Мегаполис, город на юго—западе Аркадии - место рождения Полибия
ИСТОРИИ
Перевод Эвелин С. Шакбург
Хотя первоначально "Истории" Полибия состояли из 40 книг, только первые пять книг сохранились полностью, поскольку в основном были переданы из коллекций, хранящихся в библиотеках Византии. Полибий начинает свой великий труд в 264 году до нашей эры и заканчивает в 146 году до нашей эры. Его главная задача, помимо точного изложения прагматичной истории, - это 53 года, за которые Рим стал доминирующей мировой державой, точное изучение того, как и почему римляне распространяли свою власть таким образом, как они это делали, описание возвышения Республики, разрушения Карфагена и возможного господства греческого мира. Несмотря на незавершенность, "Истории" являются жизненно важным достижением, предлагая множество ценных оригинальных источников.
Главный интерес в этой работе представляет период с 220 по 167 год до н.э., когда Рим подчинил себе Карфаген и стал доминирующей средиземноморской державой. Книги I-V подробно посвящены первой и второй Пуническим войнам, в то время как книга VI описывает конституцию римлян, очерчивая полномочия консулов, сената и народа. Полибий приходит к выводу, в силу своего эллинистического мировоззрения, что римляне добились такого успеха благодаря тому, что у них смешанный состав. Таким образом, Полибий известен своим систематическим изучением прихода Рима к власти, а также полезен для оценки эллинистической манеры письма и как окно в этот эллинистический период.
Ключевая тема "Историй" - хороший государственный деятель, действующий добродетельно и сдержанно. Примером характера полибийского государственного деятеля является Филипп II. Его убеждения в характере хорошего государственного деятеля побудили Полибия отвергнуть описание пьяного разгула Филиппа, сделанное историком Феопомпом. Для Полибия было немыслимо, чтобы такой способный и эффективный государственный деятель мог вести аморальную и необузданную личную жизнь, как описано Феопомпом.
Другими важными темами, проходящими через всю работу, являются роль Удачи в делах наций, настойчивость Полибия в том, что история должна быть демонстративной, или “аподейктикой”, дающей уроки государственным деятелям, и что историки должны быть "людьми действия" (pragmatikoi).
Некоторые считают Полибия преемником Фукидида с точки зрения объективности и критического рассуждения, а также родоначальником научных, кропотливых исторических исследований в современном научном смысле. Согласно этой точке зрения, его работа излагает ход исторических событий с ясностью, проникновением, здравым смыслом, и среди обстоятельств, влияющих на результаты, особое внимание уделяется географическим условиям. Современные историки особенно впечатлены тем, как Полибий использовал свои источники и, в частности, документы, его цитированием и пересказом своих источников. Более того, высоко ценятся размышления Полибия о природе историографии в книге 12. Таким образом, его работа принадлежит к числу наиболее изученных и непредвзятых произведений древней исторической литературы.
Филипп II Македонский был царем Македонии с 359 года до н.э. до своего убийства в 336 году до н.э. Он был отцом Александра Македонского. Полибий изображает его как идеального государственного деятеля в "Истории".
Милаццо (древние Мил), город в провинции Мессина, Сицилия. Битва при Милях произошла в 260 году до нашей эры во время Первой Пунической войны и была местом первого морского сражения между Карфагеном и Римской республикой. Это сражение ознаменовало первый морской триумф Рима, а также первое применение corvus.
Диаграмма, показывающая corvus (“ворон”) - римское военное абордажное устройство, использовавшееся в морской войне во время Первой Пунической войны против Карфагена, которое, как известно, описано Полибием в первой книге.
Содержание
ПРЕДИСЛОВИЕ
Введение
КНИГА I
КНИГА II
КНИГА III
КНИГА IV
КНИГА V
КНИГА VI
КНИГА VII
КНИГА VIII
КНИГА IX
КНИГА X
КНИГА XI
КНИГА XII
КНИГА XIII
КНИГА XIV
КНИГА XV
КНИГА XVI
КНИГА XVIII
КНИГА XIX
КНИГА XX
КНИГА XXI
КНИГА XXII
КНИГА XXIII
КНИГА XXIV
КНИГА XXV
КНИГА XXVI
КНИГА XXVII
КНИГА XXVIII
КНИГА XXIX
КНИГА XXX
КНИГА XXXI
КНИГА XXXII
КНИГА XXXIII
КНИГА XXXIV
КНИГА XXXVI
КНИГА XXXVII
КНИГА XXXVIII
КНИГА XXXIX
ЗАВЕРШЕНИЕ ИСТОРИИ
БОЛЕЕ КОРОТКИЕ ФРАГМЕНТЫ
ПРИЛОЖЕНИЯ
Ганнибал, сын Гамилькара Барки (247 – ок. 183 до н.э.) был пуническим карфагенским военачальником, которого принято считать одним из величайших военачальников в истории. Он фигурирует как выдающаяся фигура в "Истории" Полибия.
Памятник в древних Каннах. Битва при Каннах была крупным конфликтом Второй Пунической войны, который произошел 2 августа 216 года до н.э. в Апулии на юго-востоке Италии. Карфагенская армия под командованием Ганнибала нанесла решительное поражение более многочисленной армии Римской республики под командованием консулов Луция Эмилия Павла и Гая Теренция Варрона. Это считается одновременно одним из величайших тактических подвигов в военной истории и одним из худших поражений в истории Рима. Битва описана в книге III.
Публий Корнелий Сципион Африканский (236-183 гг. до н.э.) был полководцем Второй Пунической войны и государственным деятелем Римской республики. Он был наиболее известен тем, что победил Ганнибала в финальной битве Второй Пунической войны при Заме, что принесло ему псевдоним ‘Африканский", а также признание как одного из лучших полководцев в военной истории.
В
ФМС
В БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА БОЛЬШУЮ ТЕРПЕЛИВУЮ ПОМОЩЬ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Это первый английский перевод полного собрания сочинений Полибия, насколько они известны в настоящее время. Берясь за выполнение такой задачи, я чувствую, что должен четко обозначить пределы, которые я поставил перед собой при ее выполнении. Я хотел представить английским читателям точную копию того, что написал Полибий, которая в то же время должна быть читаемой английской книгой. Я не старался следовать греческим идиомам и без колебаний разбивал, сокращал или расширял его предложения, когда думал, что, поступая таким образом, я мог бы передать его смысл более идиоматичным английским языком. Полибий - автор, которого вряд ли будут изучать ради его греческого языка, за исключением нескольких ученых-технарей; а современный характер большей части его мысли делает такой план перевода как возможным, так и желательным. Насколько мне это удалось, я должен предоставить решать моим читателям. Повторяю, я не брался ни за написание комментария к Полибию, ни за подробное обсуждение многих интересных вопросов, возникающих в связи с его текстом. Такое начинание потребовало бы гораздо больше места, чем я был в состоянии уделить: и, к счастью, пока мой перевод проходил через печать, появились две книги, которые снабдят английских студентов многим из того, что я, возможно, счел бы своим долгом сообщить, — "Ахейская лига" мистера Кейпса и роскошное оксфордское издание "отрывков" мистера Стрейкена-Дэвидсона.
Перевод сделан по тексту Хультша и соответствует его расположению фрагментов. Если это доставляет некоторые неудобства тем, кто пользуется старыми текстами, я надеюсь, что такие неудобства будут сведены к минимуму полным указателем, который я поместил в конце второго тома.
Повторяю, я не брал на себя обязательство писать комментарий. Я предлагаю скорее предоставить материалы для комментариев тем, кто по разным причинам не желает использовать греческий язык Полибия. Поэтому в первых пяти полных книгах я предоставил ему говорить самому, с минимумом примечаний, которые казались необходимыми для понимания его текста. Случай с фрагментами был иным. Приводя их перевод, я постарался, по возможности, указать ту часть истории, к которой они относятся, и связать их краткими набросками промежуточных событий с полными ссылками на тех авторов, которые предоставляют недостающие звенья.
Каким бы несовершенным, я боюсь, ни было выполнение такой задачи, это был необычный труд, и на него уходил каждый час, который можно было выделить в течение нескольких лет моей отнюдь не лишенной труда жизни. И хотя я не могу надеяться избежать ошибок, вызванных либо невежеством, либо человеческой немощью, я верю, что, возможно, мне удалось создать то, что будет полезно некоторым изучающим историю, дав им достаточно точное представление о работах историка, который, по сути, является нашим единственным авторитетом в некоторых наиболее интересных частях мировой истории.
Остается дать краткий отчет о постепенном формировании текста Полибия в том виде, в каком мы его сейчас имеем.
Возрождение интереса к изучению Полибия произошло благодаря папе Николаю V (1447-1455), основателю Библиотеки Ватикана. Вскоре после своего избрания он, по-видимому, убедил кардинала Перотти заняться латинским переводом пяти книг, о существовании которых тогда было известно. Когда Перотти прислал ему свой перевод первой книги, папа римский таким образом подтверждает это в письме от 28 августа 1452 года:
“Primus Polybii liber, quem ad nos misisti, nuper a te de Graeca in Latinam translatus, gratissimus etiam fuit et jucundissimus: quippe in ea translatione nobis cumulatissime satisfacis. Tanta enim facilitate et eloquentia transfers, ut Historia ipsa nunquam Graeca, sed prorsus Latina semper fuisse videatur. Optimum igitur ingenium tuum valde commendamus atque probamus, teque hortamur ut velis pro laude et gloria tua, et pro voluptate nimia singulare opus inchoatum perficere, nec labori parcas. Nam et rem ingenio et doctrina tua dignam, et nobis omnium gratissimam efficies; qui laborum et studiorum tuorum aliquando memores erimus.... Tu vero, si nobis rem gratam efficere cupis, nihil negligentiae committas in hoc opere traducendo. Nihil enim nobis gratius efficere poteris. Librum primum a vertice ad calcem legimus, in cujus translatione voluntati nostrae amplissime satisfactum est.”
3 января 1454 года папа снова пишет Перотти, благодаря его за третью книгу; а в письме Торелли, датированном 13 ноября 1453 года, Перотти сообщает, что закончил свой перевод Полибия в сентябре прошлого года. Этот перевод был впервые напечатан в 1473 году. Греческий текст был напечатан только в 1530 году, когда в Гааге было опубликовано издание первых пяти книг на греческом языке вместе с переводом Перотти, opera Vincentii Obsopaei, посвященное Георгу, маркизу Бранденбургскому. Перевод Перотти был снова напечатан в Базеле в 1549 году в сопровождении латинского перевода фрагментов книг с 6 по 17 Вольфгана Мускулуса и переиздан в Гааге в 1598 году.
Основные фрагменты Полибия делятся на два класса; (1) те, которые сделаны каким-то неизвестным эпитоматором, которым, как предположил Кейсобон, мог быть даже Марк Брут, который, согласно Плутарху, занимался этой работой в своей палатке в ночь перед битвой при Фарсале. Печатание их началось с двух незначительных фрагментов о битве между родосцами и Атталом против Филиппа, Париж, 1536 год; и другого "de re navali", Базель, 1537 год. Эти фрагменты постоянно накапливались в результате новых открытий. (2) Другой класс фрагментов - это фрагменты, сделанные по заказу Константина Багрянородного (911-959), среди аналогичных, написанных другими историками, которые должны были быть переработаны под пятьюдесятью тремя главами, или титулами; один из которых (27-й) дошел до нас, обнаруженный в шестнадцатом веке, содержащий избранную миссию; и другой (50-й) о добродетели и витио. Печатание первого из них начинается с издания Фульвия Урсина, опубликованного в Антверпене в 1582 году. Это было дополнено в 1634 году (Париж) изданием Валезиуса "отрывок из коллекции Константина Августа Порфирогенети". Первым изданием чего-то вроде полного текста Полибия, содержащего целых пять книг, выдержки из легаций и фрагменты других книг, было издание Исаака Кейсобона, Париж, 1609, fo. К ней прилагался новый и очень блестящий латинский перевод и предисловие, ставшее известным среди подобных работ. Она содержит также латинский перевод "Энея Тактика". В целом это великолепная книга. Некоторые дополнительные примечания Кейсобона были опубликованы после его смерти в 1617 году в Париже. Последовали другие издания: Гроновиуса, Амстердам, 1670 г.; Эрнестиуса, Лейпциг, 1764 г., содержащие более или менее исправленный перевод Кейсобона и дополнительные фрагменты. Но следующим важным шагом в библиографии Полибия была публикация большого издания Швайгейзера, Лейпциг, 1789-1795, в девяти томах, с новым латинским переводом, основанным, однако, в значительной степени на Кейсобоне, с новой редакцией текста и дальнейшими дополнениями к фрагментам; сопровождаемый также превосходным словарем и ономастиконом. Этот великий труд стал основой, из которой должны проистекать все современные комментарии к Полибию. Значительные дополнения к фрагментам, собранные кардиналом Май из рукописей в Ватикане, были опубликованы в 1827 году в Риме. Основными современными текстами являются тексты Беккера, 1844; Дюбнера (с латинским переводом), 1839 и 1865; Диндорфа, 1866-1868, 1882 (Тойбнер). Новое переиздание пяти книг и всех известных фрагментов, основанное на сопоставлении примерно двенадцати рукописей и всех предыдущих изданий, а также всех многочисленных важных работ о нашем Авторе, появившихся в Германии и других странах, было опубликовано Ф. Хульчем, Берлин, 1867-1872, в четырех томах. Теперь этот текст следует считать стандартным. Второе издание первого тома появилось в 1888 году, но уже после того, как эта часть моего перевода прошла через печать.
Из английских переводов самой ранней была книга Ч. Уотсона, 1568 год, из первых пяти книг. Она озаглавлена "Истории самого известного хронографа Полибия"; Повествование о войнах между римлянами и карфагенянами, богатое и доброе произведение, содержащее мудрые советы и замечательные приспособления против непостоянства переменчивой Судьбы. Переведено на английский C[христофором] Ш [атсон], к которому прилагается Краткое изложение жизни и достойных деяний, совершенных нашим могущественным принцем королем Генрихом пятым. Лондон, Запечатлен Генри Байнеманом для Tho. Хэкет, 1568 г., 8во. См. Книгу Герберта Эймса, стр. 895. Другой перевод этих пяти книг был опубликован Эдвардом Гримстоуном в Лондоне в 1634 году, второе и третье издания которого появились в 1648 и 1673 годах. Перевод "Войны наемников" из первой книги был сделан сэром Уолтером Роли и опубликован после его смерти в 1647 году (Лондон, 4to). Затем в Лондоне, 1693 г., был опубликован новый перевод пяти книг (2 тома. 8vo) сэра Х. [энри] С [Херса] с предисловием Драйдена. В 1741 году (Лондон, 4to) появился “Фрагмент 6-й книги, содержащий диссертацию о государственном управлении, переведенную с греческого Полибия, с примечаниями и т. Д., Сделанную джентльменом”. За этим последовал первый английский перевод, который содержал какую-либо часть фрагментов, а также пять книг преподобного Джеймса Хэмптона, Лондон, 4to, 1756-1761, который между этой датой и 1823 годом (2 тома, Оксфорд) выдержал по меньшей мере семь изданий. И, наконец, перевод на счет Полибий прохода Ганнибала в Альпах добавляется гг. Церковь и Brodribb к их переводу Тита Ливия, 21-22. Существует немецкий перевод А. Хааха и Краза, Штутгарт, 1858-1875. И французский перевод Ж. А. К. Бюшона, Париж, 1842, Орлеан, 1875. С многочисленными немецкими эссе и диссертациями по тексту, а также с конкретными вопросами, возникающими из истории, я должен отсылать своих читателей к библиотеке Энгельмана. В Англии такие исследования редки. Мистер Стрейкен-Дэвидсон опубликовал эссе о Полибии в "Эллинике"; и его издание выдержек из текста (Оксфорд, 1888) содержит несколько ценных диссертаций. Мистер Кейпс (Лондон, 1888) опубликовал издание выдержек, относящихся к ахейской лиге, со вступительным эссе об авторе и его работе. И очень замечательная статья о Полибии появилась в недавнем издании Британской энциклопедии мистера Х. Ф. Пелхэма. Есть также хорошая статья о Полибии в Quarterly Review за 1879 год, № 296. Критические замечания в адрес Полибия и оценки его ценности как историка можно найти в "Истории Греции" Терлуолла, vol. viii.; История Рима Арнольда;История РимаМоммзена, книга iv. c. xiii.;История федерального правительстваФримена и очерки; Древняя географияБанбери, том ii. стр. 16; "Альпы Ганнибала" Ло, ", "Альпы Ганнибала", ". Что касается римской стороны его истории, то, помимо работ, упомянутых мистером Стрейкен-Дэвидсоном, хороший список литературы по 2-й Пунической войне приведен мистером У. Т. Арнольдом в его издании "Истории того периода" доктора Арнольда [Лондон, Macmillan, 1886].
