достаточной степени
  множество примеров хороших, хотя и производных. Один моложе
  среди них поэт Филип Марстон, написавший много сонетов
  которые уступают немногим или вообще не уступают никаким поэтам; но у него есть
  напечатано такое большое число в совокупности, и такое неравное
  одно с другим, что великих не найти
  открывая наугад. “Какими они (поэты) должны быть
  подошел?— ”вы невинно спрашиваете. О небеса! как
  человек-кошка приближается к Грималкин? — и что это такое
  отношения в жизни по сравнению с раппортом установившимся
  между живущим бардом и ближним, который
  склонный удовлетворять свой кошачий аппетит к
  огласка? Однако, если серьезно, я должен по крайней мере оправдать
  бард, я уверен, из любого желания присвоить себе
  “проценты с доходов". Я уверен, что некоторые есть,
  которому коллекционер мог бы сказать, подмигнув: “Кто ты такой
  собираешься встать?”
  Я сам не думаю, что сборник сонетов, вставленный через определенные промежутки времени в эссе, является хорошей формой для этой цели. Такая книга с одной стороны является книгой мгновенного действия — ее, возможно, можно прочесть до конца раз в жизни. Для этой цели лучше всего подойдет хорошо проиндексированная текущая серия с префиксом любого желаемого эссе и прикрепленными примечаниями.... Однажды я задумал серию, которая должна была называться
  АНГЛИЙСКАЯ КАСТАЛИЯ: КВИНТЭССЕНЦИЯ: СОБРАНИЕ ВСЕГО ЛУЧШЕГО, ЧТО ЕСТЬ У ВСЕХ АНГЛИЙСКИХ ПОЭТОВ, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ПРОИЗВЕДЕНИЙ БОЛЬШОЙ ДЛИНЫ.
  Я все еще считаю это хорошей идеей, но, конечно, это было бы масштабное мероприятие.
  Позже он написал:
  Я придумал название для вашей книги. Что вы думаете о
  это?
  ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ СОНЕТОВ ОТ ДРЕВНИХ До СОВРЕМЕННЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЙ, ВКЛЮЧАЮЩАЯ ПЯТЬДЕСЯТ РАНЕЕ НЕ ПЕЧАТАВШИХСЯ СОНЕТОВ НЫНЕ ЖИВУЩИХ АВТОРОВ.
  Это было бы не лишним. Скажите мне, если вы думаете об использовании
  заглавие Последовательность сонетов, поскольку в противном случае я мог бы использовать его в
  the Дом жизни.... Что вы об этом думаете
  альтернативное название:
  МУЗА АНГЛИЙСКИХ СОНЕТОВ ОТ ПРАВЛЕНИЯ ЕЛИЗАВЕТЫ До ПРАВЛЕНИЯ ВИКТОРИИ.
  Я думаю, что Касталия слишком эвфуистична, и хотя я
  не хотелось бы, чтобы книга называлась просто, но у меня есть
  большое предубеждение против слишком витиеватых названий для таких
  собрания. Казна, к сожалению, истощена.
  Мне не понравилась последовательность сонетов для такого сборника, и я отказался от названия; более того, я с самого начала имел в виду четко определенную схему с неизбежным названием, которое со временем было принято. Здесь я могу отметить, что я никогда не сопротивлялся ни одной идее Россетти в момент ее зарождения, поскольку сопротивление привело лишь к временной вспышке самоутверждения с его стороны. Он был человеком столь сильного порыва — порыва, часто столь же сильного, сколь и беззаконного, — что противодействие ему просто вызывало гнев без всякой благой цели, ибо зачастую позиция, поначалу принятая с такой настойчивостью, впоследствии молчаливо отвергалась, и вы спокойно соглашались с вашими собственными целями. По этому поводу он написал еще одно письмо, которое интересно более чем с одной точки зрения:
  Мне совсем не нравится Гарленд К. Патмор собрал
  Детская гирлянда. Я думаю,
  НАСТОЯЩЕЕ И ПРОШЛОЕ АНГЛИЙСКОГО СОНЕТА, С — И Т.Д.,
  было бы хорошим названием. Думаю, я предпочитаю настоящее и прошлое,
  или из П. и П., на Новые и Старые для ваших целей;
  но я признаю, что отчасти на меня влияет тот факт, что у меня есть
  решил назвать свой собственный том. Стихи Новые и старые, и не
  хочу, чтобы это зашло в тупик; но я действительно думаю, что другой в
  по крайней мере, так же хорош для вашей цели — возможно, более достойно.
  Опять же, в ответ на мое собственное предложение, он написал:
  Я думаю , "Сонеты века" - отличная идея и
  Название. Я должен еще раз процитировать массу Вордсворта, например,
  Мейнс, немного обескураживающий, — по-прежнему лучший
  выбор у него - это то, чего хочется. Есть какая-то книга
  называется Столетием сонетов, но это, я полагаю, было бы
  не имеет значения....
  
  Я иногда думаю о твоем сборнике сонетов, и у меня сложились
  определенные взгляды. Я бы на вашем месте действительно не включал старые
  работать вообще: это было бы всего лишь скудное собрание, и я чувствую, что
  уверен, что то, что на самом деле заявлено, является дополнением
  к основному, содержащему живых писателей (напечатанных и ненапечатанных)
  собраны вместе под именами их авторов (не по отдельности) и
  редкие сведения о тех, кто умер совсем недавно.
  Боюсь, я не придал значения этому решению, поскольку теперь я слишком хорошо знал своего корреспондента, чтобы полагаться на то, что он надолго останется в том же духе. Поэтому я не был удивлен, получив день или два спустя следующее:
  Недавно у меня был разговор с Уоттсом о вашем сонете -
  книгу и обнаруживаю, что его взгляды несколько отличаются от того, что
  Я высказал, и могу добавить, что теперь я думаю, что он прав. Он
  говорит, что должен быть очень тщательный отбор старших
  сонеты и все остальное вплоть до нынешнего столетия. Я думаю, что он
  прав.
  Дело в том, что почти с самого начала я придерживался точки зрения, сходной с точкой зрения мистера Уоттса, относительно замысла моей книги и решил назвать антологию тем названием, которое она носит сейчас. Однако однажды я поступил довольно опрометчиво, отправив Россетти краткий обзор некоторых критических тестов, сформулированных мистером Уоттсом в письме огромной силы и ценности.
  В рассматриваемом письме мистер Уоттс, по-видимому, намеревался опровергнуть некоторые крайне необдуманные замечания, сделанные в определенных кругах по поводу структуры сонета, где (вслед за Маколеем) критик говорит, что не существует веских оснований требовать соблюдения даже общепринятого ограничения длины и что единственное применение в искусстве законной модели - это “предоставить поэту занятие, когда его изобретение терпит неудачу”. Признаюсь, я был немало удивлен тем, что человек, столь лишенный представления об истинной функции сонета, считался подходящим человеком для представления великого автора сонетов; и мистер Уоттс (который, однако, ни словом не упомянул автора) ясно продемонстрировал, что истинный сонет имеет в основе своей структуры фиксированный закон метрики, и, следовательно, поскольку невозможно (как Китс выяснил сам) улучшить принятую форму, следует работать над этой моделью, известной как петраркианская, с небольшими изменениями или вообще без них. Россетти, однако, воспылал гневом из-за ошибочного представления о том, что каноны мистера Уоттса, изложенные в рассматриваемом письме и просто сообщенные мной, были гораздо более негибкими, чем они были на самом деле.
  Мои сонеты не могли бы появиться ни в одной книге, которая
  содержал такие жесткие правила относительно рифмы, какие содержатся в
  Письмо Уоттса. Я не следую им и не соглашаюсь с ними
  что касается английского языка. Каждый автор сонетов должен
  продемонстрируйте полную способность соответствовать им во многих
  примеры, но никогда не отклоняться от них в английском языке необходимо
  направлять как мысль, так и дикцию, и (однажды доказанное мастерство)
  серия скорее выигрывает, чем проигрывает от таких разновидностей, которые этого не делают
  уменьшить единственную абсолютную цель — красоту. Английский
  слишком сильно переделанный сонет становится чем-то вроде ублюдка
  мадригал. Слишком много, неизменно ограниченного, это вырождает
  в Шибболет.
  
  Сонеты Данте (в ответ на ваш вопрос — не как часть
  приведенный выше пункт) различаются по расположению. Я ни на секунду не
  подумал о том, чтобы привести в своей книге рифмы каждого из них
  отдельный сонет.
  
  Если мои сонеты останутся приемлемыми, я бы предпочел
  печатаю эти две записи на Кассандре под Монохорд и Вино
      о Цирцее.
  
  На твоем месте я бы не слишком беспокоился о чем-либо в
  выбор сонетов, кроме мозгов и музыки.
  Он снова написал:
  Я говорил с Уоттсом о его письме. Кажется, он согласен с
  меня относительно желательного изменения формы в пользу
  преобразование ценной мысли. Не все было бы найдено
  что мои лучшие сонеты всегда написаны в той простой форме, в которой я
  думай как лучше. Вопрос со мной регулируется тем, что я
  должен сказать. Но, по правде говоря, если у меня есть различие как у
  автор сонетов, дело в том, что я никогда не признаю сонет, который
  не совсем на уровне всех остальных.... Опять же, что касается этого
  благословенный вопрос, хотя никто никогда не получал от него большего удовольствия
  постоянно использую форму, которую я предпочитаю, когда не вмешиваюсь
  если подумать, настаивать на этом после определенного момента было бы
  разрушение здравого смысла.
  
  Что касается того , что вы говорите о Единственной надежде — это полностью равно
  самый лучший из моих сонетов, иначе я бы не закончил
  сериал с этим. Но факт в том, что это своеобразно
  главное в этом сериале то, что едва ли кто-то хуже, чем
  любой другой. У тебя слишком большая привычка говорить о
  особая октава, сестетта или линия. Зачатие, мой мальчик,
  фундаментальная работа мозга- вот в чем разница
  во всем искусстве. Обрабатывай металл сколько хочешь, но сначала
  позаботьтесь о том, чтобы это было золото и стоило того, чтобы с ним поработать. Шекспировский
  сонет лучше самого совершенного по форме, потому что
  Это написал Шекспир.
  
  Что касается Дрейтона, то, конечно, его единственный несравненный сонет - это
  Расставание с любовью. Это почти лучшее в языке, если
  не совсем. Я думаю, что теперь я ответил на запросы, и это
  поздно. Спокойной ночи!
  Россетти несколько неправильно истолковал содержание упомянутого письма, и когда он узнал, что именно было задумано, я обнаружил, что он полностью согласен с изложенными в нем взглядами. Ранее я уже говорил, что чутье Россетти на то, что было хорошего в поэзии, было безошибочным, независимо от ценности его мнений о принципах критики, и поэтому я, естественно, стремился извлечь пользу из его взглядов на некоторых писателей старшего поколения. Он сказал:
  Мне жаль, что я не специалист в литературе древних сонетов. Многие из
  Книги Донна замечательны — без сомнения, вы кое-что почерпнули. Ни один из
  Шекспир более необходим, чем чудесный роман на
  Последний (129). Лучшее произведение Хартли Кольриджа -
  
  “Если я согрешил на деле, я могу покаяться”.
  
  Есть прекрасная работа Айзека Уильямса, очевидно, на
  смерть светского человека, и он написал другие хорошие книги. Для
  возвращаюсь к старому, я думаю, Стиллингфлит К Уильямсону
  очень хорошо....
  
  Я хотел бы прислать вам список моих любимых блюд
  среди сонетов Шекспира, а именно: —
  
  15, 27, 29, 30, 36, 44, 45, 49, 50, 52, 55, 56, 59, 61, 62,
  64, 65, 66, 68, 71, 73, 76, 77, 90, 93, 94, 97, 98, 99, 102,
  107, 110, 116, 117, 119, 120, 123, 129, 135, 136, 138, 144,
  145.
  
  Я давно сделала выбор и, конечно же, люблю их в
  в разной степени.
  
  Должна быть проведена существенная реформа в области печати
  Сонеты Шекспира. После сонета 125 следует
  слова Конца части I. Отрывок из двустишия под номером 126,
  должно называться Эпилогом к Части I.. Затем, перед 127,
  следует напечатать Часть II. После 152 следует поставить Конец
  Часть II. — а два последних сонета следовало бы назвать Эпилогом
  к части II. По поводу этих двух последних у меня есть собственная теория.
  
  Вы когда-нибудь видели превосходные замечания к этим сонетам в
  "Жизни известных поэтов" моего брата? Я думаю, простой момент
  он упоминает (впервые) фикса Пемброука как
  друг-мужчина. Я рад, что вам понравились два его прекрасных сонета. Я
  хотелось бы, чтобы он писал больше подобных. Кстати, вы говорите с
  большое презрение к заключительному двустишию в сонетах. Я не
  конечно, я считаю эту форму самой прекрасной, но я действительно думаю, что это
  и каждый желательный сорт в серии, и часто использовались
  это я сам. Мне нравятся твои письма о сонетах; пиши на всех
  спорные моменты. Два последних сонета Шекспира
  мне кажется, что существует очень вероятный (и довольно сложный)
  значение, которое им еще не приписывали. Однажды, когда я увижу
  с тобой мы это обсудим. Ты когда-нибудь видел любопытную книгу
  неким Брауном (я не имею в виду Армитажа Брауна) в пьесе Шекспира
  сонеты? Кстати, не он является источником моего представления о
  выше, но на самом деле его имена помогают в этом. Я никогда
  видел книгу Мэсси на эту тему, но мне понравились его взгляды и
  Брауны в некотором роде союзники. Вам следует взглянуть на то, что мои
  говорит брат, который очень лаконичен и ценен. Я надеюсь, что я
  я не упускаю возможности ответить вам ни по одному существенному пункту, но мой
  письменный стол - это хаос, в который превратились твои последние письма,
  на данный момент состояние безнадежно.
  
