Проперций
Полное собрание сочинений Проперция

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  
  Содержание
  Переводы
  ЭЛЕГИИ: ПЕРЕВОД В ПРОЗЕ
  ЭЛЕГИИ: СТИХОТВОРНЫЙ ПЕРЕВОД
  Латинский текст
  СОДЕРЖАНИЕ ЛАТИНСКОГО ТЕКСТА
  Двойной текст
  ДВОЙНОЙ ТЕКСТ НА ЛАТИНИЦЕ И АНГЛИЙСКОМ
  Биография
  ВВЕДЕНИЕ В ПРОПЕРЦИУС
  Каталог Delphi Classics
   
          
  Полное собрание сочинений
  
  PROPERTIUS
  
  (ок. 50-15 гг. до н. э.)
  
  
  Содержание
  Переводы
  
  ЭЛЕГИИ: ПЕРЕВОД В ПРОЗЕ
  ЭЛЕГИИ: СТИХОТВОРНЫЙ ПЕРЕВОД
  Латинский текст
  
  СОДЕРЖАНИЕ ЛАТИНСКОГО ТЕКСТА
  Двойной текст
  
  ДВОЙНОЙ ТЕКСТ НА ЛАТИНИЦЕ И АНГЛИЙСКОМ
  Биография
  
  ВВЕДЕНИЕ В ПРОПЕРЦИУС
  Каталог Delphi Classics
  
  
  
  (C) Delphi Classics 2015
  Версия 1
  
  
       
  Авторские права
  
  Полное собрание сочинений Проперция
  
  Впервые опубликовано в Соединенном Королевстве в 2015 году издательством Delphi Classics.
  
  (C) Delphi Classics, 2015.
  
  Все права защищены.  Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любой форме, отличной от той, в которой она опубликована.
  
  Классика Delphi
  
  является отпечатком
  
  Издательство Delphi Publishing Ltd
  
  Гастингс, Восточный Сассекс
  
  Великобритания
  
  Контакт: sales@delphiclassics.com
  
  www.delphiclassics.com
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
          
  Полное собрание сочинений
  
  СЕКСТ ПРОПЕРЦИЙ
  
  
  
  От Delphi Classics, 2015
  
  
  Переводы
  
  
  
  Ассизи (Assisium), город в итальянском регионе Умбрия, на западном склоне горы Субазио — родина Проперция
  
  
  ЭЛЕГИИ: ПЕРЕВОД В ПРОЗЕ
  
  
  
  Перевод Х. Э. Батлера, 1912
  
  Проперций выпустил четыре книги элегий, в общей сложности около 92 стихотворений, составленных в форме элегического двустишия, широко использовавшегося в латинской литературе конца первого века до нашей эры. Как и у большинства элегистов, в творчестве Проперция преобладает фигура одинокой женщины, которую он повсюду называет псевдонимом Синтия. Ее имя упоминается более чем в половине элегий первой книги и косвенно упоминается в нескольких других. Современный автор Апулей назвал ее настоящее имя Гостия, а сам Проперций утверждает в своих стихах, что она потомок римского поэта Гостия. Ученые утверждают, что на самом деле она была куртизанкой. Отношения поэта с Синтией колеблются между эмоциональными крайностями, и она явно доминирует в его жизни, по крайней мере, до публикации третьей книги.
  Греческий термин elegeia (плач) использовался для обозначения любого стиха, написанного элегическими двустишиями, часто охватывающими широкий круг тем, таких как смерть, любовь и война. Термин также включал эпитафии, скорбные песни и памятные стихи. Элегия в римской литературе чаще всего носила эротический или мифологический характер. Благодаря своему структурному потенциалу для риторических эффектов, элегическое двустишие также использовалось как греческими, так и римскими поэтами для создания остроумных, юмористических и сатирических сюжетов.
  Стиль Проперция отмечен, казалось бы, резкими переходами и образными аллюзиями, часто отдающими предпочтение более неясным отрывкам из греческих и римских мифов и легенд. Его своеобразное использование языка в сочетании с искаженным состоянием дошедшего до нас текста сделало редактирование элегий сложной задачей на протяжении веков. Сохраняется большая неопределенность относительно датировки стихотворений Проперция, в которых рассказывается о страстных признаниях, ревности, ссорах и причитаниях. Последние два стихотворения книги III, по-видимому, указывают на окончательный разрыв с Синтией, и она умерла незадолго до публикации последней книги. В последней книге Синтии посвящены всего два стихотворения, которые часто рассматриваются как постскриптум. В одном из стихотворений призрак Синтии обращается к Проперцию из могилы, критикуя ее за то, что ее похороны были недостаточно пышными.
  Книга IV убедительно указывает на то, что Проперций планировал новое направление своей поэзии, и содержит несколько этиологических стихотворений, которые, рассматривая мифологическое происхождение Рима и его достопримечательностей, также могут быть прочитаны как критические по отношению к Августу и его планам относительно нового Рима. Последнее стихотворение представляет собой трогательную похоронную элегию в честь недавно скончавшейся Корнелии, дочери Скрибонии и консула Публия Корнелия Сципиона, утешающей своего мужа Павла и их троих детей. Хотя поэма, учитывая связь Корнелии с семьей Августа, скорее всего, была написана по заказу императора, ее достоинство и чувствительный пафос побудили многих ученых считать ее лучшей из элегий Проперция.
  
  
  
  
  
  
  
  
  "Проперций и Синтия в Тиволи" Огюста Жана Батиста Виншона
  
  
  
  
  
  
  Содержание
  
  КНИГА I
  
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  VIIIA
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  XXII
  КНИГА II
  
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  VIIIA
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIIIA
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIII
  XVIIIA
  XVIIIB
  XIX
  XX
  XXI
  XXII
  XXIIA
  XXIII
  XXIV
  XXIVA
  XXV
  XXVI
  XXVIA
  XXVII
  XXVIII
  XXVIIIIA
  XXIX
  XXIXA
  ХХХ
  XXXI
  XXXII
  XXXIII
  XXXIV
  КНИГА III
  
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  VIIIA
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  XXII
  XXIII
  XXIV
  XXV
  КНИГА IV
  
  Я
  ИА
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
   
  
  
  
  
  
  
  
  
  Бюст Мецената, великого покровителя Проперция, в Кул-парке, графство Голуэй, Ирландия
  
  
  
  
  
  
  КНИГА I
  
  
  
  
  
  
  
  Я
  
  АХ! горе мне! впервые Синтия поймала меня в ловушку своими глазами; до тех пор мое сердце не знало огня страсти. Но затем Любовь заставила меня непоколебимо опустить гордый взгляд и с приросшими ногами склонить голову, пока своей жестокостью он не научил меня отвергать всех честных девушек и жить безрассудной жизнью.
  7 Прошел год, а мое безумие не прекратилось, хотя мой костюм волей-неволей выдерживает хмурый взгляд небес. И все же Миланион не уклонялся, Тулл, от любых трудов, какими бы тяжелыми они ни были, и так покорил жестокое сердце неумолимой дочери Иаса. Ибо теперь он, обезумев от любви, бродил по парфенийским пещерам и встретился лицом к лицу с косматыми дикими созданиями. Более того, однажды жестоко сраженный дубиной Гилея, он застонал в агонии на скалах Аркадии. Так, наконец, он смог покорить быстроногую девушку; такова награда, которую молитвы и верное служение приносят за любовь. Но для меня слабоумная Любовь утратила свое ремесло и забывает идти теми путями, которыми когда-то ходила сама.
  19 Но вы, кто обольщаете сердца мужчин, выманивая луну с небес, и трудитесь, совершая ужасные обряды на магических алтарях, идите, измените сердце моей госпожи и сделайте ее щеки бледнее моих собственных. Тогда я поверю твоему утверждению, что ты обладаешь властью над звездами и реками, чтобы вести их, куда пожелаешь, с помощью колхидских чар.
  25 Или же вы, друзья мои, которые слишком поздно вспомнили бы меня с нисходящего склона, ищите все средства для больного сердца. Я храбро перенесу жестокое прижигание и удар ножом, если только смогу обрести свободу произносить слова, которые подсказывает мне гнев. Ах, унеси меня далеко через страны и моря, на край света, где ни одна женщина не сможет проследить мой путь. Пребывайте ли вы дома, на молитву которого бог легко выслушивает и отвечает “Да”, и любой другой делает равный ответ любви небезопасным. Против меня Венера, наша общая любовница, проводит ночи, полные горечи, и Любовь, у которой нет передышки, никогда не иссякает.
  35 Влюбленные, я предупреждаю вас всех. Избавьтесь от горя, которое сейчас постигло меня: цепляйтесь каждый за свою возлюбленную и никогда не меняйтесь, когда любовь нашла свой дом. Но если кто-то слишком поздно прислушается к этим моим предупреждениям, ах! с какой мукой он будет вспоминать мои слова!
  
  
  
  
  
  
  II
  
  ЧТО заставляет тебя, свет моей жизни, выходить в свет с украшенными локонами и шуршать тонкими складками коанского шелка? Или есть какая-то польза от того, что ты обмакиваешь свои локоны в оронтскую мирру, выставляешь себя напоказ в подарках, которые приносят пришельцы, портишь благодать природы чарами, которые можно купить за золото, и не позволяешь своим членам сиять в славе, которая принадлежит им самим? Поверь мне, твое искусство не может сделать твой облик более прекрасным; Сама Любовь ходит обнаженной и ненавидит тех, кто создает ремесло красоты. Посмотрите, какие оттенки излучает прекрасная земля; это самые красивые источники дикого плюща на свете; прекраснее всего земляничное дерево, растущее в пещерах дикой природы, и совсем нетронутыми остаются каналы, по которым течет вода. Покрытые местной галькой берега манят наш взор, а птицы поют приятнее из-за отсутствия в них искусства.
  15 Не искусством Фиби, дочь Левкиппа, воспламенила сердце Кастора, и не украшениями ее сестра Хилайра завоевала любовь Поллукса. Не так дочь Эвена стала невестой, за которую боролись старая Идас и страстный Феб; Гипподамия не фальшивым блеском привлекла на свою сторону своего супруга-фригийца, и ее увезли на чужих колесницах. Ни к каким драгоценностям не были прикованы их лица, чистые, как краски, сияющие на картинах Апеллеса. Они никогда не стремились собирать любовников по всей стране; для них было бы достаточно, если бы их красота была облечена целомудрием. Разве у меня не было тогда веских причин для страха? Ах, считай меня не дешевле, чем те мерзкие негодяи, которые ищут твоей любви! С одним истинным возлюбленным у девушки достаточно чести; поэтому, более всего, если Феб дарует тебе свой дар пения, а Каллиопе, ничто не мешает, подари лиру Эонии, и каждое веселое слово будет украшено чудесным очарованием, даже все, что любит Венера и все, что любит Минерва. Все это сделает тебя еще дороже моему сердцу, если ты только откажешься от своей ненавистной роскоши.
  
  
  
  
  
  
  III
  
  ПОДОБНО тому, как кносская дева лежала в обмороке на пустынном берегу, в то время как ладья Тесея стремительно уносилась прочь, или как Андромеда, дитя Цефея, погрузилась в свой первый сон, освободившись наконец от жесткого каменного ложа, или как фракийская менада, не менее разгоряченная бесконечным танцем, погрузилась в дремоту на травянистых берегах Апидана, точно так же, мне показалось, Синтия дышала духом нежного покоя, подперев голову дрожащими руками, когда Я вернулся домой, волоча шатающиеся ноги, опьяненный большими глотками вина, а рабы трясли своими догорающими факелами во мраке давно прошедшей ночи.
  11  Еще не все мои чувства были подавлены, и я попытался приблизиться к ней там, где она лежала, и слегка прижался к ее кушетке. И хотя двойное безумие овладело мной, и два неумолимых бога вина и любви наседали то с одной, то с другой стороны, нежными прикосновениями я попытался обнять ее там, где она лежала, и протянутой рукой принять страстные поцелуи; все же я не осмелился нарушить покой моей госпожи (ибо я боялся горьких упреков этого жестокого языка, которые так часто терпел я), но устремил на нее свой неутомимый взор, даже когда Аргус впился взглядом в странное рогатое чело дочери моего отца. Инахус. И теперь я снял венки со своего лба и возложил их, Синтия, на твою голову, и теперь радовался, что привел в порядок твои выбившиеся локоны; и украдкой, впалыми руками, угощал тебя яблоками, и в твой неблагодарный сон расточал все дары, дары в изобилии изливались из моей груди, когда я склонялся над тобой. И если временами ты шевелился и вздыхал, я вздрагивал от страха (хотя тщетным было предзнаменование, заставившее меня поверить), что ночные видения приносили тебе странные ужасы или что какой-то фантомный любовник заставил тебя принадлежать ему против твоей воли.
  31 Но, наконец, луна, скользнувшая мимо окон к ее ложу, услужливая луна с затяжным светом, открыла ее крепко зажмуренные глаза своими нежными лучами. Затем, облокотившись на мягкую кушетку, она воскликнула:
  35 “Наконец чужое презрение выгнало тебя вон, закрыло перед тобой двери и снова привело домой, в мою постель. Ибо где ты проводил долгие часы ночи, которые были обещаны мне, ты, что приходишь ко мне измученный, когда звезды — ах, я! — исчезают с неба? Да претерпишь ты, жестокое сердце, долгие мучительные ночи, какие ты всегда велишь хранить мне с разбитым сердцем. Ибо только сейчас я пробуждала свои глаза ото сна пурпурным бройдерством, а затем, утомленная работой, музыкой лиры Орфея. И время от времени, оставленный таким одиноким, я тихонько стонал про себя, что ты часто задерживаешься в объятиях другого, пока, наконец, я не опустился на землю, и сон не обмахнул мои конечности ласковыми крыльями. Это была моя последняя мысль среди слез”.
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  ПОЧЕМУ, Басс, восхваляя красоту стольких красавиц, ты побуждаешь меня изменить свой образ действий и покинуть мою госпожу? Почему ты не позволяешь мне провести время в ее оковах, к которым мое сердце становится все более приученным, что бы ни приготовило мне будущее? Ты можешь восхвалять красоту Антиопы, дочери Никтея, прелести спартанки Гермионы и всех девушек, рожденных веком красоты; но Синтия померкла бы перед их славой; еще меньше, если бы ее сравнили с более заурядными красавицами, самый суровый судья признал бы ее менее прекрасной. Но даже ее стройные формы - лишь малая часть того, что сводит меня с ума. Но в ней есть еще большее очарование, ради которого, Басс, умереть от страсти - моя радость. Естественный цвет, изящество, порожденное мастерством во многих искусствах, и радости, секрет которых хранит ее ложе.
  15 Чем больше ты стремишься разрушить нашу любовь, тем больше любой из нас обманывает твое ремесло с непоколебимой верностью. И ты не останешься беззащитным из-за этого; обезумевшая девушка узнает, что ты натворил, и никакими нежными криками не докажет, что ты враг, и Синтия впредь не доверит меня твоей заботе и не будет искать твоего общества; такое преступление, как твое, она запомнит навсегда, и в своем гневе будет порочить тебя на ухо каждой красавице; отныне, увы! ни один порог не примет тебя радушно. Ни один алтарь не будет слишком смиренным свидетелем ее слез, ни одно священное изображение, несмотря на его святость, не сможет не узнать ее горя. Никакая потеря не трогает Синтию так глубоко, как когда у нее крадут сердце возлюбленного и Купидон расправляет свои крылья; глубже всего ее горе, если она теряет мою любовь. Ах, пусть она всегда, я молюсь, пребудет такой, и пусть я никогда не найду в ней ничего такого, что заставило бы меня горевать.
  