Наконец, я должен выразить свою горячую благодарность доктору Уорру, директору Итона, за то, что он помог мне своими уникальными знаниями древней и современной тактики прояснить многие моменты, которые вызывают недоумение у гражданского населения. Мистеру У. Чонеру, научному сотруднику и преподавателю колледжа Эммануэль, за прочтение части перевода в корректуре и внесение ценных исправлений и предложений. И профессору Риджуэю из Королевского колледжа в Корке за исправления в географических фрагментах книги 34.
Введение
I. ПОЛИБИЙ Судьба распорядилась жизнью Полибия в тревожные времена. Его особая заслуга в нашем восхищении состоит в том, что он понимал важность в истории мира изменений, происходивших на его глазах, и прилагал все усилия, чтобы проследить события, которые непосредственно им предшествовали и из которых они возникли, пока еще было возможно увидеть и расспросить выживших участников этих событий; исследовать места, прежде чем они утратили все следы великих событий, ареной которых они были; и записи или памятники, прежде чем время поставило под сомнение их значение или подлинность. И это не обычная похвала. Люди склонны обращать свои взоры к прошлому, как хранящему в себе все, что достойно созерцания, в то время как они не в состоянии обратить внимание на историю “в процессе становления” или осознать важность событий их собственного времени. Но поскольку каждый год оказывает решающее влияние на последующие за ним годы, величайшим благодетелем потомков является человек, который понимает и фиксирует события по мере их протекания с заботой и искренностью. Кропотливая компиляция на основе изучения и сравнения древних записей и памятников имеет свою ценность: часто это может быть все, что можно получить; нередко это может даже служить исправлению высказываний современников, которые были искажены небрежностью или окрашены предрассудками. Но лучший сборник бесконечно уступает по интересу и поучительности самому простому сообщению современника. И когда такой человек также является очевидцем многого из того, о чем он рассказывает; когда он знал и беседовал со многими главными действующими лицами великих событий, о которых он рассказывает; когда он снова рассказывает нам о событиях, столь отдаленных во времени, что все письменные документы неизбежно погибли, а те, что были выполнены из более прочной бронзы и камня, почти последовали за ними, тогда действительно интерес возрастает до высшей степени. Таким образом, подобно Геродоту и Фукидиду, Полибий рассказывает нам о своем собственном времени и о поколениях, непосредственно предшествовавших ему. Это правда, что та часть его работы, которая сохранилась в законченном виде, относится к периоду до его рождения, точно так же, как и большая часть истории Геродота, но в большей части фрагментов он пишет с еще более полным личным знанием, чем Фукидид. Опять же, у него не было ни способности к рассказыванию историй, которой обладал Геродот, ни литературной и драматической силы Фукидида. Язык, на котором он говорил и писал, утратил магию стиля; утратил ясность и изящество Софокла и грубоватую энергию и лаконичность Фукидида. Также он, по-видимому, не усвоил ни одной из тех уловок, которые, хотя и утомляют нас иногда у позднейших риторов, все же обычно служат для того, чтобы сделать их труды наиболее легкими и приятными для чтения. Столь же далек его стиль от изощренной и запутанной манеры Плутарха с его огромными составными словами, состоящими из замысловатых предложений, больше похожих на трудный немецкий, чем на греческий. У Полибия не было подобных трюков, но его стилю не хватает логического порядка и ясности. Это скорее язык делового человека, у которого не было ни досуга для изучения стиля, ни вкуса к широкому чтению с точки зрения литературы как таковой. Но, в конце концов, это греческий язык, и греческий язык, который все еще сохранил свою удивительную приспособляемость к любым целям, к каждому оттенку мысли и любой форме литературы. Его стилю в чисто повествовательных частях работы также не хватает определенной силы, проистекающей из целеустремленности. Он “говорит прямо” и не поворачивается ни направо, ни налево. Именно когда он размышляет, спорит и морализирует, недостаток литературного мастерства иногда делает его трудным и запутанным; и хотя мысль по сути справедлива, а его точка зрения удивительно современна, мы постоянно ощущаем недостаток того безымянного очарования, которое греки называлиάάρις.
Его склонность к историческому сочинительству, к счастью, поощрялась обстоятельствами его жизни, которые давали Полибию особые возможности удовлетворить свое любопытство и пополнить свои знания. Мало того, что он был сыном человека, занимавшего высший пост в лиге, и поэтому, должно быть, слышал, как обсуждали политику и историю Ахайи, с самой ранней юности; мало того, что с юных лет он сам был в гуще политических дел; но он знал правителей Египта и Пергама, Македонии и Сирии, а также римских полководцев, покоривших последнюю. Он посетил римский лагерь и был свидетелем его практической организации и дисциплины. И его вынужденное шестнадцатилетнее пребывание в Италии и Риме было, благодаря счастливой случайности знакомства с Эмилием Павлом и его сыновьями, превращено в уникальную возможность для изучения законов, военной дисциплины и характера имперского народа, завоевание мира которым он описывает. В отличие от своих товарищей по изгнанию, он не позволял удручающим обстоятельствам притуплять его способности, выводить из себя или притуплять любопытство. Он завоевал доверие ведущих людей Рима и, по-видимому, с неутомимой энергией продвигая свои расследования, использовал свое влияние на благо своих соотечественников и всех греческих подданных Рима.
Но, как и у многих писателей древности, у него не было никого, кто оказал бы ему ту услугу, которую он оказывал другим, спасая от забвения их достижения и подробности их карьеры. Из множества свидетельств, собранных Швайгейзером и другими античными авторами, едва ли одно дает нам какие-либо подробности или анекдоты о писателе, чье творчество они кратко описывают или восхваляют. Как обычно, мы вынуждены выискивать из его собственных произведений разрозненные намеки или утверждения, которые помогают нам представить его характер и карьеру.
Полибий из Мегалополя был сыном Ликортаса, друга и сторонника Филопомена, который служил ахейской лиге в нескольких качестве: в качестве посла в Риме в 189 году до н.э. вместе с Диофаном по вопросу войны со Спартой, и при Птолемее Эпифане в 186 году до н.э., и, наконец, в качестве стратега в 184-183 годах до н.э. В годе его рождения мы не можем быть уверены. Он рассказывает нам, что был избран послом лиги к Птолемею Эпифану в год смерти этого монарха (181 год до н.э.), хотя был моложе установленного законом возраста. Но мы не знаем наверняка, каков был этот возраст; хотя представляется вероятным, что ему было тридцать, что, по-видимому, было возрастом, в котором член лиги пользовался всеми своими привилегиями. Но, предполагая это, мы не знаем, насколько он был моложе этого возраста. Двумя годами ранее (183 г. до н.э.) он нес урну на похороны Филопомена. Эту должность обычно выполняли довольно молодые люди (νεανίσκοι), вероятно, немногим старше двадцати лет. Поскольку мы знаем, что он дожил до написания истории Нумантийской войны, закончившейся в 133 году до н.э., и что на момент его смерти ему было восемьдесят два, мы, я думаю, не сильно ошибемся, если отнесем его рождение к 203 году до н.э., а смерть - к 121 году до н.э., как это делает Кейсобон, который отмечает, что последнее произошло всего за шестнадцать лет до рождения Цицерона. Но хотя это хорошая рабочая гипотеза, она очень далека от того, чтобы быть доказанным фактом.
Между 181-168 годами до н.э. он был тесно связан со своим отцом в политике; и если мы хотим иметь хоть какое-то представление о том, что он делал, необходимо составить некоторое представление о состоянии партий на Пелопоннесе в то время.
Венцом карьеры Филопомена было присоединение Спарты к Ахейскому союзу после убийства тирана Набиса этолийцами, пришедшими в Спарту как его союзники (192 г. до н.э.). В 191 году до н.э. ахейцам было разрешено включить Мессену и Элиду в свой союз в качестве награды за их заслуги перед Римом в войне против Антиоха. Этолийский союз, главный враг Ахайи, был низведен до состояния скромной зависимости от Рима в 189 году до н.э., после поражения Антиоха при Фермопилах (191 год до н.э.) и Этолийской войны (191-189 годы до н.э.). Затем, с 190 года до н.э. начинается время, в течение которого Полибий говорит, что “имя ахейцев стало универсальным для всех жителей Пелопоннеса” (2, 42). Но хотя Спарта была включена в лигу, она всегда была беспокойным и недовольным членом; и жителям Элиды и Мессены, которые тоже не очень охотно вступали в нее, Фламинин сказал, что если у них есть какие-либо основания жаловаться на федеральное правительство, они должны обратиться к нему. Теперь, по союзному договору с Римом, заключенному в Сикионе в 198 году до н.э., было предусмотрено, что Рим не должен принимать посланников от отдельных государств лиги, а только от самой лиги. Следовательно, Фламинин, если он сказал то, что, по словам Ливия, он сказал, нарушал этот договор. И это будет хорошим примером для иллюстрации разделения партий, существовавшего в период активной политической жизни Полибия (181-169 гг. до н.э.). Мы видели, что в 198 году до н.э. Ахейский союз стал союзником Рима как целостного и независимого государства; что это государство было консолидировано путем присоединения Спарты (192), Элиды и Мессены (191), чтобы охватить весь Пелопоннес; что его главный враг в Греции, Этолийский союз, оказался бессильным в 189 году до н.э. Македонское влияние на Пелопоннесе было упразднено после битвы при Киноскефалах (197) провозглашением свободы Греции Фламинином (196). Но вся эта кажущаяся свобода и рост могущества на самом деле зависели от благосклонности Рима и постоянно подвергались опасности не только из-за обращений к Сенату отдельных государств лиги, считавших себя обиженными, но и из-за предательских заявлений ее собственных посланников, которые предпочли победу партии благополучию и независимости своей страны. В этих обстоятельствах, естественно, возникли разногласия относительно надлежащего отношения правительства лиги к государству, которое номинально было равным союзником, но на самом деле было абсолютным хозяином. Была одна партия, которая выступала за покорное выполнение воли римских офицеров, которые время от времени посещали Пелопоннес; и за примирение сената, демонстрируя постоянную готовность выполнять его пожелания, никоим образом не выдвигая прав, которые были закреплены за ними договором 198 года. Лидерами этой партии во времена Филопемена были Аристенос и Диофан. Другая партия, которую до своей смерти возглавлял Филопемен, в равной степени признавая, что римскому правительству нельзя было безопасно бросить вызов, все же была за сохранение независимости своей страны путем строгого выполнения условий римского союза и уважительного, но решительного сопротивления любому посягательству на эти условия со стороны должностных лиц, представляющих римское правительство. О смерти Филопемена (183 год до н. э.) Ликортас, который был его самым преданным последователем, возглавил вместе с Архонтом партию, выступавшую за проведение его политики; в то время как Калликрат стал самым видным представителем партии романизации. Ликортаса поддержал его сын Полибий, когда около 181 г. до н.э. он начал принимать участие в политике. Полибий, похоже, всегда последовательно придерживался этой политики. Его точка зрения, по-видимому, заключалась в том, что Рим, сокрушивший Филиппа и Антиоха, обязательно был верховной властью. Греки должны признавать факты; должны избегать оскорбления Рима; но должны делать это, придерживаясь позиции строгой законности, отстаивая свои права и не льстя победоносному Государству и не бросая ему вызов. Он верил, что римляне справедливо относились к Греции и что греческая свобода была в безопасности в их руках. Но прямолинейная политика сената, если она когда-либо была искренней, была изменена предателем Калликратом в 179 году до н.э.; который, будучи послан в Рим, чтобы выступить против того, что лига считала неконституционным возвращением некоторых спартанских изгнанников, посоветовал Сенату использовать партию романизации в каждом штате, чтобы обеспечить прямой контроль в Ахайе. Следуя этому коварному совету, римское правительство начало с подозрением относиться к законной и независимой позиции другой стороны и верить или притворяться, что верит, что они были врагами римского господства. Ликортас, Архонт и Полибий, оказавшись объектами подозрений, не менее опасных, поскольку незаслуженных, для римского правительства, по-видимому, заняли сдержанную позицию, воздерживаясь от активного или заметного участия в делах собраний. Это, однако, не помогло предотвратить ревность римлян; и уполномоченные Гай Попилий и Гней Октавий, посетившие Пелопоннес в 169 году до н.э., заявили, что те, кто держался в стороне, были так же неугодны Сенату, как и те, кто открыто выступал против него. Говорили, что они решили официально объявить импичмент трем государственным деятелям перед ахейским собранием как врагам Рима; но когда собрание собралось в Эгиуме, им не удалось добиться от них никаких разумных возражений, и они ограничились общей увещевательной речью. Это было во время войны с Персеем, когда римляне бдительно следили за всеми частями Греции и тщательно выясняли, какие политики в нескольких государствах осмеливались проявлять наименьшую симпатию к македонскому царю или, как считалось, втайне желали ему успеха. Это убедительно говорит как о независимом духе, все еще сохраняющемся в лиге, так и о характере Архонта и Полибия, поскольку они были избраны, по-видимому, на том же собрании, один Стратегом, а другой гиппархом на 169-168 годы до н.э. На этом посту Полибий, несомненно, надеялся следовать принципам и дисциплине Филопемена, под началом которого он, вероятно, служил в кавалерии и чье управление этой отраслью службы он, во всяком случае, тщательно изучил. Но в его год было мало поводов для использования ахейской кавалерии. Его отправили с миссией в Q. Марций Филипп прибыл в Гераклею, чтобы предложить помощь лиги в войне с Персеем, но когда их помощь была отклонена, он остался после возвращения других послов, чтобы понаблюдать за ходом кампании. Проведя некоторое время в римском лагере, он был послан Q. Марций не дал ахейцам согласия предоставить пять тысяч человек Аппию Клавдию Центону в Эпир. Это был весьма деликатный вопрос. Ему пришлось выбирать между оскорблением одного или другого могущественного римлянина. Но он вел дело осмотрительно и в соответствии с принципами, которые он всегда придерживался, а именно строгой законности. Он застал ахейское собрание на заседании в Сикионе; и он отстаивал свою точку зрения, заявив, что требование Аппия Клавдия на первый взгляд не соответствует приказу Сената, без которого им было запрещено удовлетворять требования римских военачальников. Таким образом, он не выдал, что действовал по наущению Квинта Марция, и проявил лояльность к сенату со стороны себя и лиги. Действуя в том же осторожном духе, он избежал еще одного осложнения. Некоторые хвалебные статуи или надписи были установлены в различных городах лиги в честь Эвмена, царя Пергама, и за какое-то правонарушение были сняты. Это, по-видимому, чрезвычайно разозлило Эвмена; и Полибий убедил народ, что это было приказано Сосигеном и Диопейтом, как судьями, из чувства личной неприязни и без какого-либо действия Эвмена, враждебного лиге. Он отстаивал свою точку зрения и таким образом избежал оскорбления короля, который в то время был в очень дружеских отношениях с Римом. Но, стремясь таким образом избежать ненужных оскорблений, Полибий и его партия выступали за укрепление лиги за счет союзов, которые можно было заключать с безопасностью. Египет в это время находился под совместным управлением двух Птолемеев, Филометора и Физкона, которым угрожало вторжение Антиоха Эпифана. Дружба лиги с царями Египта была давней, еще во времена Арата; и хотя впоследствии эта дружба была прервана македонской политикой Арата, незадолго до своей смерти отец этих царей подарил лиге десять кораблей и определенную сумму денег. Теперь оба царя послали просить о помощи и просили, чтобы Ликортас прибыл в качестве главнокомандующего, а Полибий - в качестве гиппарха. Ликортас и Полибий высказались за предоставление запрашиваемой помощи. Но Калликрат и его сторонники воспротивились этой мере на том благовидном основании, что все их усилия должны быть направлены на помощь римлянам в борьбе с Персеем. Ликортас и Полибий ответили, что римляне не нуждаются в их помощи и что они были связаны, как благодарностью, так и договором, помогать Птолемеям. Они поддерживали народные настроения, но Калликрат перехитрил их, получив депешу от К. Марций убеждал лигу присоединиться к сенату в осуществлении примирения между Антиохом и царями Египта. Полибий уступил и посоветовал подчиниться. Были назначены послы для содействия в умиротворении; и посланцы из Александрии были вынуждены отбыть, не достигнув своей цели. Они ограничились тем, что передали магистратам царские письма, в которых Ликорту и Полибию поименно предлагалось прибыть в Александрию.