  Я считаю вышесказанное, пожалуй, самым ценным из
  Письма Россетти ко мне. Я не помню, чтобы мы когда-нибудь
  после этого мы обсудили два последних сонета Шекспира;
  если бы мы так поступили, значение, придаваемое им им самим, не имело бы значения
  очень определенно запечатлевается в моей памяти.
  
  В объяснение моей предполагаемой неприязни к заключительному куплету,
  Я могу сказать , что рифмованное двустишие в конце сонета имеет
  эффект на мое ухо, подобный тому, который производит
  двустишия в конце некоторых актов пьесы Шекспира
  пьесы, которые во многих случаях были интерполированы
  актеры, позволяющие им эффектно уходить.
  
  Теперь я должен сгруппировать ряд коротких замечаний по
  сонеты:
  
  Я думаю, что сонет Бланко Уайта трудно переоценить в
  мысль — наверное, в этом отношении непревзойденная, но легкая
  переоценивать качество изготовления. Конечно, есть
  одна смертельно разочаровывающая строка:
  
  Пока муха, лист и насекомое стояли раскрытыми.
  
  Бедность зрения , которое не могло с первого взгляда разглядеть , что
  муха и насекомое были одним и тем же, этого, как вы говорите, достаточно
  чтобы объяснить, что это единственный сонет писателя (есть
  однако еще один, которого я не знаю).
  
  Я перепишу вам сонет, который считаю очень прекрасным
  один, но, можно сказать, совершенно неизвестный. Он принадлежит
  Чарльз Уайтхед, написавший очень замечательную и
  исключительный роман Ричарда Сэвиджа, где-то опубликованный
  около 1840 года.
  
  Даже когда твоя лампа горит в моей пустой комнате
  Яростным пламенем оспаривает сомнительную ночь,
  И может своим непроизвольным светом
  Но безжизненные вещи, которые рядом с ним стоят, светятся;
  И все же все это время оно само потребляет,
  И прежде , чем солнце достигнет своей утренней высоты
  С курьерскими лучами, которые приветствуют взгляд пастуха,
  Там, где зародилась его жизнь, должна быть его могила: —
  Так я растрачиваю свою жизнь впустую, волей-неволей заключенный
  К обычным вещам, ограничивающим его сферу,
  Он поблескивает на никчемных ненужных мелочах,
  С каждым часом все слабее луч, заключенный здесь.
  Увы, знать, что всепоглощающий разум
  Должен оставить свою лампу холодной до того, как взойдет солнце!
  
  Я уверен, вы согласитесь со мной в восхищении этим. Я цитирую
  по памяти, и я не уверен, что я правильно передал строку 6
  правильно....
  
  Я только что прослушал еще один сонет Бланко Уайта (О том, как быть
      позвонил старику в 50 лет) скопировал для вас. Я, конечно,
  думаю, это должно войти, хотя и не лучше, чем так себе, как вы
  скажи. Но это почти так же хорошо, как и первое, но для
  ведущая и великолепная мысль в последнем. И то, и другое - всего лишь
  дикция просемана.
  
  Есть сонет Час. Уэллса О Чосере, которого нет
  достойно своего автора, но все же оно должно быть у вас. IT
  встречается среди некоторых вступительных даней у Чосера
      Модернизировано, отредактировано Э. Х. Хоумом. Я не знаю, как ты
  хочу получить копию, но книга находится в Читальном зале Британского музея
  Номер. Сонет подписан только C. W.
  
  Сонет Уэллса показался мне во всех отношениях бедным, и
  поскольку в мои намерения (как поклонника Уэллса) не входило
  рекламировать то, чего не мог сделать поэт, я решил — против
  Решение Россетти — не печатать сонет.
  
  По-моему, вам определенно следует напечатать сонет Уэллса.
  Конечно, ничто столь разрозненное никогда не давало себе такого названия
  раньше, но он должен быть доступен для справки, и я это делаю
  не согласен с вами в том, что считаю его слабым ни в каком смысле
  за исключением структуры.
  
  Есть сонет Эбенезера Джонса, начинающийся словами “Я никогда
  полностью ощущаю, что лето в разгаре”, которое, хотя и очень неровное,
  решил, что заслуги оправдывают его включение.
  
  Что касается Теннисона, то он, кажется, дал разрешение написать сонет
  появится в книге Мейна. Почему не в вашей? Но я давно
  перестал его знать, и ни один мой друг в
  общение с ним.... Мой брат написал в своем
  время для нескольких сонетов. Два из них, по—моему, очень хороши -
  особенно та, что называется СердцеШелли, которое у него есть
  в последнее время над ним снова работали с огромным преимуществом.... Вы делаете
  не говорите мне, от кого вы получили сонеты. Причина
  что мешает мне в такой трудной ситуации выступить вперед с
  вот мой новый сонет, который действительно у вас есть
  вероятно, предполагал: я знаю, ничто не потакает злонамеренности,
  после полемики, которая разгорелась на вашей лекции, подробнее
  чем иметь возможность утверждать, пусть и ложно, что мы были
  все это время мы работали сообща, и я знал тебя по
  первое, и что ваша пропаганда не имела реального
  спонтанность.... Когда вы впервые затронули тему, и
  я написал твою лекцию, ты был для меня совершенным незнакомцем, и
  этот факт значительно усилил мое удовольствие от его энтузиазма
  тон. Я искренне надеюсь, что у нас могут быть дальнейшие и близкие отношения
  возможности полового акта, но должно нравиться все, что вам
  можете написать обо мне, что я пришел из старого источника интеллектуальных
  только близость. Что вы должны считать предмет достойным
  дальнейший труд доставляет мне удовольствие, но я только надеюсь, что это возможно
  не ставьте вашу книгу в невыгодное положение в глазах недоброжелателей,
  особенно, если эта точка зрения оказалась предложенной
  издательство, и в этом случае я бы предпочел, чтобы это
  часть вашей работы была отозвана для более благоприятного
  повод.... Я очень рад, что Браун продвигает ваш сонет -
  книга — он знает так много бардов. Конечно, на твоем месте я
  следует следить за пастью даже дареных лошадей, но
  если бы я был достойным жеребцом, которого следовало бы выгнать рысью, конечно, я бы так и сделал
  будьте готовы; как если бы я был одним из многих, возражение, которое я заметил
  не существовало бы. Я ни на секунду не хочу сказать, что многие
  от поэтов, возможно , не получишь очень хороших сонетов, пока еще нет
  известные или не очень широко известные; но известными именами были бы
  что нужно сделать, чтобы преодолеть эту трудность.
  Позже он написал:
  Как вы знаете, я хочу внести свой вклад в ваш сборник, если смогу
  таким образом, не опасаясь последствий, на которые намекал в предыдущем
  письмо, скорее всего, последует, поэтому я прилагаю сонет моего
  владей. Если ты выйдешь в марте 1881 года, то, возможно, успеешь до моего нового
  издание, но я собираю свои запасы. Ни слова о
  однако это не должно попасть в статьи о сплетнях на
  настоящее. "Дом жизни" теперь состоит из ста сонетов — всего
  текст песни удален. Помимо этой серии, у меня есть сорок пять
  дополнительные сонеты. Я думаю, если вы пожелаете, я воспользуюсь
  название, которое я тебе послал — Последовательность сонетов. Мне нравится
  альтернативное название было бы более кратким и, следовательно, лучшим как
  НАШ СОНЕТ-МУЗА ОТ ЕЛИЗАВЕТЫ До ВИКТОРИИ
  Меня не могло сильно беспокоить нежелание Россетти дать мне новый сонет, который он поначалу демонстрировал, поскольку я прекрасно знал, что рано или поздно сонет появится. Не то чтобы я распознал в нем ни малейшего намека на аффектацию, столь распространенную среди авторов в том, что касается публикации своих работ. Но страх перед любым проявлением сговора между ним и его критиками был, по его словам, пугалом, которое постоянно преследовало его. Благодаря этому у незнакомца часто было больше шансов заручиться его готовностью и открытым сотрудничеством, чем у самого близкого друга. Я часто уступал его желанию, чтобы ни во что, что я мог бы написать, не упоминалось его имя - слишком часто, к моей бесконечной досаде в то время, а теперь к моему глубокому и неискоренимому сожалению. Сборник сонетов, из которого возникла большая часть переписки, напечатанной в этой главе, содержит в своем предисловии и примечаниях едва ли какой-либо намек на него, и все же, по моему мнению, он был, вне всякой досягаемости и видимости, величайшим автором сонетов своего времени. Первым отправленным был сонет "Гордость юности", но поскольку он входил в серию "Дом жизни", он был отозван, а "Камера Рейли в тауэре" была заменена следующим до сих пор неопубликованным сонетом, который также был отправлен, но отозван в последний момент из-за его несоответствия сонетам, выбранным для сопровождения:
  О НЕКОТОРЫХ ЕЛИЗАВЕТИНСКИХ ВОЗРОЖДЕНИЯХ.
  
  О облаченная в рясы необъятная Элизабет,
  Клянусь этими пузатыми винными бочонками,
  Выращивается в домашних условиях, это правда, но не хуже скипидара, -
  Что бы мы делали с такими кеглями на смерть %
  Скажите, должны ли мы следить за размахивающим токарным станком этими скандалистами,
  Или к их вонючему остроумию наши уши склоняются,
  Потому что вся Касталия была кристаллической
  Нежным модулированным дыханием Шекспира!
  Что? должна ли наша драма с крысиной ямой соперничать,
  И сцена не закрывается, пока остается только убивать!
  Будет ли это поэзией % И ты — ты — мужчина
  Из крови, ты, Калибан-каннибал,
  Что тебе скажут? — поэт? — Тьфу!
  “Благородный убийца, если хотите”
  
  Я упоминал вам [говорит он] Уильяма Дэвиса, автора книги
  Песни путника (кстати, с тех пор это сделал другой человек
  принял его титул). У него много превосходных сонетов, и он
  мой ценный друг. Я пришлю вам от его имени
  экземпляр книги для выбора того, что вам может понравиться .... Это
  очень неравноценно, но лучшее поистине превосходно. Сонеты
  их много, и некоторые хорошие, хотя и являются лучшими работами в
  книги среди них нет. Есть два стихотворения — Сад,
  и еще один, названный, я думаю, По высохшему источнику, который
  достойны самых изысканных коллекций. Многие из
  стихотворения безымянны, и в целом слишком много от Херрика
  воздух. . . .
  
  Приятно видеть, что вы так довольны моим хорошим
  книга друга Дэвиса, и я хотел бы, чтобы он был в Лондоне, как я
  показал бы ему то, что ты говоришь, и я знаю, что это было бы
  доставил ему удовольствие. Он человек, который сильно страдает от перепадов настроения
  от депрессии, несмотря на его философскую натуру. У меня есть
  отметил пятьдесят произведений разного рода на протяжении всей своей книги,
  и из этих двадцати девяти - сонеты. Если бы эти пятьдесят были
  одного только напечатанного Дэвиса теперь помнили бы, а не
  забыто: но все нынешние поэты лишние, за исключением
  Теннисон. ...
  
  Сегодня вечером я пишу Дэвису, который находится в Риме, и
  не смог удержаться, чтобы не вложить в то, что вы говорите, так много
  экспериментальная оценка его книги и его
  намерение наполнить его моральным светом. Я уверен, что он
  пришлите новый сонет, если он у него есть, но я предпочитаю его "День барда"
  закончен. Я думаю, что он, вероятно, не был подвержен
  меланхолия, когда он писал "Путника". Однако он рассказывает
  мне, что в Италии его настроение улучшилось. Еще одна маленькая
  написанная им книга стихов Херрика под названием The
      Пастух!Сад, но в нем нет сонетов. Кроме
  после этого он опубликовал том, содержащий отчет о путешествии
  очень интересный вид, который называется Паломничеством
      Тибр. Это хорошо известно. Это проиллюстрировано многими из
  рисует сам, потому что он такой же художник, как и он сам
  как поэт. Он также написал в The Quarterly Review статью
  о сонете (я должен думать о 1870 году или около того), и,
  чуть позже произошло то, что вызвало большой гнев англичан
  Школа живописи. Таких я не видел. Ему “не хватает
  продвижение”, однако; обладающий плодородными способностями и небольшим
  возможность, и не быть более удачливым (я думаю) для
  небольшая независимость, которая избавляет от принуждения работать,
  несмотря на желание, у него есть изобилие во многих направлениях.
  