  
  
  
  
  
  V
  
  ЗАВИСТНИК, прекрати теперь, наконец, свои непрошеные молитвы и позволь нам идти рука об руку по пути, по которому мы сейчас ступаем. Чего бы ты хотел, безумец? Стал бы ты страдать от безумия, подобного моему? Бедняга, ты спешишь познакомиться с худшим из зол, наступить на скрытый огонь своей печали и выпить весь запас яда в Фессалии. Если бы ты сравнивал ее, она не похожа на тех твоих легкомысленных возлюбленных; ее гнев - вещь нелегкая. Нет, даже если, возможно, она не совсем неодобрительно отнесется к твоим молитвам, все же какой мир заботы она принесет тебе! Она больше не позволит тебе спать, а твоим глазам блуждать по своему желанию; она, как никто другой, может сковать неукротимое сердце. Ах, как часто ты будешь прибегать к моим дверям отвергнутым поклонником, когда твоя храбрая речь сменится рыданиями, и холодная дрожь и горькие рыдания охватят тебя, когда страх прочертит обезображивающие морщины на твоем лице, и слова, которые ты хотел бы произнести, умрут на твоих губах посреди твоих жалоб, и ты больше не сможешь сказать, бедняга, кто ты и где ты!
  19 Тогда тебе придется узнать, как горько нести ярмо моей госпожи и что значит возвращаться домой, когда ее двери заперты. Больше ты не будешь так часто удивляться бледности моего лица и тому, почему все мое тело превратилось в ничто. И твое высокое происхождение не поможет тебе в твоей любви: Любовь презирает уступать древним предкам. Но если ты подашь хоть малейший признак неверия, как скоро твое имя, столь могущественное сейчас, станет просто притчей во языцех! Тогда я не смогу утешить тебя, когда ты придешь просить о помощи, ибо мое собственное горе неизлечимо; но мы будем вынуждены, товарищи по любви и горю, проливать слезы сочувствия либо на груди другого. Посему прекрати, Галл, стремиться познать силу моей Синтии. Тяжелую дань платят они в ответ на молитву тех, к кому она приходит.
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  ТУЛЛ, теперь я не боюсь ни бросать вызов Адриатическим волнам вместе с тобой, ни расправлять свои паруса на материке Эгейского моря; с тобой я мог бы взобраться на Рипейские высоты или пройти дальше дома Мемнона. Но слова моей госпожи, когда она повисает у меня на шее, ее настойчивые молитвы, ее меняющийся цвет лица - все это удерживает меня. Всю ночь она пронзительно протестует против своей любви и сокрушается, что осталась одинокой и что боги исчезли с небес. Какой бы моей она ни была, она не уступит и использует все те угрозы, которые обиженная любовница использует по отношению к разгневанному любовнику. Я и часа не смогу прожить среди таких жалоб, как эти; погибни человек, который осмеливается любить бесстрастно! Стоит ли мне тратить время на посещение ученых Афин или на созерцание древних богатств Азии, чтобы Синтия могла упрекать меня, когда моя лодка будет спущена на воду, и марать свое лицо страстными руками, и кричать, что она обязана поцелуями ветру, который задерживает меня в пути, и что нет ничего более жестокого, чем неверный любовник?
  19 Стремись превзойти заслуженное правление твоего дяди и восстановить союзникам их давно забытые права. Ибо твоя юность никогда не уступала любви, и твоя забота всегда была об оружии твоей страны. Никогда проклятый мальчишка не сможет навлечь на тебя такие печали, как моя, и все муки, которые хорошо знакомы моим слезам! Позволь мне, кому Судьба когда-либо желала лежать ниц, отдать свою жизнь, послушный худшему, чего может потребовать ее распутство. Многие с радостью погибли в судорогах любви, которые они вынашивали так долго, и, когда земля закружит меня по кругу, позволь мне быть одним из них. Природа не приспособила меня ни к славе, ни к оружию; Любовь - это единственная война, для которой предназначила меня Судьба.
  31 Но ты, будь то там, где мягкая Иония раскинула свои берега, или там, где ручей Пактола впадает в пашни Лидии, бродишь ли ты по земле пешком или отправляешься бороздить море веслами и становишься одним из тех, кто правит, и любим теми, кем они правят, — тогда ты будешь уверен, если придет момент вспомнить обо мне, что я все еще живу под зловещей звездой.
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  Пока ты поешь, Понтий, о Кадмейских Фивах и ожесточенной войне братских раздоров, и — да улыбнутся мне небеса, когда я говорю правду — соперничаешь с Гомером за венец песни (если только Судьба будет благосклонна к твоим стихам), я, по своему обыкновению, все еще предаюсь своей любви и ищу какой-нибудь способ смягчить жестокость моей госпожи. Я вынужден скорее служить своему горю, чем своему уму, и оплакивать трудности, выпавшие на долю моей юности.
  9 Так прошла вся моя жизнь: в этом моя слава: это титул на славу, на который я претендую за свою песню. Пусть моей единственной похвалой будет то, что я угодил сердцу ученой девушки и часто терпел ее несправедливые угрозы. Отныне пусть забытые любовники усердно читают мои слова, и пусть им будет полезно узнать, какие горести были у меня. Ты тоже, если мальчик поразит тебя безошибочной стрелой — но пусть боги, которым я служу, уготовят тебе другую участь, — будешь рыдать от горя, что семь твоих воинов отброшены в сторону и лежат немыми в вечном пренебрежении, и напрасно ты будешь желать писать нежные песни о страсти; Любовь, пришедшая так поздно, никогда не вдохновит твою песню.
  21 Тогда ты будешь восхищаться мной как незаурядным певцом; тогда ты поставишь меня выше римских бардов; и юноши волей-неволей будут восклицать над моей могилой: “Могущественный певец нашей страсти, неужели ты так низко пал?” Остерегайся же, чтобы в своей гордыне ты не отвергла мою песню. Любовь, которая приходит поздно, часто требует тяжелой платы.
  
  
  
  
  
  
  VIII
  
  Значит, ты сошел с ума? Неужели отсутствие заботы обо мне останавливает тебя? Разве я значу для тебя меньше, чем холодная Иллирия? И ценишь ли ты этого негодяя, кто бы он ни был, так высоко, что готова оставить меня и улететь в его объятия при любом порыве ветра? Можешь ли ты невозмутимо выносить рев бушующей пучины? можешь ли ты устроить себе ложе на жесткой корабельной скамье? или прижать нежными ногами упавший иней? или терпеть, моя Синтия, незнакомые снега? Ах, если бы штормы зимнего сезона удвоились, а восход Плеяд задержался, чтобы моряк мог бездействовать, и канаты никогда не были отвязаны от Тирренского берега, и жестокий бриз не пролил света на мои молитвы к тебе; и все же пусть я никогда не увижу, как утихнут эти ветры, когда твой барк выйдет в море и волна унесет его далеко, оставив меня прикованным к берегу, трясущим сжатыми руками и взывающим к твоей жестокости.
  17 И все же, неверующий, чего бы ты ни заслуживал от меня, пусть Галатея улыбнется на твоем пути. Проплыви мимо керавнийских утесов с удачным плаванием на веслах, и пусть Орикос, наконец, примет тебя в своей спокойной гавани. Ибо никогда любовь какой-либо девушки не заставит меня произнести у твоего порога мою горькую жалобу на тебя, свет моей жизни; и я не перестану расспрашивать моряков, когда они спешат мимо: “Скажите мне, в каком порту нашла приют моя любовь?” и я воскликну: “Хотя она и останется на берегах Артасии или там, где обитают гилеи, все же она будет моей!”
  
  
  
  
  
  
  VIIIA
  
  ОНА так и не ушла! Она поклялась и остается! Пусть те, кто желает мне зла, лопнут от зависти! Мы победили! Она осталась глуха к его настойчивой молитве! Теперь пусть их жадная ревность откажется от своей радости! Моя Синтия перестала идти новыми путями и странностями. Она любит меня, и ради меня любит она Рим, большинство городов, и восклицает: “Без тебя царство не было бы сладким”. Она предпочла лежать в моих объятиях, хотя ложе было бедным и узким, и быть моей, чего бы это ни стоило, вместо того, чтобы наслаждаться древним царством, которое было приданым Гипподамии, и всем богатством, которое Элис завоевала благодаря своим коням. Какими бы великими ни были его дары и еще более великими были его обещания, алчность не могла выманить ее из моей груди. Не золотом и не жемчугами Инда завоевал я ее, но почтением чарующей песни. Итак, Музы - могущественные девы, и Аполлон не замедлит прийти на помощь влюбленному; полагаясь на их помощь, я преследую свою любовь; и несравненная Синтия принадлежит мне. Теперь мне дано ступить на самые высокие звезды небес; будь то ночь или день, она принадлежит мне; теперь никакой соперник не украдет моей любви; это твердо. Слава сегодняшнего дня увенчает мою голову, когда она побелеет от поля.
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  НАСМЕШНИК, я когда-нибудь говорил тебе, что любовь найдет тебя и что ты не всегда должен быть свободен высказывать свои мысли. Смотри, теперь ты затаился и ходишь умоляющим по воле женщины, а теперь какая-то незнакомая девушка, всего лишь вчера купленная за твое золото, властвует над тобой. Голуби Чаонии не смогли бы лучше меня предугадать, каких юношей порабощает каждая дева. Моя собственная печаль и слезы дали мне право претендовать на мастерство. Ах, если бы я мог отказаться от своей любви и снова называться послушником! Какая теперь польза, бедняга, распевать твою серьезную песню и оплакивать стены, воздвигнутые лирой Амфиона? Гораздо больше, чем Гомер, помогает Мимнермусу в царстве любви. Гладки песни, которых требует мирная любовь.
  13  Иди, пожалуйста, отложи в сторону свои мрачные книги и спой то, что хотела бы услышать каждая девушка. Что, если бы у тебя был нелегкий доступ? Безумец, ты ищешь воды, когда погружаешься в поток любви посередине. Ты еще не побледнел, тебя еще не коснулся истинный огонь любви: это всего лишь первая слабая искра грядущего горя. Тогда тебе лучше было бы приблизиться к армянским тиграм или познать цепи, приковывающие к колесам Ада, чем так часто ощущать стрелы мальчика в своем сердце и быть бессильным отказать во всем, чего может потребовать твоя разгневанная госпожа. Никому любовь не дарует свободного полета, но когда-либо обуздывает его крылья дразнящей рукой. Не обманывайся, если она всецело в твоей власти; овладей ею, Понтик, и она тотчас же с еще большей страстью завладеет твоей душой. Ибо тогда ты не сможешь обратить свой взор туда, куда ведет фантазия; Любовь не позволяет тебе смотреть ни на что, кроме нее, Любовь, которая прячется, пока его рука не пронзит тебя до костей.
  30 Кто бы ты ни был, беги от чар, подстегивающих их ухаживания. Им могут уступить твердый кремень и дубовое сердце; гораздо большее должен сделать ты, хрупкий глоток воздуха, которым ты являешься. А потому, если ты чувствуешь хоть малейший стыд, немедленно признай свою ошибку. Часто в любви тебе принесет облегчение сказать, какая страсть опустошает твою душу.
  
  
  
  
  
  
  X
  
  О СЛАДОСТНЫЙ покой, когда я был свидетелем вашего первого часа любви и стоял рядом, когда вы плакали вместе. Ах! какая сладостная радость - запечатлеть в памяти ту ночь! Ах! ночь, которую так часто призывают мои молитвы, когда я видел тебя, Галл, томящимся в объятиях своей возлюбленной и произносящим слова любви среди затянувшегося молчания! Хотя сон отягощал мои усталые глаза, а сияющая луна гнала свою упряжку в середине неба, все же я не мог оторваться от зрелища вашего нежного флирта, такая страсть звучала в словах, которыми вы обменивались.
  11 Но поскольку ты не побоялся открыть мне тайну своей любви, прими награду за те радости, которые ты мне доверил. Я не только научился ничего не говорить о твоих горестях; во мне есть кое-что еще лучше, чем верноподданническая скрытность. Я могу присоединиться к разлученным влюбленным и отпереть неохотно открывающиеся двери любовницы; Я тоже могу исцелить чужое свежеиспеченное горе; немалое лекарство могут принести мои слова. Синтия всегда учила меня, к чему должен стремиться каждый влюбленный, а чего следует избегать. Любовь кое-что дала мне.
  21 Смотри, чтобы ты не пытался сопротивляться своей госпоже, когда она хмурится, ни говорить гордо, ни долго молчать; и если она попросит тебя о чем-нибудь, ты не отказывай ей, нахмурив брови, и не позволяй словам доброты напрасно звучать в твоих ушах. Отвергни ее, и она придет к тебе в гневе; оскорбь ее, и она никогда не забудет отказаться от своих справедливых угроз. Но чем больше ты смиряешься и уступаешь ее любви, тем чаще ты будешь наслаждаться венцом своих желаний. Он сможет вечно наслаждаться любовью одной любовницы, которая никогда не претендует на его свободу и не позволяет ее образу исчезнуть из его сердца.
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  СИНТИЯ, пока ты отдыхаешь посреди Байи, где вдоль берега протянулась дамба, построенная Геркулесом, и теперь восхищаешься волнами, омывающими владения Теспрота, а теперь и теми, что тяжело разливаются у знаменитого Мизена, думала ли ты когда-нибудь, что я, увы! проводить томительные ночи, преследуемые воспоминаниями о тебе? Есть ли у тебя место для меня даже на внешних границах твоей любви? Неужели какой-то враг пустым проявлением страсти украл тебя с твоего места в моих песнях? Предпочел бы, чтобы какая-нибудь маленькая лодка, полагающаяся на крошечные весла, охраняла тебя на озере Лукрин, или чтобы воды, легко поддающиеся любой руке пловца, уносили тебя прочь мелкими волнами Теутраса, чем чтобы ты спокойно прислушивался к нежному бормотанию другого, когда ты мягко лежишь, откинувшись на безмолвном берегу; ибо, когда некому присмотреть за ней, девушка сорвется с пути и сбьется с пути, не вспоминая богов взаимной любви. Не то чтобы я сомневался в тебе, ибо я знаю, что твоя добродетель подвергнута испытанию, но в конце концов все ухаживания любви дают повод для страха, поэтому прости меня, если мои книги вызвали у тебя горечь; возложи всю вину на мой страх. Ибо я не забочусь о своей любимой матери более нежно, чем о тебе, и без тебя жизнь не стоила бы и мысли. оставь как можно скорее развратную жизнь Байи; многим любящим парам эти берега принесут разлуку, берега, которые действительно оказались плохими для скромных девушек. Да сгинут воды Байана, которые поносят любовь!
  
  
  
  
  
  
  XII
  
  ПОЧЕМУ, Рим, ты свидетель моей любви, ты никогда не перестаешь ложно обвинять меня в лени, говоря, что это лень задерживает мое сватовство? Ее отделяет от моей постели столько же лиг, сколько Гипанис отделен от венецианского Эридана. Синтия больше не питает мою заветную любовь своими объятиями, ее имя больше не звучит музыкой для моих ушей. Однажды я доставил ей удовольствие: тогда не было никого счастливее, чем любить с такой истинной ответной преданностью. Но зависть погубила нас. Был ли это бог, который сокрушил меня, или какая-то волшебная трава, собранная на прометеевых холмах для разлуки влюбленных?
  11 Я уже не тот, кем был. Далекое путешествие может изменить сердце женщины! Какой могущественной была эта любовь, и за какой короткий промежуток времени она исчезла! Теперь я впервые вынужден проводить долгие, долгие ночные часы в одиночестве и терзать собственные уши своими жалобами. Счастлив тот мужчина, который может плакать на глазах у своей возлюбленной; Любовь получает огромное удовольствие, заливаясь слезами. Или, если, однажды отвергнутый, он смог изменить свою страсть, даже в смене рабства есть радость. Но я, возможно, никогда не полюблю другую и не расстанусь с ней. Синтия была началом, Синтия станет концом.
  
  
  
  
  
  
  XIII
  
  ТЫ, Галл, по своему обыкновению, будешь радоваться моим несчастьям, потому что у меня отняли мою любовь и я остался одиноким. Но, неверный друг, я никогда не стану подражать твоим насмешкам. Пусть у честной никогда не хватит духу обмануть тебя. Даже сейчас, когда твоя слава о любви, которую ты соблазнил, постоянно растет, и, обладая самообладанием, ты никогда надолго не отдаешься одной страсти, даже сейчас, с опозданием, ты начинаешь бледнеть от горя, обезумев от любви к одной девушке, и отступаешь, сбитый с толку первым шагом своего продвижения. Это будет твоим наказанием за твое пренебрежение к их горестям; одна девушка отомстит за обиды многих, она остановит твою изменчивую любовь, и твои поиски новизны не всегда будут тебе рады.
  13  Ни один злобный слух, ни один прорицатель не говорит мне этого; Я видел твою любовь — осмеливаешься ли ты отрицать правду мне, чьи глаза были свидетелями? Я видел, как ты томился, когда ее руки крепко обвили твою шею, я видел, как ты рыдал в долгих объятиях и жаждал излить свою душу в словах желания; и наконец, мой друг, я увидел, что стыд заставляет меня скрывать. Я не мог разнять ваши объятия, такое дикое неистовство связывало вас друг с другом. Не с такой страстью тенарийский бог, ставший единым целым с гемонийцем Энипеем, обнимал ребенка Салмонея, добровольную жертву его любви. Геракл не горел такой любовью к божественной Гебе, когда на высотах Оэты вкусил первые радости божественности. Один день превзошел радости всех прошлых любовников; ибо не слабый факел она зажгла в твоих венах. Она не допустила, чтобы твоя старая гордость снова взыграла над тобой, и она не позволит отнять тебя у нее. Твоя страсть будет вести тебя вперед и всегда.
  29 И я не могу удивляться, поскольку она достойна Юпитера, превзойденная только Ледой, и сама по себе прекраснее всех троих детей Леды. Она окажется более привлекательной, чем все королевы Иначии; своими сладкими словами она заставит полюбить себя даже Юпитера. Поскольку с тех пор, по правде говоря, ты обречен раз и навсегда умереть от любви, используй свой шанс: ты был достоин осаждать только ее двери. Поскольку безумие, которому ты незнаком, овладело тобой, пусть она будет добра; и пусть она, и только она, исполнит все желания твоего сердца.
  
  
  
  
  
  
  XIV
  
  ХОТЯ, лениво откинувшись на волне Тибра, ты пьешь лесбийское вино из кубков, чеканенных рукой Наставника, и дивишься теперь, как быстро плывут лодки, а теперь как медленно плывут буксируемые баржи; хотя весь лес вокруг тебя раскинул свою поросль деревьев вдоль гребня холма, огромный, как лес, что тянется по склонам Кавказа, все же все это не могло соперничать с моей любовью; Любовь не уступит всей мощи богатства.
  9 Ибо, если Синтия ляжет со мной ночью в долгожданном покое или проведет день в нежной любви, тогда воды Пактола принесут свои богатства под мою крышу, и драгоценные камни Красного моря собраны для моего наслаждения; тогда моя радость убеждает меня, что короли должны уступить мне. И пусть эти радости пребудут со мной, пока Судьба не определит мою смерть. Ибо кто может радоваться богатству, если Любовь не добра? Никогда богатство не будет моим призом, если Венера нахмурится! Она может склонить могучий мирt героев, она может принести печаль в самое ожесточенное сердце. Она не боится переступить порог арабского оникса, она не брезгует, Тулл, забраться на пурпурное ложе и бросить несчастного юношу в беспорядке на всю его постель. Какая польза от шелковых занавесей с их утком различных оттенков? Ах! пока она добра и помогает мне в моей любви, я не побоюсь пренебречь ни владениями какого-либо монарха, ни подарками, которые мог бы преподнести Алкиноус.
  