Однако, как он ни старался избегать справедливого оскорбления Рима, он и его партия уже давно были отмечены сенатом как противники того более полного вмешательства в детали ахейской политики, которое он хотел осуществить. Отчасти это произошло из-за махинаций Калликрата; но это было также результатом преднамеренной политики сената; и этому, несомненно, способствовали донесения каждого римского офицера, который обнаружил, что ему помешали апеллировать к законности под влиянием партии в союзе, с которой был связан Полибий. Соответственно, вскоре после окончательного поражения Персея от Эмилия Павла в 168 году до н.э. и последующего расчленения Македонии Сенат приступил к осуществлению своей мести тем гражданам в каждом государстве Греции, которые, как считалось, выступали против римских интересов. Комиссарам, которым было поручено урегулирование и раздел Македонии, было поручено провести расследование и по этому вопросу. Из каждого города были вызваны на помощь крайние приверженцы Рима, люди, которые были только готовы пожертвовать своими политическими противниками ради мести власти, которой они долгое время оказывали раболепное и вероломное покровительство. Из Беотии прибыл Мнасипп; из Акарнании - Хрем; из Эпира - Чаропс и Никий; из Этолии - Ликиск и Тисипп; а из Ахайи - Калликрат, Агесий и Филипп. Подстрекаемые этими советниками, комиссары приказали предполагаемым тайным врагам Рима в нескольких штатах прибыть в Италию, чтобы предстать перед судом. В Ахайю были отправлены два уполномоченных, Гай Клавдий и Гней Домиций. Когда для встречи с ними было созвано ахейское собрание, они объявили, что в лиге были определенные влиятельные люди, которые помогали Персею деньгами и другой поддержкой. Они потребовали, чтобы было проведено голосование, приговаривающее их всех к смертной казни; и сказали, что, когда это будет сделано, они опубликуют имена. Такое чудовищное извращение правосудия было непосильным испытанием для ассамблеи, которая отказалась голосовать до тех пор, пока не узнают имена. Затем комиссары заявили, что в этом были задействованы все стратеги, находившиеся у власти с начала войны. Один из них, Ксено, вышел вперед, заявил о своей невиновности и заявил, что готов отстаивать свое дело в любом суде, ахейском или римском. После этого уполномоченные потребовали, чтобы все обвиняемые были доставлены в Рим. Под руководством Калликрата был составлен список из тысячи имен тех, кто должен был немедленно отправиться в Италию (167 год до н.э.). Заседание следственного суда, перед которым они должны были предстать, так и не состоялось. Им не разрешили даже оставаться в Риме, но их расквартировали в различных городах Италии, на которые была возложена ответственность за их сохранность: и там они оставались до 151 года до н.э., когда тем из них, кто был еще жив, числом тогда немногим менее трехсот, с презрением разрешили вернуться. Среди этих детенусов был Полибий. Мы не слышим, чтобы Ликортас был также одним из них, из чего с некоторой вероятностью предполагалось, что он был мертв. Более удачливому, чем остальные, Полибию разрешили остаться в Риме. По-видимому, он познакомился с Эмилием Павлом и двумя его сыновьями в Македонии и во время поездки Амелия по Греции после македонской войны. И когда они вернулись в Италию, благодаря их влиянию ему было позволено остаться в Риме; и, выступая в качестве наставника двух мальчиков, он хорошо познакомился со всем лучшим обществом города. Очаровательный отчет, который он дает о взаимной привязанности, существующей между ним и младшим сыном Эмилия (по усыновлению ныне именуемым Публий Сципион Африканский Эмилиан), носит все признаки искренности и в высшей степени делает честь обоим. К этому мы можем добавить рассказ Плутарха о том, что “Сципион, следуя завету Полибия, старался никогда не покидать форум, не подружившись с кем-нибудь из тех, кого он там встречал”.
Но столь же многим, сколь и дружбой сыновей Эмилия, он был обязан своей собственной энергии и жизнерадостности, что эти шестнадцать лет изгнания не были потерянным временем в его жизни. Он использовал их не для бесплодного потакания тоске по дому или для мрачных размышлений о своих ошибках, а для тщательного и прилежного изучения истории и институтов народа, среди которого он был вынужден проживать; для втирания в доверие к тем членам Сената, которые, по его мнению, могли быть полезны его соотечественникам; и для формирования и созревания своего суждения относительно политического курса, который они должны были проводить. Не был он лишен и средств для удовлетворения более легких вкусов. Он был активным спортсменом, и охота на кабана в округе Лаурентум не только отвлекла его внимание от тягостных обстоятельств его изгнания и сохранила его тело в крепком здравии, но и познакомила его со многими высокопоставленными и влиятельными людьми. Так, например, его близость с сирийским принцем Деметрием, впоследствии царем Деметрием Сотером, завязалась на охоте; и ценность, которую этот молодой человек придавал своим советам и поддержке, является некоторым показателем общего мнения о его мудрости, умеренности и здравомыслии. У нас нет дальнейших подробностей о его жизни в Риме; но у нас есть то, что лучше, — ее плоды в ярком описании его государственного устройства, устройства его армии и целей его государственных деятелей.
Наконец пришло время, когда он снова был свободен посетить свою страну или расширить свои знания, посетив страны, которые он хотел описать. После неоднократных обращений в Сенат посольств из Ахайи, которые были безрезультатными, в 151 году до н.э. Полибий лично предстал перед Отцами Церкви, чтобы изложить свое дело. Теперь, как считалось, не было никаких причин удерживать этих несчастных людей. Первоначальная тысяча сократилась до менее чем трехсот человек; мужчины среднего возраста за шестнадцать лет состарились и одряхлели; они потеряли связи и влияние на Пелопоннесе; они познали на горьком опыте невозможность противостоять власти Рима и, скорее всего, больше не отважились бы организовать какое-либо сопротивление. Их более длительное заключение могло быть лишь мерой мести, причем мести бесполезной. Тем не менее дебаты в сенате были долгими и полными сомнений, пока не завершились презрительным восклицанием Катона: “Неужели мы должны сидеть здесь весь день, обсуждая, должны ли какие-то старые греческие маразматики быть похоронены итальянскими или ахейскими гробовщиками?” Полибий, воодушевленный столь нелюбезно оказанной уступкой, пожелал еще раз обратиться в Сенат с дополнительной просьбой о возвращении их собственности в Ахайе. Но Катон без обиняков велел ему “вспомнить Улисса, который хотел вернуться в пещеру Циклопов, чтобы забрать свою шапку и пояс”.
Полибий, по-видимому, сразу же вернулся на Пелопоннес и оставался там до 149 года до н.э., когда его внезапно вызвали на службу правительству, вынужденным гостем которого он был так долго. Это был год, когда Сенат постановил начать судебное разбирательство против Карфагена, которое не должно было быть приостановлено до тех пор, пока он не будет сровнен с землей. В 150 году до н.э. победа Массаниссы восстановила власть олигархов, которых сменила популярная антиримская партия в Карфагене. Эти люди поспешили сделать все возможные предложения о подчинении Риму. Сенат принял решение о войне; и все же не сразу сказал об этом. После требования полной сатисфакции Массаниссе, он постановил, что карфагеняне должны немедленно передать триста своих самых благородных юношей в качестве заложников римским консулам Манилию и Цензорину, которые отплыли в Лилибей с секретным приказом не допускать, чтобы какие-либо уступки побудили их прекратить войну до тех пор, пока Карфаген не будет разрушен. Естественно, в Карфагене возникли некоторые колебания при выполнении этого требования, поскольку заложники должны были быть переданы римлянам абсолютно без каких-либо условий и без какого-либо обеспечения. Они чувствовали, что это практически означало сдачу их города. Чтобы преодолеть эти колебания, Манилий послал за Полибием, возможно, потому, что знал и уважал его в Риме и верил, что может доверять ему; возможно, потому, что его хорошо известное мнение о безопасности доверия к римским фидесмогло сделать его полезным агентом. Но также, вероятно, потому, что он был известен многим влиятельным карфагенянам и, возможно, говорил на их языке. Он сразу же отправился в Лилибей. Но когда он добрался до Коркиры, его встретили известием, что заложники переданы консулу; поэтому он подумал, что шанс на войну исчерпан, и вернулся на Пелопоннес.
Должно быть, вскоре он осознал свою ошибку. Консул, в соответствии со своими секретными инструкциями, — сначала обеспечить доставку оружия в Карфаген, а затем настаивать на разрушении города, — постепенно дал понять несчастному народу, какой степени покорности от него требуют. Эти возмутительные требования привели к тому, что карфагеняне приняли отчаянное решение выдержать осаду. Цензорин и его коллега соответственно начали операции; но они были не способны на столь масштабное предприятие. Взоры всей армии были обращены на Сципиона Эмилиана, который исполнял обязанности военного трибуна. Осада затянулась на все лето 148 года до н.э. без какого-либо результата; и когда осенью Сципион отправился в Рим, чтобы выставить свою кандидатуру на пост эдила, он начал с громких выражений надежды, что сможет вернуться консулом, хотя и моложе установленного законом возраста.
Утрата столь значительной части повествования Полибия на данном этапе оставляет нас неопределенными, когда он прибыл в Африку: но поскольку он встретился и беседовал с Массаниссой, который умер в 148 году до н.э., представляется вероятным, что он все-таки вступил в армию в 149 году до н.э. Во всяком случае, он был в свите Сципиона в 147-146 годах до н.э., когда тот командовал армией, сначала в качестве консула, а затем проконсула; консультировал его по различным вопросам организации осадных работ; стоял рядом с ним, когда горел Карфаген; и слышал, как он, наблюдая за ужасным зрелищем, со слезами на глазах высказывал предчувствие того, что однажды может обрушиться на Рим. Говорят также, что Сципион снабдил его кораблями для исследовательской экспедиции вокруг побережья Африки; и наиболее вероятно, что это было в год его консульства (147 г.), поскольку после падения Карфагена Полибий отправился домой.
Разрушение Карфагена произошло весной 146 года до н.э. Когда Сципион вернулся, чтобы отпраздновать свой триумф, Полибий, похоже, вернулся на Пелопоннес, чтобы стать свидетелем очередного акта мести со стороны Рима и сделать все возможное, чтобы смягчить удар, нанесенный его соотечественникам, и сохранить осколки их разрушенных свобод.
Среди восстановленных ахейских изгнанников были Диай, Дамокрит, Алкамен, Теодект и Архикрат. Они вернулись с чувствами, ожесточенными своим изгнанием, и без какого-либо опыта активной жизни, который мог бы научить их подчинять свою личную жажду мести безопасности своей страны. Калликрат умер в 148 году до н.э., а Диаеус был стратегом в 149-148, 147-146 годах до н.э. Появление псевдо-Филиппа (Андриска) в Македонии и продолжающееся сопротивление Карфагена в течение первого года его правления (148 г.), возможно, побудили его избрать определенный курс и рекомендовать народу принять политику, на которую он в противном случае не отважился бы. Проблемы, возникшие из-за позорной денежной сделки между спартанцем Меналхидом, ахейским стратегом и оропийцами, которые подкупили его, чтобы он помог им против афинян, привели к ожесточенной ссоре с Калликратом, который пригрозил привлечь его к ответственности за измену лиге во время посольства в Рим. Чтобы спасти себя, он отдал половину оропийских денег Диаеусу, своему преемнику на посту стратега (149-148 гг. до н.э.). Это привело к массовому протесту против Диауса, который, чтобы спасти себя, ложно сообщил, что Сенат разрешил ахейцам судить некоторых спартанцев за преступление, заключающееся в оккупации спорной территории. Спарта была готова оказать вооруженное сопротивление, и казалось, что война вот-вот разразится. Калликрат и Диаюс, однако, были отправлены в начале 148 г. до н.э. передать дело ахейцев в сенат, в то время как спартанцы послали Меналхида. Калликрат умер в дороге. Поэтому Сенат выслушал обе стороны от Диаеуса и Меналхида и ответил, что они пришлют уполномоченных для расследования этого дела. Уполномоченные, однако, не спешили с прибытием, так что и у Диаеуса, и у Меналхида было время представить ответ Сената своим народам в ложном свете. Ахейцы верили, что у них есть полное право действовать в соответствии с законом лиги против спартанцев; спартанцы верили, что у них есть разрешение выйти из лиги. Таким образом, война снова была на грани того, чтобы вспыхнуть. Как раз в это время Q. Цецилий Метелл был в Македонии с армией, чтобы сокрушить Андриска. Он отправлял несколько уполномоченных в Азию и приказал им по пути посетить Пелопоннес и сделать дружеское предупреждение. Этим пренебрегли, и спартанцы потерпели поражение, которое вызвало у них раздражение, но не подавило их восстание. Когда Диай сменил Дамокрита на посту стратега в 147 году до н.э., он ответил на второе посольство Метелла обещанием не предпринимать никаких враждебных шагов до прибытия римских уполномоченных. Но он вызвал раздражение спартанцев, разместив гарнизоны в некоторых фортах, господствовавших над Лаконией; и они фактически избрали Меналхида стратегом в противовес Диаю. Но, обнаружив, что у него нет шансов на успех, Меналхидас отравился.
Затем последовал бунт в Коринфе. Марк Аврелий Орест во главе комиссии прибыл, наконец, в Коринф и там сообщил магистратам на совете, что лига должна отказаться от Аргоса, Коринфа и Спарты. Магистраты поспешно созвали собрание и огласили послание Сената; последовал яростный бунт, каждый человек в Коринфе, подозреваемый в том, что он спартанец, был схвачен и брошен в тюрьму; сама резиденция римских уполномоченных не могла предоставить таким лицам никакой защиты, и даже личности Ореста и его коллег подвергались неминуемой опасности.
Несколько месяцев спустя прибыла вторая комиссия во главе с Секстом Юлием Цезарем и потребовала, без каких-либо явных угроз, выдать зачинщиков беспорядков. Требование было отклонено, и когда Цезарь вернулся в Рим со своим докладом, война была немедленно объявлена.
Новым стратегом, избранным осенью 147 года до н.э., был Критолай. Он был таким же ярым антиримцем, как Диаюс, и эти государственные деятели и их партия воображали, что римляне, уже ведя две войны - в Карфагене и в Испании, пойдут на любые жертвы, чтобы сохранить мир с Ахайей. На самом деле они не отвергали открыто требования Секста, но, используя выразительное выражение Полибия, “они принимали левой рукой то, что римляне предлагали правой”. Делая вид, что готовятся передать свое дело в Сенат, они собирали армию из городов лиги. Воодушевленный необъяснимым увлечением, которое не заслуживает названия мужества, Критолай даже двинулся на север, к Фермопилам, как будто он мог своими ничтожными силами преградить дорогу римлянам и освободить Грецию. Говорили, что его поощряла партия в Фивах, пострадавшая от Рима за его македонизирующую политику. Но каким бы опрометчивым ни был поход, он был проведен по меньшей мере с такой же неосторожностью. Вместо того чтобы занять Фермопилы, они остановились неподалеку от них, чтобы осадить Трахинскую Гераклею, старую спартанскую колонию, которая отказалась присоединиться к лиге. Занимаясь этим, Критолай услышал, что Метелл (который хотел предвосхитить своего преемника Муммия) находится в походе из Македонии. Он поспешно отступил в Скарфейю в Локриде, которая находилась на дороге, ведущей в Элатею и на юг; здесь он был настигнут и разбит с большой резней. Критолай, по-видимому, пал не на поле боя, но больше его никто не видел. Он либо заблудился в каких-то болотах, через которые пытался спастись, как предполагает Павсаний, либо отравился, как говорит Ливий. Диаеус, как и его предшественник, стал стратегом и также был избран на следующий год. Диаус приложил все усилия, чтобы собрать войска для защиты Коринфа, номинально находившегося в состоянии войны со Спартой. Ему удалось собрать до четырнадцати тысяч пехотинцев и шестьсот кавалеристов, состоявших частично из граждан, частично из рабов; и он послал четыре тысячи отборных людей под командованием Алкамена удерживать Мегару, в то время как сам занял Коринф. Однако, когда Метелл приблизился, этот аванпост в Мегаре поспешно отступил в Коринф. Метелл занял свою позицию на Перешейке и предложил ахейцам самые справедливые условия. Диай, однако, убедил их отклонить все предложения, и Метелла некоторое время продержали лагерем перед Коринфом.
Была поздняя весна 146 года до н.э., и новый консул Луций Муммий прибыл в римский лагерь. Он немедленно отправил Метелла обратно в Македонию и спокойно ожидал прибытия свежих войск, за которыми он послал с Крита и Пергама, а также из Италии. В конечном итоге у него была армия численностью около тридцати тысяч человек, что почти вдвое превышало греческую армию в Коринфе. По-видимому, до конца лета или осени ничего не предпринималось. Но затем окончательная катастрофа была быстрой и полной. Римские офицеры относились к ахейскому войску с таким презрением, что не приняли должных мер предосторожности, так что Диай получил небольшое преимущество перед одним из римских аванпостов. Воодушевленный этим успехом, он ввязался в ожесточенную битву, в которой потерпел полное поражение. Он направился в Мегаполис, где, убив свою жену, отравился.