  Есть замечательный, но совершенно неизвестный ныне живущий поэт по имени
  Диксон. Я пришлю тебе два маленьких тома, которые он подарил
  я давно здесь, но, пожалуйста, позаботься о них хорошенько и верни
  с ними сразу же покончат. Я их очень ценю. Я забыл
  до сегодняшнего дня он не писал никаких сонетов, но я вижу, что там
  три в одном томе. и одно в другом. Я отметил свое
  два фаворита. Он, безусловно, должен быть представлен в вашем
  книга. Если я выживу, я собираюсь написать что-нибудь о нем в каком-нибудь
  четвертую, когда смогу. Его лучшие пассажи так же хороши, как и любые другие
  живой человек может это сделать. Он был каноником Карлайлского собора, и
  в настоящее время где-то живет. Если вы хотите спросить его
  в качестве оригинального сонета вы могли бы упомянуть мое имя и
  обратитесь к нему в Карлайл с просьбой переслать. Конечно, он
  преподобный
  
  Вам будет жаль услышать, что Дэвис отказался от надежды
  сочинения нового сонета к собственному удовлетворению. У меня есть
  однако я снова подтолкнул его к нападению и рассказал, как это сделать
  вы достойны его усилий.
  
  Суинберн, который является большим поклонником творчества моей сестры, считает, что
  "Адвент", пожалуй, самое благородное из всех ее стихотворений, а также
  особенно любит Уходящих. Я не знаю, что я
  вполне согласен с вашим решительным предпочтением в отношении этих двух сонетов
  о ней вы сигнализируете: Мир очень прекрасен, но
  другая, умершая раньше Смерти, немного сенсационная для нее. Я
  подумай что one of her noblest, and the one После,
      Причастие. На мой взгляд, величайшее из всех ее стихотворений - это
  то, что произошло с Францией после осады — сегодня для меня. Очень
  великолепный образец женской аскетической страсти - Женский монастырь
      Порог.
  
  Я поместил понравившийся вам сонет "Святой Лука-живописец"в
  последовательность с еще двумя, которые еще не напечатаны, и с учетом
  три - общее название Старого и Нового искусства, а также
  каждому присвоены особые титулы. Я присоединю их к Палате
      Жизнь.
  
  Вы когда-нибудь читали Воана? Он очень похож на Донна
  что касается необычности, но с более эмоциональной индивидуальностью.
  
  Я изменил последнюю строчку октавы в "Потерянных днях. Это
  теперь работает —
  
  “Неумирающие глотки Ада, жаждущие всегда”.
  
  У меня всегда было на уме внести здесь изменения, поскольку
  в стоянии в очереди в своем прежнем прочтении столкнулось с
  в, встречающемся в предыдущей строке. Я сделал то, что я
  думаю, это отличный сонет об убитом царе, который я
  приложите, но не показывайте это ни единой живой душе.
  
  Теодор Уоттс собирается напечатать свой замечательный сонет
  владею в Атенеуме. Это первый куплет , который он когда-либо написал
  напечатать, хотя он много писал (когда был совсем молодым человеком). Скажи мне
  как вам это понравится. Я думаю, ему суждено блистать в этом
  класс поэзии.
  
  Я знал, что вам, должно быть, нравятся сонеты Уоттса. Они великолепны
  дела. Я не уверен, что согласен с вами в том, что мне нравится
  первое, лучшее из двух: второе (Natura Maligna)
  , пожалуй, глубже и тоньше. Я попросил Уоттса дать
  вам новый сонет, и я думаю, возможно, он так и сделает, или хотя бы
  все события дают вам разрешение использовать те, которые он напечатал.
  Он только что вошел в комнату и говорит, что хотел бы
  выслушаю вас по этому вопросу.
  
  По одному довольно шутливому предложению в вашей заметке я сужу о вас
  можете включить несколько собственных сонетов. Я не вижу возможности
  причина, по которой вам не следует этого делать. Вы действительно сейчас, в своем
  высочайший, один из наших лучших авторов сонетов, и написал два
  или три сонета, которые уступают немногим или вообще не уступают ничему. Я
  вынужден, однако, просить вас не вводить тот
  имея в виду себя, исходя из моего постоянного беспокойства о каких-либо
  видимость сговора. Этот сонет очень хорош — мой
  брат снова показывал мне это на днях. Это не мой
  только личное удовлетворение, хотя оно и глубоко, потому что я
  знаю, что вы искренни, и это приводит меня к выводу, что
  это ваше лучшее, и действительно очень хорошее. Я думаю, что ваше
  Сонет Камберленда восхитителен. Сонет о Байроне
  чрезвычайно музыкальное течение и символический пейзаж
  исключительное совершенство. Точка зрения - это вопрос с
  я. Неистовая прямота Байрона, в лучшем ее проявлении, остается неизменной
  урок: и каким бы сомнительным памятником ни был Дон Жуан, он
  возвышается над столетием. Конечно, есть правда в том, что
  скажете вы; но должно ли это быть так? и так ли это на самом деле
  в каком-либо абсолютном смысле? Вы откровенно относитесь к своим сонетам,
  и не уклоняйтесь от радикальных перемен. Я думаю, что на
  Оливер намного лучше, чем когда я смотрел его раньше. Начало
  фразы как октавы, так и сестетты очень хороши; но
  второе четверостишие и вторая терцина, хотя и с
  что касается красоты, то обоим, кажется, несколько не хватает отчетливости.
  Слово реки не может использоваться с элизией — буква v означает
  твердая галька в потоке, как и заключительные согласные.
  Вы должны мириться с потоками, если сохраняете линию.
  
  У вас должен быть сонет-посвящение Бейли в "Фестусе.
  
  Прилагаю прекрасный сонет Уильяма Белла Скотта, который я
  просил его разрешить мне прислать вам вашу книгу. Она еще не получена
  было напечатано. Кажется, я слышал о каком-то маленьком неприятном происшествии
  между ним и вами, но, несомненно, у вас практически нет
  совсем забыл об этом. Должен откровенно сказать, что я думаю, что
  день , когда вы произнесли речь , о которой он мне рассказывал , должно быть , был
  скорее, собирание шерсти с тобой.... Полагаю, ты знаешь
  что Скотт написал ряд прекрасных сонетов , содержащихся в
  его сборник стихов, опубликованный, по-моему, около 1875 года.
  
  Я привлек внимание мистера Уоддингтона (которого, однако, я
  не знаю лично) к самому благородному сонету Фанни
  Кембл, начиная: “Ты уже устал от дороги?” - Спросил он
  вложила его и еще несколько своих, но она очень
  неравные, и я не знаю, должны ли там быть остальные, но
  вам следует взять тот, о котором идет речь. К сожалению, ему нужен новый
  знаки препинания, грубо напечатанные точно так же, как я их впервые увидел
  когда мальчик печатался в каком-нибудь двухпенсовом издании.
  
  В мемуарах Гилкриста, приложенных теперь его вдовой к
  "Жизнь Блейка", возможно, есть сонет Дж.
  достаточно интересен, поскольку является исключительным, чтобы вы попросили
  это; но я вам не советую, если вы не считаете, что это того стоит.
  
  Я получил письмо от миссис Мейнелл, сестры Элизы.
  Художник Томпсон, самая настоящая маленькая книжка стихов
  содержащий несколько сонетов истинной духовной красоты. Я должен
  отправлю это тебе.
  
  С этой книгой Россетти как раз тогда познакомился
  мистер Уоттс тепло похвалил его, и ему это понравилось
  значительно.
  На этом заканчиваются интересные письма Россетти о сонетной литературе. Переиздавая свой первый том стихотворений, он решил перенести сонеты из "Дома жизни" в новый том Баллад и сонетов и заполнить пространство фрагментом стихотворения, написанного в юности и теперь называемого "Прелюдия невесты". Он прислал мне доказательство. Читатель, вероятно, помнит, что как повествовательный фрагмент он примечателен не столько поразительным происшествием (хотя никогда не теряет интереса и живописности), сколько медленным психическим развитием, которое в конечном итоге завоевало большую симпатию. Стихотворение оставляет после себя ощущение знойного дня. Оценивая в первую очередь его достоинства как песни (используя это слово в его широком и простом смысле), стихотворение льется на язык с неизменной сладостью, с разнообразием интонаций и светотеней мелодии, которые могли бы свидетельствовать о том, что оно продолжает свои блуждания на пятикратном протяжении менее чем 50 страниц и по-прежнему пробуждает чувства к постоянно повторяющемуся появлению новых и приятных литературных форм. История поразительная, с большим количеством весьма эффектных эпизодов, особенно эпизода игры в карты и того, как отец опускает меч, который Рауль приставляет к груди невесты. Почти в равной степени запоминаются сцены, в которых появляется влюбленный, и случайные эпизоды, в которых между паузами повествования слышно, как свита жениха резвится во дворе снаружи.
  Вся атмосфера стихотворения пропитана духом средневековья, которому никакой модернизм не наносит ущерба, и очарование романтики, которое приходит с этой атмосферой средневековья, никогда не нарушается, но сохраняется в мельчайших, самых обыденных деталях, таких как чаша с водой, стоявшая среди цветов, в которую сестра Амелотта “налила чашку” и предложила Алоизе выпить. Но единственное великое очарование стихотворения заключается в его тонком и мощнейшем психическом анализе, который прослеживается в первом упоминании невесты, сидящей в тени, но впервые сильно ощущается, когда она просит свою сестру помолиться, и снова, когда она рассказывает, как, по подсказке Бога, она прошептала кое-что из всей истории своей сестре, которая спала
  Страшный самоанализ, изображенный после совершения греха, в высшей степени трагичен и своей неумолимостью воздействует на человека подобно раскаянию, хотя и в меньшей степени, чем страх разоблачения. Описание болезни следующего состояния, с ее стремлениями, тоской, головокружением, сделано очень благородно, и, как ни деликатна тема, требует безошибочной силы и в то же время легкости, часть стихотворения, посвященная этому, содержит некоторые из самых красивых и волнующих моментов. Безумие (ибо оно не что иное, как таковое), в котором на берегу моря, полагая, что Урсцелин потерян, невеста рассказывает всю историю, в то время как ее проклятие смеется внутри нее, видя изумление и гнев своих братьев и своего отца, несомненно, достаточно верно для безумного состояния ее души; но мои симпатии относятся не столько к этой части стихотворения, сколько к последующей, в которой мать невесты описывается как в задумчивости склоняющаяся вслед за своим ребенком, пока слезы, не похожие на слезы замужней девушки, не падают на ее кудри. Весьма драматичен также отрывок, в котором она боится проклясть злых людей, чьи злые руки похитили ее ребенка, чтобы из злых уст проклятие не обернулось благословением.
  Характеристика казалась очень сильной и, насколько это возможно, резко контрастирующей. Я почти мог бы пожелать, чтобы о любви, из-за которой так страдает невеста, больше говорили, и Урселин каким-то образом стал более достойным такой любви и жертвы. Единственный момент, в котором это стихотворение, по зрелом размышлении, показалось мне менее замечательным, чем некоторые другие произведения автора, заключался в том, что повествование движется медленно, но, конечно, следует помнить, что это стихотворение основано на эмоциях, а не на происшествии. В стихотворении присутствуют самые волшебные вспышки образности, особенно в начале отрывка
  Ее мысль, долго пребывавшая в застое, была взбудоражена речью,
  Она болезненно отшатнулась;
  Как, окуни пальцы в зелень
  Это скрывает бассейн, где они побывали,
  Обнаженная глубина черна между ними.
  Россетти написал ценное письмо о своем плане завершения "Прелюдии невесты":
  Я был очень доволен вашим вердиктом по поводу Невесты
      Прелюдия. Я думаю, стихотворение спасает его живописность,
  но в остальном история до того дошла, что это слишком
  чисто отталкивающий. У меня в голове совершенно ясно сложилось продолжение,
  и в этом простая страстная хрупкость первой любви Алоизы
  за этим последовала бы истинная и благородная любовь, оказанная
  катастрофический от Урселина, который затем (став могущественным
  солдат удачи) добивается руки Алоизы. Таким образом,
  ужас , который она выражает против него своей сестре по
  свадебное утро было бы полностью оправдано. Конечно, Алоиз
  призналась бы в своей вине своему второму возлюбленному, чья любовь
  бы, тем не менее, выстоял. Стихотворение приобрело бы такой большой успех
  этим продолжением, за которое, я полагаю, я должен взяться и закончить его
  однажды, как это ни старо. Я полагаю, что это было бы удвоено, но
  едва ли больше. Ненавижу длинные стихи.
  
  Я вполне думаю, что игра в карты - лучшая вещь — как
  единица измерения — в стихотворении: но ваше мнение поощряет мое собственное, что
  это нигде не подводит из хорошего материала. Это, конечно, продвигается медленно
  как вы сказали, и это совершенно противоречит правилу, которому я следую. Но
  здесь была не жизнь, сжатая в эпизод, а история, которая
  обязательно нужно было рассказать шаг за шагом, и ситуацию
  который неизбежно должен был быть анатомирован. Если это не так
  недостоин появиться со своими лучшими вещами, вот и все, на что я надеюсь
  за это. Вы с любопытством затронули некоторые из моих любимых
  трогательно и очень совпадает со взглядами Уоттса.
  В начале 1881 года он писал:
  Я пишу балладу о смерти Якова I Шотландского. IT
  уже в два раза длиннее Белого корабляи имеет
  хороший кусок еще впереди. Он называется Королевская трагедия,
  и это потрошитель, я могу вам сказать!
  