  
  
  
  
  
  XV
  
  ЧАСТО я боялся многих трудностей из-за твоего непостоянства, но никогда, Синтия, такого предательства, как это. Посмотри, в какие опасности подвергает меня судьба! И все же ты медлишь прийти на помощь моему горю, и у тебя хватает духу поднять руки, чтобы привести в порядок вчерашний беспорядок своих кос, украсить свое лицо долгой заботой и совершенно невозмутимо украсить свою грудь восточными драгоценностями, подобно прекрасной девушке, идущей навстречу своему жениху.
  Не так была тронута Калипсо, когда итаканец покинул ее, и она оплакивала былые времена в одинокой пустыне волн: много долгих дней она сидела, оплакивая его потерю, ее локоны были растрепаны, и много жалоб она обращала к жестокому морю: и хотя ей больше никогда не суждено было увидеть его лицо, она горевала, вспоминая их долгие часы счастья. Когда ветерок унес вдаль сына Эсона, Гипсипила не стояла, опечаленная, в пустой брачной комнате; Гипсипила больше не вкусила любви, поскольку когда-то она тосковала по своему потерянному гемонийскому гостю. Алфесибея отомстила своим собственным братьям ради своего мужа, и любовь разорвала узы родственной крови. Эвадна, слава аргивского целомудрия, погибла в роковом пламени и разделила погребальный костер своего мужа.
  23 Однако ничто из этого не убедило тебя изменить свой образ жизни, чтобы ты тоже мог стать славным воспоминанием. Перестань, наконец, своими словами напоминать о своем прошлом неверии и не раздражай богов, которых ты так давно забыла. Опрометчивая девочка, ах! глубока, слишком глубока будет твоя скорбь о моей опасности, если на тебя обрушится какое-нибудь горе. Прежде чем свершатся многие чудеса: реки потекут вверх из бурного моря, и год сменит времена года, прежде чем моя любовь к тебе изменится в моей груди: будь тем, кем хочешь, но не чужим. Пусть эти твои глаза не кажутся тебе такими малоценными, эти глаза, которые часто заставляли меня верить в твою ложь! Ими ты клялся, молясь, чтобы, если бы ты в чем-нибудь обманул меня, твои собственные руки могли вырвать их. И можешь ли ты поднять их к могучему солнцу и не трепетать, когда вспоминаешь о своих преступных похотях? Кто заставил тебя побледнеть множеством меняющихся оттенков и заставил твои глаза проливать невольные слезы? — эти глаза, ради которых я умираю от страсти, чтобы предупредить влюбленных, находящихся в подобном положении, “Никогда не бывает женского колдовства, которому мужчина мог бы безопасно доверять”.
  
  
  
  
  
  
  XVI
  
  Я, ТОТ, что в древности был широко распахнут, чтобы приветствовать могущественные триумфы, портал Тарпеи, прославленный ее целомудрием, чьи позолоченные колесницы когда-то прославляли порог, а слезы мольбы пленников когда-то орошали его, я сегодня избит ночными драками пьяниц и поражен недостойными руками, заставляющими стонать. Позорные венки не перестают висеть рядом со мной, и всегда рядом со мной горят факелы, которые рассказывают свою историю влюбленным, лишенным блаженства.
  9 И все же я не могу спасти свою госпожу от ее ночей позора, но, когда-то такая благородная, теперь я жертва непристойных рифм. И все же она не склонна раскаяться и сжалиться над своей незаурядной славой и перестать жить более мерзко, чем мерзость распутного века. И даже когда я издаю свой стон, я плачу еще более горькими слезами, по мере того как долгие часы умоляющего возлюбленного углубляют мое горе. Он никогда не позволит моим опорам обрести покой, с пронзительной угодливостью повторяя этот припев:
  17 “Дверь, еще более жестокая, чем даже сердце моей госпожи, почему твои мрачные врата всегда закрыты и немы для меня?" Почему ты никогда не снимаешь засов и не даешь войти моей любви, ты, которая не знает, что нужно смягчиться и передать мои тайные молитвы моей госпоже? Неужели ты никогда не даруешь конец моим горестям? И должен ли я погрузиться в скорбный сон на твоем холодном пороге? Для меня полночь, и звезды, которые склоняются к закату, и ветерок, наполненный ледяной изморозью рассвета, скорбят, когда видят меня распростертым ниц. Ты один никогда не жалеешь о муках человеческого сердца; твои петли молчат, и ты ничего не отвечаешь. Если бы какой-нибудь шепот моего голоса мог проникнуть сквозь какую-нибудь пустоту в тебе и достичь изумленного уха моей госпожи! Тогда, будь она упрямее кремня или скал Этны, жесточе железа или стали, все же у нее не хватило бы сил совладать со своими глазами, и среди непрошеных слез вырвался бы вздох.
  33 “Теперь она лежит, опершись на чью-то счастливую руку, и мои слова лениво разносятся по ночному бризу. Но ты - единственная, главная причина моего горя, которую никогда не одолеют дары, которые я приношу. Мой язык никогда не нападал на тебя с гневными пьяными шутками, столь дорогими для холодного гнева, чтобы ты позволил мне охрипнуть от долгих жалоб и всю ночь бодрствовать на перекрестках в мучительном ожидании. Но часто для тебя я сочинял новые мелодии и склонял голову, чтобы оставить цепкие поцелуи на твоих ступеньках. Как часто я поворачивался спиной к твоим колоннам и украдкой раздавал причитающиеся тебе по обету дары”.
  45  Так кричит он всем остальным, чему вы, несчастные влюбленные, научились кричать, и перекликается с рассветными птицами. Итак, пороками моей госпожи и слезами ее возлюбленного я опорочен с неослабевающим презрением.
  
  
  
  
  
  
  XVII
  
  ВПОЛНЕ ЗАСЛУЖЕННО, с тех пор как у меня хватило духу сбежать от моей госпожи, я теперь взываю к одиноким морским пристаням, и Кассиопа не окажет мне привычного приема на моем корабле, и все мои молитвы праздно падают на бессердечный берег. Нет, больше, хотя ты далеко от ветров, но помоги своей жестокости: смотри! какие свирепые угрозы воет шторм мне в ухо! Неужели никогда не придет удача утихомирить бурю? Скроют ли эти скудные пески мои кости?
  9 Все же смени свои дикие жалобы на более добрые тона; пусть темная ночь и угрожающие мели будут в твоих глазах достаточным наказанием для меня. У тебя хватит духу с сухими глазами требовать моей смерти и никогда не прижимать мой прах к своей груди? Погибни человек, кем бы он ни был, который первым изобрел корабли и паруса и первым совершил путешествие по непроходимым глубинам! Легче было бы покорить сердце моей госпожи — жестокой была она, но несравненной среди женщин! — чем вот так смотреть на берега, окаймленные неведомыми лесами, и тщетно искать желанных сыновей Тиндарея.
  19 Если бы какой-то рок похоронил все мое горе дома, если бы там закончилась моя любовь и, наконец, надгробный камень отметил ее завершение, тогда она бросила бы эти локоны, которые я так любил, на мой погребальный костер и положила бы мои кости на мягкое ложе из нежных листьев роз: она бы громко выкрикнула мое имя над моим последним прахом, молясь, чтобы земля осветила меня.
  25 Но вы, о рожденные в море дочери прекрасной Дориды, обеспечьте благополучное сопровождение и разверните наши белые паруса: если когда-нибудь любовь скользнула вниз и коснулась ваших волн, пощадите товарища по рабству и направьте его к доброму берегу.
  
  
  
  
  
  
  XVIII
  
  ЗДЕСЬ, по правде говоря, одинокое и тихое место, где я могу издавать свои стоны, и только дыхание Западного Ветра правит этой пустынной рощей. Здесь я могу свободно высказать свои тайные горести, если только эти одинокие скалы смогут сохранить веру.
  5 С какого начала, Синтия, мне проследить твое презрение? Что было первым поводом для слез, которые ты дал мне? Я, который совсем недавно числился среди счастливых влюбленных, теперь волей-неволей изгнан из твоей любви. Какое горе, подобное этому, я заслужил? какие чары изменяют твою любовь ко мне? Ревность к какому-то новому сопернику является причиной твоего гнева? Так что, несомненно, ты можешь вернуться в мои объятия, непостоянная девушка, поскольку ни одна другая женщина никогда не переступала своими прекрасными ножками порог моего дома. Хотя мое горе обязано тебе большой горечью, все же никогда мой гнев не обрушится на тебя с такой яростью, чтобы я всегда давал тебе справедливый повод для ярости и чтобы твои глаза были омрачены текущими слезами.
  17 Или дело в том, что я слабо проявляю свою страсть, меняя цвет лица, и ни один знак моей веры не отражается на моем лице? Вы будете моими свидетелями, если деревья знают что-нибудь о любви, бук и сосна, возлюбленные богом Аркадии. Ах! как часто мои страстные слова отдаются эхом под твоими нежными тенями, как часто имя Синтии высекается на твоей коре!
  23 Ах! как часто твоя несправедливость порождала беды в моем сердце, это знает только твой безмолвный портал! Я привык терпеливо сносить твои высокомерные приказы и никогда не оплакивал свое горе пронзительными нотками скорби. Но в награду за это, о, божественные источники, вот! это холодное каменное ложе принадлежит мне, и разбитый сон дремлет на этой неровной тропе: и все, что могут сказать мои жалобные крики, должно быть произнесено в этом пустынном месте птицами с пронзительными голосами.
  31 Но будь что будет, все равно пусть леса повторяют эхо “Синтии”, а эти одинокие утесы не имеют покоя от звука твоего имени.
  
  
  
  
  
  
  XIX
  
  Теперь, моя Синтия, я больше не боюсь печального мира смерти; Меня не волнует судьба, которая в конце концов должна разжечь погребальные костры; один этот страх горше самой смерти - что я сойду в могилу нелюбимым тобой. Не с таким легким прикосновением Любовь прилепилась к моим глазам, чтобы мой прах забыл тебя и лежал без любви. Даже в темном подземном мире герой, сын Филака, не мог забыть свою милую жену, но, страстно желая обнять свою любимую призрачными руками, фессалиец вернулся призрачным образом в свой древний дом. Там, кем бы я ни был, как возлюбленный Синтии, моя тень будет известна; сильная любовь превосходит даже берега рока. Пусть прекрасные царицы древности, которых трофеи Трои подарили аргивянам в мужья, придут целым отрядом, чтобы поприветствовать меня! И все же красота ни одной из них не порадует меня больше, чем твоя, и хотя обреченность на старость надолго задерживает твой приход — пусть земля будет добра и дарует это благо! — и все же вид твоего праха будет дорог моим заплаканным глазам: и как любовь, долго будешь чувствовать ты, тот, кто жив, когда я превращусь в прах; тогда, где бы смерть ни нашла меня, она утратит свое жало. И все же, Синтия, я боюсь, что ты можешь отвергнуть мою могилу, и какая-нибудь жестокая страсть оторвет тебя от моего праха и заставит, хотя и неохотно, вытереть твои слезы. Постоянные угрозы могут сломить волю даже верной служанки. Поэтому, пока это еще возможно, давайте любить и веселиться вместе. Сама вечность слишком коротка для любви.
  
  
  
  
  
  
  XX
  
  ПРИМИ это мое предупреждение, Галл, в обмен на твою неизменную любовь: пусть оно не ускользнет из твоего бездумного разума: “Фортуна часто оказывается враждебной беспечному влюбленному, так мог бы сказать тебе Асканий, который обрушил свою злобу на Миней.
  5 Ты любишь Гиласа, дитя Теодамаса, не менее прекрасного и не более скромного происхождения. Остерегайся же, бродишь ли ты у священных потоков лесов Умбрии, или воды Анио омывают твои стопы, или идешь ли ты по краю берега Гигантов, или где бы ни приветствовали тебя блуждающие воды реки, остерегайся и от своей любви оберегай руки нимф, которые горят желанием украсть (авзонийские дриады любят так же горячо, как любили их сестры), иначе твоей судьбой когда-либо станет посещение жестоких гор, ледяных утесов и озер, чего ты добивался ценой своей жизни. Такие горести претерпел злополучный странник Геракл в далекой стране и оплакивал берега неумолимого Аскания, Ибо, как говорят, тот из древнего Аргоса отплыл от верфей Пагасы и отправился в долгий путь к Фазису, и наконец, когда волны Эллы миновали, причалил свою ладью к скалистому берегу Мисии. Здесь отряд героев вышел на мирный берег и устлал землю мягким покрывалом из листьев. Но товарищ молодого непобежденного героя отправился вдаль в поисках скудной воды из какого-то далекого источника. За ним последовали два брата, Зетес и Кале, сыновья Северного Ветра, и, поклонившись ему, оба устремились вперед, чтобы обнять его парящими руками, сорвать поцелуй с его запрокинутого лица и унести его с собой, каждый по очереди убегая. Но мальчик, сбитый с ног, прячется, цепляясь за одно из них у основания своей шестерни, и веткой отбивается от крылатых козней другого. Наконец дети Орифии, дочери Пандиона, удалились в замешательстве, и Гилас, увы! пошел своей дорогой, стал добычей лесных нимф.
  33 Здесь, под вершиной горы Аргантус, находился источник Пегий, водное пристанище, столь любимое вифинскими нимфами, над которым с одиноких деревьев свисали влажные яблоки, ничем не обязанные руке человека, а вокруг, на заливном лугу, росли белоснежные лилии вперемешку с пурпурными маками. И там, в мальчишеском восторге, он осторожно сорвал их мягкими кончиками пальцев, предпочитая цветы избранному им занятию; и теперь в простодушном изумлении склонился над прозрачными водами и продлил свой прогул, любуясь их зеркальными прелестями. Наконец он приготовился протянуть руки к волнам и зачерпнуть из них воды, опершись на правое плечо и набирая побольше воздуха. Но, охваченные страстью при виде этого заснеженного плеча, гамадриады в изумлении прекратили свой привычный танец. Легко подняв его с того места, где он лежал, они протащили его через податливый поток. Затем Гилас, когда они схватили его тело, издал крик, на который в ответ Алкид закричал снова, и еще, и еще раз; но ветер отнес его от края фонтана, не услышав ничего, кроме эха этого имени.
  51 Предупрежденный этой историей, мой Галл, ты должен беречь свою любовь, ты, который некогда, казалось, доверил своего Гиласа нимфам.
  
  
  
  
  
  
  XXI
  
  “СОЛДАТ, который больше всех спешит спастись от гибели своих товарищей, бежит раненый с этрусских крепостных стен и обращает свои опухшие глаза на звук моих стонов, я один из твоих ближайших товарищей по оружию. Так спаси же себя, чтобы твои родители могли радоваться твоей безопасности, а твоя сестра не узнала о моей судьбе от безмолвного свидетеля твоих слез; как Галл, хотя и спасся среди воинов Цезаря, все же не смог избежать руки какого-то неизвестного грабителя; и какие бы кости она ни нашла разбросанными по горам Тосканы, пусть она не знает, что они мои ”.
  
  
  
  
  
  
  XXII
  
  ТУЛЛ, ты всегда спрашиваешь во имя нашей дружбы, каково мое звание, откуда я происхожу и где мой дом. Если ты знаешь могилы нашей страны в Перузии, место гибели в темные часы Италии, когда гражданская рознь свела с ума граждан Рима (поэтому, пыль Тосканы, ты - моя самая горькая скорбь, ибо ты унес конечности моего товарища, которые были выброшены непогребенными, ты не укрыл его несчастный труп ни капелькой земли), знай тогда, что там, где Умбрия, богатая плодородными землями, соединяется с широкой равниной, лежащей внизу, родился я.
  
  
  
  
  
  
  КНИГА II
  
  
  
  
  
  
  
  Я
  
  Вы спрашиваете меня, из какого источника я так часто черпаю свои песни о любви и откуда взялась моя книга, которая так мягко звучит на языке. ’Это не Каллиопа и не Аполлон поют эти вещи; это моя любовница создает мое остроумие. Если ты хочешь, чтобы она ходила, сияющая, в шелках Коса, в одеяниях Коана, обо всем этом расскажет моя книга; или я видел, как ее локоны спадают на лоб, я восхваляю ее локоны, и она расхаживает в гордости и радости; или извлекала она музыку из лиры пальцами из слоновой кости, я поражаюсь, с каким легким мастерством она проводит руками по струнам; или когда она опускает глаза, взывающие ко сну, я нахожу тысячу новых тем для песни; или если, сбросив свое одеяние, она обнаженной выходит со мной на ристалище, то я не могу не заметить, как она играет. , затем я пишу целые Илиады длиной. Что бы она ни делала, что бы ни говорила, из простого ничего рождается могучая история.
  17 Но если бы, Меценат, Судьба даровала мне силу вести воинство героев на войну, я бы не воспевал Титанов и не возносил Оссу на Олимп, чтобы Пелион был путем на небеса. Я бы не воспевал ни древние Фивы, ни цитадель Трои, в которой слава Гомера, ни то, как по приказу Ксеркса море встретилось с расколотым морем, и, опять же, я бы не воспевал первобытное царство Рема или свирепый дух величественного Карфагена, угрозы кимвров или службу, оказанную Марием государству. Но я хотел бы рассказать о войнах и деяниях твоего господина Цезаря, и следующим после могущественного Цезаря мои мысли должны были бы обратиться к тебе. Ибо часто, когда я пел о Мутине или Филиппах, где римляне лежат убитыми римлянами, или о морском сражении и разгроме на сицилийском берегу, о разрушенных очагах древнего народа Этрурии и взятии берега, где стоит Фарос Птолемея; часто, когда я пел о Египте и Ниле, о том, как в траурной одежде он смиренно шел в Рим со своими семью плененными потоками, или о шеях царей, скованных золотыми цепями, и о носах "Акциума", несущихся Священным Путем; так часто, когда я пел о Египте и Ниле, о том, как в траурной одежде он шел смиренно в Рим со своими семью плененными потоками. часто моя Муза вплетала бы твое имя в эти деяния, верное сердце в мирное время или на войне.
  * * * * *
  
  Тесей теням внизу, Ахилл богам наверху, заявляют о любви товарища, один - к ребенку Иксиона, другой - к сыну Менетия.
  39 Но и скудное дыхание Каллимаха не помогло бы разжечь раздор между Юпитером и Энцеладом на равнинах Флегры, и у моего сердца нет силы в суровых стихах проследить линию Цезаря до его фригийских предков. Моряк говорит о ветрах, пахарь о волах, солдат пересчитывает свои раны, пастух - своих овец, в то время как мы, со своей стороны, рассказываем о войнах влюбленных на узком ложе! Пусть каждый человек проводит свои дни в том, в чем его мастерство наиболее велико. Умереть за любовь - это слава; и еще раз слава иметь силу радоваться только одной любви; ах, могу ли я, и только я, радоваться любви, которая принадлежит мне. Если мне не изменяет память, она имеет обыкновение винить непостоянных служанок и из-за Елены неодобрительно относится ко всей "Илиаде". Хотя я обречен испить чашу, приготовленную отчимом Федрой, чашу, из которой ее пасынку суждено было не пострадать, или умереть от трав Цирцеи; или хотя колхидская ведьма разогрела для меня котел на кострах Иолка, все же, поскольку одна девушка лишила меня рассудка, только из ее дома отправится моя похоронная процессия.
  57 Медицина излечивает все страдания человечества; одна только любовь не лечит своих больных. Махаон исцелил хромающие ноги Филоктета, Хирон, сын Филлиры, открыл глаза Фениксу, эпидаврский бог вернул мертвого Андрогина к очагу его отца силой критских трав, а мизийский юноша получил помощь от того же гемонийского копья, которое нанесло рану. Если кто-нибудь сможет лишить меня этой слабости, он и только он сможет принести яблоко в руки Тантала; он тоже наполнит бочонки из кувшинов дев, чтобы их нежные шеи не сгибались вечно под бременем воды; он тоже освободит руки Прометея от кавказской скалы и изгонит стервятника из его сокровенного сердца.
  71 Поэтому, когда, наконец, Судьба потребует моей жизни, и я стану не более чем кратким именем на маленьком мраморном камешке, тогда, Меценат, ты надеешься и завидуешь нашей римской юности и, жив я или мертв, моей собственной истинной славе, если, возможно, твое путешествие приведет тебя к моей могиле, задержи ненадолго свою британскую колесницу с резным ярмом и, плача, отдай дань молчаливому праху: “Безжалостная дева привела к смерти этого бедного смертного”.
  