Таким образом, в результате ряда неосмотрительных мер, которые Полибий осуждает, но которым некому было противостоять, ахейский союз скатился к прямой войне с Римом и почти без борьбы беспомощно пал к его ногам, вынужденный принимать все, что могло быть даровано ее милосердием или презрением. Милосердию, однако, должно было предшествовать суровое наказание. Коринф был предан разграблению и огню, и Полибий вернулся из Африки как раз вовремя, чтобы стать свидетелем этого. Разрушение или депортацию произведений искусства, картин, статуй и дорогой мебели он предотвратить не мог; но он произнес удачное слово, чтобы уберечь от разрушения статуи Филопомена в различных городах; а также успешно умолял о восстановлении некоторых изображений Одноименного героя Ахея, а также Филопомена и Арата, которые уже были перевезены в Акарнанию по пути в Италию. Он также отговорил своих друзей от поспешности получить свою долю в награбленном, купив конфискованные товары Диауса, которые были выставлены на аукцион и которые можно было купить по низким ценам; и он сам отказался принять что-либо из них.
Заселение территорий лиги было передано в руки комиссии из десяти человек, которые были отправлены после разграбления Коринфа; в то время как Муммий, увидев, что те города Пелопоннеса, которые присоединились к войне, были лишены своих укреплений и вооружения, и после наказания других городов Греции, которые проявляли активную симпатию Персею, особенно Фив и Халкиды, вернулся домой, чтобы отпраздновать свой триумф, который был украшен мраморными и бронзовыми статуями и картинами из Коринфа. Уполномоченные, которые были отправлены для окончательного заселения Греции, или Ахайи, как ее отныне стали называть на официальном языке, согласовали общий план совместно с Муммием; но уполномоченные продолжали свою работу в течение шести месяцев, по истечении которых они отбыли, оставив Полибия согласовывать с каждым городом детали их местного законодательства. Общими принципами, которые установили уполномоченные, были, во-первых, полное упразднение всех лиг и, следовательно, собраний лиги; каждый город с прилегающим к нему районом, который когда-то образовывал кантон в лиге, должен был быть отдельным и независимым; его магистраты, во-вторых, должны были выбираться в соответствии с фиксированной оценкой собственности, при этом старое равенство или демократия отменялись; в-третьих, ни один член одного кантона не мог владеть собственностью в другом; в-четвертых, беотийцам было приказано выплатить крупную компенсацию гераклеотам и эвбейцам, а ахейцам - спартанцам. : наконец, фиксированная дань Риму была наложена на все государства Греции. Некоторые из этих мер были смягчены через несколько лет, штрафы были смягчены, правило, запрещающее совместное владение собственностью, было отменено, и собрания лиги снова были разрешены для определенных местных целей. Но это был конец лиги как свободной федерации. Часто говорят, что “Греция теперь превратилась в римскую провинцию под названием Ахайя”. В некотором смысле это верно, но все же вводит в заблуждение. Ахайя не стала провинцией, подобной другим провинциям, ежегодно выделяемым проконсулу, пропретору или легату, до времен Августа. Такое прямое вмешательство римского магистрата, какое считалось необходимым, было оставлено на усмотрение губернатора Македонии. Тем не менее, в определенном смысле к Ахайе относились как к отдельному образованию, и у нее была “формула”, или конституция, основанная на отдельных местных законах, которые уполномоченные сочли существующими или навязанными, с помощью Полибия, нескольким государствам; она платила дань, как и другие провинции, и фактически, хотя и называлась свободной, подчинялась Риму.
Полибий выполнил свою задачу по посещению различных городов Пелопоннеса, объясняя, когда это было необходимо, значение новых порядков и давая им советы, когда им приходилось самим принимать другие решения, настолько удовлетворяя каждого, что у всех возникло ощущение, что он был благодетелем своей страны и сделал все возможное для их положения. Его статуи упоминаются Павсанием в нескольких местах Пелопоннеса: в Мантинее и в Мегалополе, с надписью элегическими стихами о том, что “он объехал все земли и моря; был союзником римлян и смягчил их гнев против Греции”. Другой - в храме Персефоны, недалеко от Акацезия, под которым была легенда, гласящая, что “Греция вообще не допустила бы ошибки, если бы послушалась Полибия; и что, когда она допустила ошибку, он один оказал ей какую-то помощь”. Были и другие в Паллантии, Тегее и Олимпии.
Этими служениями своей стране Полибий был занят в 145 году до н.э. О его жизни после этого у нас нет подробных сведений. Считается, что он посетил Сципиона во время осады Нуманции (134-132 гг. до н.э.), о которой написал отдельный трактат. Мы знаем также, что он посетил Александрию в правление Птолемея Физкона (146-117 гг. до н.э.) и выразил свое презрение к состоянию народа и его правителям. Эти годы, должно быть, были также сильно заняты расширением его истории, которая, по его первоначальному замыслу, должна была закончиться падением Македонского царства (168 г. до н.э.), но которая впоследствии была продолжена до падения Карфагена и Греции (146 г. до н.э.); ибо даже если история была завершена до первоначально намеченного предела и впоследствии было добавлено уведомление о расширении, все равно оставалось достаточно дел, чтобы занять несколько лет напряженной жизни; особенно потому, что он, кажется, осуществил свой принцип, согласно которому историк должен быть путешественником, посещающим местности, о которых он говорит, и проверяющим личным опытом. проверяет возможность военных эволюций, которые он берется описать. Его путешествия, по-видимому, определенно охватывали большую часть Галлии, и из одного отрывка даже кажется возможным, что он посетил Британию. Его исследования на африканском побережье, несомненно, были обширными, и он, по-видимому, посетил Финикию, Киликию и Малую Азию. Мы слышим о нем в Сардах, хотя не можем точно установить дату визита. Наконец, Люциан сообщает нам, что, “возвращаясь из деревни, он упал с лошади, от последствий чего скончался в возрасте восьмидесяти двух лет”. Не указано место и нет подсказки, которая могла бы помочь нам быть уверенными в дате. Полибий, помимо всеобщей истории, написал трактат о тактике, панегирик Филопемену, историю Нумантийской войны и, возможно, трактат о публичных выступлениях (δημηγορία). § 2. ИСТОЧНИКИ ИСТОРИИ ПОЛИБИЯ
Полибий всегда утверждает, что изучение документов - лишь один, и не самый важный элемент в арсенале историка. Лучшее - это личный опыт и личное расследование.
Таким образом, из источников его собственной истории первым и лучшим можно назвать знания, полученные в результате непосредственного присутствия при великих событиях, таких как разрушение Карфагена и разграбление Коринфа; визиты к римской армии в лагере; участие в реальных дебатах в его собственной стране; личное знакомство с людьми, занимающими первое положение в Ахайе, и служба под их началом; личные посещения известных мест; путешествия и экскурсии, предпринятые с определенной целью проверки и расследования; и, наконец, наблюдение и допрос выживших в великих битвах или людей, сыгравших ведущую роль в заметных политических событиях. транзакции.
С самой ранней юности Полибий пользовался некоторыми особыми преимуществами в этом отношении. Как он сам говорит, “события в Греции происходили в его собственном поколении или непосредственно предшествующем его собственному, и поэтому он мог рассказать о том, что он видел, или о том, что он слышал от очевидцев” (4, 2). А в более поздний период он “был не только очевидцем, но в некоторых случаях и действующим лицом, а в других - главным действующим лицом” (3, 4). Когда ему было, вероятно, меньше двадцати, мы слышим о том, что он присутствовал на важной беседе Филопомена с архонтом; и его избрание гиппархом в 169 году до н.э., вскоре после того, как он достиг совершеннолетия, было следствием того, что он с энтузиазмом посвятил себя практическому использованию кавалерии под командованием Филопомена. Что касается римской истории и государственного устройства, у нас есть свидетельство Цицерона о том, что он был bonus auctor in primis, и, более конкретно, в отношении хронологии, quo nemo fuit in exquirendis temporibus diligentius. Эта похвала также не является незаслуженной, о чем свидетельствует его энергия в продвижении мелочных и личных запросов. Таким образом, он узнал подробности Ганнибаловой войны от некоторых выживших из тех, кто действительно участвовал в ней; посетил населенные пункты и совершил перевал через Альпы, которым пользовался Ганнибал; изучил и переписал стелу или бронзовую табличку, установленную Ганнибалом на мысе Лациния; путешествовал по Ливии, Испании, Галлии и морям, омывавшим их берега (возможно, даже до Британии), чтобы дать о них правдивое описание. Беседовал с Массаниссой о характере карфагенян, а также со многими самими карфагенянами. Внимательно наблюдал за Карфагеной. Ознакомился с документами на Родосе и архивами в Риме; изучил и переписал сохранившиеся там договоры. Посетил Сарды, Александрию и Локри Эпизефирий. К этому, ни в коем случае не являющемуся исчерпывающим отчетом о его путешествиях и расследованиях, можно добавить тот факт, что его близость с младшим Африканом, приемным внуком и племянником от брака старшего Сципиона, должно быть, предоставила в его распоряжение значительный объем информации, содержащейся в семейных архивах Сципионов, о войне с Ганнибалом, и особенно о кампаниях в Испании.
Таковы были некоторые из средств, с помощью которых Полибий смог получить точную и заслуживающую доверия информацию.
Остается выяснить, в какой степени Полибий пользовался трудами других авторов. Он рассматривает изучение книг как важную часть работы историка, но, как мы видели, не самую важную. Его практика, по-видимому, соответствовала его теории. Большую часть своей информации он почерпнул из личных наблюдений и личных расспросов. Тем не менее, кое-что из его истории, должно быть, было известно из книг, и очень немногое из этого могло быть полностью независимо от них. Тем не менее, насколько мы можем судить по дошедшим до нас фрагментам его работ, его обязательства перед предшественниками не столь обширны, как у большинства тех, кто писал после него; да и число тех, к кому он обращается, невелико.
Из его предварительных набросков, содержащихся в книгах 1 и 2, первая книга, содержащая отчет о первой Пунической войне и войне наемников, по-видимому, была почерпнута главным образом из трудов Фабия Пиктора (род. около 260 г. до н.э.) и Филина Агригентского (современника и секретаря Ганнибала). Он жалуется, что они были жестокими приверженцами Рима, другой - Карфагена. Но, сравнив их и проверив по документам и надписям в Риме, он, без сомнения, нашел достаточный материал для своей цели.
Вторая книга содержит рассказ о происхождении войны между Римом и Иллирией; о галльских или кельтских войнах с древнейших времен; и очерк ахейской истории до конца Клеоменовой войны. Первые два из них, должно быть, были составлены с большим трудом на основе различных публичных документов и семейных записей, а также частично с Пиктора. Очерк ахейской истории основывался главным образом, насколько это зависит от книг, на Воспоминаниях Арата; в то время как он учился только для того, чтобы опровергнуть труды Филарха, панегириста Клеомену. Он жалуется на пристрастность Филарха: но в этой части истории, возможно, было неизбежно, что его собственные взгляды были окрашены предрассудками и пристрастиями политика, к тому же человека, который с детства был тесно связан с патриотической ахейской партией, возглавляемой Филопеменом, которая всегда была во вражде со всем, что Клеомен сделал все возможное, чтобы установить.
Для своего отчета о событиях на Сицилии он изучал труды Тимея Тавроменийского. Хотя он с горечью и чрезмерно пространно обвиняет его во всех ошибках, в которых может быть повинен историк, он все же признает, что нашел в его книгах многое, что помогло ему как в отношении Великой Греции, так и Сицилии; для этого он также обращался к трудам Аристотеля, особенно, кажется, к ныне утраченным работам о политике (πολιτείαι) и основании городов (κτίσεις). Суровость его критики Тимея подтверждается более поздними авторами. Его прозвали ἐπιτίμαιος, намекая на раздражительность его критики других; и Плутарх нападает на него за извращение истины и его глупые и самодовольные попытки соперничать с лучшими из древних писателей и принизить авторитет самых известных философов.
Насколько мы располагаем его трудами, у Полибия мы находим мало упоминаний о ранних историках. Геродот не упоминается, хотя могут быть некоторые признаки знакомства с его работами; равно как и сицилийский филист, процветавший около 430 года до н.э. Фукидид упоминается один раз, а Ксенофонт - трижды. Полибий занимался историей определенного периода, и у него не было большого повода ссылаться на более ранние времена; и, возможно, эпитоматор, извлекая то, что казалось ценным, выбрал те части, особенно там, где он был единственным или наилучшим авторитетом.
В ранней истории Македонии он, по-видимому, полагался в основном на двух учеников Исократа, Эфора Кумского и Феопомпа Хиосского; хотя злобность последнего лишала его авторитет большого веса. Он также изучал работы друга и жертвы Александра, Каллисфена, и яростно критиковал его правдивость, как это делали другие. Возможно, более важными для него были труды его собственных современников, родосцев Антисфена и Зенона; хотя он обнаруживает в них некоторые неточности, которые в случае Зенона он взял на себя труд исправить: и Деметрия Фалерского, чьими трудами он, кажется, очень восхищался.
Что касается современной истории Египта и Сирии, то он, по-видимому, полагался главным образом на личные расспросы. Он явно (2, 37) отказывается от упоминания ранней истории Египта на том основании, что это было полностью сделано другими (ссылаясь, возможно, на Геродота, Манефона и Птолемея из Мегалополя). Что касается сирийской династии Селевкидов, то он не цитирует никаких авторитетных источников.
Ни по одному предмету Полибий, по-видимому, не читал так много, как по географии: несомненно, готовясь не только к писательству, но и к тому, чтобы иметь возможность путешествовать со знаниями и интеллектом, необходимыми для того, чтобы он мог правильно наблюдать. Он тщательно изучал и свободно критиковал труды Дикеарха, Пифея, Евдокса и Эратосфена. Он быстро обнаружил ошибки этих авторов и отверг их догматизацию возможностей природы; и все же он, по-видимому, не обладал в значительной степени топографическими способностями или способностью дать графическую картину местности. Современные исследования, как правило, скорее укрепляют, чем ослабляют нашу веру в точность его описаний, как в случае с Карфагеном и местом битвы при Каннах; тем не менее, нельзя утверждать, что он занимает высокое место в списке топографов, будь то научных или живописных.
Он, по-видимому, был довольно хорошо знаком с поэтами; но случаи, когда он цитировал их, насколько мы знаем его работы, не очень часты. Похоже, он знал своего Гомера, как и обязан был знать каждый грек. Он цитирует Киприя Стасиния, который, согласно традиции, был зятем Гомера; Гесиода, Симонида Кеосского, Пиндара, Еврипида и Эпихарма Косского. Он цитирует или ссылается на Платона, которого, по-видимому, изучал главным образом для своих политических теорий; и на некоторых технических писателей, таких как Эней Тактик, Клеоксен и Демоклит, изобретателей новой системы телеграфии, если они скорее написали ее, чем преподавали практически.
Даже с учетом утраты столь значительной части его работ список авторов невелик: и это наводит на мысль, которую, как правило, подтверждают его стиль, а также его собственная профессия, что он был в первую очередь не литератором, а человеком дел и действия, который любил волнение политической агитации и расслаблял свой разум азартом путешествий и погонь. Ничто так не вызывает его презрения, как мысль о том, что Тимей пятьдесят лет мирно жил в Афинах, держась в стороне от любой активной жизни и корпя над книгами в афинских библиотеках в качестве подготовки к написанию истории; которую, по его словам, стоит читать только тогда, когда она проистекает не из рытья в архивах, а из личного участия в политической борьбе того времени; изучения военной тактики в лагере и на поле боя; наблюдения за битвами; опроса действующих лиц великих событий; посещения мест сражений, городов и земель, которые предстоит описать. § 3. АХЕЙСКИЙ СОЮЗ
Для изучающего политику история Греции интересна главным образом как предлагающая примеры многочисленных небольших государств, пользующихся полной местной автономией, но сохраняющих ощущение большей национальности, основанной на общности крови, языка и религии; общности, то есть в том смысле, что, будучи фундаментально объединенными в этих трех аспектах, они все же признавали различия даже в них, которые различали, но не разделяли их полностью. С некоторых точек зрения эксперимент можно считать успешным. С других - это был сбой сигнала. Местная зависть и взаимные провокации не только постоянно натравливали город на город, клан на клан, но и постоянно предполагали приглашения, посылаемые одним городом или даже одной партией в городе иностранным властителям или народам вмешаться в их интересах против другого города или партии, которые они ненавидели или боялись, но были слишком слабы, чтобы сопротивляться. Таким образом, мы видим, что персов, македонян, сирийцев и римлян последовательно принуждали вмешиваться в греческую политику, уверяя, что всегда найдутся какие-то государства или какая-то партия в каждом государстве, которые будут приветствовать их. Время от времени людям более широких взглядов приходила в голову идея создания объединенной Элладской империи, которая могла бы представлять собой непрерывный фронт перед чужеземцами. Время от времени философы проповедовали невозможность сочетания полной местной независимости с идеей сильной и энергичной национальности. Но истинное решение проблемы так и не было найдено, и после различных безуспешных попыток объединения Греция осталась беспомощным собранием разрозненных фрагментов, попавших под влияние интриг Македонии и Рима.