  На днях я получил из Италии документ, содержащий действительно
  превосходное и исключительное замечание о моих стихах, написанных
  автор книги, также присланной мне, содержащей, среди прочего,
  переводы с английского, Дженни, Последняя исповедь,
  ит.д.
  
  Спустя много лет я перечитываю "Отона" Китса
      Отлично, и нахожу, что это гораздо лучше, чем я помнил,
  хотя это всего лишь черновик.
  
  Я очень обеспокоен тем, что вы упомянули о Майкле
      Схема Кольриджа Скотта. Где он говорит об этом, и
  что это? Для меня это совершенно ново; но, как ни странно, я
  составьте полную схему баллады, которая будет называться
  Ухаживание Майкла Скотта, а не то, которое я предлагал начать
  сейчас — и тоже уже давно оформили картинку под тот же самый
  название, но совсем на другой мотив! Аллан Каннингем написал
  роман называется Сэр Майкл Скотт, но я его никогда не видел.
  
  Я слышал от Уолтера Северна о подписке
  предложил установить надгробный камень своему отцу рядом с надгробием
  Китс. Я хотел бы, чтобы вы скопировали для меня ваш сонет о
  Северн. Я слышал, что это в Атенеуме, но не видел
  IT. Меня попросили подготовить надпись, которую я вам посылаю.
  Ничто не было бы так хорошо, как собственные слова Северна.
  
  Я настоятельно призываю вас продолжить работу над вашей книгой о
  сверхъестественное. Заключительная глава, я думаю, должна быть на
  the странный элемент в своем совершенстве, как показали недавние исследования
  поэты в беспорядке — то есть те, кто берет на себя любую инициативу. Теннисон
  это, конечно, есть кое-где в образах, но нет
  большой успех в той роли, которую она играет в его Идиллиях.
  Старина Ромонт превосходит его в этом. Самый яркий пример этого
  чувство Теннисона, которое я помню, выражено в нескольких строках
  Дворец искусств:
  
  И впалые груди, заключающие в себе пламенные сердца;
  И с тусклыми лбами все
  Утром она приходила На трупы трехмесячной давности
  Который стоял у стены.
  
  Я не буду отвечать за точный возраст трупов — возможно, я
      это несколько задержало их.
  ГЛАВА IX.
  Природа этих Воспоминаний такова, что они должны быть личными, и вряд ли кому-либо из читателей придет в голову жаловаться на них за то, что они являются тем, за что они себя выдают. Однако до сих пор я осознавал желание (проявившееся, по моему собственному разумению, в характере моих отрывков из писем, написанных мне) придать этой книге настолько широкий и обобщающий интерес, насколько это возможно. Но моей главной целью сейчас является, как и было с самого начала, составить наилучшее из имеющихся в моем распоряжении представлений о Россетти как о человеке; и более полезными для достижения этой цели, чем любое количество критических мнений, какими бы интересными они ни были, часто были те отрывки в его письмах, где автор ближе всего к своему корреспонденту раскрывает большую часть себя. В главе, которую я сейчас собираюсь написать, я должен волей-неволей отбросить все ограничения сдержанности, если хочу передать такое представление о последних днях Россетти, которое заполняет мой разум; я должен довольствоваться тем, что говорю почти исключительно о моих личных отношениях с ним, вынужденно пренебрегая более интимными отношениями других.
  Примерно через шесть месяцев после моего первого визита Россетти пригласил меня провести неделю у него дома, и я был рад возможности это сделать. Я нашел его во многих важных чертах изменившимся человеком. Цвет его лица был ярче, чем раньше, и это обстоятельство, взятое само по себе, можно было бы истолковать как указание на улучшение физического здоровья, но на самом деле оно скорее обозначало в его случае ретроградную физическую тенденцию, свидетельствующую главным образом о некотором недавнем чрезмерном употреблении им пагубного наркотика. Он был явно менее склонен к полноте, его глаза были менее яркими, и чаще, чем раньше, казалось, что он смотрит в пустоту, и когда он ходил взад и вперед по студии, как это было его привычкой делать с интервалами примерно в час, он делал это с более напряженным движением вбок, чем я замечал ранее, как будто тело бессознательно теряло, а затем восстанавливало некоторый необходимый контроль почти на каждом шагу. Наполовину почувствовав, без сомнения, тяжелое состояние или, возможно, догадавшись о природе моих размышлений по некоторому беспокойству, которое я безуспешно пытался скрыть, однажды вечером он на мгновение остановился посреди этих меланхоличных блужданий и спросил меня, как, по его мнению, мое здоровье. Скорее откровенно, чем рассудительно, я ответил быстро, менее удачно, чем раньше. Это было неудачное замечание, поскольку преобладающим желанием Россетти в тот момент было скрыть даже от самого себя свое подавленное состояние, и еще предстояло дождаться сомнительного сочувствия тех, кто говорил, что он выглядит еще более больным, чем себя чувствует. Незадолго до этого, моего второго визита, он завершил свою Королевскую трагедию, и я услышал из его собственных уст, насколько подавленным было эмоциональное напряжение, связанное с созданием поэмы. Откинувшись на спинку дивана в позе, свидетельствующей о необычном изнеможении, он сказал, что баллада отняла у него много сил. “Это было так, как будто моя жизнь ушла вместе с этим”, - сказал он, и, говоря так много о нервном напряжении, вызванном рассматриваемой работой, он не преувеличивал правду в том виде, в каком она представлялась другим глазам. Раз за разом, пока баллада находилась в процессе написания, он пытался прочитать ее вслух другу, на чье суждение всегда были представлены его стихи, но так же часто ему это не удавалось из-за физической невозможности сдержать слезы, которые на каждом этапе наворачивались от переутомления, ибо, возможно, никогда не существовало поэта, который, находясь за работой, так живо проживал воображаемую ситуацию. И тяжесть этой работы все еще лежала на нем, когда мы встретились снова. Его голос, казалось, сильно утратил качество, а также уменьшился в объеме: или, если громкость звука осталась прежней, он, казалось, ушел (если можно так выразиться) внутрь и передавал, когда он говорил, идею человека, говорящего столько же для себя, сколько и для других. Теперь сцене его жизни больше, чем когда-либо, не хватало для меня какой-то необходимой жизненности: она дышала атмосферой печали: это было похоже на сон расстроенного воображения, из которого не пришло долгожданного пробуждения, чтобы сказать, что это неправда. Что касается его интеллектуальной жизни, то Россетти, очевидно, испытывал по отношению ко мне меньше стеснения, чем когда-либо прежде. Раньше он, казалось, прилагал сознательные усилия, чтобы великодушно отзываться обо всех современниках и сердечно о каждом друге, с которым его связывали активные отношения; и если в силу какого-то случайного порыва его когда-либо заставляли сказать о ком-либо пренебрежительное слово, он немедленно предпринимал ощутимые, а иногда и забавные усилия, чтобы сгладить неприятное впечатление и создать впечатление, что он хотел, чтобы все выглядело так, будто он вообще ничего не говорил. Но теперь эта сдержанность была отброшена в сторону.
  Я понял, что наркотик, которым он был порабощен, вызвал то, что я лучше всего могу охарактеризовать как периодические волны болезненной подозрительности относительно добросовестности каждого человека, включая его лучших, старейших и вернейших друзей, к которым внезапно приходили и так же внезапно уходили самые необъяснимые галлюцинации. Он говорил самым серьезным образом о тех обидах, которые ему причинил дорогой друг, а затем, в тот момент, когда его красноречие вызывало у меня восклицание сочувствия к нему, он поворачивался и осыпал того же человека расточительными похвалами за его верность и добросовестность. И теперь он так классифицировал своих современников, что не оставалось сомнений в том, что он должным образом осознавал свое собственное место среди них, сохраняя при этом достойную сдержанность относительно масштабов своих личных притязаний.
  Его жизнь была анахронизмом. Такой человек не должен был иметь дела с девятнадцатым веком: он принадлежал к шестнадцатому или, возможно, к тринадцатому, и жил в Италии, а не в Англии. Тем не менее было бы неверно сказать, что он был совершенно безразличен к важным политическим вопросам, к которым он часто относился весьма судейски. Опуская дальнейшие упоминания об этой второй и продолжительной встрече с Россетти, мне остается только сказать (в качестве необходимого, хотя и сугубо личного объяснения многого, что последует далее), что вечером, предшествующим моему отъезду, он попросил меня, в случае, если я решу переехать жить в Лондон, поселиться в его доме. На это предложение я ничего не ответил, и ни его речь, ни мое молчание не нуждаются в комментариях, и я их не приведу.
  Месяц или два спустя мое собственное здоровье пошатнулось, и тогда, поскольку смена места жительства была неизбежна, Россетти повторил свое приглашение; но лондонская кампания в таких условиях, которые неизбежно предполагали размещение палатки вместе с ним, отдалялась все дальше и дальше, пока мне не стало казаться, что я вижу ее через обратный конец телескопа, слайды которого с каждым днем удалялись все дальше и дальше. Я решил провести полгода в горах Камберленда и отправился в долину Сент-Джон. Едва я обосновался там, как Россетти написал, что ему самому вскоре придется покинуть Лондон: что он совершенно вымотан и не может спать по ночам, что, если бы ему только удалось добраться до этой уединенной долины, он подышал бы более чистым воздухом как морально, так и физически. Настроение, вызванное созерцанием спокойствия моего уединения на фоне суматохи и развлечений города, в котором, хотя и не из которого он был, добавилось к усиливающейся усталости, которая уже началась, когда я покинул его, и, по его словам, побудила его попросить меня приехать в Лондон и вернуться обратно вместе с ним. “Предположим, — писал он, — что я попрошу вас приехать в город через две недели - я вернусь с вами ненадолго в деревню, - было бы для вас это осуществимо?”
  Оказавшись неустроенным в среде, в которой он годами жил с удовлетворением, он нашел тысячу причин для задуманного шага, и одновременно возникла тысяча препятствий, препятствующих его осуществлению. “Наконец-то они забрали мой сад, ” сказал он, “ как они уже давно угрожали сделать, и теперь они действительно приступают к строительству на нем. Я ни в малейшей степени не знаю, каковы могут быть мои планы”. И еще: “Кажется очевидным, что я должен покинуть этот дом и искать другой. Есть ли по соседству с Вейл-оф-Сент-Джон какой-нибудь дом с более просторной комнатой, в которой можно было бы покрасить (в Н. или северо-восточнее.)?” Идея о том, чтобы он поселился на постоянное место жительства так далеко от рыночной площади, была, как я хорошо знал, всего лишь одной из тех невыполнимых идей, от которых Россетти отказались сразу же после зачатия, поэтому я не удивился, услышав от него следующее в следующем посте: “В том, что я написал вчера, я кое-что говорил о возможности уехать из города, но теперь я понимаю, что в настоящее время это практически невозможно; поэтому не нужно прошу вас обратить внимание на соседние дома. Вскоре он снова написал: “Недуги усиливаются: сад вспахан, и я целую неделю не выходил из дома: я должен немедленно покинуть это место, если хочу уйти оттуда живым”. {*}
  * Это всего лишь для того, чтобы сказать, что, хотя Россетти писал так
  раздраженно из—за того, что было совершенно неизбежно, - отказа от
  его прекрасный сад, — в другое время он говорил о великом
  вежливость и добродушие господ. Пембертон, разрешив
  ему разрешили пользоваться садом после того, как он был отделен от
  собственность, которую он нанял.
  “Моя нынешняя цель - снять еще один дом в Лондоне. Не могли бы вы приехать и избить агентов вместо меня? Я знаю, вы не откажете мне в помощи. Я слышал о доме в Брикстоне с садом в два акра и всего за 130 фунтов в год. Через день или два даже эта последняя надежда оказалась обманчивой: “Я нахожу, что дом в Брикстоне не подходит, и ни о чем другом я не слышу.... Я беспокоюсь из-за того, что совершенно оглох на правую половину головы. Частичные подходы к этому иногда приходили мне в голову и уходили в прошлое, так что я не буду слишком сильно беспокоиться по этому поводу ”. Чуть позже он написал: “Сейчас моя экономка покидает меня, ее мать очень больна. Неужели ты не можешь прийти мне на помощь? Приходи немедленно, и мы отплывем в одной лодке”. Я, по-видимому, ответил на это последнее обращение тоном некоторого скептицизма относительно того, что он долго оставался при своем мнении относительно нашего совместного проживания, поскольку впоследствии он говорит: “На момент написания этой статьи я не вижу никакой вероятности того, что я не останусь при своем мнении о том, что в случае вашего приезда в Лондон ваши апартаменты должны быть размещены здесь. Дом достаточно велик для двоих, даже если они хотят быть чужими друг другу. У вас будут свои комнаты, и мы будем встречаться, когда захотим. Вы достаточно осведомлены о моих исключительных привычках, чтобы не пугаться их. Это правда, временами мое здоровье и настроение изменчивы, но я уверен, что нам не следует ссориться. Однако, похоже, у вас нет намерения предпринимать немедленные действия, и мы можем продолжить разговор об этом ”. Я с готовностью согласился сделать все, что казалось возможным, чтобы помочь ему выпутаться из его трудностей, которые, однако, существовали, как я понял, гораздо больше в его собственном воображении, чем на самом деле. Я подумал, что краткий отпуск в уединении, в котором я тогда находился, вероятно, был бы полезен для восстановления душевного спокойствия, и поскольку его брат, мистер Скотт, мистер Уоттс, мистер Шилдс и другие друзья в Лондоне придерживались аналогичного мнения, были предприняты усилия, чтобы побудить его предпринять путешествие, о котором он подумал первым. Его самый старый друг, мистер Мэдокс Браун (чье присутствие было бы столь же ценным сейчас, как и в прежних случаях), находился в отъезде в Манчестере и оставался там во время своей последней болезни. Его настроение в то время было слишком переменчивым, чтобы полагаться на три дня подряд, и поэтому я нахожу его пишущим:
  Большое спасибо за информацию о вашей Тенистой долине, которая
  кажется видением — увы, далеким! — Рая. Возможно, я
  возможно, оно еще дойдет.... Сейчас я подумываю написать еще одно
  балладу-стихотворение добавлю в конце своего тома. Это романтично,
  не исторический, у меня есть четкая схема для этого, и я верю вашему
  пейзаж мог бы мне очень помочь, если бы я смог туда попасть. Когда ты
  услышав этот план, вы, я полагаю, произнесете его
  точно вписывается в тот пейзаж, который вы описываете сейчас
  окружающие вас. Я надеюсь немного приблизиться к этому пейзажу
  позже, а пока мне бы очень хотелось увидеть вас в Лондоне
  и вернуться с тобой.
  Предложенная баллада должна была называться The Orchard Pits и должна была служить иллюстрацией змеиного очарования красотой, но она так и не была написана. Довольный теперь ожиданием выхода "Событий", он продолжил писать на темы, представляющие общий интерес:
  Китс (стр. 154, том i, "Жизни Хоутона" и др.) упоминает
  среди других особенностей ландшафта - Долина Святого Иоанна. Итак, вы
  можете думать о нем так же хорошо, как и о соседях (или, если вы
  нравится, а не) Вордсворт.
  