  
  
  
  
  
  II
  
  Я БЫЛ свободен и думал отныне проводить ночи в одиночестве; но хотя перемирие было заключено, Любовь обманула меня. Почему на земле пребывает такая смертная красота? Юпитер, я прощаю твою былую галантность. Желтые у нее волосы и тонкие руки, высокая и полная фигура и величественная походка, достойная сестры Юпитера или подобной Палладе, когда она шагает к алтарям Дуличии, ее грудь прикрывают змеевидные локоны Горгон. Прекрасна она в роли Ишомахи, героического дитя Лапифы, желанной добычи кентавров в разгар пирушки, или в роли Бримо, когда у священных вод Бобейса она положила свое девственное тело рядом с Меркурием. Сдавайтесь теперь, вы, богини, которых в древности пастух видел сбросившими свои одежды на высотах Иды! И о! пусть старость никогда не омрачит это лицо, хотя она и достигнет возраста кумской пророчицы.
  
  
  
  
  
  
  III
  
  ТЫ, который хвастался, что ничто не может причинить тебе большего вреда, пойман в ловушку: твой гордый дух пал. Едва ли, бедняга, сможешь ты обрести покой хотя бы на месяц, и теперь вторая книга позора расскажет о твоих деяниях. Я был подобен человеку, который ищет, может ли рыба жить на сухом песке или свирепый дикий кабан посреди незнакомых волн, когда я пытался узнать, смогу ли я провести ночь за более суровыми занятиями. Любовь лишь откладывается, она никогда не угасает.
  9 Меня покорило не ее лицо, каким бы ярким оно ни было. Лилии не превзошли бы мою госпожу белизной; это все равно, как если бы меотические снега боролись с испанской киноварью, или листья роз плавали в чистом молоке. Не ее волосы аккуратно струились по гладкой шее, не ее глаза-близнецы-факелы, мои путеводные звезды, и не девушка, сияющая в арабских шелках: не для таких мелочей, как эти, я галантный любовник! Скорее, в конце пира она чудесно танцует, даже когда Ариадна руководила танцем Менад; скорее, когда она пытается петь под эолову лиру, она соперничает в мастерстве игры с арфой Аганиппы, а своими стихами бросает вызов сочинениям древней Коринны и не считает песни Эринны равными своим собственным.
  23 Жизнь моя, разве яркая Любовь не чихнула пронзительным предзнаменованием в час твоего рождения, когда для тебя впервые забрезжил день? Эти небесные дары даровали боги, боги, ибо я не хотел бы, чтобы ты думал, что это твоя мать дала их. Таких даров не может дать ни одно человеческое происхождение, эти чары никогда не появлялись из утробы смертного. Ты, и только ты, была рождена, чтобы стать славой римских дев; ты будешь первой девой Рима, возлегшей с Юпитером, и ты не будешь вечно среди нас посещать ложа смертных. Елена когда-то носила эту красоту, и теперь она снова спустилась на землю вместе с тобой.
  33 Тогда ради тебя горела наша юность, чему я должен удивляться сейчас? Лучше, о Трой, погибнуть ради Синтии. Когда-то я удивлялся, что девушка могла стать причиной столь мощного конфликта перед цитаделью Трои, где Европа и Азия сошлись в войне. Теперь, Парис, я считаю, что ты и ты, Менелай, были мудры, ты, что требовал, ты, что медлил с ответом. Достойным по правде было такое лицо, что за него даже Ахилл должен был встретить смерть; даже Приам не мог не одобрить такой повод для раздора. Если кто-нибудь желает превзойти славу всех древних картин, пусть возьмет мою возлюбленную в качестве модели для своего искусства; если он покажет ее народам Запада или народам Востока, он воспламенит Восток и подожжет Запад.
  45 По крайней мере, эти границы не позволят мне больше переступать! Или, если я это сделаю, пусть меня поразит другая страсть, если таковая существует, которая обожжет меня еще более острой агонией. Как сначала бык отказывается от плуга, но в конце концов привыкает к ярму и спокойно выходит в поле, так и гордые юноши волнуются в первом любовном экстазе, а затем, став более спокойными, одинаково переносят и добро, и зло. Мелампус-провидец претерпел позорные оковы, осужденный за то, что украл коров Ификла: однако это была не выгода, а скорее прекрасное лицо Перо вынудило его, Перо вскоре стать невестой в чертогах Амифаона.
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  ЧАСТО сначала ты должен оплакивать прегрешения своей госпожи, часто ты должен просить о милости и часто уходить с отказом. Часто ты должен грызть ногти от гнева на свое незаслуженное горе и в гневе топать по земле неуверенной ногой.
  5 Напрасно мои волосы были пропитаны духами, напрасно мои ноги медленно ступали размеренным шагом. В таком случае, как мой, не помогут ни лекарства, ни колхидская колдунья ночи, ни травы, собранные руками Перимеды. Ибо здесь мы не видим ни причины, ни того, откуда наносится удар; темен путь, по которому, тем не менее, приходит так много горестей. В таком случае больной не нуждается ни во враче, ни в мягких подушках; его не волнует ни ненастное время года, ни небесный ветер: он выходит на улицу, и внезапно его друзья с изумлением видят его мертвым. Какой бы ни была любовь, это странная вещь, от которой никто не может защититься. За какого лживого провидца я не вознаградил? Какая ведьма трижды три не обдумывала мои сны?
  17 Пусть мои враги любят женщин, мои друзья восторгаются мальчиком. Ибо тогда ты спускаешься по спокойному потоку на невредимой коре. Как могут волны у такого крошечного берега причинить тебе боль? Его сердце часто смягчается от одного-единственного слова; ее вряд ли успокоит даже твоя кровь.
  
  
  
  
  
  
  V
  
  Правда ли, Синтия, что во всем Риме твое имя стало притчей во языцех и что ты живешь в неприкрытом распутстве? Заслуживал ли я того, чтобы искать это? Неверная, я накажу тебя, и ветер унесет меня, Синтию, в какую-нибудь другую гавань. Хотя все женщины лживы, все же из стольких я найду ту, которая будет рада прославиться моей песней, которая не будет с таким жестоким сердцем, как твое, обрушивать оскорбления на мою голову, но будет поносить твое имя. Увы! любила так долго, слишком поздно прольются твои слезы!
  9 Теперь мой гнев свеж, пришло время расстаться с тобой: когда все закончится, поверь мне, любовь вернется. Не так быстро карпатские волны меняют свой оттенок под порывами Северного ветра, не так быстро поворачивает темную грозовую тучу перед надвигающимся штормом с юго-Запада, как одно слово может легко утихомирить гнев влюбленных. Пока ты еще можешь, Проперций, сними свою шею с несправедливого ярма. Отчасти ты будешь страдать, но только в первую ночь; так что, пока ты будешь терпеть, все любовные невзгоды легки.
  17 Но о! по милым законам нашей госпожи Юноны, жизнь моя, не дай своему своенравию навредить самому себе. Не только бык поражает своего врага изогнутым рогом; даже овца, получив травму, сопротивляется агрессору. Я не стану срывать одежду с твоих неверных конечностей, и мой гнев не сломает дверей, которые ты запираешь передо мной; Я не осмелился бы в своем гневе рвать твои заплетенные косы или бить тебя жестоким кулаком. Пусть какой-нибудь грубиян ищет такой базы для сражений, как эта, вокруг головы которого никогда не увивался плющ. Я всего лишь напишу слова, которые не изгладятся при твоей жизни: “Синтия, велика твоя красота; Синтия, светлы твои слова”. Поверь мне, хотя ты отвергаешь сплетни о скандале, этот стих сотрет румянец с твоих щек.
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  НЕ так был переполнен дом эфирейской Лаис, у дверей которого склонялась вся Греция; и даже Таис Менандра, любимица афинского народа, не собирала вокруг себя такого роя кавалеров; ни Фрина, которая могла бы восстановить разрушенные стены Фив, не имела стольких любовников, принесших ей богатство.
  7 Да, и часто ты притворяешься ложным родственником и не испытываешь недостатка в тех, кто имеет право поцеловать тебя. Я ревную к самим портретам, к самим именам молодых людей, даже к нежному мальчику в колыбели, который не умеет говорить. Ревновать я буду к твоей матери, если она часто поцелует тебя, к твоей сестре и к другу, которому, возможно, доведется переспать с тобой. Все будит мои страхи; я трус (простите мою трусость), и под женским платьем я, бедный дурак, подозреваю присутствие мужчины.
  15 Именно из-за такой зависти в древности, как гласит предание, мир вышел на битву; таково было начало резни перед Троей. То же безумие побудило кентавров разбить чеканные кубки в конфликте с Пиритосом. Почему я должен искать примеры из греческих сказаний? Ты, Ромул, вскормленный молоком жестокой волчицы, оправдал преступление; ты научил своих римлян безнаказанно насиловать сабинянок; ты причина того, что теперь в Риме нет ничего, на что Любовь не осмелилась бы. Счастлива была жена Адмета, счастлива партнерша Улисса в постели и каждая женщина, любящая дом своего мужа.
  25   Какая польза служанкам основывать храмы в честь Целомудрия, если каждой невесте позволено быть такой, какой она пожелает? Рука, которая первой нарисовала непристойные картины и расставила предметы, непристойные для обозрения в целомудренных домах, первой развратила незапятнанные глаза служанок и не позволила им оставаться в неведении о своей собственной распущенности. Пусть стонет в муках тот, кто своим мерзким искусством первым разбудил вражду между влюбленными, вражду, тайно скрывающуюся под безмолвной радостью! Не такими фигурами люди древности украшали свои дома; тогда на их стенах не было нарисовано никаких грязных дел. Но над храмами вполне заслуженно собралась паутина, а запущенные боги заросли густой травой.
  37 Какие же тогда стражи, какие пределы я установлю тебе, пороги, через которые никогда не ступит нога врага? Ибо никакой суровый страж не может спасти ту, которая не будет спасена: она одна, несомненно, находится под защитой, моя Синтия, которая стыдится грешить. Что касается меня, то ни жена, ни любовница никогда не украдут меня у тебя; для меня ты будешь одновременно и любовницей, и женой.
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  По правде говоря, Синтия радовалась, когда этот закон был отменен, при принятии которого мы оба много часов плакали, опасаясь, что он разлучит нас, хотя против их воли сам Юпитер не мог разлучить влюбленных. “Нет, - скажете вы, - но Цезарь могуществен”. Верно, но его могущество - это могущество армий: покорение народов ничего не значит в мире любви. Ибо скорее я допущу, чтобы мою голову отделили от моего тела, чем смогу погасить огонь нашей страсти по прихоти невесты, или, как законный муж, пройду мимо твоего дома, навсегда запертого для меня, и оглянусь со слезами на глазах на порог, который я предал. Ах, тогда о каких снах пела бы тебе свирель свадебной компании, эта свирель, звучащая печальнее похоронной трубы!
  13 Как я должен воспитывать детей, чтобы приумножить триумфы нашей страны? От моей крови никогда не восстанет ни один воин. Но если бы я последовал за лагерем моей госпожи (единственным настоящим лагерем для меня!), боевой конь Кастора был бы недостаточно силен для меня. Именно в войне Любви моя слава приобрела такую известность, слава, которая дошла до зимних Борисфенид. Ты только радуешь меня; позволь мне таким же образом, Синтия, быть твоей единственной радостью: такая любовь, как эта, будет для меня дороже имени отца.
  
  
  
  
  
  
  VIII
  
  Девушка, которую я так долго любил, вырывается из моих объятий, и неужели ты, мой друг, запрещаешь мне плакать? Нет жестокой вражды, кроме вражды любви; убей меня, если хочешь, и моя ненависть станет намного мягче. Смогу ли я вынести, когда она будет лежать на руке другого? Неужели ее больше не будут называть “моей", которая так недавно была “моей"? Все меняется: и любит не в последнюю очередь; ты победитель или покоренная; так вращается колесо любви. Часто пали вожди и могущественные лорды; Фивы стояли древними, а некогда была величественной Троя. Какие подарки я дарил ей, какие песни я слагал для нее! И все же она так и не смягчила свое железное сердце и не сказала: “Я люблю тебя”.
  
  
  
  
  
  
  VIIIA
  
  Так неужели же я, который столько лет слишком опрометчиво терпел тебя и твой дом, жестокая девчонка, казался тебе когда-нибудь кем-то, кроме твоего раба? Или ты никогда не перестанешь осыпать меня презрительными словами?
  17 Итак, Проперций, ты должен умереть в ранней юности? Nay, die! позволь ей радоваться, видя, как ты погибаешь! Позволь ей растревожить мой дух и мою тень, позволь ей растоптать мой погребальный костер и отвергнуть мои кости! [Почему? Разве беотиец Гемон не умер у могилы Антигоны, разорвав бок собственным мечом, и не смешал свои кости с костями несчастной девушки, без которой он не вернулся бы в свой фиванский дом?] Но тебе не сбежать; ты должен умереть вместе со мной, на эту самую сталь должна капнуть кровь обоих! Такая смерть будет для меня смертью позора; но, какой бы постыдной она ни была, ты все равно умрешь.
  29 Даже великий Ахилл, оставшись одиноким, когда у него отняли любовь, терпел, чтобы его руки бездействовали в его палатке. Он видел разгром, ахейцев, вытащенных на берег, он видел, как лагерь дорийцев освещался факелом Гектора, он видел, как Патрокл лежал, оскверненный запекшимся песком, его струящиеся волосы были забрызганы кровью; и все это он терпел ради прекрасной Брисеиды. Такова сила и неистовость горя, когда у тебя крадут любовь. Но когда с запозданием возмездия ему вернули пленника, это был тот же самый Ахилл, который тащил храброго Гектора по пятам за своими гемонийскими конями. Что же тогда удивительного, если Любовь по праву восторжествует надо мной, у которого нет ни матери, ни доспехов, подобных его?
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  ТАКИМ, каков этот дурак сейчас, часто был и я. И все же, может быть, однажды он тоже будет изгнан, и появится другой, более дорогой твоему сердцу.
  3 Пенелопа смогла прожить верной своим клятвам дважды по десять лет, женщина, достойная того, чтобы за ней ухаживало так много поклонников; она смогла отложить свой брак, хитроумно сплетая ложь, распутывая ночью нити дня, и хотя она никогда не надеялась снова увидеть лицо Улисса, она оставалась верной в его доме, состарившись в ожидании его возвращения. Брисеида тоже, обхватив одной рукой своего мертвого Ахиллеса, яростно била себя по прекрасным щекам и, будучи пленницей, с плачем омывала окровавленный труп своего господина и повелителя там, где она положила его на желтых отмелях Симоиса; она посыпала волосы пеплом, и ее маленькой ручки хватило, чтобы удержать тело и могучие кости великого Ахиллеса. Ибо в тот день, Ахилл, ни Пелей, ни твоя рожденная в море мать, ни скирийка Дейдамия, которую ты оставил вдовой, не были рядом с тобой.
  17 Так в те дни Греция радовалась своим истинным детям; тогда даже в лагере процветала скромность. Но ты, нечестивый, не смог бы отказаться от радостей даже одной ночи, не смог бы остаться в одиночестве даже на один день. Нет, более того, вы двое громко смеялись над кубком вина и, возможно, говорили обо мне дурные слова. И этот человек, которого ты ищешь, тот самый, что первым покинул тебя в древности. Дай бог тебе радости от такого партнера, обманутая девчонка!
  25 Неужели это конец клятвам, которые я дал ради твоей безопасности, когда волны Стикса едва не захлестнули твою голову, а мы, твои друзья, стояли вокруг твоего ложа и плакали? Где же тогда был этот твой возлюбленный, о Боже, или что его волновало?
  29 Что бы ты сделал, будь я солдатом, которого держали бы далеко отсюда, в далекой Индии, или если бы моя лодка была пришвартована в западном океане? Но тебе легко придумывать лживые истории и обманы. Только этому искусству женщина никогда не упускала случая научиться. Не так быстро меняются Сирты перед переменчивым ветром, и листья не трепещут под порывами зимнего Южного ветра, но гораздо быстрее клятвенная вера забывается в женском гневе, будь то причина серьезная или светлая.
  37 Но теперь, поскольку ты выбрал это для своего пути, я уступлю. Извлеките, возлюбленные, еще более острые стрелы и, соперничая друг с другом, пронзите мое сердце и освободите жизненный дух. Великую славу принесет вам моя кровь-жизнь! Звезды свидетельствуют, и утренний мороз, и дверь, которая украдкой приоткрылась, чтобы впустить меня, что в жизни не было ничего более дорогого моему сердцу, чем ты; и поэтому я все еще буду любить тебя, хотя ты такой недобрый. Ни одна любовница никогда не ляжет в мою постель; я буду жить один, поскольку твоей я, возможно, и не буду. И о, если, возможно, моя жизнь была потрачена на истинное служение богам, пусть твоя пара в разгар страсти превратится в камень.
  49 Никогда больше фиванские вожди не сражались и не пали в смертельных схватках, чтобы завоевать трон, в то время как среди них была их мать, пытавшаяся разлучить их; и я не отступил бы от такой смерти, даже если бы Синтия пыталась разлучить нас, если бы только так мог умереть и ты.
  