Ахейская лига была не первой попыткой такого формирования; хотя это была первая, которая когда-либо достигла чего-либо похожего на законченную схему федерализма (если только этолийская не предшествовала ей); и во многих отношениях это был новый поворот в эллинской политике и первый эксперимент по созданию федерации, который, казалось, содержал элементы успеха. С древнейших времен некоторые греческие государства объединялись более или менее тесно или слабо для достижения определенных конкретных целей. Таковы были различные амфиктионии, и особенно амфиктионическая лига Фермопил и Дельф. Цель их была прежде всего религиозной: поклонение определенному божеству, забота о конкретном храме; таким образом, первым условием членства была общность по крови. Но хотя таково было происхождение их существования, в их конституции были элементы, которые могли бы развиться в некую форму федерализма, если бы не центробежные силы, которые всегда имели тенденцию разделять греческие государства. Таким образом, мы можем представить себе идею Пилагора из различных штатов, постепенно порождающую представление о центральном парламенте избранных представителей; и сфера его деятельности постепенно распространялась на вопросы чисто политические, начиная с тех, которые находились на границе религии и политики. И действительно, временами казалось, что действия великой амфиктионической лиги приближаются к этому.
Но силы, стремящиеся к децентрализации, всегда были сильнее: и хотя лига продолжала существовать на протяжении многих столетий, она становилась все менее и менее политической и все менее и менее влиятельной в Греции. То же самое и с другими комбинациями в Греции. Сообщество (τὸ κοινὸν) ионийцев, начавшееся с общего собрания для богослужения в Паниониуме, в одном памятном случае, по крайней мере, на короткое время, казалось, обещало перерасти в федерацию взаимной помощи и обороны. Во время Ионийского восстания в 500 году до н.э. депутаты (πρόβουλοι) ионийских государств встретились и решили объединиться против врага; они даже зашли так далеко, что назначили общего генерала или адмирала. Но инстинкт разделения был слишком силен; при первом же столкновении с трудностями союз распался на составные части.
Конституция беотийской лиги была несколько более регулярной и постоянной. Беотархи, по-видимому, встречались через регулярные промежутки времени, и время от времени им удавалось собрать национальный контингент. Для контроля над ними также существовали четыре регулярно создаваемых "сената", хотя мы ничего не знаем об их конституции. Но лига ни к чему не привела; отчасти из-за сопротивления городов чрезмерным притязаниям Фив, а позже из-за сурового обращения, которому подвергся союз со стороны Александра и его преемников.
Фессалия, опять же, представляла собой свободную конфедерацию городов или кантонов, в которых определенные знатные семьи, такие как Алеуады и Скопады, управляли своими местными делами; или какой-нибудь тиран, как Александр Ферайский, получил суверенную власть. Тем не менее, для определенных целей была признана связь, и был назначен фессалийский Тежу, наделенный полномочиями созывать всеобщий набор людей. За короткое время, предшествовавшее римскому завоеванию, эти офицеры, по-видимому, приобрели дополнительное значение; но Фессалия никогда не была достаточно сплоченной, чтобы иметь значение, несмотря на свою знаменитую кавалерию, даже среди греческих народов, и уж тем более способной выступить твердым фронтом перед иностранцами.
Следует отметить еще одну раннюю попытку сформировать что-то вроде панэллинского союза. Когда персидское вторжение в 480 году до н. э. стало угрожающим, депутаты (πρόβουλοι) собрались на Перешейке, заседали там на совете в течение нескольких месяцев и пытались объединить Грецию против чужеземца. Но одна экспедиция, посланная исключительно по их наущению, оказалась неудачной. И когда опасность миновала, главным образом благодаря совместным усилиям Афин и Спарты, этот совет, по-видимому, умер естественной смертью. Тем не менее, какое-то время он действовал как верховный парламент Греции и взял на себя право наказывать штрафом или смертью тех греков, которые принимали лекарства.
Помимо этих рудиментарных лиг, которые могли, но не оформились в ту или иную форму панэллинского правления, в истории Греции были периоды, когда Гегемон одного государства делал что-то для создания видимости союза. Таким образом, одно время казалось, что Поликрату Самосскому удастся создать великую Ионийскую империю. А в континентальной Греции, до персидских войн, мы находим Спарту, занимавшую положение признанной судебной инстанции в международных вопросах, — положение, в котором ей, вероятно, предшествовал Аргос. И после этих войн с помощью Делосской конфедерации, созданной сначала с одной конкретной целью — сохранить Эгейское море свободным от персов, — Афины постепенно превратились в имперский город, претендующий на активный контроль над внешней политикой значительной части Греции и почти всех островов (478-404 гг. до н.э.). Но, в конце концов, это оказалось всего лишь мимолетным эпизодом в греческой истории. Афины, возможно, злоупотребили своей властью; и Спарта взялась за выполнение этой задачи с большим рвением, но в духе, еще менее приемлемом для греческого мира, чем дух Афин; и благодаря Антальцидасскому миру (387 г. до н.э.) исход столетней борьбы с Персией навсегда отделил одну из прекраснейших частей Эллады от основной массы. Азиатская Греция так и не стала эллинской снова. Падение персидской империи перед вторжением Александра на некоторое время объединило ее в полугреческую державу; но смерть Александра сделала ее добычей воинствующих тиранов. Она потеряла свое процветание и свою торговлю; и чем бы еще она ни стала, она никогда больше не была независимой или по-настоящему эллинской.
Еще несколько лет Спарта, а затем Фивы считались главенствующими в Греции, но македонское господство, закрепленное при Херонее (338 г. до н.э.), еще более полное после неудачной Ламийской войны (323 г. до н.э.), оставило Греции лишь номинальную свободу, снова и снова гарантируемую ей различными македонскими монархами, но на самом деле державшуюся только на терпении. Страна, казалось, успокоилась, без дальнейшей борьбы став политически незначимой. Игры и фестивали продолжались, и все еще велись громкие разговоры об эллинской славе. Но один за другим города сдавались, чтобы принять македонские гарнизоны и губернаторов; и Афины, некогда блестящий лидер национальных устремлений, практически отказались от политики и довольствовались репутацией, частично основанной на ее прошлом, а частично на славе философов, которые все еще преподавали в ее садах и на верандах и привлекали молодых людей со всего мира послушать их речи и отточить свой ум в острых, хотя и не очень полезных дискуссиях, которые они вели. Спарта, далекая от того, чтобы сохранять свое прежнее господство, теряла вместе с ним и свою древнюю конституцию, которая была основой ее славы, а также, возможно, в некоторых отношениях источником ее слабости; и к добру это или ко злу, перестало иметь большое значение в эллинской политике.
Посреди этого общего краха две части эллинской расы постепенно сформировали или восстановили своего рода объединенное правительство, которое позволило им сыграть заметную роль в более поздней истории Греции и которое существенно отличалось от любой из комбинаций более ранних времен, о которых я говорил. Это были этолийцы и ахейцы.
Что касается первых, то наша информация чрезвычайно скудна. Говорят, что первоначально они были эмигрантами из Элиды; но они были мало известны остальной Греции. О них рассказывали странные истории, об их диком образе жизни, об их едва понятном языке, о том, что они питались сырым мясом и об их солдатской свирепости. Говорили, что они живут в открытых деревнях, на значительном удалении друг от друга и без эффективных средств объединения для взаимной защиты. Их пиратство, которое было направлено главным образом к берегам Мессении, побудило мессенцев воспользоваться случаем, когда Демосфен находился по соседству с ними в 426 году до н.э. со значительной афинской армией, чтобы убедить его вторгнуться в Этолию, которые всегда были готовы напасть на Навпакт, город, который афиняне удерживали с 455 года до н. э. и который, естественно, был для них предметом зависти, поскольку контролировал вход в Коринфский залив. Но когда Демосфен предпринял попытку вторжения, он на свой страх и риск обнаружил, что этолийцы умеют объединяться, и ему пришлось отступить, потерпев сокрушительное поражение с серьезными потерями. Отдельные племена Этолии, по-видимому, вскоре после этого имели, если уже не имели, какую-то форму центрального правления; поскольку мы находим, что они вели переговоры с Агесилаем в 390 году до н.э. с той же целью заполучить Наупактус, когда афиняне потеряли его и он попал в руки локрийцев. Этолийцы, по-видимому, постепенно приобретали все большее значение, поскольку мы находим, что Филипп заключил с ними соглашение и отдал им вожделенный Наупактус в 341 году до н.э., который за некоторое время до этого перешел во владение ахейцев. Но их самым заметным достижением, которое позволило им занять важное положение в Греции, было блестящее поражение от вторгшихся галлов при Дельфах в 279 году до н.э. К этому времени их федеральная конституция должна быть в той или иной форме сформирована. Народ избирал Стратега на общем собрании, обычно проводимом в Терме, в день осеннего равноденствия, на которое, по-видимому, могли свободно приходить все этолийцы и на котором обсуждались вопросы мира и войны и внешней политики в целом; хотя тем временем Стратег, по-видимому, имел право объявлять и вести войну по своему усмотрению. Были также гиппарх и секретарь (21, 32); и сенат под названием Apocleti (20, 1); и орган под названием Synedri (C. I. G. 2350), который, по-видимому, был судебным, и другой под названием Nomographi (13, 1, C. I. G. 3046), которые, по-видимому, время от времени создавали законодательную комиссию. Они произвели на свет нескольких писателей, но их работы утеряны. Соответственно, как замечает профессор Махаффи, “мы знаем их полностью со слов их врагов”. Тем не менее, общепризнанный принцип, по которому они действовали,γγειν λάφυρον ἀπὸ λαφύρου, то есть то, что там, куда направлялась добыча, будь то от друзей или врагов, их участие было оправдано, говорит само за себя, и этого достаточно, чтобы считать их по меньшей мере опасными и неприятными соседями.
У ахейцев другая, более интересная история.
Первоначальная ахейская лига состояла из федерации двенадцати городов и их соответствующей территории (μέρος): Пеллена, Эгира, Эгей, Бура, Гелика, Эгий, Райпес, Патры, Фары, Олен, Дима, Тритея. Эта лига была очень древней, но мы ничего не знаем о ее истории или о том, чем она отличалась от других лиг, таких, как я уже упоминал, добавлением политического единства к религиозному. В 454 году до н.э. он подчинился Афинам; но был восстановлен в своем первоначальном положении в том же году после подписания тридцатилетнего перемирия между Спартой и Афинами; и хотя афиняне потребовали, чтобы им вернули их власть над ним в 425 году до н.э., когда они поймали спартанскую армию при Сфактерии, никаких изменений, по-видимому, сделано не было. Фукидид, безусловно, говорит об этом, но не как о полностью свободном, а как о каком-то особом способе подчинения верховенству Спарты. Полибий, однако, отводит им в ранний период особое и почетное место в греческой политике, поскольку они отличались честностью. Таким образом, они были выбраны арбитрами в Великой Греции (около 400-390 гг. до н.э.); и снова, после битвы при Левктре (371 г. до н.э.), для посредничества между Спартой и Фивами. Следовательно, они должны были между 425-390 годами до н.э. обрести фактическую независимость. Однако они разделяли всеобщий упадок эллинской активности в македонский период (с 359 г. до н.э. примерно до 285 г. до н.э.), и Полибий жалуется, что их систематически угнетали интриги Спарты и Македонии; обе эти державы заботились о том, чтобы ни один многообещающий ахеец не смог добиться влияния на Пелопоннесе. Такое же влияние было оказано на отчуждение ахейских городов друг от друга. Они были расквартированы македонскими войсками или попали под власть тиранов; и, по всей видимости, лига действовала так же, как другие подобные объединения до нее, и распалась на свои первоначальные элементы.
Но традиция старого союза не умерла полностью. Восемь старых городов все еще существовали в состоянии большей или меньшей силы. Олиний и Гелика давным-давно исчезли из-за нашествия моря (до 371 г. до н.э.), и их места не были заполнены другими. Два других города, Райпес и Эгей, по разным причинам перестали быть населенными, и их места в лиге (до роспуска) заняли Леонтий и Каринея. Таким образом, существовало десять городов, которые когда-то познали преимущества и недостатки того или иного федерального союза, а также несчастья, связанные с разобщенностью, усугубленные постоянным вмешательством извне.
Первый шаг в попытке возродить лигу был сделан на 124-й Олимпиаде (284-280 гг. до н.э.). Македония в то время была ослаблена проблемами, связанными со спором о престолонаследии: Пирр был поглощен своей бесполезной итальянской экспедицией; смена правителя Египта открыла путь к возможному изменению политики в Александрии; а смерть Лисимаха дала монархам возможность заняться чем-то другим, кроме забот о Пелопоннесе. В этот период четыре ахейских города - Дима, Патры, Тритея и Фары - образовали лигу взаимопомощи. После пятилетнего испытания, доказавшего, что он обладает некоторой стабильностью, к нему присоединился Эгий, из которого был изгнан македонский гарнизон. Через определенные промежутки времени, о которых нам не сообщают, к ним снова присоединялись Бура и Каринея. Эти семь городов продолжали составлять всю лигу в течение двадцати пяти лет; федеральные магистраты состояли из двух стратегов, избираемых каждым городом по очереди, и секретаря. Что касается действий лиги в этот период, то мы находимся в полном неведении. Следующий шаг, о котором мы слышим, - это отмена двойного президентства и избрание Маргоса Каринейского единоличным стратегом. Нам не сообщают причин изменения; но ясно, что разделение командования часто может привести к промедлению, когда промедление было фатальным; и к конфликту местных интересов, когда интересы сообщества должны быть первостепенными. Во всяком случае, изменение было произведено: и Маргос, который был верным слугой лиги, стал первым единоличным стратегом. Его непосредственных преемников мы не знаем. Следующим фактом в истории лиги стало присоединение Сикиона, могущественного города и первого из тех, кто не входил в старую ахейскую федерацию, присоединившуюся к ней. Таким образом, это был большой шаг в направлении распространения федерации на Пелопоннес; и это была работа человека, которому было суждено многое сделать для придания лиге той формы, в которой она достигла наибольшей эффективности, - Арата Сикионского. Он нашел ее слабой; ее города бедными и незначительными; без помощи богатой почвы или хорошей гавани для увеличения своего богатства или собственности; он покинул ее, на самом деле не свободную от серьезных опасностей и трудностей, — отчасти в результате его собственной политики по обращению за помощью к македонянам, отчасти из-за упорной враждебности Этолии и Спарты, - но все же обладающую большой жизнеспособностью и быстро становящуюся самым могущественным и влиятельным из всех греческих правительств; хотя о ней ни в коем случае нельзя говорить как о панэллинской без очень значительного преувеличения. Арат вырос в изгнании в Аргосе после убийства своего отца Клеиния (271 год до н.э.); и, когда ему исполнилось двадцать лет, благодаря доблестному и романтическому приключению изгнал тирана Никокла из Сикиона (251 год до н.э.). Он стал главным судьей своего родного города, который он убедил присоединиться к Ахейской лиге, тем самым заставив, как я уже говорил, лигу сделать свой первый шаг к охвату всего Пелопоннеса. Похоже, что в течение пяти лет Арат оставался главным магистратом Сикиона, но частным лицом лиги. В 245 году до н.э. (хотя о точном годе у нас нет достоверной информации) он, по-видимому, был впервые избран стратегом лиги. Но только на второй год своего правления, в 243-242 годах до н.э., он начал претворять в жизнь политику, которую сам себе предложил, — изгнание македонских гарнизонов и деспотов из городов Пелопоннеса с целью их присоединения к лиге. Он начал с Акрокоринфа. Коринф, освобожденный от иностранного гарнизона, присоединился к лиге, и вскоре за ним последовала Мегара (240 г. до н.э.). С этого времени Аратус был стратегом лиги поочередно до момента своей смерти, поскольку федеральный закон не допускал двухлетнего пребывания в должности подряд.