  Я снова перечитал Шелли Хогга. С., кажется,
  был так же зол на Кесвика, как и на все остальное, но не безумнее; —
  которую он не мог обойти.
  На этом этапе какая-то непредвиденная заминка в приготовлениях к продаже "Сна Данте" Ливерпульской корпорации сделало мое присутствие в Лондоне неизбежным, и по прибытии я обнаружил, что Россетти приготовил комнаты для моего приема, хотя до этого момента я так и не решился окончательно воспользоваться предложением, которое при первом же упоминании казалось слишком односторонней сделкой (в которой, конечно, жертвой, казалось, был Россетти), чтобы согласиться на нее. Таким образом, я вошел в свое положение соседа Россетти по дому.
  Письма и обрывки заметок, которые я включил в вышеизложенное, вероятно, дадут лучшее представление о врожденной нерешительности Россетти, как она открылась мне в начале 1881 года, чем можно было ожидать от любого абстрактного определения, каким бы верным и точным оно ни было. Нерешительность, несомненно, была его самым заметным качеством в то время, когда я вступил с ним в активные отношения; и если мне будет позволено иметь какое-либо представление о характере и какое-либо знакомство с фундаментальными чертами, отличающими человека от человека, я скажу без колебаний (хотя я хорошо знаю, насколько расходятся мнения других), что нерешительность с меланхолией лежали в основе его натуры. Я слышал, как мистер Суинберн говорил о жизнерадостности в поведении в молодости, что наводило на мысль о человеке, которого нелегко впасть в депрессию. Я слышал, как мистер Уоттс рассказывал о днях в Келмскотт-мэнор-Хаусе, где он впервые познакомился с Россетти и где тот был самым замечательным собеседником. Я слышал, как каноник Диксон говорил о целеустремленности, которая не встречала никаких препятствий, но отстаивала свою точку зрения благодаря той явной горячности, с которой она ее отстаивала. Я могу только сказать, что я не был свидетелем ни того, ни другого. О чертах, противоположных этим, я постоянно получал свидетельства; но давайте вспомним, что до того, как я сошелся с Россетти (это было только в последний год его жизни) в тех близких отношениях, которые выявили моему невольному суждению все слабости характера, вся природа этого человека была искажена обессиливающим наркотиком. При моей встрече с ним светлая сторона его темперамента была стерта ночными хлопотами на беспокойном ложе; и от той необходимой воли, которая закрепляет за человеком право управлять не другими, а самим собой, остались только насмешливость и необъяснимые капризы характера. Когда я его знал, Россетти был лишен решимости. В тот момент, когда он, наконец, собрал все доступные и мыслимые причины для следования какому-либо определенному курсу, его цель поколебалась, а сердце дрогнуло. Когда я его знал, Россетти был лишен жизнерадостности или довольства. В тот момент, когда худшие из его смутных страхов были рассеяны каким-то случайным событием, озарившим непрестанным сиянием надежды все перспективы жизни, он вызвал из самой их яркости новую причину для страха и печали. Действительно, это могло быть не более чем симптомами тех более поздних явлений, которые были вызваны болезнью и предвещали смерть. Другие умы могут свести к констатации причины и следствия то, что я готов предложить как факт.
  Поселившись у Россетти в июле 1881 года, я заметил, что его здоровье стало слабее. Его склонность к полноте полностью исчезла, нетвердая походка в определенные моменты становилась болезненно очевидной, а в его характере иногда проявлялись признаки ожесточения. Лично для меня он был на этом этапе таким же добродушным, как и в былые времена, или, если бы на мгновение он дал волю неспровоцированной вспышке гнева, он с лихвой искупил бы это взглядом, полным невыразимого раскаяния, и несколькими прочувствованными словами сожаления, смысл которых иногда заключался в ...
  Я бы хотел, чтобы ты действительно был моим сыном, потому что, хотя тогда у меня все равно не было бы права так обращаться к тебе, я, по крайней мере, имел бы некоторое право рассчитывать на твое прощение.
  В таких настроениях более чем необходимой заботы о своих самых острых чувствах Россетти был абсолютно неотразим.
  Как я уже говорил, обитатель этого огромного мрачного дома, в котором я теперь стал жить, в течение двух лет редко выходил за его двери; конечно, никогда пешком и только в экипажах со своими друзьями. На вторую ночь моего пребывания здесь я объявил о своем намерении прогуляться по набережной Челси и попросил его составить мне компанию. К моему изумлению, он уступил, и каждую ночь в течение следующей недели мне удавалось побудить его повторить этот теперь уже незнакомый опыт. Для него самого было достаточно очевидно, что он шел, пошатываясь, с бесконечным расходованием физической энергии, и вернулся в состоянии полного изнеможения, которое оставило его распростертым на целый час после этого. Вскоре корень всего этого зла стал очевиден. Он злоупотреблял хлоралом, и хотя я не ожидал и не желал проявлять моральную опеку над привычками этого великого человека, я обнаружил, что незаметно для себя попадаю в этот кабинет.
  Переговоры о продаже ливерпульской картины были теперь завершены; новый том стихов и измененное издание старого тома были успешно пропущены через прессу; и можно было ожидать, что вместе с тревогой, вызванной этими предприятиями, пройдет и меланхолия, которую при такой натуре, как у Россетти, они естественно вызывали. Обратным фактом было то, что он становился все более и более подавленным по мере того, как устранялась каждая ощутимая причина депрессии, и все более и более склонным поддаваться избытку с помощью препарата. Его брат, мистер Уоттс, мистер Шилдс и другие, у которых в прошлом слишком часто случались подобные вспышки, утверждали, что это упадок духа со всей сопутствующей физической слабостью был вызван главным образом ипохондрией. Отсюда возвращающаяся необходимость увести его (как это сделал мистер Мэдокс Браун во время предыдущего кризиса), чтобы сменить обстановку. Выбравшись из этой мрачной атмосферы, мы надеялись, что в веселой обстановке его здоровье быстро восстановится. Бесконечными были усилия, которые пришлось приложить, и бесчисленные предосторожности, которые пришлось предпринять, прежде чем его удалось убедить отправиться в путь, но, наконец, однажды сентябрьским вечером, в девять часов вечера, мы оказались на пути в Кесуик в специальном вагоне, набитом таким количеством принадлежностей искусства и книг, которого хватило бы на год.
  Мы добрались до Пенрита, когда небо уже покрылось предрассветной серостью. Было шесть часов, когда мы сели в экипаж, который должен был отвезти нас через долину Сент-Джон к месту назначения в ее Легбертуэйтском конце. Утро выдалось безветренным, горы выглядели более высокими, грандиозными и в то же время более чем когда-либо обрывистыми с дороги, которая огибала их подножие. Не было слышно ничего, кроме криков просыпающегося скота, грохота водопадов вдалеке и шума тех, кто был рядом. Россетти был почти безразличен к нашему окружению или проявлял к нему лишь такой урывочный интерес, который, должно быть, был вызван добрым желанием доставить мне удовольствие. Он сказал, что хлорал, который он принял, отправляясь в путешествие, подействовал на него, и он ничего не видел. Наконец мы добрались до дома, который на несколько месяцев стал нашим домом. Он стоял у подножия холма, который, разбухший от дождя, был величествен по объему и звучанию. В маленьком домике, который мы сняли, не было никакого шума, кроме случайного голоса ребенка или лая собаки. Здесь, по крайней мере, он мог похоронить воспоминания о городских развлечениях, которые его раздражали. Если бы не журчание реки, текущей у его ног, блеяние овец на Голден-Хоу, эхо топора дровосека, прореживающего соседний лес, и утренний и вечерний гудок почтовой кареты, он мог бы обманывать себя, забывая, что он больше не принадлежит этой шумной земле.
  На следующий день Россетти чувствовал себя исключительно хорошо и поразил меня предложением вместе подняться на Голден—Хоу - небольшую гору высотой около 1000 футов, которая находится в верховьях Терлмера. Не имея с моей стороны никакой надежды на то, что мы достигнем вершины, мы отправились с этой целью, но, без сомнения, благодаря бодрящему действию горного воздуха, он действительно выполнил задачу, которую сам себе предложил, и просидел час на той высочайшей точке, откуда были видны хребет Скиддо на севере, Хейвенс-Крэг на западе, Стикс-Пасс и Хелвеллин на востоке и Данмейл-Рейз на юге с озером внизу. Россетти был поражен разнообразием конфигурации холмов, а еще больше разнообразием цветов. Но он не был большим любителем пейзажной красоты, и величественная сцена, открывшаяся перед нами, произвела на него меньшее впечатление, чем, возможно, можно было ожидать. Казалось, он почти не замечает непрекращающихся атмосферных изменений, которые постоянно останавливают и поражают. наблюдатель, в котором любовь к внешней природе в ее возвышенных настроениях не ослаблена болезнью. С возвышенности, на которой мы сидели, можно было окинуть взглядом всю долину Святого Иоанна. Долина на протяжении всей своей трехмильной протяженности абсолютно уединенна: компанию составляют только холмы, и, по правде говоря, иногда они тоже представляют собой страшную компанию. Обычно пейзаж выглядит жизнерадостно, но иногда длинные ворсистые облака проносятся над горами, оставляя видимыми вершины. Пейзаж в высшей степени будоражит воображение. Даже деревенские жители обладают богатым воображением, и страна полна призрачных легенд. Я ни на минуту не отдавал себе отчета в том, что это окружение влияет на Россетти: конечно, оно никогда не волновало его, и он не предпринимал никаких усилий, чтобы использовать его для целей романтической баллады, о которой он говорил, что она может вырасти в таком окружении.
  В первые вечера нашего пребывания на Севере он был гораздо более весел, чем обычно, и иногда рассказывал о своей прошлой жизни и о мужчинах и женщинах, которых знал в прежние годы. Воспоминания Карлейля были опубликованы незадолго до этого. Миссис Карлайл, которую он там так экстравагантно, хотя и естественно восхвалял, он описал как маленькую озлобленную женщину, обладавшую, однако, единственным спасительным качеством - ненавязчивой благотворительностью: “Бедняки Челси, - сказал он, - всегда хорошо отзывались о ней”. “Джордж Элиот”, чьим гением он так восхищался, он перестал знать задолго до ее смерти, но отзывался об этой леди как о скромной, сдержанной и до безобразия дружелюбной, когда внешняя оболочка скрытности была прорвана. Лонгфелло навестил его, когда тот писал "Сон Данте". Старый поэт был в высшей степени вежлив и комплиментарен; однако он, казалось, мало или вообще ничего не знал о живописи как искусстве, а также впал в ошибку, думая, что художник Россетти и поэт Соссетти - разные люди; короче говоря, что Данте с таким именем был художником, а Уильям - поэтом. Покидая дом, Лонгфелло сказал: “Я был рад познакомиться с вами и хотел бы познакомиться с вашим братом; прошу вас, скажите ему, как сильно я восхищаюсь его прекрасным стихотворением ”Благословенная девица“. Россетти сказал, что, даже не намекнув на ошибку, ответил: ”Я передам ему". Он немного рисовал во время нашего пребывания на Севере, поскольку именно там он начал прекрасную копию своей "Прозерпины", ныне принадлежащей мистеру Вальпи. Я находил одним из своих лучших удовольствий наблюдать, как под его рукой вырастает картина, и думал, что легко увидеть через посредство его идеализированных голов, холодных даже в своей красоте, невещественных в своей страсти, что для художника жизнь была сном, в который не проникало ничего, что не было бы столь же неосязаемым, как она сама. Запятнанные налетом меланхолии, которая является пороком, цепляющимся за самую чистую красоту, его изображенные лица были, на мой взгляд, сродни его поэзии, каждая строка которой, когда он иногда декламировал ее, казалась отголоском бремени ушедшей печали — печали мечты, а не жизни, или жизни, которая сама по себе была мечтой. Тогда я также понял, что сказал мистер Теодор Уоттс в письме, только что присланном мне из Сарка, о том, что “помимо любых технических недостатков, одной из самых сильных претензий Россетти на привлечение внимания потомков было то, что он изобрел в картинах в три четверти длины, написанных с одного лица, тип женской красоты, который не был похож ни на один другой, - короче говоря, который был совершенно новым, - и который по богатству возвышенных и таинственных намеков, не подкрепленных сложным драматическим замыслом, был уникальным в мировом искусстве”.
  Однажды разговор зашел об эксцентричности и жеманстве гениальных людей, и я сделал все возможное, чтобы безжалостно высмеять их, сказав, что это чисто современная экстравагантность, что высочайшие умы других времен всегда были самыми здравомыслящими: Шекспир, Сервантес, Гете, Кольридж, Вордсворт; корнем зла был Шелли, который был сумасшедшим, и в подражание безумию которого современные гениальные люди, должно быть, многие из них тоже безумны, пока не дошло до того, что если одаренный человек вел себя на протяжении всей жизни честно и пристойно, и мы сразу же начали сомневаться в ценности его дарований. Россетти, очевидно, подумал, что во всем этом я скрыто издеваюсь над ним самим, и прервал разговор недвусмысленным намеком на то, что у него нет никакого жеманства и он не может считать себя авторитетом в этом отношении.
  За такими разговорами прошло несколько наших вечеров, но слишком скоро ненасытная тяга к наркотику вспыхнула с новой силой, и тогда все приятные половые сношения были прерваны. Ночь за ночью мы просиживали до одиннадцати, двенадцати и часу ночи, наблюдая, как проходят долгие часы под тяжелыми шагами; ожидая, ожидая, ожидая того времени, когда он сможет сделать свой первый глоток, упасть на свое место с подушками и заснуть трех-или четырехчасовым сном без сновидений.