  
  
  
  
  
  X
  
  Но теперь пришло время другими мерами обойти склоны Геликона; пришло время направить гемонийского коня по открытой равнине; теперь я хотел бы воспеть воинство, храброе в битве, и рассказать о римском лагере моего вождя. Но если силы покинут меня, все же моя отвага принесет мне славу: в могущественных предприятиях, достаточных даже для того, чтобы добиться желаемого успеха. Пусть ранняя юность воспевает чары любви, поздняя жизнь - бурю войны: войну буду петь я, теперь, когда я продемонстрировал все прелести моей возлюбленной. Теперь я хотел бы идти своей дорогой с серьезной хмуростью на серьезном челе; моя Муза теперь велит мне ударить по другой лире. Пробудись, душа моя! Вы, почтенные служанки, оставьте эти скромные напевы и возьмите более сильный тон; работа, которая вас ждет, нуждается в могучем голосе.
  13 Теперь Евфрат отрицает, что парфянин нацелил свою стрелу назад, и скорбит о том, что когда-либо помешал возвращению крассов. Нет, даже Индия, Август, склоняет шею, чтобы почтить твой триумф, и дом девственной Аравии трепещет перед тобой; и если есть какая-нибудь страна, отнятая на самом дальнем краю земли, захваченная впоследствии, пусть она почувствует твою могучую руку.
  19 Это будет лагерь, за которым я последую. Великим буду я среди певцов, воспевая твои войны. Пусть судьба припасет для меня этот славный день.
  21 Как когда мы не можем дотянуться до головы какой-нибудь высокой статуи, наша гирлянда смиренно кладется к ее ногам, так и сейчас, слишком слабые, чтобы подняться к вершинам песни твоей славы, мы по скромному обряду приносим тебе благовония бедных. Мои песни еще не познали истоков Аскры; Любовь лишь окунула их в поток Пермессуса.
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  ПОЗВОЛЬ другим писать о тебе; или будь ты совсем неизвестен. Пусть восхвалит тебя тот, кто посеет свой урожай на бесплодной почве: все твои дары, поверь мне, в последний темный час похорон исчезнут вместе с тобой на тех же самых носилках, и путник отвергнет твой прах, проходя мимо, и никогда не скажет: “Этот прах когда-то был ученой девушкой”.
  
  
  
  
  
  
  XII
  
  КОГДА его впервые нарисовали Влюбленным в образе мальчика, не думаешь ли ты, что его руки обладали удивительным мастерством? Он впервые увидел, что в жизни влюбленных нет мудрости и что великие благословения теряются из-за мелких забот. Он также не без оснований наделил его ветреными крыльями и заставил порхать в сердцах людей; ибо, по правде говоря, нас всегда швыряет по переменчивому морю, и наш бриз никогда не дует с одной и той же стороны. Справедливо и то, что рука Любви вооружена зазубренными стрелами, и кносский колчан висит у него на плечах вдвоем; ибо он наносит удар, когда из нашей воображаемой безопасности мы можем видеть врага, и никто не остается невредимым от нанесенной им раны.
  13 Во мне его стрелы крепко держатся, для меня он все еще носит облик мальчика; но, по правде говоря, он потерял свои крылья, ибо теперь, увы! вылетает он из моей груди и неутомимо ведет войну в моей крови.
  17 Какая радость тебе пребывать в этом иссохшем сердце моем? Если у тебя есть хоть капля стыда, перенеси свою войну в другое место. Лучше нападай на тех, кто никогда не испытывал силу твоего ядовитого копья. Ты поражаешь не меня, а мою опустошенную тень; и все же, если ты уничтожишь меня полностью, где ты найдешь того, кто будет петь такие мелодии, как эти? (Какой бы ничтожной ни была моя Муза, все же это твоя великая слава.) Где ты найдешь ту, кто воспоет лицо, руки, темные глаза моей возлюбленной и то, как мягко ступают ее шаги?
  
  
  
  
  
  
  XIII
  
  НЕ столькими персидскими стрелами вооружена Эритра, как дротиками, которые Любовь вонзила в мою грудь. Это он запретил мне презирать тривиальную Музу и повелел мне жить в роще Аскры; не для того, чтобы пиерийские дубы слушались моих слов или чтобы я вел за собой диких зверей по долине Исмаруса, а скорее для того, чтобы Синтия восхищалась моими стихами. Таким образом, я должен завоевать больше славы, чем Иначиан Лайнус.
  9 Я восхищаюсь не только красотой фигуры, но и тем, что женщина может похвастаться славным происхождением. Пусть это будет скорее моей радостью - прочитать свои стихи, лежа в объятиях образованной девушки, и порадовать ее чистый слух тем, что я пишу. Когда такое блаженство выпадет на мою долю, прощай сбивчивые разговоры людей; я буду спокоен за суждение моей госпожи. Если бы только у нее был шанс обратить свои мысли к миру и выслушать меня по-доброму, пусть Юпитер и сердится, я смог бы вынести его гнев.
  
  
  
  
  
  
  XIIIA
  
  А потому, Синтия, когда, наконец, смерть закроет мне глаза, выслушай порядок моих похорон. Ради меня пусть ни одна процессия не идет в длинном ряду масок, пусть ни одна труба не издает напрасных воплей о моем конце. Пусть для меня не будет устлано последнее ложе на столбах из слоновой кости, пусть мое мертвое тело не будет лежать на ложе из золотой скатерти; пусть не будет вереницы слуг с благоухающими блюдами для меня, только скромные траурные церемонии, которые отмечают смерть бедняка.
  26 Достаточно дорогим будет мой похоронный шлейф, если три маленькие книжечки отправятся со мной в могилу, чтобы я мог отнести их Персефоне как свое самое драгоценное подношение. И ты последуешь за мной, твоя грудь обнажена и растерзана, и ты не устанешь призывать мое имя, но запечатлеешь последний поцелуй на моих холодных, как глина, губах, когда шкатулка из оникса с позолотой сирийского нарда будет вручена мне. Затем, когда огонь внизу превратит меня в пепел, пусть крошечная глиняная урна примет мой дух, а над моей маленькой могилой пусть посадят лавр, чтобы затенить то место, где огонь смерти перестал гореть; и на нем будут эти два стиха: ТОТ, КТО СЕЙЧАС ЛЕЖИТ НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ В НЕПРИГЛЯДНОМ ПРАХЕ, КОГДА-ТО СЛУЖИЛ ОДНОЙ ЛЮБВИ, И ТОЛЬКО ОДНОЙ ЛЮБВИ.
  37 Так слава о моей гробнице разнесется повсюду не меньше, чем о окровавленной могиле фтианского героя. И когда ты тоже придешь к своей смерти, приди седой старой тропой к камням, которые хранят память обо мне. А пока смотри, не презирай меня в моей могиле. Не все люди, не осознающие и не ведающие истины, становятся прахом человека.
  43 И ах! если бы кто-нибудь из трех Сестер предопределил, что я умру, когда еще лежала в колыбели. Ибо с какой целью дыхание человека сохраняется в нем в целости, дыхание, которое в любой момент может прекратиться? Прах Нестора не видели до тех пор, пока не миновали три поколения людей; и все же, если бы какой-нибудь фригийский воин с крепостных стен Трои прервал затянувшуюся гибель его старости, он никогда не увидел бы тела Антилоха, преданного земле, и не воскликнул бы громко: “О смерть! почему ты медлишь так поздно, e’преждечем придешь ко мне?” - Спросил я. "Почему?"
  51 И все же ты, потеряв своего друга, будешь иногда оплакивать его; бессмертная любовь - удел любимых и потерянных. Посмотрите на жестокого кабана, который напал на белоснежного Адониса, когда он поднимался на Идалийский пик. Говорят, там, на болоте, он лежал во всей своей красе; туда, говорят, ты отправилась, Венера, с распущенными локонами. Но напрасно, Синтия, возвращаешь ты к жизни мою безмолвную тень; ибо на какой ответ хватит сил у моих рассыпавшихся костей?
  
  
  
  
  
  
  XIV
  
  НЕ ТАК радовался Атрид своему триумфу над Троей, когда огромные богатства Лаомедонта обратились в руины; не так радовался Улисс, когда в своих скитаниях достиг берега своей любимой Дуличии; не так счастлива была Электра, когда увидела Ореста целым и невредимым, над чьим притворным прахом она плакала, прижимая его к сердцу; не с такой радостью дочь Миноса увидела, что Тесей вышел невредимым, когда путеводная нить провела его через дедалийский лабиринт. Вся их радость была ничем по сравнению с радостями, которые были у меня прошлой ночью. Наступит еще одна такая ночь, и я буду бессмертен! (И все же, когда я шел своей дорогой просителем с поникшей головой, она говорила обо мне как о более никчемном, чем пересохший пруд.) Она больше не встречает меня с жестоким презрением, она больше не может оставаться равнодушной к голосу моей жалобы.
  15 И если бы ее условия мира не были доведены до моего сведения так поздно! Праху и пеплу ныне дано это исцеление. Путь прояснился перед моими ногами; но люди, обезумевшие от любви, все до единого слепы.
  19 Я обнаружил, что это лучшее лекарство: влюбленные, презирайте свою любовь! Итак, если она отказала тебе вчера, то сегодня она придет в твои объятия. Другие напрасно стучались в дверь моей госпожи и звали ее по имени; но она невозмутимо положила голову мне на грудь. Эта победа для меня дороже, чем завоевание Парфии: пусть это будут мои трофеи, мои плененные цари, моя триумфальная колесница. Богатые подношения, Китерея, я возложу на колонны твоего святилища, и такими будут стихи под моим именем: "ЭТИ ТРОФЕИ, о БОГИНЯ, я, ПРОПЕРЦИЙ, ВЕШАЮ ПЕРЕД ТВОИМ СВЯТИЛИЩЕМ; НА ЦЕЛУЮ НОЧЬ МОЯ ГОСПОЖА ПРИНЯЛА МЕНЯ В СВОЕ СЕРДЦЕ". А теперь, Синтия, вернется ли моя лодка к тебе в целости и сохранности - или она обречена затонуть со всем своим добром на мелководье? Нет, если ты изменишься ко мне по какой-либо моей вине, пусть я буду лежать мертвым у твоего порога!
  
  
  
  
  
  
  XV
  
  Как счастлив мой удел! О ночь, которая не была для меня темной! и ты, возлюбленное ложе, благословенное моим восторгом! Сколькими ласковыми словами мы обменялись, пока горела лампа, и как мы боролись вместе, когда погас свет! Ибо теперь она боролась со мной с непокрытой грудью, а теперь, закутавшись в тунику, остановила мое продвижение. Поцелуем она открыла мне глаза, отягощенные дремотой, и сказала: “Ты так лежишь, бездельник?” Как часто мы перекидывали наши руки и разнообразили наши объятия; как долго мои поцелуи задерживались на твоих губах!
  11 Нет никакой радости в том, чтобы испортить любовные наслаждения незаметным движением: знай, если ты этого не знаешь, что в любви глаза - проводники. Говорят, что сам Парис был сражен любовью, когда увидел обнаженную спартанку, поднимающуюся с ложа Менелая. Обнаженным был Эндимион, когда страстно ласкал сестру Феба, и говорят, что обнаженным он возлежал с обнаженной богиней.
  17 Но если ты ожесточишь свое сердце и захочешь лечь одетым, ты разорвешь свою одежду и почувствуешь силу моих рук. Более того, если гнев завладеет мной еще больше, ты покажешь своей матери, какие у тебя синяки на руках. Обвисшие груди еще не запрещают тебе веселиться; это забота той, кто родила ребенка и считает это позором. Пока Судьба дарует нам это, давайте нальем наши глаза любовью: для тебя приближается долгая ночь, которая не знает рассвета. И о! что ты хочешь связать нас в этих объятиях такой цепью, чтобы никогда не настал день разрушить ее силу! Будь примером для голубей: они связаны ярмом любви, мужчина и женщина, объединенные страстью. Заблуждается тот, кто стремится установить срок безумию любви; истинная любовь не имеет границ. Скорее земля будет насмехаться над пахарем, принося плоды не по сезону, и бог Солнца погонит ночных коней, реки начнут возвращать свои воды к истокам, глубины высохнут и рыба останется голодной, чем я смогу передать другой свою любовь со всем ее горем; я буду принадлежать ей при жизни, а она - после смерти.
  37 Но если она снова захочет подарить мне такие ночи, как в прошлый раз, один год будет для меня долгой жизнью. Если она даст мне их много, они сделают меня бессмертным; одна такая ночь может сделать любого мужчину богом!
  41 Ах! если бы все люди желали прожить свою жизнь, как я, и лежать с отягощенными конечностями от крепких глотков вина, не было бы ни жестокой стали, ни боевых кораблей, ни наших костей, брошенных в пучину Акциума; и Рим, так часто осаждаемый триумфами своих сородичей, не устал бы рвать на себе волосы от горя. По крайней мере, это те, кто придет после, смогут восхвалять в нас: наши кубки с вином никогда не оскорбляли ни одного бога.
  49 Синтия, только ты, пока свет еще с тобой, не отказывайся от радости жизни! Подари мне все свои поцелуи, хотя их будет слишком мало; и как листья падают с увядших венков, и ты можешь увидеть, как они наполняют чаши и парят в них, так и мы, те, кто любит и чьи надежды высоки, возможно, обнаружим, что завтра приближается наша гибель.
  
  
  
  
  
  
  XVI
  
  В последнее время, Синтия, из Иллирии прибыл претор, для тебя величайшая добыча, для меня величайшая забота. Разве он не мог расстаться с жизнью у керавнийских скал? Ах, Нептун, какие дары я преподнес бы тебе!
  5 Теперь пиршества накрываются на накрытые столы, а меня там нет! Теперь всю ночь напролет твоя дверь открыта, но не для меня! А потому, если ты мудр, не пренебрегай предложенным тебе урожаем и ощипывай своего невозмутимого зверя, пока его шерсть еще цела! Затем, когда его дары будут израсходованы и он останется нищим, прикажи ему снова отплыть в новый лллириас.
  11 Синтия не следует служебным прутьям, не заботится о почестях; кошелек своих любовников она взвешивает так, как никто другой. Но ты, Венера, помоги мне в моем горе; пусть его ненасытные похоти сломят все его силы.
  15 Так что же, незнакомка должна покупать свою любовь подарками? Юпитер! недостойно, что такая торговля способна развратить сердце женщины. Вечно она посылает меня на границу океана за ее драгоценностями и велит привозить дары из самого Тира. Хотел бы я, чтобы в Риме не было богатых людей и чтобы сам наш господь и повелитель жил в хижине с соломенной крышей. Тогда чья-то любовница никогда не продавала бы себя за подарок, но девушки седели бы в доме одного-единственного любовника. Никогда бы ты не стала лежать вдали от меня семь ночей напролет, обнимая своими белыми руками столь мерзкого любовника; и не потому, что я согрешил, — в этом я призываю тебя засвидетельствовать, — а потому, что прекрасные всегда неверны.
  27 Варвар, лишенный блаженства, стучится в твою дверь, и вот! внезапно на него ниспадает благословение, и теперь он правит там, где когда-то безраздельно правил я.
  29 Посмотрите, какое горькое горе принесли дары Эрифиле, и в каких муках сгорела невеста Креуса! Неужели все зло, которое ты мне причиняешь, никогда не утолит моих слез? или эта моя печаль должна вечно сопровождать твои грехи? Так много дней прошло с тех пор, как театр и Кампус потеряли для меня всякое очарование, а мой столик перестал нравиться. И все же поистине стыд, да, стыд должен освободить меня! Но, возможно, как говорят люди, бесчестная любовь всегда глуха. Взгляните на вождя, который в последнее время наполнял волны Действа бесплодными стенаниями солдат, которых он тащил на смерть! Это была печально известная любовь, заставившая его повернуть свои корабли, повернуться спиной к врагу и искать бегства на самых дальних рубежах земли. Это притязание Цезаря на добродетель, это притязание Цезаря на славу; рука, победившая, мирно вложила меч в ножны.
  43 Но, о, если бы я мог увидеть все его дары, прекрасные одежды, изумруды и мерцающий желтым хризолит, унесенные стремительными штормами в пустое пространство; пусть они станут мерзкой землей или водой в твоих руках! Не всегда Юпитер спокойно смеется над клятвопреступлениями влюбленных и остается глух к молитвам. Ты видел, как раскат грома пронесся по всему небу, и молния Левина выпрыгнула из своего воздушного жилища. Ни Плеяды, ни темный Орион не приводят к тому, что все это происходит; не зря обрушивается гнев молнии. Значит, Юпитер имеет обыкновение наказывать неверных девушек, поскольку однажды он тоже оплакивал женское предательство. А потому не считай, что твоя сидонская одежда стоит того ужаса, который ты, должно быть, испытываешь, когда южный ветер нагоняет грозовые тучи.
  