Смерть Антигона Гоната (239 г. до н.э.) привела к новому отъезду. До сих пор этолийцы были в союзе с македонянами, чтобы досаждать ахейцам. Теперь две лиги заключили мир, и этолийцы помогли ахейцам в их сопротивлении преемнику Гоната, Деметрию (239-229 гг. до н.э.). Тем не менее деспоты во многих пелопоннесских городах держались, полагаясь на поддержку Деметрия. Когда он умер (229 год до н.э.), среди них возникло всеобщее движение за отречение от престола и присоединение своих городов к лиге. Лидиад из Мегалополя поступил так при жизни Деметрия; а теперь то же самое сделали Аристомах из Аргоса, Ксено из Гермионы и Клеонимус из Флиуса. Быстрое расширение ахейского союза, однако, не могло не возбудить зависти этолийцев, к союзу которых принадлежали некоторые аркадские города, такие как Мантинея, Тегея и Орхомен. Они воображали, что им угрожает политика Арата, который был склонен исходить из того, что даже насильственное присоединение пелопоннесского города к лиге на самом деле было освобождением его народа от сдерживающей власти. Спартанская ревность была вызвана тем же страхом. И затем, как выражается Полибий, этолийцы потворствовали расширению власти Спарты, даже за счет городов, находившихся в союзе с ними самими, чтобы укрепить Клеомена в его позиции оппозиции ахейцам. Арат, однако, решил дождаться какого-нибудь определенного акта враждебности, прежде чем двинуться в путь. Это было обеспечено Клеоменом, построившим форт (Атенеум) в Белбине, на территории Мегалополя, города лиги. После этого лига неизбежно объявила войну Спарте. Так Полибий, горячий друг лиги, излагает дело от ее имени. Лига, утверждает он, росла за счет добровольного присоединения независимых городов: она не выказывала никаких признаков намерения напасть на территорию Лаконии или городов, находящихся в союзе с Этолией: в то время как Клеомен совершил акт бессмысленной агрессии и провокации, построив враждебный форт на ее территории. Но то, что хотела сказать другая сторона, можно почерпнуть из "Жизни Клеомена" Плутарха, основанной главным образом на труде Филарха, панегириста Клеомену. Здесь дело обстоит совсем по-другому. Арат, по его словам, пришел к выводу, что объединение Пелопоннеса было единственной вещью, необходимой для безопасности лиги. В значительной степени он уже добился успеха; но частями, которые все еще стояли в стороне, были Элида, Лакония и города Аркадии, находившиеся под влиянием Спарты. Поэтому он преследовал этих последних всеми доступными ему средствами; и возведение Клеоменом Атенеума в Бельбине было на самом деле лишь мерой необходимой обороны. Арат, действительно, утверждал, что некоторые из этих аркадских городов были несправедливо захвачены Клеоменом при попустительстве этолийцев; но на это Клеомен мог бы ответить, что, если лига претендовала на право расширения своих связей с помощью согласия, часто вымогаемого у различных присоединенных городов, в том же праве нельзя было справедливо отказать и ему самому. В течение следующих пяти лет была проведена серия военных операций, в ходе которых Клеомен почти всегда одерживал верх над Аратом; который, способный и отважный в заговорах и неожиданностях, был робок и неэффективен в полевых условиях. Единственный важный удар, нанесенный Аратом, - захват Мантинеи, - впоследствии был сведен на нет контрнаступлением лакедемонян; и, несмотря на проблемы внутри страны, вызванные его великим планом реформ, Клеомен к 224 году до н.э. занимал настолько высокое положение, что мог с достоинством предложить условия лиге. Поэтому он попросил избрать его стратегом. На первый взгляд это казалось средством достижения желаемого объединения Пелопоннеса; и поэтому ахейцы были склонны принять это предложение. Арат, однако, приложил все свое влияние, чтобы сорвать эту меру: и, несмотря на все свои неудачи, его заслуги перед лигой позволили ему убедить своих соотечественников, что они должны отклонить предложение; и он сам был избран стратегом в двенадцатый раз весной 223 года до н.э. Арата громко осуждали за то, что он позволил эгоистичной ревности взять верх над его заботой об истинных интересах своей страны, отказавшись таким образом от перспективы объединенной Ахайи, в которой кто-то, кроме него самого, должен был быть ведущим человеком. Но я думаю, что есть что сказать и с другой стороны. То, ради чего Аратус работал со страстным рвением, было союзом свободных демократических государств. Клеомен, несмотря на свои либеральные реформы на родине, был спартанцем до мозга костей. Арат нисколько не сомневался, что лига, в которой главенствует Спарта, неизбежно превратится в спартанское царство. Силы Спарты будут использованы для подавления несогласных городов, а вскоре и для подавления свободного института, который всегда будет вызывать неприязнь и страх у спартанского правительства. Безопасность от македонского влияния, если бы она действительно была достигнута, — а в этом далеко не было уверенности, — была бы дорого куплена ценой подчинения спартанской тирании, которая была бы более раздражающей и деспотичной по мере того, как она приближалась и становилась более неумолимой. С этими взглядами Арат начал обращать свои взоры к македонскому двору, как к единственно возможному средству сопротивления вторгающейся политике Клеомена. Характер Антигона Досона, который в то время управлял Македонией, вселял некоторую надежду на честное поведение с его стороны; и после некоторых колебаний Арат сделал последний шаг, попросив его о помощи. Я не рассчитываю на согласие многих читателей, когда выражаю мнение, что он был прав; и что греческая политика в отношении Македонии с самого начала была прискорбной ошибкой, первоначально вызванной патриотическим красноречием Демосфена и продолжавшейся с тех пор тем неистребимым чувством местной автономии, которое делает греческую историю такой интересной, но неизбежно вело к политическому уничтожению Греции. Если бы ряд очень способных государей, правивших Македонией, нашли какой-нибудь modus vivendi, результатом могла бы стать сильная греческая нация с центральным правительством, способным постоять за себя даже перед лицом великого “облака на Западе”, которое, несомненно, омрачало греческую свободу. Но этому не суждено было сбыться. Жажда местной свободы была слишком сильна и проявлялась в постоянных обращениях к внешней силе против соседей, которые, однако, те самые люди, которые взывали к ней, не признавали и не подчинялись. Грекам пришлось усвоить, что нации так же, как и отдельные люди, не могут есть свой пирог и есть его тоже. Местная автономия и полная свобода каждого государства воевать со своими соседями по своему выбору и каждого говорить и действовать так, как ему заблагорассудится, имеют свои прелести; но они несовместимы с объединенным сопротивлением великой централизованной и законопослушной власти. И все красноречие всех греческих ораторов, собранное воедино, не могло восполнить отсутствие единства или позволить растерянным грекам собрать армию, которая могла бы выстоять перед залпом римских пил или атакой римских легионеров.
Помощь, о которой просили Антигона Досона, была оказана с фатальной готовностью; но ее пришлось купить вводом македонского гарнизона в Акрокоринф, один из тех "оков Греции”, освобождение которого было одним из первых и самых славных триумфов Арата. Битва при Селлазии (221 г. до н.э.) решила вопрос о влиянии Спарты. Клеомен бежал в Александрию и больше не вернулся. Спарта не была порабощена Антигоном, который, напротив, заявлял, что восстанавливает свою древнюю конституцию, — вероятно, это означало, что Эфоральность, разрушенная Клеоменом, должна была быть восстановлена, а изгнанные им изгнанники отозваны. Практически она осталась добычей ряда беспринципных тиранов, которым одному за другим удалось получить абсолютную власть: Ликурга (220-210 гг. до н.э.), Маханида (210-207 гг. до н.э.); Набиса (207-192 гг. до н.э.); которые, хотя и отличались в своих домашних администрациях, все были согласны использовать вражду этолийцев для того, чтобы всячески преследовать и угнетать ахейцев.
Арат умер в 213 году до н.э. Последние семь лет его жизни были омрачены большим неудачным успехом в его борьбе с этолийцами; и тем, что он видел, как Филипп V, главной причиной присутствия которого на Пелопоннесе он был, после оказания некоторых блестящих услуг лиге, как на Пелопоннесе, так и при вторжении в Этолию, развил в себе некоторые из худших пороков тирана; и он считал себя, справедливо или нет, отравленным по приказу Филиппа: “Это награда, - сказал он слуге, когда почувствовал, что умирает, - за мою дружбу к нему. Филип”.
История лиги после его смерти несколько лет шла по тому же руслу. Война с этолийцами продолжалась, иногда вяло, иногда энергично, поскольку Филипп V отвлекался или не отвлекался на борьбу со своими соседями-варварами или на планы присоединиться к карфагенским нападениям на римскую державу.
Следующая фаза активных действий со стороны лиги соответствует карьере Филопомена, который уже продемонстрировал свою энергию и мастерство в битве при Селлазии. Он был избран гиппархом в 210 году до н.э., а стратегом - в 209 году до н.э. На своем первом посту он много сделал для реорганизации ахейской кавалерии и восстановления в ней некоторой дисциплины, и в качестве стратега распространил это на всю армию. Однако делом его жизни было разгромить спартанских тиранов, либо убить их, либо ограничить их границы. Но пока он отсутствовал в стране после 200 года до н.э., на Пелопоннесе появился новый элемент. В 197 году битва при Киноскефалах навсегда положила конец македонскому влиянию, и Фламинин провозгласил свободу всей Греции в 195 году до н.э. на Немейском празднике. Но Набис не был свергнут; его власть была закреплена договором с Римом; и когда Филопомен вернулся с Крита (193 г. до н.э.), он обнаружил, что из-за интриг между этим тираном и этолийцами вот-вот должна была вспыхнуть новая война. Они предложили, и он с готовностью взялся за это, попытку вернуть приморские города, которых он был лишен римским поселением. Набис немедленно напал на Гитиум и, казалось, собирался захватить его и все прибрежные города, которые, таким образом, были бы потеряны для лиги. Филопомен, теперь снова Стратег (192 г. до н.э.), не смог освободить Гитиум; но умелым полководцем нанес Набису столь серьезное поражение, когда тот возвращался в Спарту, что тот не отважился на дальнейшие передвижения за пределы Лаконии; и вскоре после этого был убит несколькими этолийцами, которых он призвал к себе на помощь.
Но сравнительный мир на Пелопоннесе был снова нарушен в 189 году до н.э., когда спартанцы захватили приморский город под названием Лас; цель состояла в том, чтобы освободиться от ограничений, которые закрывали их от моря, и от возможных нападений изгнанников, которые были изгнаны Набисом и которые всегда искали возможности осуществить свое возвращение. Филопомен (стратег 189 и 188 гг. до н.э.) повел армию к лаконской границе весной 188 г. до н.э., и после казни восьмидесяти спартанцев, которые были сданы в плен из-за захвата Лас, и убийства тридцати граждан, которые, как предполагалось, имели ахейские наклонности, Спарта подчинилась его требованию снести укрепления, распустить наемников, отослать новых граждан, зачисленных тиранами, и отменить законы Ликурга, приняв вместо этого ахейские институты. Впоследствии это было дополнено требованием восстановить изгнанников, изгнанных тиранами. Те из новых граждан (три тысячи), которые не покинули страну к указанному дню, были схвачены и проданы в рабство.
Теперь Спарта была частью ахейского союза, который в это время достиг наивысшей точки своего могущества, и союза с ним добивались самые могущественные князья востока. Именно этот период, по-видимому, имеет в виду Полибий в своем лучшем описании лиги как охватывающей весь Пелопоннес. И именно в этот третий период существования обновленной лиги его отец Ликортас вышел на фронт, а сам он в раннем возрасте начал принимать участие в политике.
Но условия, навязанные Спарте, были по сути жестокими и несправедливыми и, как оказалось, невежливыми. Загнанная в угол, она оказалась занозой в боку лиги. Изгнанники постоянно обращались в Рим; и после смерти Филопемена (183 г. до н.э.) дела лиги стали все чаще и чаще попадать на рассмотрение римского сената. Как обычно, предатели были под рукой, готовые продать свою страну ради триумфа своей партии; и Калликрат, посланный в Рим защищать интересы лиги, воспользовался возможностью поддержать себя и свою партию, посоветовав Сенату оказать поддержку “романизаторам” в каждом штате. Это Полибий рассматривает как начало упадка лиги. И партия умеренных, к которой принадлежали он и его отец Ликортас и которая хотела отстоять достоинство и законные права своей страны, не провоцируя при этом римлян, в конце концов были включены в число сторонников радикального декрета, который заставил их в количестве тысячи человек быть депортированными в Италию. Мы уже видели, прослеживая жизнь Полибия, как жалкие остатки этих изгнанников вернулись в 151 году до н.э., озлобленные против Рима, ничего не узнав и ничего не забыв. И как возобновлялись старые распри, пока в них не вмешался вооруженный Рим; и как победа Муммия при Коринфе (146 г. до н.э.) и последующее урегулирование споров между уполномоченными окончательно распалили лигу на отдельные кантоны, номинально автономные, но на самом деле полностью подчиненные Риму.
Конституция лиги представляет много интересного для изучающих политику, и была подробно обсуждена более чем одним английским ученым. Я ограничусь здесь указанием на некоторые основные черты в том виде, в каком они упоминаются Полибием.
Лига была федерацией свободных городов, все из которых сохраняли полную местную автономию в той или иной форме демократии, которая для определенных целей подчинялась федеральным законам и федеральным магистратам, избираемым федеральным собранием, в котором все граждане городов лиги могли, если хотели, присутствовать. Все города лиги также использовали одни и те же стандарты чеканки монет, мер и весов (2, 37). Ассамблея лиги (σύνοδος) собиралась для выборов главного магистрата в мае каждого года, сначала всегда в Эгиуме, но позже по очереди в других городах лиги (29, 23); и второй раз осенью. И помимо этих ежегодных собраний, Стратег, действуя со своим советом магистратов, мог созвать собрание в любое время на три дня (например, в Сикионе, 23, 17); и в одном случае мы находим, что ассамблея делегировала свои полномочия вооруженному отряду войск лиги, которые временно должны были действовать как ассамблея (4, 7). Бок о бок с этой генеральной ассамблеей существовал совет (βουλή), функции и полномочия которого мы не можем четко определить. По-видимому, он действовал как представитель генеральной ассамблеи во внешних делах (4, 26; 22, 12); и, будучи рабочим комитетом всего собрания, иногда случалось, что, когда собрание созывалось по какому-то вопросу, который не вызывал общественного интереса, оно практически и было собранием (29, 24). Предполагалось, что их численность составляет сто двадцать человек, исходя из того факта, что Эвмен предложил им в подарок сто двадцать талантов, проценты от которых должны были покрыть их расходы. Но это, в конце концов, не является определенным выводом (22, 10).
Должностными лицами лиги были: Во-первых, президент или стратег, который хранил печать лиги (4, 7), отдавал приказы о наборе федеральных войск и командовал ими на местах. Он также созвал собрания и вынес на их рассмотрение вопрос, который был представлен в форме предложения, подлежащего принятию или отклонению, без поправок. Он не был председателем собрания, но, подобно английскому министру или римскому консулу, вносил предложения. Ему помогал своего рода кабинет из десяти магистратов из нескольких городов, которых называли демиургами (δημιουργοὶ 23, 5). Это был их техническим названием: но Полибий тоже говорит о их под более общим наименованием οἱ ἄρχοντες (5, 1), οἱ συνάρχοντες (23, 16), αἱ ἀρχαὶ (22, 13), αἱ συναρχίαι (27, 2). Относилось ли число десять к десяти старым городам лиги или нет, оно не увеличивалось с увеличением количества городов; и, хотя нам не сообщается, как они были избраны, кажется разумным предположить, что они были выбраны свободно, без привязки к городам, из которых они прибыли, как и сам Стратег. Был также вице-президент, или гипостратег, чья должность была, я думаю, полностью военной. Он не правил в отсутствие Стратега и не сменил его в случае смерти, поскольку это было зарезервировано для Стратега предыдущего года; но он принял определенное командование в войне после Стратега (5, 94; 4, 59). Помимо этого, мы слышим о гиппархе, командующем кавалерией лиги. (5, 95; 7, 22), должность, которая, похоже, рассматривалась как ступенька к должности Стратега. Это оказалось плохим соглашением, поскольку его обладатель испытывал искушение добиться популярности, подмигивая нарушителям служебных обязанностей среди кавалеристов, которые были избирателями. Был также наварх, командовавший регулярной эскадрой федеральных кораблей (5, 94), который, по-видимому, не был столь важной персоной. Также упоминаются определенные судьи (δίκασται) для исполнения федерального закона. Однако мы слышим о том, что они выполняли обязанности, тесно граничащие с политикой; ибо они решали, следует ли разрешить некоторым почетным надписям, статуям или другим знакам уважения к царю Эвмену остаться в ахейских городах (28, 7).