  Чтобы нарушить монотонность описываемых мною ночей, я иногда читал из Филдинга, Ричардсона и Стерна, но чаще просил читать Россетти. Таким образом, слабеющим голосом он снова и снова пробовал, по моей просьбе, свои "Пределы облаков" или отрывки из "Трагедии короля", а также неоднократно "Улалума и "Ворона" Эдгара По. Я помню, что, касаясь последнего из этих стихотворений, он заметил, что из его любви к нему, когда он был еще мальчиком, возникла его собственная Благословенная Дамозель. “Я увидел, ” сказал он, “ что По сделал все, что было возможно сделать с горем влюбленного на земле, и поэтому я решил изменить условия и выразить тоску любимого человека на небесах”. В это время года ночь наступала уже в семь или восемь часов, и тогда в этом маленьком домике среди уединенных холмов его безутешный дух иногда погружался в неизлечимые глубины депрессии.
  Было невозможно, чтобы такое положение вещей продолжалось долго, и я с невыразимым облегчением услышал, как Россетти выразил желание вернуться домой. Мистер Уоттс, который в то время находился в Стратфорде-на-Эйвоне, обещал присоединиться к нам, но теперь написал, что это невозможно. Будь иначе, Россетти охотно остался бы, но теперь ему не терпелось вернуться в Лондон. Его жизнь утратила свои радости. Успех его картины в Ливерпуле был для него почти ничем, а восторженный прием, оказанный его книге, доставил ему не более чем мимолетное удовольствие, хотя он был глубоко тронут сочувственной и исчерпывающей критикой, опубликованной профессором Дауденом в Академии, а также дружеской монографией профессора Колвина в The World. Наконец, однажды ночью, через месяц после нашего приезда, мы отправились в обратный путь, и я хорошо помню пафос его слов, когда я помогал ему (теперь более слабому, чем когда-либо) дойти до его дома. “Слава Богу! наконец-то я дома, и никогда больше не покину его!”
  Вполне естественным было глубокое беспокойство его друзей, особенно его брата и мистера Шилдса, обнаруживших, что он вернулся еще менее здоровым, чем предполагал. Более глубоко полагаясь на прошлые знания об этом человеке, мистер Уоттс все еще придерживался обнадеживающей точки зрения, приписывая физическую прострацию ипохондрии, которая, как и все подобные нервные недуги, может причинять жертве такую сильную боль, как если бы страдания, на которые жалуются, имели реальную основу в положительной форме заболевания, но также может отступить в любой момент, когда жертву можно было бы побудить взглянуть на жизнь с надеждой. Веселое общество мистера Уоттса после того, что, как я хорошо знаю, должно было быть связано с моим собственным мрачным характером, поначалу оказало свое обычное благотворное воздействие на настроение Россетти, и я не откажусь сказать, что я тоже приветствовал его как глоток целебного утреннего воздуха после месячного заточения в атмосфере уныния. Но я еще не был освобожден от своей подопечной. Чувство ответственности, которое давило на меня в уединении гор, теперь действительно разделилось с его любящей семьей и друзьями, которые были друзьями Россетти до того, как стали моими, и которые пришли на этот раз с готовностью помочь, движимые главным образом, конечно, преданностью великому человеку, попавшему в тяжелую ситуацию, но также — я должен позволить себе думать — в одном или двух случаях желанием облегчить мне часть бремени задачи, которая так неожиданно свалилась на меня. Первым среди таких бескорыстных друзей был, конечно, друг, о котором я так часто упоминал на этих страницах и к которому я теперь чувствовал растущее уважение, вызванное как моим восприятием верности его товарищества, так и великолепием его дарований. Но вслед за ним в заботливую службу Россетти в этот трудный момент пришли Фредерик Шилдс (тонкая ткань чьей натуры, должно быть, сильно пострадала от напряжения, которому она подвергалась), мистер У. Б. Скотт, чьи визиты Россетти никогда не встречал так тепло, как в это время года, добрая и одаренная мисс Бойд и, конечно, брат, сестра и мать Россетти, к каждому из которых он был нежно привязан. Казалось довольно странным, что этот человек, который годами избегал мира и выбрал уединение, когда у него могло быть общество, казалось, наконец устал от своего одиночества. Но так оно и было. Россетти с каждым днем становился все более и более зависимым от своих друзей в компании, которая не должна была его подводить, потому что теперь он ни часа не мог вынести одиночества. Вспоминая это, я почти сомневаюсь, что по натуре он когда-либо был одиночкой. Есть люди, которые глубже ощущают свою изолированность среди самой оживленной толпы, чем в самом узком кругу близких людей, и я слышал от Россетти воспоминания о его прежней жизни, которые навели меня на мысль, что он был одним из них. Возможно, в конце концов, он удалился от мира скорее из страха, чем с надеждой на одиночество. В таком приятном общении, которое обеспечили визиты названных мною друзей, дневная печаль в какой-то мере рассеялась, но когда наступила ночь, я понял, что никакого прогресса достигнуто не было. Я пытался обуздать тягу к хлоралу, но с таким же успехом я мог бы остановить нарастающий прилив: и там, где пожизненное усердие старших друзей не смогло искоренить болезненную, губительную и смертельную жажду, было самонадеянно, если не смешно, воображать, что с этой задачей может справиться хрупкое создание с восковым сердцем и нервами. Но теперь вся эта сцена начала представлять для меня интерес более личный и серьезный, чем я до сих пор намекал. Постоянное беспокойство и угар этой жизни, полной безуспешных усилий, борьбы со смертельным наркотиком, который превратился в моем сознании в объективное существование дьявола, не обошлись без ощутимого воздействия на меня. На несколько дней я заболел небольшой температурой, но гораздо хуже было то, что на меня подкрадывалось дикое влияние собственных воспаленных фантазий Россетти.
  Однажды осознав такое влияние, я решил сопротивляться ему, но не знал, как это сделать, не вырвавшись совершенно из атмосферы, в которой, казалось, застыли мои лучшие чувства, и навсегда похоронив память о нем.
  Кризис назревал, и он наступил раньше, чем мы ожидали. Была нанята медсестра. Однажды вечером доктор Уэстленд Марстон и его сын Филип Бурк Марстон пришли провести несколько часов с Россетти, и какое-то время он, казалось, был очень рад их яркому обществу, но позже он стал проявлять те проявления беспокойства, которые я слишком хорошо усвоил. Беспокойно переходя с места на место, он в конце концов бросился на диван в той довольно неловкой позе, которую я ранее описал как характерную для него в моменты нервного возбуждения. Вскоре он крикнул, что его рука парализована, а при попытке подняться нога тоже потеряла силу. Естественно, мы были поражены, но, зная силу его воображения и то, как оно влияет на его физические возможности, мы попытались в шутку отогнать эту мысль. Однако, подняв его на ноги, мы поняли, что, по какой бы причине он ни утратил способность управлять конечностями, о которых шла речь, и в крайней тревоге мы отнесли его в спальню и поспешили за мистером Маршаллом. Было обнаружено, что он действительно подвергся своего рода параличу, называемому, я думаю, потерей координации. Ситуация была критической, и в конце концов только что названный квалифицированный медицинский консультант решил, что настало время, когда прием хлорала, который был причиной всего этого зла, должен быть решительно, полностью и немедленно прекращен. Для достижения этой цели молодой врач, мистер Генри Модсли, был приглашен в дом в качестве ординатора, чтобы наблюдать за пациентом и вести его в промежутках между визитами мистера Маршалла. Не мое дело излагать то, что было сделано, и сделано так умело в этот период. Я знаю только, что сначала морфий вводили как заменитель наркотика, потребность в котором возросла; что Россетти много часов находился в бреду, пока его организм проходил через ужасное испытание, связанное с необходимостью побороть тягу к первому наркотику, и что через три или четыре утра после начала эксперимента он проснулся спокойным телом, ясным умом и благодарным сердцем. Его заблуждения и те периодические подозрения в отношении его друзей, о которых я упоминал ранее, теперь ушли, как вещи из прошлого, о которых он едва ли знал, были они на самом деле или не были. Приближалось Рождество, и, все еще находясь взаперти в своей комнате, он умолял меня пообещать провести этот день с ним; “Иначе, - сказал он, - каким грустным должен быть для меня этот день, потому что я не могу просить ни о чем другом”. С нежностью и сочувствием, которых я никогда не забуду, мистер Скотт пригласил меня пообедать в тот день в его более веселом доме; но я подумала, что это мое первое Рождество в Лондоне и, возможно, последнее у Россетти, поэтому я отбросила более приятные соображения. Мы ужинали одни, но несколько позже Уильям Россетти с истинно братской привязанностью оставил гостей в своем собственном доме и побежал вниз, чтобы провести час с больным. Время от времени мы слышали звон колоколов соседних церквей, и я заметил, что Россетти они уже не беспокоили, как раньше. Действительно, после отмены наркотика он изменился во всех смыслах. В тот вечер он говорил ярко и, как мне показалось, с большей силой и проницательностью, чем демонстрировал в течение многих месяцев. В его тоне слышалась нежность, когда он сказал, что у него всегда были верные друзья; затем он с чувством заговорил о дружбе мистера Уоттса, мистера Шилдса, а затем рассказал о мистере Берн Джонсе, который незадолго до этого посетил его, а также о мистере Мэдоксе Брауне и его дружбе на всю жизнь; о мистере Суинберне, мистере Моррисе, мистере Стивенсе, мистере Бойсе и других давних друзьях. Он сказал пару слов обо мне, которые я не буду повторять, а затем с волнением рассказал о своей матери и сестре, а также о своей сестре, которая умерла, и о том, как религиозное смирение помогало им преодолевать тяжелые испытания. Он спросил, верующий ли я, как Шилдс, и, казалось, в целом пребывал в более мягком и духовном настроении, чем я, помнится, замечал раньше.
  За такими разговорами мы провели рождественскую ночь 1881 года. Россетти в какой-то мере восстановил силы, смог спуститься в студию и повидаться с друзьями, которые часто звонили — мистером Ф. Э. Лейландом, лордом и леди Маунт Темпл, миссис Самнер, мистер Бойс, мистер Ф. Г. Стивенс, мистер Гилкрист, мистер и миссис Вирту Теббс, миссис Стиллман, миссис Коронио, иногда мистер К. и мистер А. Ионидис, а также те, кто был назван ранее. Визит доктора Хьюффера из Times (о чьих талантах он был высокого мнения) заметно оживил его. Но он не выздоравливал, и в конце января 1882 года было определенно решено, что он должен отправиться на побережье. Меня попросили сопровождать его, и я так и сделал. В нужный момент мистер Дж. П. Седдон очень гостеприимно предложил воспользоваться своим красивым бунгало в Бирчингтоне-он-Си, небольшом месте на берегу моря в четырех милях к западу от Маргейта. Там мы провели девять недель. Поначалу, выходя из дома, он мог совершать короткие прогулки по скалам или по дороге, которая петляет вокруг церковного двора, но с каждым днем и часом его силы оставляли его все меньше и меньше. Нас постоянно навещал мистер Уоттс, чья преданность никогда не ослабевала, и Россетти оживлялся при мысли об одном из его визитов и впадал в глубокую депрессию, когда он уходил. Мистер Уильям Шарп (молодой друг, поэтический дар которого Россетти искренне ценил и который в течение некоторого времени время от времени навещал его) тоже время от времени выходил и заметно подбадривал страдальца. Потом приехали его мать и сестра и оставались в доме в течение последних многих недель. Как мне описать нежность их заботы, их неустанное внимание, словом, их горячую и взаимную любовь к прославленному сыну и брату, для которого они оказали тысячу нежных услуг, которые могли бы оказать только они! Конец приближался, и мы все знали об этом факте. Россетти фактически заново взялся за поэтическое сочинение и написал шутливую балладу (задуманную много лет назад) длиной в "Белый корабль" под названием "Ян Ван Ханкс", воплощающую эксцентричную историю о пари голландца с курением против дьявола. Это должно было появиться в сборнике рассказов и стихотворений его самого и мистера Уоттса, проекте, который был его любимым в течение нескольких лет и к которому он теперь, в свои последние минуты, проявил странный и сильный интерес.
  Примерно в это же время он получил огромное удовлетворение, прочитав статью о нем и его работах в Le Livre мистера Джозефа Найта, старого друга, к которому он был глубоко привязан и чьими дарами искренне восхищался. Возможно, самое последнее письмо, написанное Россетти, было адресовано мистеру Найту по теме этой статьи.
  Его интеллект был таким же мощным, как и в его лучшие дни, и более свободным, чем когда-либо, от галлюцинаций. Но силы его тела оставались все меньше и меньше. Его зрение стало слабеть, и тогда он забросил многочисленные романы, которыми в последнее время утешал себя в часы безделья, и мисс Россетти читала ему вслух. Среди других книг она прочла "Повесть о двух городах" Диккенса, и он, казалось, был глубоко тронут самопожертвованием Сиднея Картона и заметил, что хотел бы нарисовать последнюю сцену этой истории.
  В среду утром, 5 апреля, я зашел в спальню, в которой он провел несколько дней взаперти, и написал под его диктовку два сонета, которые он сочинил по своему рисунку под названием "Сфинкс", и которые он хотел передать вместе с рисунком и балладой, описанными выше, мистеру Уоттсу для публикации в только что упомянутом томе. В четверг утром я нашел его высказывания невнятными, а его речь по этой причине едва внятной. Случилось так, что я только что читал новый том стихов мистера Бьюкенена и в ходе беседы рассказал ему историю баллады под названием "Огни Лейта", и он был тронут ее пафосом. Он слышал об отказе этого автора {*} от обвинений, содержавшихся в статье, опубликованной десятью годами ранее, и был явно тронут посвящением романа Богу и человеку. В то утро он говорил долго и серьезно, и это была наша последняя настоящая беседа. Он рассказал о своей любви к ранним английским балладам и о том, как, впервые познакомившись с ними, сказал себе: “Вот в чем твоя суть”.
  * Опровержение, которое теперь имеет своеобразный литературный характер.
  интерес был проявлен к следующим стихам, и я должен
  думаю, стоит записать сюда:
  