  
  
  
  
  
  XVII
  
  Назначать ложное свидание на ночь, соблазнять влюбленного обещаниями - это значит иметь его кровь на своих руках. Эти печали я пою так часто, когда провожу одинокие ночи, полные горечи, мучительно думая о том, как ты лжешь и как я.
  5 Да проникнешься ты состраданием к судьбе Тантала на берегу моря, когда увидишь, как вода стекает из его пересохшего рта и утоляет его жажду; или поразишься труду Сизифа, тому, как он тащит свою неподатливую ношу по всему горному склону; но знай, что на земле нет ничего более страдающего, чем влюбленный, и нет ничего, кем мудрый человек хотел бы быть меньше. Я, которая когда-то считалась счастливой, я, которой мужчины завидовали и восхищались, теперь бываю здесь едва ли каждый десятый день. Теперь с радостью, нечестивая дева, я бы сбросился с какой-нибудь твердой скалы или взял в руки дистиллированный яд. Я больше не могу лежать на улицах под холодной, ясной луной и выкрикивать свои слова в щели твоей двери!
  17 Но, хотя бы это и было так, я позабочусь о том, чтобы не изменить моей госпоже; тогда она заплачет, когда почувствует, что Я верен.
  
  
  
  
  
  
  XVIII
  
  ПОСТОЯННЫЕ жалобы порождают отвращение во многих сердцах; часто молчаливый любовник подчиняет волю женщины. Если ты что-то заметил, отрицай, что ты что-то видел, или, если что-то, возможно, причинило тебе боль, отрицай эту боль!
  
  
  
  
  
  
  XVIIIA
  
  ЧТО, если бы расцвет моей юности был таким же белым, как у эльда, а обвисшие морщины избороздили бы мои щеки?
  Восток. Часто, уходя, она ласкала его среди волн, где у нее был свой дом, или, когда возвращалась к своей работе, мыла запряженных в ярмо лошадей, и когда, приблизившись, она прилегла отдохнуть в его объятиях, она застонала, что день наступил слишком рано. Забираясь в свою машину, она воскликнула: “Высшие небеса недобры”, - и невольно предложила миру услугу. Тем глубже была ее радость, пока был жив старый Титон, чем тяжелее было ее горе, когда погиб Мемнон. Такая прекрасная девушка, как она, не постыдилась ни спать рядом с пожилым мужчиной, ни осыпать поцелуями его седые локоны.
  19 Но ты, неверный, ненавидишь меня за всю мою юность, хотя сам в недалеком будущем станешь сутулой старухой. И все же моя забота становится меньше, когда я вспоминаю, что Купидон часто хмурится на того, к кому когда-то был так добр.
  
  
  
  
  
  
  XVIIIB
  
  ДАЖЕ сейчас, безумная девчонка, ты подражаешь раскрашенному британцу и распутнице с чужеземной краской на щеках? Красота всегда лучше такой, какой ее создала природа; отвратителен бельгийский румянец на римских щеках. Пусть много бед постигнет служанку в аду, которая по своей глупости красит волосы в лживый оттенок. Долой эти штуки! Я, по крайней мере, найду тебя красивой; ты достаточно хороша для меня, если только будешь часто навещать меня. Если подкрасить ей брови лазурной краской, сделает ли это ее лазурную красоту красивой?
  33 У тебя нет ни брата, ни сына, а потому позволь мне и только мне одному быть для тебя одновременно и братом, и сыном. Пусть твоя собственная постель никогда не убережет тебя от скандала, и пусть ты не сидишь со слишком украшенным лицом. Я поверю рассказам, которые о тебе рассказывают слухи; поэтому не греши; скандал переступает границы суши и моря.
  
  
  
  
  
  
  XIX
  
  ХОТЯ, Синтия, ты уезжаешь из Рима против моей воли, я рад, что ты живешь без меня в стране, далекой от людских путей. На этих целомудренных полях ты не найдешь соблазнительного юноши, чья лесть не позволит тебе быть честным, и никакая драка не возникнет перед твоими окнами, и твой сон не будет омрачен криками, произносящими твое имя. Одиноко будешь ты жить и взирать на одинокие горы, на стада и земли бедных земледельцев. Там никакие игры не смогут развратить тебя, никакие храмы - самая частая причина всех твоих грехов; там ты увидишь, как неутомимые волы пашут, и виноградная лоза сбрасывает листву от умелого прикосновения серпа, и там ты понесешь скудное подношение благовоний к какому-нибудь грубому святилищу, где ребенок упадет перед деревенским алтарем; затем ты с голыми ногами будешь подражать деревенскому танцу, если только не будет опасности от шпионажа какого-нибудь горожанина.
  17 Я сам буду охотиться; теперь для меня большая радость принести жертву Диане, мои клятвы Венере отложены в сторону. Я начну ставить силки на диких зверей, прибивать трофеи из рогов к соснам и своим собственным голосом подгонять смелых гончих: и все же я никогда не осмелился бы напасть на павшего льва или быстрыми шагами встретиться лицом к лицу с диким кабаном в поле. Я достаточно смел, чтобы поймать робкого зайца или пронзить птиц стрелами из колчана, где Клитумн омывает свои прекрасные ручьи в своей любимой роще и омывает своими водами белоснежных коров.
  27 Любовь моя, часто ли ты, размышляя о чем-нибудь, вспоминаешь, что я буду с тобой еще через несколько рассветов. Итак, когда ты помнишь это, ни пустынные леса, ни блуждающие ручьи на замшелых холмах не могут помешать мне неустанно повторять твое имя; ибо все без исключения готовы причинить зло отсутствующему возлюбленному.
  
  
  
  
  
  
  XX
  
  ПОЧЕМУ ты плачешь горше’ чем Брисеида, со стороны Ахилла? Почему плачешь с тревожными глазами печальнее, чем плененная Андромаха? Или почему, безумная девушка, ты утомляешь слух богов жалобами на мое вероломство? Почему ты стонешь, что моя верность тебе пала так низко? Не так пронзительно стонет скорбящая птица Аттики, утопающая в кекропийской листве, и не так гордая Ниоба у дважды шести гробниц льет слезы на скорбящего Сипила.
  9 Хотя мои руки были скованы бронзовыми цепями, хотя мои члены были замурованы в башне Данаи, все же ради тебя, моя жизнь, я разорвал бы медные оковы и перепрыгнул через железные стены башни Данаи. Мои уши глухи ко всему, что люди говорят о тебе; только ты также не сомневайся в моей непоколебимости. Клянусь костями моей матери, моего отца — если я лгу, пусть любой из призраков отомстит мне! — что я останусь верен тебе, луч жизни, пока тьма не закроет мой день; одна и та же любовь, один и тот же час сметут нас обоих. —
  19 Но если ни слава имени твоего, ни красота твоя не удерживали меня в верности, то все же мягкость твоего ярма сделала бы это. Седьмое полнолуние повернуло свой путь с тех пор, как на каждом углу говорили обо мне и о тебе, и все это время не редко твоя дверь была добра, не редко меня впускали в твою постель. И все же ни одной ночи я не купил роскошными подарками; кем бы я ни был в твоих глазах, я обязан твоему благоволению; велик мой долг. Многие искали тебя, но ты искал только меня; могу ли я забыть доброту твоей натуры? Если я это сделаю, пусть вы, Фурии трагедии, поразите меня, а ты, Эак, обрекешь меня на адские муки. Пусть моим наказанием будет один из хищных стервятников Тития, и пусть я таскаю камни с трудом, достойным Сизифа.
  33 Но ты больше не умоляй меня скрижалями с мольбами: моя верность к концу будет такой же, какой она была, когда начиналась. Этим я навеки оправдан: единственный из влюбленных я не начинаю опрометчиво и не заканчиваю опрометчиво свою любовь.
  
  
  
  
  
  
  XXI
  
  АХ, как глубока ложь, которую Пантус наговорил тебе обо мне, таково и недовольство Венеры Пантусом. И все же сегодня ты считаешь меня пророком, более верным, чем святилище Додоны. Этот твой прекрасный возлюбленный взял себе жену! Неужели столько ночей было потрачено впустую? Неужели у тебя нет стыда? Смотри, он свободен и поет от радости; ты, когда-то слишком доверчивый, теперь лежишь одинокий; и теперь эти двое говорят между собой о тебе; он презрительно говорит, что ты часто посещал его дом против его воли. Пусть я погибну, если он стремится к чему-то другому, кроме триумфа в своем завоевании тебя: такова похвала, которую он, муж, завоевывает.
  11 Так в древности пришелец Ясон обманул колхидскую деву: она была изгнана из своего дома, ибо Креуса занимала ее комнату. Так юноша-дуличиец обманул Калипсо: она увидела, как ее возлюбленный расправил паруса для полета. Вы, служанки, привыкшие прислушиваться к влюбленным, учитесь, оставшись одинокими, не быть опрометчиво добрыми.
  17 Все же в течение многих дней ты искал другого, который был бы верен! Глупец, урок, который ты получил с самого начала, должен был научить тебя осторожности! Мое сердце, где бы я ни был, в какой бы час, в болезни и здравии, все еще с тобой.
  
  
  
  
  
  
  XXII
  
  ТЫ знаешь, что вчера многие красавицы радовали мой беспристрастный взор; ты знаешь, Демофонт, что отсюда проистекает много зла для меня. Нет такой улицы, по которой мои стопы бродили бы напрасно. Увы! театр был слишком частым занятием, чтобы стать моей судьбой, независимо от того, раскидывает ли какая-нибудь красавица сладострастными движениями белые руки или изливает из своих уст разнообразную мелодию песни. И все это время мои глаза ищут свою собственную боль, если какая-нибудь красавица сидит с приоткрытой грудью, или если ее непослушные локоны падают на белоснежный лоб, скрепленный на макушке индийским драгоценным камнем. И если, возможно, своим взглядом она хоть в чем-то говорила мне "нет", по моему лбу струились холодные струйки пота.
  13 Ты спрашиваешь, Демофонт, почему мое сердце так нежно ко всем и каждому? Любовь не знает значения твоего вопроса “Почему?” Почему некоторые режут себе руки священными ножами и отрубают себе конечности под звуки фригийской свирели? Каждому при рождении природа наделила пороком; мне судьба уготовила участь, что я когда-нибудь буду влюблен. Хотя судьба певца Тамираса постигнет и меня, никогда, мой ворчливый друг, я не буду слеп к красоте.
  21 Но если тебе мои члены кажутся усохшими и тонкими, ты ошибаешься; служить Венере никогда не было для меня трудностью. Это законный вопрос; часто девушки обнаруживали, что моя страсть может пережить ночные часы. Юпитер ради Алкмены погрузил звезды Медведицы в сон на две ночи напролет, и небеса дважды оставались без короля во тьме; и все же он не был поэтому слаб, когда вернулся в "тандерболт". Любовь никогда не истощает своих сил. Что случилось, когда Ахилл вырвался из объятий Брисеиды? Меньше ли пострадали фригийцы от стрел фессалийцев? Когда свирепый Гектор поднялся с ложа Андромахи, разве флот Микен не дрогнул в битве? Любой герой может сокрушить или корабли, или стены; Я буду Ахиллесом или свирепым Гектором в любовной борьбе. достаточно. Если одна из них не принимает меня, пусть другая обнимет меня и лелеет в страстных объятиях; или, если она разгневана моим служением ей, дай ей знать, что есть другая, которая с радостью будет моей. Ибо корабль безопаснее, когда его удерживают два троса, и встревоженной матери, если она растит близнецов, нечего бояться.
  
  
  
  
  
  
  XXIIA
  
  СКАЖИ “Нет!”, если ты недобрый; или, если ты добрый, тогда приходи! Но зачем радоваться пустой трате случайных слов? Это единственное горе из всех терзает сердце влюбленного, если его возлюбленная обманывает его надежды и не приходит на свидание. Какие вздохи сотрясают его тело, когда он переворачивает весь свой диван, когда мысль о том, что теперь допущен какой-то неизвестный любовник, мучает его даже до смерти! Снова и снова он утомляет своего раба расспросами о том, что тот уже слышал, и приказывает ему узнать новости о судьбе, которую он боится узнать.
  
  
  
  
  
  
  XXIII
  
  КОТОРЫЕ когда-то считали нужным избегать этого пути, протоптанного вульгарным стадом, теперь находят удовольствие даже в глотке из общего бака. Даст ли какой-нибудь свободнорожденный мужчина деньги чужому рабу, чтобы тот передал ему обещанное послание своей госпожи, и вечно будет спрашивать: “Какая тенистая колоннада теперь защищает ее от солнца?” или “Куда ведут ее шаги на Марсовом поле?”
  7 А потом, когда ты претерпеваешь все Геркулесовы подвиги, о которых повествует слава, получаешь письмо со словами: “У тебя есть для меня какой-нибудь подарок?” или получаешь привилегию встретиться лицом к лицу с хмурым стражем, или часто прячешь пленника в какой-нибудь грязной лачуге, как дорого обходится ночь радости, которая наступает лишь раз в году! Да сгинут влюбленные, предпочитающие тайну за закрытыми дверями!
  13 С другой стороны, та, что разгуливает на свободе, откинув плащ с головы и радуя глаз, не окруженная грозным стражем, та, что ступает Священным Путем в расшнурованных ботинках, перепачканных грязью, и не терпит промедления, если кто-нибудь к ней пристает, она никогда не оттолкнет тебя и не попросит дрожащим голосом того, на что твой скупердяй отец будет жаловаться, что он так часто давал. Она не скажет: “Я боюсь; поторопись, встань, прошу тебя: несчастный, сегодня мой муж возвращается из деревни”. Пусть девушки, которых Евфрат и Оронт прислали для моего услаждения, будут всей моей радостью: я ненавижу эти постыдные кражи любви. Поскольку ни у одного любящего не осталось ни капли свободы, ни один мужчина, который был бы свободен, не будет стремиться любить.
  
  
  
  
  
  
  XXIV
  
  “ Ты говоришь так, когда твоя книга стала знаменитой и о тебе заговорил весь город, а твою Цинтию читает весь форум? Чье чело, услышавшее подобные слова, не покрылось бы потом, будь то из-за честной скромности или из-за постыдной тайны своей любви? И все же, если бы Синтия улыбнулась мне, как когда-то она улыбалась, меня бы теперь не называли венцом распутства; мое имя теперь не было бы запятнано позором по всему городу, и хотя в моем сердце по-прежнему горел неподобающий огонь, я все равно обманывал бы мир.
  9 Посему не удивляйся, что теперь я ищу простых женщин; они более скупы на клевету. Кажется, в ваших глазах это пустяковая причина?... [И они такие дорогие. Теперь Синтия просит у меня какое-нибудь дорогое украшение;] теперь требует веер, сделанный из хвоста какого-нибудь гордого павлина, и хотела бы охладить руки, держа твердый хрустальный шар; она злит меня, требуя, чтобы я потребовал для нее кости из слоновой кости и такие никчемные подарки, как блеск Священным Образом. И все же, будь я проклят, если жалею о расходах! Но теперь мне стыдно быть посмешищем моей вероломной любовницы!
  
  
  
  
  
  
  XXIVA
  
  СИНТИЯ, это была та надежда, которую ты велела мне лелеять, когда зародилась наша любовь? Тебе не стыдно, будучи такой прекрасной, быть такой непостоянной? Мы еще не провели одну или две ночи в любви, а ты уже говоришь мне, что я надоедаю твоему ложу. Но теперь ты восхвалял меня и читал мои песни; неужели твоя любовь так скоро расправляет крылья, чтобы улететь куда-то еще?
  23 Пусть твой возлюбленный сразится со мной в остроумии и поэтическом мастерстве, и прежде всего пусть он научится ограничивать свою любовь только одним домом; если тебе так угодно, пусть он сражается с лернейской гидрой и приносит тебе яблоки из-под опеки гесперийского дракона; пусть он с удовольствием пьет отвратительные яды или, потерпевший кораблекрушение, морскую волну и никогда не отказывается быть несчастным ради тебя (ах, если бы ты испытал меня, мой возлюбленный, такими заданиями, как эти!) , и вскоре ты увидишь в нем дрожащего труса, который сейчас такой дерзкий, что хвастовством доблестью занял свое почетное место в твоем сердце; в следующем году вы расстанетесь. Но вся жизнь Сивиллы никогда не изменит моей любви, нет, ни тяжкий труд Алсидеса, ни темный час смерти. Ты сложишь мой прах и скажешь: “Это твои кости, Проперций; ах! но ты был верен мне! Ах! ты был верен, хотя и не происходил из благородного рода и не был так богат, как тот” другой. Я все перенесу ради тебя; твои обиды никогда не изменят моей любви; терпеть такую прекрасную женщину для меня не в тягость.
  41 Многие, я думаю, были сражены твоим прекрасным обликом; но многие, я думаю, порвали с тобой. Лишь на короткое время Тесей полюбил дочь Миноса, Демофонт обожал Филлиду, пару неверных гостей. Ты хорошо знаешь Медею, унесенную на ладье Ясона, а затем брошенную мужем, которого она совсем недавно спасла.
  47 Жестока та, что притворяется, что любит многих, и имеет сердце выставлять себя напоказ перед многими глазами. Не сравнивай меня со знатными и богатыми: едва ли кто-нибудь из них придет забрать твой прах в конце всего. Я исполню этот долг ради них; но лучше я молюсь, чтобы ты оплакивала меня с обнаженной грудью и распущенными волосами.
  