Стратег по приказу собрания собрал федеральную армию (4, 7). Количество набранных людей различалось в зависимости от обстоятельств. Довольно полный набор, по-видимому, составлял пять тысяч пехотинцев и пятьсот кавалеристов (4, 15). Но лига также в значительной степени использовала наемников. И мы слышим об одной армии, которая должна была состоять из восьми тысяч наемных пехотинцев и пятисот наемных кавалеристов; и в этом случае ахейский набор должен был составлять всего три тысячи пехотинцев и триста кавалеристов (5, 91).
Оплата труда наемников и другие расходы лиги обеспечивались за счет εἰσφορά или взносов всех государств (5, 31, 91). Города, оказавшие помощь, по-видимому, смогли вернуть свои выплаты в качестве компенсации за ущерб, который федеральные силы не смогли предотвратить (4, 60).
Регулярная федеральная эскадра кораблей для охраны морского побережья, по-видимому, состояла из десяти трирем (2, 9; δεκαναία μακρῶν πλοίων 22, 10).
Такова была организация федерального правительства. По форме оно было чисто демократическим, все члены в возрасте тридцати лет имели право занимать должности, а также право голоса в ассамблеях. Но массовое собрание, участники которого широко разбросаны, неизбежно становится олигархическим. Только состоятельные и энергичные смогут или захотят проделать долгий путь, чтобы присутствовать. И поскольку голоса в собрании отдавались городами, должно быть, часто случалось, что голоса многих городов принимало очень небольшое число их граждан, которые там находились. Без сомнения, во времена большого волнения посещаемость была бы большой, а голосование - всенародным. Но общей политикой лиги, должно быть, руководило небольшое количество энергичных людей, которые сделали политику своей профессией и могли себе это позволить
РИМСКИЙ ЛАГЕРЬ ДЛЯ ДВУХ ЛЕГИОНОВ ПЛОЩАДЬЮ 4 068 289 КВАДРАТНЫХ ФУТОВ
П*.
Praetorium.
Т Т’.
Палатки Военного трибуна двух легионов.
E E’.
Всадники из двух легионов.
П. П.".
Principes”“
Х-Х-Х’.
Гастати”“
Т Т’.
Triarii”“
ES ES’.
Всадники общества из двух легионов.
PS PS’.
Pedites”““
PE PE’.
Всадники преторианской когорты из двух легионов.
ПП-ПП-ПП’.
Pedites”“““
ЕР-ЕР-ЕР’.
Экстраординарные командиры двух легионов.
ЕЙ-ЕЙ-ЕЙ’.
Всадники ““
Q.
Quaestorium.
F.
Форум или рыночная площадь.
V V’.
Иностранцы или добровольцы.
КНИГА I
1. Если бы прежние Летописцы пренебрегали восхвалением Истории, возможно, на мне лежала бы обязанность настаивать на выборе и специальном изучении записей такого рода, как наиболее удобного средства, которое может быть у людей для исправления своих знаний о прошлом. Но мои предшественники не были скупы в этом отношении. Все они начинались и заканчивались, так сказать, развитием этой темы: снова и снова утверждалось, что изучение истории в самом прямом смысле является образованием и подготовкой к политической жизни; и что самый поучительный или, скорее, единственный метод научиться с достоинством переносить превратности судьбы - это вспоминать о катастрофах других. Поэтому очевидно, что никто не должен считать своим долгом повторять то, что было сказано многими, и сказано хорошо. И меньше всего я сам: ибо удивительного характера событий, о которых я взялся рассказать, самого по себе достаточно, чтобы привлечь внимание каждого, старого или молодого, к изучению моей работы. Может ли кто-нибудь быть настолько безразличным или праздным, чтобы не захотеть узнать, какими средствами и при каком государственном устройстве почти весь населенный мир был завоеван и поставлен под власть единственного города Рима, и это тоже за период, не превышающий пятидесяти трех лет? Или кто, опять же, может быть настолько полностью поглощен другими предметами созерцания или изучения, что считает любой из них более важным для точного понимания события, для которого в прошлом не было прецедентов.
2. Мы лучше всего покажем, насколько удивителен и обширен наш предмет, сравнив самые знаменитые империи, которые предшествовали ему и которые были излюбленными темами историков, и сравнив их с высшим величием Рима. Есть только три, которые заслуживают даже такого сравнения и измерения: и это они. Персы в течение определенного периода времени владели великой империей и владычеством. Но каждый раз, когда они выходили за пределы Азии, они обнаруживали, что не только их империя, но и их собственное существование также в опасности. Лакедемоняне, после борьбы за господство в Греции на протяжении многих поколений, когда они все-таки получили его, удерживали его без споров всего двенадцать лет. Македонцы получили господство в Европе от земель, граничащих от Адриатики до Дуная, — которые, в конце концов, составляют лишь малую часть этого континента, — и, уничтожив Персидскую империю, они впоследствии добавили к этому господство в Азии. И все же, хотя им принадлежала заслуга в том, что они стали хозяевами большего числа стран и состояний, чем какой-либо другой народ когда-либо, они все же оставили большую половину обитаемого мира в руках других. Им даже в голову не приходило покушаться на Сицилию, Сардинию или Ливию, а что касается Европы, то, по правде говоря, они никогда даже не знали о самых воинственных племенах Запада. Римское завоевание, с другой стороны, не было частичным. Почти весь населенный мир был приведен ими к повиновению: и они оставили после себя империю, которой не было равных в прошлом или с которой нельзя соперничать в будущем. Студенты получат из моего повествования более четкое представление обо всей истории и о многочисленных и важных преимуществах, которые дает такое точное описание событий.
3. Моя история начинается со 140-й олимпиады. События, с которых она начинается, таковы. В Греции то, что называется Социальной войной: первая была развязана Филиппом, сыном Деметрия и отцом Персея, в союзе с ахейцами против этолийцев. В Азии началась война за обладание Целе-Сирией, которую Антиох и Птолемей Филопатор вели друг против друга. В Италии, Ливии и их окрестностях разгорается конфликт между Римом и Карфагеном, обычно называемый Ганнибалианской войной. Таким образом, моя работа начинается там, где заканчивается работа Арата Сикионского. Итак, до этого времени мировая история представляла собой, так сказать, серию разрозненных транзакций, столь же сильно разделенных по своему происхождению и результатам, как и по месту их проведения. Но с этого времени История становится взаимосвязанным целым: дела Италии и Ливии связаны с делами Азии и Греции, и все стремятся к единству. Вот почему я остановил свой выбор на этой эпохе как на отправной точке своей работы. Ибо именно их победа над карфагенянами в этой войне и их убежденность в том, что таким образом был сделан самый трудный и самый важный шаг к созданию всемирной империи, впервые побудили римлян протянуть руку помощи остальным и перейти с армией в Грецию и Азию.
Теперь, если бы государства, соперничавшие за всемирную империю, были нам хорошо известны, возможно, не было бы необходимости обращаться к их предыдущей истории, чтобы показать цель и силы, с которыми они подходили к предприятию такого характера и масштаба. Но дело в том, что большинство греков ничего не знают о предыдущей конституции, власти или достижениях ни Рима, ни Карфагена. Поэтому я пришел к выводу, что необходимо добавить эту и следующую книги к моей Истории. Я беспокоился о том, чтобы никто, честно приступив к моему фактическому повествованию, не почувствовал растерянности и не задался вопросом, какие замыслы вынашивали римляне, или какие силы и средства были в их распоряжении, что они пошли на эти предприятия, которые фактически привели к тому, что они стали хозяевами суши и моря повсюду в нашей части света. Напротив, я хотел бы, чтобы эти мои книги и вступительный набросок, который они содержали, могли прояснить, что ресурсы, с которых они начинали, оправдывали их первоначальную идею и в достаточной степени объясняли их конечный успех в захвате всемирной империи и господства.
4. Существует аналогия между планом моей Истории и чудесным духом эпохи, с которой мне приходится иметь дело. Точно так же, как Судьба заставила почти все мировые дела склониться в одном направлении и сосредоточить их в одной и той же точке, так и моя задача как историка состоит в том, чтобы представить моим читателям краткое представление о роли, сыгранной Фортуной во всеобщей катастрофе. Именно эта особенность изначально привлекла мое внимание и побудила меня взяться за эту работу. И в сочетании с этим был тот факт, что ни один писатель нашего времени не взялся за всеобщую историю. Если бы кто-нибудь так поступил, мои амбиции в этом направлении значительно поубавились бы. Но на самом деле я замечаю, что гораздо большее число историков занимаются отдельными войнами и сопутствующими им инцидентами: в то время как что касается общей и всеобъемлющей схемы событий, их даты, происхождения и катастрофы, то, насколько мне известно, никто не брался за ее изучение. Поэтому я считал своим несомненным долгом ни пройти мимо себя, ни позволить кому-либо другому пройти мимо, не изучив досконально, характерный образец махинаций Фортуны, одновременно блестящий и в высшей степени поучительный. Ибо, как ни плодотворна Фортуна в переменах и как ни постоянно она создает драмы в жизни людей, все же никогда, несомненно, до этого она не творила такого чуда и не разыгрывала такой драмы, свидетелями которой мы были. И об этом мы не можем получить исчерпывающего представления от авторов простых эпизодов. Ожидать этого было бы так же абсурдно, как для человека воображать, что он изучил форму всего мира, все его устройство и упорядоченность, потому что он посетил один за другим самые знаменитые города в нем; или, возможно, просто рассматривал их на отдельных картинках. Это было бы действительно абсурдно: и мне всегда казалось, что люди, убежденные, что они получают компетентное представление о вселенной из эпизодической истории, очень похожи на людей, которые должны увидеть части какого-то тела, которое когда-то было живым и красивым, разбросанным и удаленным; и должны воображать, что это так же хорошо, как на самом деле наблюдать активность и красоту самого живого существа. Но если бы кто-нибудь мог тут же воссоздать животное еще раз, во всем совершенстве его красоты и очарования его жизнестойкости, и мог показать его тем же людям, они, без сомнения, признали бы, что были далеки от понимания истины и были немногим лучше мечтателей. Ибо действительно, некоторая идея целого может быть получена из части, но точное знание и ясное понимание - нет. Поэтому мы должны заключить, что эпизодическая история вносит чрезвычайно незначительный вклад в привычное знание и надежное понимание всеобщей истории. В то время как только путем сочетания и сравнения отдельных частей целого, — наблюдая их сходство и различие, — человек может достичь своей цели: может получить представление одновременно ясное и полное; и таким образом обеспечить как пользу, так и наслаждение Историей.
5. Я возьму за отправную точку этой книги первый случай, когда римляне пересекли море из Италии. Именно на этом заканчивается история Тимея; и она приходится на 129-ю Олимпиаду. Соответственно, мне придется описать, каково было состояние их дел в Италии, как долго длилось это поселение и на какие ресурсы они рассчитывали, когда решили вторгнуться на Сицилию. Ибо это было первое место за пределами Италии, куда они ступили. Точную причину их такого пересечения я должен изложить без комментариев; ибо, если я позволю одной причине привести меня обратно к другой, моя отправная точка всегда будет ускользать от моего понимания, и я никогда не приду к тому взгляду на предмет, который я хочу представить. Что касается дат, то я должен остановиться на какой-то эпохе, согласованной и признанной всеми; а что касается событий, то на такой, которая допускает совершенно отдельное рассмотрение; даже если я, возможно, буду вынужден вернуться на некоторое время назад и сделать краткий обзор промежуточных событий. Ибо если факты, с которых человек начинает, неизвестны или даже могут быть оспорены, то все, что последует за ними, не вызовет одобрения и веры. Но если по этому поводу однажды сформировано мнение и получено общее согласие, то все последующее повествование становится понятным.
6. Это было на девятнадцатом году после морского сражения при Эгоспотамах и на шестнадцатом перед битвой при Левктрах; в год, когда лакедемоняне заключили так называемый Антальцидский мир с персидским царем; в год, когда старший Дионисий осаждал Регий после победы над италийскими греками на реке Эллепор; и в который галлы взяли штурмом сам Рим и оккупировали его весь, за исключением Капитолия. С этими галлами римляне заключили договор и поселение, которые те были довольны принять; и, став, таким образом, сверх всяких ожиданий, снова хозяевами своей собственной страны, они положили начало своей экспансии; и в последующий период участвовали в различных войнах со своими соседями. Сначала благодаря доблести и удаче, сопутствовавшей им на поле боя, они овладели всеми латинами; затем они вступили в войну с этрусками; затем с кельтами; а затем с самнитами, которые жили на восточной и северной границах Лация. Некоторое время спустя тарентинцы оскорбили послов Рима и, опасаясь последствий, пригласили Пирра и заручились его помощью. Это произошло за год до вторжения галлов в Грецию, некоторые из которых погибли близ Дельф, в то время как другие переправились в Азию. Именно тогда римляне, приведшие к повиновению этрусков и самнитов и победившие италийских кельтов во многих битвах, впервые попытались подчинить себе остальную Италию. Народы, за владения которых они собирались сражаться, они делали вид, что рассматривают не как иностранцев, а как уже по большей части принадлежащие им самим. Опыт, приобретенный ими в ходе сражений с самнитами и кельтами, послужил настоящей тренировкой в военном искусстве. Соответственно, они вступили в войну с духом, изгнали Пирра из Италии, а затем обязались сражаться вместе с теми, кто принимал в нем участие, и подчинить их себе. Они повсюду преуспевали на диво и привели к повиновению все племена, населявшие Италию, за исключением кельтов; после чего они предприняли осаду некоторых из своих собственных граждан, которые в то время занимали Регион.
7. Ибо несчастья постигли Мессену и Регий, города, построенные по обе стороны пролива, своеобразные по своей природе и схожие по своим обстоятельствам.
Незадолго до описываемого нами периода некоторые кампанские наемники Агафокла, некоторое время жадно взиравшие на Мессену из-за ее красоты и богатства, как только представилась возможность, совершили вероломное покушение на этот город. Они вошли в город под видом дружбы и, однажды завладев им, изгнали некоторых горожан, а других предали мечу. Сделав это, они беспорядочно захватывали жен и детей обездоленных граждан, каждый оставлял себе то, что досталось ему по воле судьбы в самый момент совершения беззаконного деяния. Все остальное имущество и земля, которыми они завладели в результате последующего раздела, были сохранены.
Скорость, с которой они стали хозяевами обширной территории и города, нашла готовых подражателей их поведению. Жители Регия, когда Пирр направлялся в Италию, испытывали двойную тревогу. Они были встревожены мыслью о его приближении и в то же время боялись карфагенян как хозяев моря. Соответственно, они попросили и получили от Рима войска для охраны и поддержки. Гарнизон численностью в четыре тысячи человек под командованием кампанца по имени Деций Юбеллий вошел в город и на некоторое время сохранил его, а также свою собственную веру. Но в конце концов, задумав подражать мамертинцам и в то же время заручившись их сотрудничеством, они нарушили доверие жителей Региона, очарованных красивым расположением города и личным богатством граждан, и захватили город после того, как, в подражание мамертинцам, сначала изгнали часть населения и предали мечу других. Теперь, хотя римляне были сильно раздосадованы этой сделкой, они не могли предпринять никаких активных шагов, потому что были глубоко вовлечены в войны, о которых я упоминал выше. Но, освободившись от них, они окружили войска. Вскоре они захватили это место и убили большее число при штурме, — ибо люди отчаянно сопротивлялись, зная, что за этим последует, — но взяли живыми более трехсот человек. Они были отправлены в Рим, и там консулы привели их на форум, где их избили плетьми и обезглавили согласно обычаю, ибо они хотели, насколько могли, подтвердить свою добрую волю в глазах союзников. Территорию и город они сразу же передали жителям Региона.
8. Но мамертинцы (ибо это было название, которое кампанцы дали себе после того, как стали хозяевами Мессены), пока они пользовались союзом с римскими захватчиками Регия, не только беспрепятственно осуществляли абсолютный контроль над своим собственным городом и округом, но и на соседней территории также доставляли немало хлопот карфагенянам и сиракузянам и взимали дань со многих частей Сицилии. Но когда они были лишены этой поддержки, так как захватчики Регия были теперь окружены и осаждены, сиракузяне сами быстро загнали их обратно в город при обстоятельствах, которые я сейчас подробно опишу.
Незадолго до этого вооруженные силы сиракузян поссорились с горожанами и, находясь вблизи Мергане, избрали командиров из своего состава. Это были Артемидор и Гиерон, последний из которых впоследствии стал царем Сиракуз. В то время он был довольно молодым человеком, но обладал определенной природной склонностью к королевской власти и политическому ведению дел. Приняв командование и пробравшись с помощью некоторых своих связей в город, он прибрал к рукам своих политических противников; но управлял страной с такой мягкостью и в таком возвышенном духе, что сиракузяне, хотя обычно и не соглашались с избранием офицеров солдатами, на этот раз единодушно одобрили Гиерона в качестве своего полководца. Его первый шаг дал понять близким наблюдателям, что его надежды возросли выше положения простого генерала.