  Старому Врагу.
  
  Я бы сорвал лавровый лист с твоего лба,
  Причинение вреда венку на почтенной голове;
  С миром и милосердием Я приношу тебе сейчас
  Вместо этого цветок лилии.
  Чиста, как твоя цель, непорочна, как твоя песня,
  Сладким, как дух твой, да будет это приношение;
  Забудь горькую вину, которая причинила тебе зло,
  И прими от меня подарок!
  
  В более позднем издании романса приведены следующие стихи
  к посвящению добавлено:
  
  Данте Габриэлю Россетти:
  
  Спокойно, твое королевское одеяние смерти окутывает тебя,
  Ты мрачен, и плачущие братья стоят вокруг тебя —
  Они осторожно положили тебя, прежде чем ангел Божий увенчал тебя короной,
  Моя лилия в твоей руке!
  Я никогда не знал тебя живым, о брат мой!
  Но на твоей груди теперь лежит моя лилия любви;
  И по этому признаку мы узнаем друг друга,
  Когда Божий глас произносит: “Восстань!”
  “ Ты меня понимаешь? - резко спросил он, намекая на невнятность своего высказывания.
  “Совершенно”.
  “Сестра Абри не может: какое же она доброе создание!”
  В тот вечер мы телеграфировали мистеру Маршаллу, мистеру У. М. Россетти и мистеру Уоттсу, а на следующее утро написали мистеру Шилдсу, мистеру Скотту и мистеру Мэдоксу Брауну. Местный врач, доктор Харрис, установил, что в случае Россетти обострилось заболевание почек. Мы с его дорогой матерью просидели с ним до раннего утра, а когда мы ушли, его сестра заняла наше место и оставалась с ним всю эту и последующие ночи. Он почти все время сидел в постели и говорил, что какое-то оцепенение сняло всю боль. Он напевал странные строки стихов. “Мои собственные стихи мучают меня”, - сказал он. Затем он наполовину спел, наполовину продекламировал отрывки из одной из песен Яго в "Отелло". “Странные вещи, ” пробормотал он, - приходят в голову в такой момент”. Я сказал ему, что его брат и мистер Уоттс будут у него завтра. “ Значит, ты действительно думаешь, что я умираю? Наконец ты так думаешь; но я был прав с самого начала.
  На следующий день, в Страстную пятницу, названные друзья действительно пришли, и, несмотря на его слабость, их присутствие его очень обрадовало. На следующий день приехал мистер Маршалл.
  Этот джентльмен понимал тревожное положение дел, но не терял надежды. Он принял что-то вроде горячей ванны, и воскресным утром Россетти заметно повеселел. К этому времени приехал мистер Шилдс, и один за другим его друзья, в том числе мистер Лейланд, который в то время жил в Рамсгейте и часто заходил к нему в гости, навещали его в комнате и обнаружили, что он способен слушать, а иногда и говорить. Вечером медсестра ободряюще доложила о его состоянии, и, ободренные такими перспективами, мистер Уоттс, мистер Шилдс и я пришли в хорошее расположение духа и удалились в соседнюю палату. Около девяти часов мистер Уоттс покинул нас и, вернувшись через короткое время, сказал, что был в комнате больного, немного поговорил с Россетти и нашел его бодрым. Мгновение спустя мы услышали крик, за которым последовал громкий стук в нашу дверь. Мы поспешили в комнату Россетти и обнаружили его в конвульсиях. Мистер Уоттс поднял его с одной стороны, в то время как я поднял его с другой; его мать, сестра и брат немедленно присутствовали (мистер Шилдс убежал за доктором); было несколько мгновений ожидания, а затем мы увидели, как он умирает у нас на руках. В этот момент из Манчестера прибыла миссис Уильям Россетти.
  Таким образом, в день Пасхи Россетти умер. Трудно было осознать, что он на самом деле мертв; но так оно и было, и этот ужасный факт, наконец, обрушился на нас с ужасающей внезапностью. О событиях следующих нескольких дней мне нет нужды говорить. Я поехал в Лондон в промежуток между смертью и похоронами, и старый дом в Челси, который, по моему мнению, в мое время всегда был заброшен, теперь пришел в запустение больше, чем когда-либо, поскольку человек, который был его живительной силой, лежал мертвым в восьмидесяти милях отсюда, на берегу моря. Было решено похоронить поэта на церковном кладбище Бирчингтона. На похоронах, которые были частными, присутствовали только родственники и личные друзья, а также один или два доброжелателя из Лондона.
  На следующий день мы провожали большинство друзей поездом, а несколько дней спустя мистер Уоттс и я уезжали последними. Я думал, что мы двое стали еще ближе друг к другу из-за потери того, кто свел нас вместе. Однажды утром мы отправились на церковный двор и обнаружили усыпанную цветами могилу, которая находится под юго-западным крыльцом. Церковь представляет собой древнее и причудливое раннеготическое сооружение, правда, несколько обновленное, но с плющом, обвивающим ее стены. На севере открывается вид только на море: широкая полоса ландшафта, такого плоского и безликого, что над ним возвышается великое море. Пока мы стояли там, слушая грохот набегающих вод, доносившийся до нас с берега, мы чувствовали, что, хотя нам и не снилось, что мы похороним Россетти здесь в его последнем сне, никакое другое место не могло бы быть столь подходящим. Это было, действительно, место упокоения поэта. В этой постели из всех прочих он должен был наконец, после томительных лет бессонницы, заснуть единственным глубоким сном, который будет длиться вечно. Размышляя о происшествиях, которые я попытался описать в этой главе, я вспомнил трогательный сонет, который только что напечатал мой друг, и тогда я впервые был поражен его необычайной применимостью к тому, о ком мы говорили ниже. В печатном виде оно было адресовано Гейне и гласило:
  Ты знал этот остров, далекий и одинокий
  Чьи берега подобны арфе, где разбиваются волны
  В брызгах музыки и дрожащем ветерке
  У пряных морей неповторимый цвет и тональность,
  Пока эта сладкая музыка отдается эхом, как стон
  В самом сердце острова и вздыхает вокруг озера
  Где, со страхом наблюдая за бдительной змеей,
  Девица плачет на своем изумрудном троне.
  
  Океан жизни, разбивающийся о берег твоих чувств,
  Грянула золотая песня, словно с заката дня:
  Для нас радость, для тебя лежал поверженный враг —
  Боль мерцающей змеей обвивает сердцевину прекрасного острова,
  Обращаюсь ко вздохам, к чарующим звукам, которые играют
  Вокруг твоего прекрасного острова во веки веков.
  “Как странно это подходит Россетти, - сказал я, - и теперь я вспоминаю, как глубоко он был тронут, прочитав это”.
  “Он разгадал ее секрет; я адресовал его, для маскировки, Гейне, к которому он, к сожалению, был неприменим. Я имел в виду это для него.
  КОНЕЦ
  Отрывок из "ФИГУР НЕСКОЛЬКИХ ВЕКОВ" Артура Саймонса
  