  
  
  
  
  
  XXV
  
  О ТЫ, превосходящая всех женщин, рожденных для этого, прекраснейшая, бремя моих страданий, поскольку моя злосчастная судьба лишает меня возможности произнести слова “Приходи, и приходи почаще!”, мои книги прославят твою красоту превыше всего остального; только ты, Кальв, и ты, Катулл, даруй мне, чтобы это произошло.
  5 Согбенный годами солдат больше не спит рядом с оружием, которое он отложил в сторону; состарившиеся волы отказываются тянуть плуг; разваливающийся корабль покоится на пустых песках, и на стене храма без дела висит древний щит воина. Но никогда старость не разлучит меня с любовью к тебе, хотя бы я был стар, как Титон или как Нестор. Не лучше ли было быть рабом жестокого тирана и стонать внутри своего быка, свирепый Периллус? Лучше было бы превратиться в камень перед взглядом Горгоны или терпеть стервятников Кавказа. И все же я буду упорствовать. Стальное лезвие изъедено ржавчиной, а капли воды часто изнашивают кремень. Но порог любовницы не может сломить ту любовь, которая непоколебима и терпит угрозы, которых она никогда не заслуживала. Более того, влюбленный даже отвечает на презрение мольбами, а неверный - признанием в том, что это он сам согрешил, и часто возвращается с неохотой.
  21 И ты, доверчивый влюбленный, который больше всего гордится тем, что твоя любовь достигла предела, знай, что ни у одной женщины нет твердой ценности надолго. Выполняет ли кто-нибудь свои обеты в разгар бури, когда многие корабли плавают разбитыми даже в порту? Или кто-нибудь требует награды до того, как колесо в седьмой раз коснется цели? Обманчива игра процветающих бурь любви; страсть, которая приходит поздно, приносит с собой великую гибель. Но ты тем временем, хотя она любит тебя, храни свои радости близко в своей безмолвной груди. Ибо в любви всегда есть его собственные слова, которые, насколько я не знаю, причиняют любящему наибольшую боль. Хотя она часто зовет тебя, постарайся уйти только один раз: то, чему завидуют, длится недолго.
  35 Но если вернутся времена, радовавшие старых дев, я буду такой, как ты сейчас; этот мерзкий век победил меня. И все же эти тяжелые времена никогда не изменят моего сердца: пусть у каждого человека хватит ума идти своим путем.
  39 Но вы, призывающие человека служить многим возлюбленным, если вы так живете, какая мука терзает ваши глаза! Вы видите нежную девушку самого белого оттенка или, опять же, другую, более темного блеска: любой оттенок привлекает взгляд. Вы видите девушку, чьи формы выдают греческих или, опять же, наших римских красавиц; любая красота манит. Хотя бы она была одета в плебейскую одежду или в алые одежды, любая жестокая рана наносится одним и тем же путем. Поскольку одна любовь может достаточно долго не давать твоим глазам спать, одна женщина - это множество бед для любого мужчины.
  
  
  
  
  
  
  XXVI
  
  В своих снах я видел тебя, свет моей жизни, потерпевшего кораблекрушение, плывущего усталыми руками по ионическим волнам. Я видел, как ты признался мне во всей своей лжи и утонул, не в силах поднять свои волосы, отягощенные морской водой, подобно Хелле, брошенной на пурпурные волны, которую когда-то золотая овца несла на своей спине. Как я боялся, что, возможно, это море примет твое имя, и моряк будет оплакивать тебя, плывя по твоим волнам! Какие клятвы Нептуну я тогда принес, какие клятвы Кастору, его брату и тебе, Левкотоэ, некогда смертной, а теперь богине! Но ты, едва коснувшись кончиками пальцев поверхности бездны, часто, как тот, кто вскоре должен погибнуть, призывал мое имя.
  13 Но если бы Главк случайно увидел твои глаза, ты стала бы девой Ионического моря, и Нереиды упрекнули бы тебя за зависть, белая Несея и лазурная Кимото. Но я видел дельфина, спешащего тебе на помощь, кажется, того самого, который когда-то нес лиру Ариона. Я уже тогда пытался броситься со скалистой высоты, когда ужас рассеял это видение.
  
  
  
  
  
  
  XXVIA
  
  Теперь пусть люди удивляются, что такая прекрасная девушка - моя рабыня, и что весь город рассказывает о моей силе! Хотя Камбиз должен вернуться и реки Креза потекут рекой, она никогда не скажет: “Встань, поэт, с моей постели”. Ибо, когда она повторяет мой куплет, она говорит, что ненавидит богатых поклонников; ни одна другая девушка не оказывает такого почтения песне. От верности в любви много пользы, от постоянства много пользы; тот, кто может сделать много подарков, может получить в полной мере много любви.
  29 Думает ли моя любовь о том, чтобы проплыть долгие лиги по морю, я последую за ней. Один ветерок понесет нас дальше, верную пару, один берег даст нам покой, когда мы погрузимся в дремоту, одно дерево осенит нас, и часто мы будем пить из одного и того же источника. Одна доска послужит ложем для влюбленных вдвоем, будет ли моя постель устлана на носу или на корме. Я вынесу все, даже если дикий восточный ветер погонит нашу лодку, а холодный южный ветер погонит наши паруса туда, куда мы не знаем; хотя подуйте все вы, ветры, которые когда-то мучили несчастного Улисса и разбили тысячи греческих кораблей у берегов Эвбеи, а также вы, которые разделили два берега, когда голубь был послан в Аргус, чтобы вести его лодку по неведомому морю. Если бы только она никогда не исчезала из поля моего зрения, пусть сам Юпитер запустит наш корабль! Ибо, несомненно, наши обнаженные трупы будут выброшены вместе на один берег; пусть волна унесет меня прочь, если только ты найдешь погребение в земле.
  45 Но Нептун не осуждает такую сильную любовь, как наша; Нептун был равен своему брату Юпитеру в области любви. Станьте свидетелем Амимоны, которая на лугу поддалась его объятиям, чтобы найти источник; станьте свидетелем того, как болото Лерны было поражено трезубцем. Тогда бог исполнил свое обещание ценой своих объятий, и сразу же для нее из золотой урны полился божественный поток. Орифия также отрицала, что Борей, похититель, был жесток; этот бог укрощает и землю, и глубины океана. Поверьте мне, Сцилла станет доброй к нам, и дикая Харибда тоже, которая никогда не прекращает своих приливов и отливов. И никакая тьма не заслонит звезд. Чист будет Орион и чист Малыш. Нет, что, если я испущу последний вздох на твоем теле! Меня не постигнет бесчестье в таком конце, как этот.
  
  
  
  
  
  
  XXVII
  
  И все же вы, смертные, вопрошаете о неопределенном часе смерти и о пути, по которому приблизится ваша участь, и в безоблачном небе вы ищете с помощью искусства, найденного финикийцами в древности, какая звезда хороша, а какая плоха для человека. Независимо от того, следуем ли мы пешком за летящим парфянином или с нашим флотом атакуем бриттов, слепые опасности подстерегают нас как на суше, так и на море. И снова ты плачешь, что твоей жизни угрожает буря войны, когда Марс с той и с другой стороны смешивает колеблющиеся ряды; ты также боишься пожара в своем доме и разорения и трепещешь, как бы не поднести чаши с темным ядом к своим губам. Влюбленный знает только, когда и какой смертью он погибнет, и не боится ни оружия, ни порывов Северного Ветра. Да, даже если он сядет за весло среди камышей Стикса и будет смотреть на мрачные паруса адской ладьи, если слабый шепот голоса его госпожи воззовет и призовет его вернуться из мертвых, он вернется той дорогой, которую запечатало вечное постановление.
  
  
  
  
  
  
  XXVIII
  
  ЮПИТЕР, сжалься наконец над моей убитой горем госпожой; смерть столь прекрасной будет сочтена тебе преступлением. Ибо настало время, когда раскаленный воздух кипит от жары, а земля начинает светиться под палящей Собачьей звездой. Но это не столько вина жары, и небеса не столько виноваты в ее болезни, сколько в том, что она так часто пренебрегала святостью богов. Это то, что губит несчастных девушек, да, и погубило многих; ветер и вода сметают все их клятвы.
  9 Была ли Венера раздосадована тем, что тебя сравнивали с ней? Она одинаково ревнивая богиня ко всем, кто соперничает с ней в красоте. Или ты отвергла храм Юноны Пеласгийской, или отрицала, что глаза Паллады были прекрасны? Вы, красавицы, так и не научились экономить свои слова; Синтия, ты обязана этим своему дерзкому языку и своей красоте. Но как бы ни был ты измучен многими смертельными опасностями, наконец настал час большего облегчения. Итак, Ио носила странный облик и мычала все свои ранние годы; но теперь она богиня, которая когда-то пила воды Нила в образе коровы. Ино тоже странствовала по земле в расцвете сил; но теперь ее зовут Левкото, и именно к ней несчастный моряк взывает о помощи. Андромеда была обречена на растерзание чудовищам глубин, но даже она стала широко известной женой Персея. Каллисто бродила медведицей по полям Аркадии; теперь светом своей звезды она направляет паруса мореплавателей сквозь тьму.
  25 И все же, если случится так, что Судьба уготовит тебе вечный покой, судьба похорон дарована тебе благословением, ты расскажешь Семеле, какие опасности несет красота; и она, наученная собственным несчастьем, поверит тебе: и среди всех меонийских героинь ты, с общего согласия, займешь первое место. Теперь, насколько это в твоих силах, отнесись благоговейно к судьбе на твоем ложе страданий; небеса и жестокий смертный час одинаково могут измениться. Даже Юнона, ревнивая жена, простит тебе твою красоту; даже Юнону трогает жалость к смерти девушки.
  35 Теперь колеса перестают вращаться под магическое пение, огонь на алтаре погас, и лавр лежит в пепле. Теперь луна отказывается так часто спускаться с небес, и ночная птица зловеще поет о смерти. Одна мрачная лодка судьбы понесет нашу любовь вместе, отправляясь в плавание к заводям Ада. Но не жалей только одну, молю тебя, Юпитер; пожалей нас двоих. Если она выживет, я буду жить; если она умрет, я тоже умру. А потому, если моя молитва будет удовлетворена, я обязуюсь написать этот торжественный стих: "МОГУЩЕСТВО ЮПИТЕРА СПАСЛО МОЮ ВОЗЛЮБЛЕННУЮ; и она сама, после того как принесет тебе жертву, сядет у твоих ног и, сидя там, расскажет о долгих опасностях, которые она преодолела".
  
  
  
  
  
  
  XXVIIIIA
  
  ПЕРСЕФОНА, да пребудет твое милосердие, и да не будешь ты, у кого Персефона в супругах, чрезмерно жестокой. Среди мертвых так много тысяч красавиц; пусть хоть одна прекрасная, если это возможно, останется на земле. С тобой Лопе, с тобой снежный Тирон, с тобой Европа и нечестивая Пасифая, и все красоты, которые когда-то несли Троя и Ахея, Троя - павшее царство Феба и старика Приама. И все прекрасные, которых Рим мог бы поставить в один ряд с ними, погибли: всех их алчный погребальный костер забрал себе. Ни красота, ни богатство не пребывают вечно ни для кого; рано или поздно смерть подстерегает всех.
  59 С тех пор, свет очей моих, ты избежал великой опасности, исполни танец Дианы, который ты должен принести в жертву; и, как подобает, продолжай бдение в честь той, кто когда-то была телкой, а теперь стала богиней, и от моего имени соверши ей десять ночей поклонения.
  
  
  
  
  
  
  XXIX
  
  ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ, свет очей моих, когда я бродил, отяжелевший от вина, и ни разу рука слуги не проводила меня домой, мне встретилась толпа крошечных мальчиков; сколько их, я не знаю, потому что страх не позволял мне их сосчитать. Некоторые несли маленькие факелы, другие стрелы, а некоторые, казалось, даже готовили для меня кандалы. И все они были обнажены. Тогда одна, которая была более распутной, чем остальные, закричала: “Хватайте его, ибо вы хорошо знаете его с давних времен. Это тот, кого нам доставила разгневанная женщина”. Он заговорил, и тотчас же петля обвилась вокруг моей головы. Затем другой приказал им бросить меня в их гущу, в то время как третий воскликнул: “Погибель человеку, который не считает нас божественными! Целые часы она ждала тебя, хотя ты и не заслуживал этого, пока ты, глупец, искал чужую дверь. Когда она ослабит завязки своего ночного чепца из сидонского пурпура и обратит на тебя свои затуманенные сном глаза, тогда на тебя повеет сладким ароматом, которого никогда не дарили травы Аравии, но который сам Любовь создал своими руками. Пощадите его теперь, братья; теперь он клянется, что его любовь будет истинной: и вот! мы пришли в дом, куда нам было велено”. Так они привели меня обратно в дом моей госпожи. “А теперь идите, - кричали они, - и научитесь проводить ночи дома”.
  
  
  
  
  
  
  XXIXA
  
  БЫЛО утро, и я хотел посмотреть, одна ли она почивает, и увидел, что Синтия лежит в своей постели одна. Я стоял пораженный, ибо никогда еще она не казалась мне более прекрасной, даже когда, одетая в пурпурную тунику, она отправилась поделиться своими мечтами с целомудренной Вестой, опасаясь, что какое-нибудь зло может угрожать ей и мне. Такой показалась она мне, когда пробудилась от своего свежего сна. Ах, как велика сила красоты без прикрас! “Как? ” воскликнула она. - Ты, так рано подглядывающий за своей госпожой, думаешь, что мои обычаи подобны твоим? Я не так непостоянна: мне достаточно знать одного такого влюбленного, как ты, или, может быть, одну любовь более истинную, чем твоя. На диване нет никаких следов отпечатков, следов наслаждения влюбленных, никаких признаков того, что на нем лежали двое. Смотрите! из моей груди не вырывается ни одного глубокого вздоха, который, как ты знаешь, мог бы сказать тебе, что я был неправ”. Она заговорила, правой рукой сопротивляясь моим поцелуям и отталкивая их, и вскочила с кровати, на ногах у нее были свободные тапочки. Так был отвергнут и я, который стремился понаблюдать за ней, который сохранил ее любовь такой чистой; с тех пор у меня не было ни одной счастливой ночи.
  
  
  
  
  
  
  ХХХ
  
  ЖЕСТОКОСЕРДНЫЙ, готов ли ты теперь пересечь фригийские волны и на борту корабля искать берега Гирканского моря? [чтобы посыпать наших общих домашних богов взаимной резней и принести ужасные награды в дом твоих отцов?]
  Куда летишь ты, безумное сердце? Спасения нет. Лети до Танаиса; Любовь настигнет тебя. Ты не спасешься, даже если тебя вознесут ввысь на спине Пегаса, и даже если крылья Персея обхватят твои ноги. Или если раздвоенный ветерок понесет тебя вперед в сандалиях из перьев, все же возвышенный путь Меркурия не принесет тебе никакой пользы. Любовь всегда парит над твоей головой; Любовь обрушивается на любящего и тяжелым бременем ложится на шею, которая когда-то была свободной. Он - наблюдатель, который не дремлет и не дремлет, и он никогда не позволит тебе поднять глаза от земли, когда однажды он поработил их; и все же, если ты собьешься с пути, он - бог, молитвы которого могут умилостивить, если он только увидит, что они побуждают тебя подняться. Пусть суровые старики осуждают эти любовные утехи; только позволь нам, жизнь моя, следовать избранному нами пути. Их уши отягощены заповедями древности; но это то место, где должна звучать ты, искусная свирель, ты, которая в древности плавала по мелководью Меандра, куда несправедливо была выброшена, когда раздула щеки Паллады и испортила красоту ее лица.
  23 Должен ли я испытывать стыд, довольствуясь служением одной любовнице? Если это преступление, то преступление должно быть возложено на дверь Любви; пусть никто не обвиняет меня в этом! И, Синтия, будь счастлива жить со мной в росистых гротах на замшелых холмах. Там ты увидишь Сестер, цепляющихся за скалы, пока они воспевают сладкую любовь Юпитера в незапамятные времена, как он был охвачен огнем из-за Семелы, как безумно он любил Ио, а затем, как в образе птицы он улетел в обители Трои. (Но если ни у кого еще не хватило сил превзойти мощь крылатого, почему меня одного обвиняют в преступлении, которое все должны разделить?) И ты, Синтия, не должна огорчать скромные лица Святых Дев; даже их хор знает, что значит любить, если это правда, что при всем их целомудрии некая Муза возлежала на скалах Бистонии, заключенная в объятия того, кто казался Эагрусом. И там, когда они поставят тебя в первый ряд своего танца, а Вакх встанет посреди со своим волшебным жезлом, тогда я позволю священным ягодам плюща обвиться вокруг моей головы; ибо без тебя мое остроумие бесполезно.
  
  
  
  
  
  
  XXXI
  
  ТЫ спрашиваешь, почему я так поздно пришел к тебе. Сегодня могущественный Цезарь открыл золотую колоннаду Феба; такой огромной она была для обозрения, украшенная пуническими колоннами, между которыми стояли многочисленные дочери старика Даная. Следующим посреди всего этого возвышался храм, построенный из сияющего мрамора и более дорогой Фебу, чем его ортигийский дом. А на самой верхней крыше стояли две колесницы Солнца, и двери были из ливийской слоновой кости, выкованной чудесным образом. В одном рассказывалась страшная история о галлах, сброшенных с вершины Парнаса, а в другом - о смерти дочери Тантала. И последним между его матерью и сестрой стоял сам пифийский бог, облаченный в длинные одежды, его голос возвышался в песне. Он казался мне прекраснее, чем сам Феб, когда пел с безмолвной лирой и приоткрытыми каменными губами. А вокруг алтаря стояли коровы Мирона, четыре фальшивых быка, статуи, которые казались живыми.
  