9. Он заметил, что среди сиракузян отправка войск и командующих ими должностных лиц всегда была сигналом к тому или иному революционному движению. Он знал также, что из всех граждан Лептинес пользовался самым высоким положением и авторитетом, и что особенно среди простых людей он был самым влиятельным человеком из существующих. Соответственно, он заключил с ним брачный союз, чтобы у него мог быть представитель его интересов, оставленный дома в то время, когда он сам будет вынужден отправиться с войсками в поход за границу. Женившись на дочери этого человека, он сделал следующий шаг в отношении старых наемников. Он заметил, что они были недовольны и взбунтовались, и, соответственно, возглавил экспедицию с очевидной целью напасть на иностранцев, оккупировавших Мессену. Он разбил лагерь против врага близ Центурипы и выстроил свою линию обороны на реке Кьямозор. Но кавалерию и пехоту, состоявшую из граждан, он держал вместе под своим личным командованием на некотором расстоянии под предлогом намерения атаковать врага с другой стороны: наемников он выдвинул вперед и позволил чужеземцам полностью изрубить их на куски; в то время как он воспользовался моментом их разгрома, чтобы обеспечить безопасное отступление для себя и граждан в Сиракузы. Этот политический ход был умелым и успешным. Он избавился от мятежных и подстрекательских элементов в армии и, завербовав за свой счет достаточное количество наемников, с тех пор занимался делами правительства в условиях безопасности. Но видя, что успех воодушевил мамертинцев на большую уверенность и безрассудство в своих походах, он полностью вооружил и энергично обучил новобранцев-граждан, вывел их и вступил в бой с врагом на Милайской равнине близ реки Лонганус. Он нанес им жестокое поражение, взял в плен их вождей, положил полный конец их дерзким действиям, а по возвращении в Сиракузы сам был встречен всеми союзниками титулом царя.
10. Таким образом, мамертинцы сначала были лишены поддержки Регия, а затем по причинам, которые я только что изложил, потерпели полное поражение сами по себе. Вслед за этим некоторые из них обратились под защиту карфагенян и были готовы отдать себя и свою цитадель в их руки; в то время как другие приступили к отправке посольства в Рим, чтобы предложить сдачу своего города и просить помощи на основании объединявших их расовых уз. Римляне долго сомневались. Непоследовательность отправки такой помощи казалась очевидной. Некоторое время назад они предали смерти нескольких своих собственных граждан, подвергнув их суровым наказаниям по закону, за то, что они нарушили верность народу Регия; и теперь, так скоро после этого, помощь мамертинцам, которые сделали точно то же самое как с Мессеной, так и с Региумом, была нарушением справедливости, которое очень трудно оправдать. Но, полностью осознавая эти моменты, они все же видели, что усиление Карфагена не ограничивалось Ливией, но охватило также многие районы Иберии; и что Карфаген, кроме того, был владыкой всех островов в Сардинском и Тирренском морях: поэтому они начинали чрезвычайно беспокоиться, как бы, если карфагеняне станут хозяевами и Сицилии, они не сочли их очень опасными и грозными соседями, окружающими их со всех сторон и занимающими положение, господствующее над всеми побережьями Италии. Теперь было ясно, что, если мамертинцы не получат помощи, о которой они просили, карфагеняне очень скоро захватят Сицилию. Ибо, если бы они воспользовались добровольным предложением Мессены и стали ее хозяевами, они были уверены, что вскоре сокрушили бы и Сиракузы, поскольку они уже были владыками почти всей остальной Сицилии. Римляне видели все это и чувствовали, что абсолютно необходимо не упустить Мессену из виду или позволить карфагенянам укрепить нечто вроде моста, по которому они могли бы перебраться в Италию.
11. Несмотря на длительные обсуждения, конфликт мотивов оказался, в конце концов, слишком сильным, чтобы позволить сенату прийти к какому-либо решению; ибо непоследовательность оказания помощи мессенянам, как им казалось, была равномерно уравновешена преимуществами, которые можно было получить при этом. Народ, однако, сильно пострадал от предыдущих войн и нуждался в каких-то средствах восполнения потерь, которые он понес в каждом департаменте. Помимо этих национальных преимуществ, которые принесет война, военные командиры предположили, что по отдельности они получат от нее явные и важные выгоды. Соответственно, они проголосовали за предоставление помощи. После того как народ принял этот указ, они избрали командующим одного из консулов, Аппия Клавдия, и отправили его с поручением переправиться в Мессену и освободить мамертинцев. Этим последним удалось с помощью угроз и ложных заявлений вытеснить карфагенского военачальника, который уже овладел цитаделью, пригласил Аппия войти и предложил передать город в его руки. Карфагеняне распяли своего командира за то, что они считали его трусостью и безрассудством, приведшими к потере цитадели; разместили свой флот близ Пелора; свои сухопутные войска в месте, называемом Синес; и энергично осадили Мессену. Теперь, на этом этапе, Гиерон, считая, что это благоприятная возможность для полного изгнания с Сицилии иностранцев, оккупировавших Мессену, заключил договор с карфагенянами. Сделав это, он отправился из Сиракуз в поход против этого города. Он разбил свой лагерь на противоположной стороне от карфагенян, недалеко от так называемой Халкидийской горы, в результате чего гарнизон был отрезан как от этого выхода, так и от другого. Римский консул Аппий, со своей стороны, ночью храбро пересек пролив и прибыл в Мессену. Но он обнаружил, что враг полностью окружил город и энергично продолжает атаку; и, поразмыслив, он пришел к выводу, что осада не принесет ему ни чести, ни безопасности, пока враг господствует как на суше, так и на море. Соответственно, сначала он попытался полностью вывести мамертинцев из борьбы, направив посольства к обеим атакующим силам. Ни один из них не получил его предложений, и в конце концов, по чистой необходимости, он решил рискнуть вступить в бой и начать с сиракузян. Поэтому он вывел свои войска и построил их для битвы: сиракузянин не замедлил принять вызов, но одновременно спустился, чтобы дать ему бой. После продолжительной борьбы Аппий одержал верх над врагом и преследовал противоборствующие силы вплоть до их окопов. Результатом этого было то, что Аппий, раздев убитых, снова удалился в Мессену, в то время как Иеро, предчувствуя окончательный результат, дождался только наступления ночи, чтобы поспешно отступить в Сиракузы.
12. На следующее утро, когда Аппий убедился в их бегстве, его уверенность окрепла, и он решил без промедления напасть на карфагенян. Соответственно, он отдал приказ солдатам начать приготовления пораньше, а на рассвете начал свою вылазку. Преуспев в сражении с врагом, он убил большое количество из них, а остальных вынудил поспешно бежать в соседние города. Этих успехов было достаточно, чтобы снять осаду Мессены: и с тех пор он безнаказанно рыскал по территории Сиракуз и их союзников и опустошил ее, не найдя никого, кто оспаривал бы у него владение открытой местностью; и, наконец, он сел перед самими Сиракузами и осадил их.
Таковы были характер и мотивы первого военного похода римлян за пределы Италии; и это был период, в который он имел место. Я счел эту экспедицию наиболее подходящей отправной точкой для всего моего повествования и соответственно взял ее за основу; хотя я сделал краткий обзор некоторых предшествующих событий, чтобы при изложении их причин ни один пункт не остался неясным. Я счел необходимым, если мы хотим получить адекватное и всеобъемлющее представление об их нынешнем высшем положении, четко проследить, как и когда римляне после катастрофы, которую они потерпели, потеряв свой собственный город, начали свою восходящую карьеру; и как и когда, еще раз овладев Италией, им пришла в голову идея попытаться завоевать что-то за ее пределами. Это должно быть учтено в будущих частях моей работы, поскольку при рассмотрении наиболее важных состояний я беру предварительный обзор их предыдущей истории. При этом моей целью будет обеспечить такую выгодную позицию, которая позволит нам с ясностью увидеть, из какого источника, в какой период и при каких обстоятельствах они по отдельности возникли и достигли своего нынешнего положения. Это именно то, что я только что сделал в отношении римлян.
13. Пора покончить с этими объяснениями и перейти к моей теме после краткого изложения событий, которым посвящены мои вводные книги. Первыми по порядку времени являются те, которые выпали на долю римлян и карфагенян в их войне за обладание Сицилией. Далее следует ливийская война, или война наемников; сразу за ней следуют достижения карфагенян в Испании, сначала при Гамилькаре, а затем при Гасдрубале. В ходе этих событий, опять же, произошел первый поход римлян в Иллирию и греческую часть Европы; и, кроме того, их борьба с кельтами в Италии. В то же время в Греции полным ходом шла война, названная в честь Клеомена. Этой войной я планирую завершить свой вступительный очерк и свою вторую книгу.
Вдаваться в мельчайшие подробности этих событий нет необходимости, и это не принесло бы никакой пользы моим читателям. В мои планы не входит писать о них историю: моя единственная цель - кратко изложить их в качестве введения к имеющемуся у меня повествованию. Поэтому я слегка коснусь ведущих событий этого периода во всеобъемлющем очерке и постараюсь, чтобы его конец соответствовал началу моей основной истории. Таким образом, повествование приобретет непрерывность; и будет показано, что у меня были веские основания затронуть вопросы, уже затронутые другими: в то время как при таком расположении склонные к изучению найдут подход к истории, которая должна быть рассказана, понятным и легким для них. Я, однако, попытаюсь с несколько большей тщательностью описать первую войну, которая разгорелась между римлянами и карфагенянами за обладание Сицилией. Ибо было бы нелегко упомянуть какую-либо войну, которая длилась дольше, чем эта; ни одну, в которой приготовления были бы более масштабными, или прилагаемые усилия более продолжительными, или фактические столкновения более многочисленными, или поражения, понесенные с обеих сторон, более показательными. Более того, сами два государства находились как раз в тот период своей истории, когда их институты еще сохраняли свою первоначальную целостность, их благосостояние все еще находилось на умеренном уровне, а их силы были равны. Так что тем, кто хочет получить справедливое представление о национальных особенностях и ресурсах двух стран, лучше основывать свое сравнение на этой войне, а не на тех, что были после.
14. Но не только эти соображения побудили меня взяться за историю этой войны. Не меньшее влияние на меня оказал тот факт, что Филин и Фабий, которые имеют репутацию писателей, обладающих наиболее полными знаниями об этом, дали нам неадекватное представление об истине. Теперь, судя по их жизни и принципам, я не думаю, что эти авторы намеренно утверждали ложь; но я думаю, что они находятся в том же душевном состоянии, что и влюбленные мужчины. Пристрастность и полное предубеждение заставили Филина думать, что все действия карфагенян характеризовались мудростью, честью и мужеством, а римлян - наоборот. Фабиус думал прямо противоположное. В других жизненных отношениях человек не решился бы исключить подобную теплоту чувств, ибо хороший человек должен быть верен своим друзьям и патриотичен по отношению к своей стране; должен быть заодно со своими друзьями в их ненависти и симпатиях. Но как только человек принимает моральную позицию историка, он должен забыть обо всех соображениях такого рода. Будет много случаев, когда он будет обязан хорошо отзываться о своих врагах и даже восхвалять их в самых высоких выражениях, если того потребуют факты; и, с другой стороны, много случаев, когда его долгом будет критиковать и осуждать свою собственную сторону, какой бы дорогой она ему ни была, если их ошибки в поведении предполагают такой курс. Ибо как живое существо становится совершенно бесполезным, если его лишить глаз, так и если вы возьмете правду из Истории, то то, что останется, будет всего лишь досужей бесполезной сказкой. Поэтому человек не должен бояться ни обвинять своих друзей, ни хвалить своих врагов; не нужно также бояться придираться к одним и тем же людям и хвалить их в разное время. Ибо невозможно, чтобы люди, занимающиеся общественными делами, всегда были правы, и маловероятно, чтобы они всегда ошибались. Поэтому, держась совершенно в стороне от действующих лиц, мы, как историки, должны делать заявления и выносить суждения в соответствии с самими действиями.
15. Авторы, которых я назвал, иллюстрируют истинность этих замечаний. Филин, например, начиная повествование со своей второй книги, говорит, что “карфагеняне и сиракузяне вступили в войну и расположились перед Мессеной; что римляне, прибывшие морем, вошли в город и немедленно выступили из него, чтобы напасть на сиракузян; но после серьезных потерь в сражении они отступили в Мессену; и что во второй раз, выйдя напасть на карфагенян, они не только сильно пострадали, но и потеряли значительное количество своих людей в плену у врага”. Но, делая это заявление, он представляет Гиерона настолько лишенным здравого смысла, что после этого сражения он не только быстро сжег свой частокол и палатки и бежал под покровом ночи в Сиракузы, но и оставил все форты, которые были установлены, чтобы наводить страх на мессенскую территорию. Точно так же он утверждает, что “карфагеняне сразу же после битвы покинули свои укрепления и рассеялись по разным городам, не осмеливаясь больше даже оспаривать владение открытой местностью; и что, соответственно, их лидеры, видя, что их войска были совершенно деморализованы, решили не рисковать битвой: римляне последовали за ними и не только опустошили территорию карфагенян и сиракузян, но фактически расположились перед самими Сиракузами и начали их осаду”. Эти утверждения кажутся мне полными вопиющей непоследовательности, и называть их таковыми нельзя. ни для какого опровержения вообще. Тех самых людей, которых он описывает для начала как осаждавших Мессену и одерживавших победу в сражениях, он впоследствии изображает бегущими, покидающими открытую местность и совершенно деморализованными: в то время как тех, кого он начинает с того, что говорит, что они были разбиты и осаждены, он заканчивает описанием как участвовавших в преследовании, как быстро захвативших открытые места и, наконец, как осаждавших Сиракузы. Ничто не может согласовать эти утверждения. Это невозможно. Либо его первоначальное заявление, либо его рассказ о последующих событиях должны быть ложными. На самом деле последняя часть его истории является правдивой. Сиракузяне и карфагеняне действительно покинули открытую местность, и римляне did сразу же после этого начали осаду Сиракуз и Эчетлы, которая находится в районе между Сиракузским и карфагенским заливами. В остальном необходимо признать, что первая часть его рассказа ложна; и что, хотя римляне одержали победу в сражениях при Мессене, они были представлены этим историком как потерпевшие поражение. На протяжении всей этой работы мы обнаружим, что Филин действовал в том же духе; и почти то же самое можно сказать о Фабии, как я покажу, когда возникнут некоторые вопросы.
Теперь я сказал все, что было уместно по поводу этого отступления. Возвращаясь к рассматриваемому вопросу, я постараюсь посредством непрерывного повествования умеренных масштабов привести моих читателей к истинному знанию этой войны.
16. Когда в Рим пришли вести об успехах Аппия и его легионов, народ избрал консулами Мания Отацилия и Мания Валерия и отправил всю их армию на Сицилию под командованием обоих консулов. Теперь у римлян всего, в отличие от союзников, четыре легиона римских граждан, которые они набирают каждый год, каждый из которых состоит из четырех тысяч пехотинцев и трехсот кавалеристов; и по их прибытии большинство городов восстали как из Сиракуз, так и из Карфагена и присоединились к римлянам. И когда он увидел ужас и смятение сицилийцев и сравнил с ними численность и сокрушительную силу римских легионов, Иеро начал, исходя из рассмотрения всех этих пунктов, приходить к выводу, что перспективы римлян были более радужными, чем у карфагенян. Поэтому, склоняясь из этих соображений на сторону первого, он начал посылать послания консулам, предлагая мир и дружбу с ними. Римляне приняли его предложение, их главным мотивом было соображение о провизии: поскольку карфагеняне господствовали на море, они боялись быть отрезанными в каждом пункте от своих припасов, предупрежденные тем фактом, что легионы, которые ранее переправились, были на исходе в этом отношении. Поэтому они с радостью приняли предложения Иеро о дружбе, полагая, что в этом конкретном случае он окажет им неоценимую услугу. Царь обязался вернуть своих пленников без выкупа и, кроме того, выплатить контрибуцию в размере ста талантов серебра. Поскольку договор был заключен на таких условиях, римляне с тех пор относились к сиракузянам как к друзьям и союзникам, в то время как царь Гиерон, оказавшись таким образом под защитой римлян, никогда не переставал удовлетворять их нужды в трудные времена; и до конца своей жизни надежно правил в Сиракузах, посвящая свою энергию завоеванию благодарности и хорошего мнения греков. И на самом деле ни один монарх никогда не приобретал большей репутации и не пользовался в течение более длительного периода плодами своей благоразумной политики как в частных, так и в государственных делах.