  Фраза Россетти о поэзии, что она должна быть ‘забавной’; его ‘заповедь’ о стихотворном переводе, ‘что хорошее стихотворение не должно превращаться в плохое’; его самые грубые и беспорядочные критические замечания в адрес поэтов столь же непосредственны и неизбежны, как и его лучшие стихи. Среди английских поэтов только Кольридж обладает столь же определенным пониманием всего существенного в поэзии. И отчасти именно это интеллектуальное здравомыслие, это полное знание среды, в которой он работал, обеспечило Россетти собственное положение, своего рода лидерство в искусстве.
  И, технически, Россетти многое сделал для английской поэзии. Такая строка, как
  И когда ночное бдение закончилось,
  - совершенно хорошая метрическая строка, если ее читать без какого-либо смещения обычного акцента в разговорной речи, а рифма от "of" до "enough" так же приятна для слуха, как более общепринятая рифма "love" и "move". Россетти не принес ничего, кроме пользы, потревожив многие ритмы, которые стали застойными, и именно благодаря его необычайной тонкости ритма, наиболее совершенной там, где она кажется наиболее неуверенной, он добился своих лучших эмоциональных эффектов, которые до него встречались в английской поэзии редко и по большей части случайно.
  Подобно Бодлеру и Малларме во Франции, Россетти был не только совершенно оригинальным поэтом, но и новой личной силой в литературе. То, что он стимулировал чувство красоты, верно в том смысле, в каком это не верно, например, для Теннисона, как это верно для Бодлера в том смысле, в каком это не верно для Виктора Гюго. В работах Россетти, возможно, потому, что они не самые выдающиеся, есть действительно гипнотическое качество, которое воздействует на тех, кто вообще входит в его круг; качество, подобное бессознательному медиуму или женщине, от влечения к которой нет защиты. Это звук голоса, а не что-либо сказанное; и когда Россетти говорит, кажется, что ни к какому другому голосу на данный момент не стоит прислушиваться. Даже после того, как человек послушал, кажется, что сказано было не так уж много; но мир уже не совсем тот. Он пробудил новое чувство, с помощью которого можно постичь новое настроение красоты.
  Сны точны; только когда мы просыпаемся, когда выходим наружу, они становятся расплывчатыми. В определенном смысле Россетти, при всем его остром практическом уме, никогда полностью не просыпался, никогда не выходил за пределы этого дома грез, в котором единственными реальными вещами были предметы воображения. В поэзии большинства поэтов существует двойной тип существования, каждая половина которого, как правило, совершенно различна: реальный мир и мир воображения. Но поэзия Россетти знает только один мир, и она обитает в нем в укромном уголке, как совершенно довольный узник или как заключенный, для которого чувство заточения - радость. Любви к красоте, любви к любви, потому что любовь - это высшая энергия красоты, достаточно для существования, в котором каждое мгновение является кризисом; ибо для него, как сказал Патер, ‘жизнь - это кризис в каждое мгновение’: жизнь, то есть внутренняя жизнь, жизнь воображения, в которой чувства являются посланцами из внешнего мира, откуда они могут приносить лишь тревожные вести.
  Вся эта поэзия трагична, хотя и без пафоса и даже жалости к себе. Каждая человеческая попытка сохранить счастье обречена на провал, и это попытка сохранить экстаз в регионе, где все, что не является экстазом, является болью. Читая каждого другого поэта, писавшего о любви, понимаешь, что есть и компенсации: счастье любить или быть любимым, честь поражения, помощь и утешение природы или действия. Но здесь вся энергия сосредоточена на едином экстазе, и он существует сам по себе, и желание его подобно жажде, которая возвращается после каждого частичного удовлетворения. Стремление к красоте, любовь к любви могут быть лишь формой мученичества, когда, как у Россетти, есть еще и желание обладания.
  Обстоятельства имеют очень мало общего с формированием темперамента или видения поэта, и было бы достаточно указать на Кристину Россетти, которая прожила в деревне не больше, чем ее брат, но для которой было достаточно травинки, чтобы собрать вокруг себя всю страну, и чья поэзия полна ощущения растущего. Россетти инстинктивно видел лица, и только лица, и он увидел бы их, если бы жил в самой безлюдной сельской местности, и он никогда бы не научился отличать овес от ячменя, если бы у его дома с детства были их поля. Именно в красоте женщин, и главным образом в таинственной красоте лиц, Россетти нашел высшее воплощение красоты; и именно в любви к женщинам, а не в какой-либо более абстрактной любви к Богу, природе или идеям, он нашел высшее откровение любви.
  С такой ограниченностью, с такой интенсивностью он изобразил в своей живописи, как и в своей поэзии, один идеал, одну навязчивую идею. Он называет то, что на самом деле является Домом Любви, Домом Жизни, и это потому, что дом любви был для него буквально домом жизни. Нет такого мистика, которому любовь не казалась бы сущностью или высшим выражением души. Все творчество Россетти - это притча об этой вере, и это притча, написанная его кровью. О красоте он сказал: "Я впитал ее так же просто, как мое дыхание’, но по мере того, как им овладевало желание красоты, по мере того, как он трудился, чтобы создать ее заново, с помощью мятежных слов или красок, всегда слишком расплывчатых для него, когда они были наиболее точными, никогда не являвшихся точным воплощением мечты, погоня превратилась в труд, а труд - в боль. Часть того, что гипнотизирует нас в этой работе, - это, без сомнения, то чувство личной трагедии, которое приходит к нам из-за ее продуманной красоты: вечная трагедия тех, кто слишком сильно полюбил абсолют в красоте и со слишком смертной жаждой.
  1904.
  
  Каталог Delphi Classics
  
  Мы с гордостью представляем список нашего полного каталога английских названий, новые названия добавляются каждый месяц.  Покупая напрямую на нашем веб-сайте, вы можете значительно сэкономить и воспользоваться нашим сервисом мгновенных обновлений.  Вы даже можете приобрести целую серию (суперсет) по специальной сниженной цене.
  Только на нашем веб-сайте читатели могут приобрести специальное издание Полного собрания наших сочинений по частям. При покупке частичного издания вы получите папку с произведениями выбранного вами автора, где каждый роман, пьеса, поэтический сборник, научно-популярная книга и многое другое разделены на отдельные тома. Это позволяет вам читать отдельные романы и т.д. И точно знать, где вы находитесь в электронной книге. Для получения дополнительной информации, пожалуйста, посетите нашу страницу page.
  
  Серия Первая
  Антон Чехов
  Чарльз Диккенс
  Д.Х. Лоуренс
  Диккенсиана Том I
  Эдгар Аллан По
  Элизабет Гаскелл
  Федор Достоевский
  Джордж Элиот
  Герберт Г. Уэллс
  Генри Джеймс
  Иван Тургенев
  Джек Лондон
  Джеймс Джойс
  Джейн Остин
  Джозеф Конрад
  Лев Толстой
  Луиза Мэй Олкотт
  Марк Твен
  Оскар Уайльд
  Роберт Льюис Стивенсон
  Сэр Артур Конан Дойл
  Сэр Вальтер Скотт
  Бронте
  Томас Харди
  Вирджиния Вулф
  Уилки Коллинз
  Уильям Мейкпис Теккерей
  
  Серия Вторая
  Александр Пушкин
  Александр Дюма (английский)
  Эндрю Лэнг
  Энтони Троллоп
  Брэм Стокер
  Кристофер Марло
  Даниэль Дефо
  Эдит Уортон
  Ф. Скотт Фицджеральд
  Г. К. Честертон
  Гюстав Флобер (английский)
  Х. Райдер Хаггард
  Герман Мелвилл
  Оноре де Бальзак (англ.)
  Дж. В. фон Гете (англ.)
  Жюль Верн
  Л. Фрэнк Баум
  Льюис Кэрролл
  Марсель Пруст (английский)
  Натаниэль Хоторн
  Николай Гоголь
  О. Генри
  Редьярд Киплинг
  Тобиас Смоллетт
  Виктор Гюго
  Уильям Шекспир
  
  Серия Третья
  Эмброуз Бирс
  Энн Рэдклифф
  Бен Джонсон
  Чарльз Левер
  Эмиль Золя
  Форд Мэдокс Форд
  Джеффри Чосер
  Джордж Гиссинг
  Джордж Оруэлл
  Ги де Мопассан
  Г. П. Лавкрафт
  Хенрик Ибсен
  Генри Дэвид Торо
  Генри Филдинг
  Дж. М. Барри
  Джеймс Фенимор Купер
  Джон Бьюкенен
  Джон Голсуорси
  Джонатан Свифт
  Кейт Шопен
  Кэтрин Мэнсфилд
  Л. М. Монтгомери
  Лоуренс Стерн
  Мэри Шелли
  Шеридан Ле Фаню
  Вашингтон Ирвинг
  
  Серия Четвертая
  Арнольд Беннетт
  Артур Мейчен
  Беатрикс Поттер
  Брет Харт
  Капитан Фредерик Марриат
  Чарльз Кингсли
  Чарльз Рид
  Г. А. Хенти
  Эдгар Райс Берроуз
  Эдгар Уоллес
  Э. М. Форстер
  Э. Несбит
  Джордж Мередит
  Харриет Бичер - Стоу
  Джером К. Джером
  Джон Раскин
  Мария Эджворт
  М. Э. Брэддон
  Мигель де Сервантес
  М. Р. Джеймс
  Р. М. Баллантайн
  Роберт Э. Ховард
  Сэмюэл Джонсон
  Стендаль
  Стивен Крейн
  Зейн Грей
  
  Серия Пятая
  Элджернон Блэквуд
  Анатоль Франс
  Бомон и Флетчер
  Чарльз Дарвин
  Эдвард Бульвер-Литтон
  Эдвард Гиббон
  Э. Ф. Бенсон
  Фрэнсис Ходжсон Бернетт
  Фридрих Ницше
  Джордж Бернард Шоу
  Джордж Макдональд
  Хилер Беллок
  Джон Баньян
  Джон Вебстер
  Маргарет Олифант
  Максим Горький
  Оливер Голдсмит
  Рэдклифф Холл
  Роберт В. Чемберс
  Сэмюэл Батлер
  Сэмюэл Ричардсон
  Сэр Томас Мэлори
  Томас Карлайл
  Уильям Харрисон Эйнсворт
  Уильям Дин Хауэллс
  Уильям Моррис
  
  Серия Шестая
  Энтони Хоуп
  Афра Бен
  Артур Моррисон
  Баронесса Эмма Орчи
  Капитан Мейн Рид
  Шарлотта М. Йонг
  Шарлотта Перкинс Гилман
  Э. В. Хорнунг
  Эллен Вуд
  Фрэнсис Берни
  Фрэнк Норрис
  Фрэнк Р. Стоктон
  Холл Кейн
  Гораций Уолпол
  "Тысяча и одна ночь"
  Р. Остин Фримен
  Рафаэль Сабатини
  Саки
  Сэмюэл Пепис
  Сэр Исаак Ньютон
  Стэнли Дж . Уэйман
  Томас Де Квинси
  Томас Миддлтон
  Вольтер
  Уильям Хэзлитт
  Уильям Хоуп Ходжсон
  
  Древняя классика
  Эсхил
  Алкей
  Аммиан Марцеллин
  Аполлодор
  Аппиан
  Апулей
  Аполлоний Родосский
  Аристофан
  Аристотель
  Арриан
  Беда
  Кассий Дион
  Катулл
  Цицерон
  Климент Александрийский
  Демосфен
  Диодор Сицилийский
  Диоген Лаэртий
  Еврипид
  Фронтий
  Геродот
  Гесиод
  Гиппократ
  Гомер
  Гораций
  Иосиф Флавий
  Юлий Цезарь
  Ювеналий
  Ливий
  Лонг
  Лукан
  Лукиан
  Лукреций
  Марк Аврелий
  Марциал
  Нонн
  Овидий
  Павсаний
  Петроний
  Пиндар
  Платон
  Плиний Старший
  Плиний Младший
  Плотин
  Плутарх
  Полибий
  Прокопий
  Проперций
  Квинт Смирней
  Саллюстий
  Сафо
  Сенека Младший
  Септуагинта
  Софокл
  Стаций
  Страбон
  Светоний
  Тацит
  Теренций
  Феокрит
  Фукидид
  Тибулл
  Вергилий
  Ксенофонт
  
  Серия Дельфийских поэтов
  А. Э. Хаусман
  Александр Поуп
  Альфред, лорд Теннисон
  Алджернон Чарльз Суинберн
  Эндрю Марвелл
  Беовульф
  Шарлотта Смит
  Кристина Россетти
  Д. Х. Лоуренс (поэзия)
  Данте Алигьери (английский)
  Данте Габриэль Россетти
  Поэтическая антология Delphi
  Эдгар Аллан По (поэзия)
  Эдмунд Спенсер
  Эдвард Лир
  Эдвард Томас
  Эдвин Арлингтон Робинсон
  Элла Уилер Уилкокс
  Элизабет Барретт Браунинг
  Эмили Дикинсон
  Эзра Паунд
  Фридрих Шиллер (английский)
  Джордж Герберт
  Джерард Мэнли Хопкинс
  Генри Говард, граф Суррей
  Генри Уодсворт Лонгфелло
  Исаак Розенберг
  Йохан Людвиг Рунеберг
  Джон Клэр
  Джон Донн
  Джон Драйден
  Джон Китс
  Джон Мильтон
  Джон Уилмот, граф Рочестер
  Лорд Байрон
  Людовико Ариосто
  Луис де Камоэнс
  Мэтью Арнольд
  Майкл Дрейтон
  Перси Биши Шелли
  Ральф Уолдо Эмерсон
  Роберт Браунинг
  Роберт Бернс
  Роберт Фрост
  Роберт Саути
  Руми
  Руперт Брук
  Сэмюэл Тейлор Кольридж
  Сэр Филип Сидни
  Сэр Томас Уайатт
  Сэр Уолтер Роли
  Томас Чаттертон
  Томас Грей
  Томас Харди (поэзия)
  Томас Худ
  Торквато Тассо
  Т. С. Элиот
  У. Б. Йейтс
  Уолтер Сэвидж Лэндор
  Уолт Уитмен
  Уилфред Оуэн
  Уильям Блейк
  Уильям Каупер
  Уильям Вордсворт
  
  Мастера искусства
  Albrecht Dürer
  Caravaggio
  Claude Monet
  Dante Gabriel Rossetti
  Diego Velázquez
  Edgar Degas
  Eugène Delacroix
  Francisco Goya
  Giotto
  Gustav Klimt
  J. M. W. Turner
  Johannes Vermeer
  John Constable
  Leonardo da Vinci
  Michelangelo
  Paul Cézanne
  Paul Klee
  Peter Paul Rubens
  Pierre-Auguste Renoir
  Sandro Botticelli
  Raphael
  Rembrandt van Rijn
  Titian
  Vincent van Gogh
  Wassily Kandinsky
  www.delphiclassics.com
  Есть ли автор или художник, которого вы хотели бы видеть в сериале?  Свяжитесь с нами по адресу sales@delphiclassics.com (или по ссылкам в социальных сетях ниже) и дайте нам знать!
  Будьте первыми, кто узнает о новых выпусках и специальных предложениях:
  Поставьте нам лайк на Facebook: https://www.facebook.com/delphiebooks
  Следите за нашими твитами: https://twitter.com/delphiclassics
  Ознакомьтесь с нашими интересными досками объявлений на Pinterest: https://www.pinterest.com/delphiclassics /
  
  Церковь всех святых, Бирчингтон-он-Си, Кент — место последнего упокоения Россетти
  
  Могила Россетти
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"