  
  
  
  
  
  XXXII
  
  Тот, кто видит тебя, грешит: тогда тот, кто не видел тебя, не возжелает тебя: вина должна лежать на глазах. Иначе зачем в Пренесте ищешь ты оракулов двойного значения? Зачем ищешь ты стены Эейского Телегона? Почему твоя колесница так часто везет тебя в Геркулесов Тибур? Почему Аппиева дорога так часто приводит тебя в Ланувий?
  7 Ах, если бы ты гулял здесь в часы досуга! но мир запрещает мне доверять тебе, когда он видит, как ты в исступлении спешишь с зажженными факелами в арисийскую рощу и несешь огни в честь богини Тривии. Поистине, тебе наплевать на колоннаду Помпея с ее тенистыми колоннами, ярко увешанными расшитыми золотом занавесями; наплевать на аллею, густо засаженную стройными рядами платанов; наплевать на воды, которые вытекают из спящего тела Маро и бегут, их Наяды журчат по всем улицам Рима, пока, наконец, внезапно обрушившись, не исчезают во рту Тритона.
  17 Ты обманываешь самого себя; твои странствия выдают какую-то тайную страсть; ты обращаешься не к городу, а к моим глазам. Ты тщетно стараешься; пусты уловки, которые ты плетешь против меня; без особого умения ты расставляешь знакомые ловушки для меня, наученного опытом. Но для меня это не имеет большого значения; потеря твоего честного имени будет не менее велика, чем оно того заслуживает. Ибо в последнее время слухи дурно отзывались о тебе в моих ушах, и слухи о зле разнеслись по всему городу.
  25 И все же тебе не следует доверять этим горьким словам; скандал всегда был гибелью красоты. Твоя честь никогда не была запятнана преступлением с отравлением; ты, Феб, будешь свидетелем того, что ее руки незапятнанны. И если ты провел одну или две ночи в затянувшемся распутстве, то такие мелкие преступления меня нисколько не раздражают. Дочь Тиндарея покинула свое отечество из-за любви к чужеземцу, и все же была возвращена домой живой и без осуждения. Говорят, что сама Венера была соблазнена похотью Марса, но, тем не менее, она всегда пользовалась почетом на небесах. Хотя конь Иды рассказывает, как богиня любила пастуха Париса и возлежала с ним среди его стад, все же все это видела группа сестер-Гамадриад, и старый Силени, и сам отец их отряда; и с ними ты, Наяда, собирала в долинах Иды дикие яблоки, падающие на твою руку, протянутую под ветвями.
  41 После множества таких грешниц, спрашивает ли кто—нибудь: “Почему она так богата?” - “Кто дал?" Откуда взялись его дары? О Рим, в наши дни твое счастье переполнено, если хоть одна девушка поступает не так, как ее товарищи. Все это делала Лесбия до Синтии, поэтому последовательница Лесбии, несомненно, менее ненавистна. Тот, кто все еще надеется найти древнего Татия и строгую Сабинянку, лишь недавно ступил в наш город. Скорее ты получишь силу осушить воды бездны и сорвать высокие звезды смертной рукой, чем добьешься того, что наши служанки откажутся грешить. Такова была мода в царствование Сатурна, и когда волны Девкалиона захлестнули мир; но после наводнения Девкалиона в древние времена, скажи мне, кто когда-либо был способен сохранить свое ложе целомудренным, какая богиня когда-либо могла оставаться наедине только с одним богом? Говорят, жена великого Миноса когда-то была соблазнена белоснежным обликом свирепого быка, и Даная, запертая в своей бронзовой башне, не менее неспособна сохранить целомудрие и отвергнуть могущественного Юпитера. Но если ты взял за образец женщин Греции и Рима, живи всегда свободно; я не виню тебя.
  
  
  
  
  
  
  XXXIII
  
  Эти мрачные обряды снова вернулись, чтобы досаждать нам, вот уже десять ночей Синтия приносила жертвы. И проклятие обрядам, которые дочь Инаха послала с теплого Нила матронам Италии! Богиня, которая так часто разлучала таких пылких любовников, кем бы она ни была, всегда была ожесточенной богиней. И все же, Ио, по правде говоря, в твоей тайной любви с Юпитером ты узнала, что значит идти многими путями странствий, когда Юнона повелела тебе надеть рога на твое девичье чело и потерять дар речи от резкого мычания коров. Ах! как часто ты набивал рот дубовыми листьями и в своем стойле снова жевал землянику, которой ты питался! Неужели ты стала такой надменной богиней с тех пор, как Юпитер лишил тебя твоего дикого облика? Неужели у тебя недостаточно почитателей среди смуглых египтян? Зачем ты проделал такой долгий путь в Рим? Какая тебе польза, что служанки должны спать одни? Нет, поверь мне, твои рога снова отрастут, или мы изгоним тебя, жестокая богиня, из нашего города! Никогда не было потерянной любви между Тибром и Нилом.
  21 Но ты, Синтия, поскольку мои горести более чем успокоили тебя, давай мы, те, кому эти ночи не давали покоя, трижды совершим путешествие любви вместе.
  23 Ты не слышишь меня и позволяешь моим словам стать насмешкой, хотя быки Икара катят свои медленно движущиеся звезды к закату; ты пьешь неподвижно; неужели полночь не в силах утомить тебя? или твоя рука никогда не устает бросать кости? Проклятие тому, кто первым извлек чистый виноградный сок и первым испортил полезную воду, подмешав в нее вино!
  29 Икар, справедливо был ты убит земледельцами земли Кекропса; ты обнаружил, сколь печален аромат виноградной лозы. Ты также, кентавр Эвритион, погиб из-за употребления вина, и ты, Полифем, был уничтожен исмарским виноградом. Вино портит красоту, вино портит наш расцвет; и благодаря вину любовница часто не узнает своего возлюбленного.
  35 Горе мне: крепкие напитки нисколько не изменили тебя; пей дальше; ты прекрасна, вино не причиняет тебе вреда, когда гирлянды свисают с твоего чела и стекают в твои кубки, и ты читаешь мои стихи мягким и тихим голосом. Пусть доска еще глубже утонет в потоках фалемского и еще сочнее вспенится вино в твоем золотом кубке! И все же ни одна женщина никогда добровольно не ложится в одинокую постель; есть нечто такое, к чему Любовь заставляет всех стремиться. Женское сердце всегда добрее к отсутствующим любовникам; долгое обладание лишает ценности настойчивого ухажера.
  
  
  
  
  
  
  XXXIV
  
  ПОЧЕМУ кто-либо должен отныне вверять красоту своей возлюбленной заботам Любви? Так у меня чуть не украли мою возлюбленную. Я говорю по опыту: ни один мужчина никогда не бывает верен в любви, и редко кто, созерцая красоту, не стремится сделать ее своей. Любовь оскверняет родство, разлучает друзей и вызывает их, которые хорошо согласны, на ожесточенную борьбу. Прелюбодей, которого радушно принял Менелай, был чужестранцем; и разве колхидская женщина не последовала за любовником, которого она не знала?
  9 Линкей, хватило ли у тебя духу прикоснуться к моей возлюбленной? Разве твои руки, неверный друг, не бессильно опустились тогда? Что, если бы она не была такой постоянной и такой верной? Смог бы ты жить с таким чувством вины? Забери мою жизнь ядом или мечом, только убери себя подальше от моей госпожи. Ты можешь быть товарищем всей моей жизни и никогда не расставаться со мной; друг мой, я делаю тебя хозяином всего моего состояния; только в качестве партнера в моей любви я никогда не хотел бы видеть тебя: я не выношу соперника, будь он самим Юпитером. Я ревную к своей собственной тени, к ничтожеству, глупец, что должен дрожать от беспричинного страха. Только одна просьба может заставить меня простить такое преступление: от больших глотков вина у тебя заплетался язык. И все же никогда твое чело, изборожденное морщинами суровой морали, не обманет меня: мир достаточно стар, чтобы все знали, как хороша любовь.
  25 Хоть и поздно, но наконец Линкей, мой друг, обезумел от любви! Я радуюсь только тому, что ты, наконец, поклоняешься богам, которым служим мы, влюбленные. Чем поможет тебе теперь твоя мудрость, почерпнутая из книг Сократа, в чем сила, позволяющая установить причину вещей? Какая тебе польза от песен афинской лиры? Твой древний бард ничего не может противопоставить всепобеждающей любви. Лучше подражай в своей песне Коану Филету и мечтам сдержанного Каллимаха. Теперь, хотя бы ты и рассказал еще раз, как поток этолийца Ахелоя был разбит могуществом любви, и вместе с тем, как коварная волна Меандра бродит по фригийской равнине и запутывает свои собственные русла, и как, оплакивая похороны Архемораса, победоносный конь Адраста Арион произнес громкие слова, ничто не поможет тебе узнать ни о судьбе колесницы Амфиарая, ни о свержении Капанея, которое обрадовало сердце Юпитера. Перестань обрамлять стихи, обутые в корсет Эсхила, и согни свои конечности в мягком хороводном танце. Начинай теперь точить свои стихи на более узком токарном станке и воспевай свое собственное пламя, жестокосердный поэт. В своих странствиях ты будешь не в большей безопасности, чем Антимах или Гомер, ибо хорошенькая девушка презирает даже могущество богов.
  47 Но упрямый бык не поддается ярму плуга, даже если его рога попали в прочную петлю. И ты сам по себе не сможешь вынести тягот любви; сначала я должен укротить твой свирепый дух. Никогда девушка не станет интересоваться устройством вселенной, не спросит, почему труды луны зависят от коней ее брата, и есть ли на самом деле судья за волнами Стикса, и не метнет ли целящаяся рука сокрушительные молнии. Взгляни на меня, которому дома осталось лишь скудное состояние, чьи предки давным-давно не одерживали побед в битвах, посмотри, как я царствую на пиру среди толпы девушек, благодаря остроумию, за которое ты теперь высмеиваешь меня!
  59 Да будет мне томно лежать среди вчерашних венков, ибо бог поразил меня меткостью, безошибочной даже до костей. Пусть Вергилий воспоет берега Акциума, за которыми наблюдает Феб, и доблестные военные корабли Цезаря; Вергилий, который теперь пробуждает к жизни оружие троянца Энея и стены, которые он основал на берегу Лавинии. Уступайте, барды Рима, уступайте, певцы Греции! Сейчас рождается нечто большее, чем "Илиада"! Вергилий, ты поешь под сосновыми лесами тенистого Галеса Тирсида и Дафниса на потертой тростниковой свирели, и о том, как десять яблок или козленок, только что выросший из вымени матери, могут завоевать любовь девушки. Счастлив ты, что так дешево покупаешь свою любовь за яблоки; о такой любви может петь даже Титира, какой бы недоброй она ни была. Счастлив и Коридон, который стремится завоевать Алексиса, любимца фермера, своего хозяина, Алексис еще непривычен; даже несмотря на то, что он устает и отдыхает от своей свирели, все же распутные Гамадриады восхваляют его. Ты поешь также наставления старого поэта Аскры, рассказывающего, на каких равнинах зеленеет кукуруза и на каких холмах растет виноградная лоза. Такую музыку создаешь ты, когда синтийский бог модулирует, нажимая пальцами на свою искусно сделанную лиру. И все же эти твои песни не понравятся никому из читающих, будь он искусен в любви или совсем неученый; и мелодичный “лебедь”, менее возвышенный по акценту, но не менее вдохновенный, когда он поет песни о любви, не опускается до беззвучного кудахтанья, как “гусь”.
  85 Подобные спортивные темы также пел Варрон, когда рассказывал свою историю о Ясоне; Варрон, самое могущественное пламя Левкадии. Таковы песни, которые написал распутный Катулл, чья Лесбия известна лучше, чем Елена. Подобную страсть исповедовали и страницы ученого Кальва, когда он воспевал смерть несчастного Квинтилия; и мертвого Галла тоже, который в последнее время омывал в потоках Ада многочисленные раны, нанесенные ему прекрасной Ликорис. Нет, Проперций прославил и Синтию — если Слава дарует мне место среди таких, как они.
  
  
  
  
  
  
  КНИГА III
  
  
  
  
  
  
  
  Я
  
  ТЕНЬ Каллимаха и священные обряды Филеты, позволь мне, молю, войти в твою рощу. Я первый со священническим служением из незапятнанного источника, кто пронес итальянские тайны среди танцев Греции. Скажите мне, в каком гроте вы сплели свои песни воедино? Каким шагом вы вошли? Какой священный источник ты пил?
  7 Долой человека, который заставляет Феба оставаться среди боевых орудий! Пусть стихи будут гладкими, отполированными мелкой пемзой. Благодаря таким стихам, как этот, Слава возносит меня над землей, и Муза, моя дочь, торжествует на украшенных гирляндами конях, и крошечные Возлюбленные едут со мной в моей колеснице, и толпа писателей следует за моими колесницами. Зачем тщетно боретесь вы со мной, ослабив поводья? Узок путь, ведущий к Музам. Многие, о Рим, добавят новую славу в твои летописи, воспевая, что Бактра будет границей твоей империи; но это мое произведение мои страницы принесли с горы Муз нехоженым путем, чтобы ты мог прочитать его среди мира.
  19 Музы-пегасиды, подарите своему поэту мягкие гирлянды: никакая жесткая корона не подойдет к моему челу. Но то, чего завистливая толпа лишила меня при жизни, Слава после смерти воздаст с удвоенной лихвой. После смерти, по прошествии лет, все вещи кажутся величественнее; после погребальных обрядов имя еще громче звучит на устах людей. Иначе кто бы знал что-нибудь о цитадели, разрушенной конем из елового дерева, или о том, как риверс сражался в смертельной схватке с героем Гемонии? Кто мог знать что-нибудь об Идейане Симоис и Скамандре, происшедших от Юпитера, или о том, что колесо колесницы трижды предательски волочило Гектора по равнине? Вряд ли их собственная земля знала бы Деифоба, Хелена и Пулидамаса, а Парис - этого жалкого воина. Мало было бы сейчас разговоров о тебе, Илион, и о тебе, Троя, дважды захваченная силой бога Оэты. Нет, даже Гомер, рассказавший о твоем падении, видел, как с течением лет слава его дела росла, и я тоже буду восхвалять Рим голосами позднейших поколений; я сам предвижу тот день за роковым костром. Никто не отвергнет могилу, где надгробие отмечает мои кости! Так повелел бог Ликии, ибо он одобрил мои обеты.
  
  
  
  
  
  
  II
  
  А пока давайте вернемся к нашему любимому кругу пения; пусть сердце моей госпожи наполнится радостью от старой знакомой музыки. Говорят, что Орфей своей фракийской лирой приручал диких зверей и останавливал стремительные реки, и что камни Киферона были перенесены в Фивы искусством менестреля и по собственной воле сложены в стену. Нет, и Галатея под дикой Этной повернула своих коней, с которых капала морская вода, под звуки твоих песен, Полифем.
  9 Что удивительного, что множество девушек восхищаются моими словами, когда Вакх и Аполлон улыбаются мне? Мой дом не стоит на тенарианских колоннах; у меня нет зала из слоновой кости с позолоченными балками; у меня нет садов, которые могли бы соперничать с деревьями Феации, и искусство не построило мне гротов, орошаемых Марцианским источником. Но Музы - мои товарищи, и мои песни дороги тем, кто их читает, и Каллиопа никогда не устанет от моих танцев.
  17 Счастлива та, которую воспела книга моя! Мои песни станут множеством свидетельств о твоей красоте. Ибо ни Пирамиды, возведенные к небу такой ценой, ни дом Юпитера в Элиде, соответствующий небесам, ни богатство гробницы Мавсола не освобождены от конца, налагаемого смертью. Их славу уносят огонь или дождь, или удары времени превращают их в руины, раздавленные их собственным весом. Но слава, которую завоевало мое остроумие, никогда не исчезнет, ибо слава остроумия бессмертна.
  
  
  
  
  
  
  III
  
  Я ДУМАЛ, что лежу в мягких тенях Геликона, где течет фонтан коня Беллерофонта, и полагал, что с такими мускулами, как у меня, у меня хватит сил воспеть твоих царей, о Альба, и деяния твоих царей - великая задача. Я уже приложил свои хилые губы к этим могучим фонтанам, где отец Энний когда-то утолял жажду и пел о братьях курианах, о дротиках Горациев, о королевских трофеях, доставленных на ладье Эмилия, о победоносных промедлениях Фабия, о роковой битве при Каннах и богах, которые обратились в ответ на благочестивые молитвы, о Ларах, изгнавших Ганнибала из своего римского дома, и о Юпитере, спасенном кудахчущим гусем.
  13 Но внезапно Феб заметил меня из своей касталийской рощи и сказал так, опираясь на свою золотую лиру рядом с пещерой: “Безумец, что тебе нужно от такого ручья? Кто поручил тебе сочинить героическую песнь? Не потому ли, Проперций, можешь ты надеяться на славу! Мягки медовухи, по которым должны кататься твои маленькие колесики, чтобы часто твою книгу могла читать какая-нибудь одинокая девушка, ожидающая своего отсутствующего возлюбленного, и часто ее бросали на табуретку у ее ног. Почему твой паж уклонился от предписанного ему круга? Острие твоего ума не выдержит тяжелого груза! Позволь одному веслу скользить по воде, другому - по песку; так ты будешь в безопасности: велико волнение посреди моря”. Он заговорил и своим пером из слоновой кости показал мне жилище, где по замшелому полу была проложена новая тропинка.
  27 Здесь была зеленая пещера, стены ее были выложены галькой, а с выдолбленных камней свисали тимпаны; там висели также мистические инструменты Муз и глиняное изваяние отца Силена, и твой тростник, о Пан Тегейский; и голуби, птицы моей госпожи Венеры, птицы, которых я люблю, окунали свои красные клювы в источник Горгоны, в то время как тут и там девять Дев, каждой из которых жребий даровал несколько царств, возились своими нежными ручками со своими разнообразными дарами. Одна собирала плющ для тирсового жезла, другая настраивала свою песню на музыку лиры, третья обеими руками плела венки из роз.
  37 Затем одна из этих богинь возложила на меня свою руку — это была Каллиопа, как я понял по ее лицу: “Ты всегда будешь довольствоваться тем, что тебя влекут снежные лебеди, и поступь боевого коня не приведет тебя в битву. Не заботься о том, чтобы хриплым трубным звуком возвещать воинственную весть или запятнать рощу Аонии войной. Не заботься ни о том, на каких полях сражений разыгрываются знамена Мария, и Рим дает отпор мощи тевтонов, ни о том, где бурный Рейн, пропитанный кровью швабов, несет по своим скорбным волнам изувеченные тела.
  47 “Ибо ты будешь петь о влюбленных в венках, наблюдающих за чужим порогом, и о признаках пьяного бегства во тьме, чтобы тот, кто своей хитростью обманул суровых мужей, мог через тебя обрести силу очаровать свою заключенную в тюрьму любовь”. Так сказала Каллиопа и, зачерпнув воды из источника, окропила мои губы напитком, который любил Филета.
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  ЦЕЗАРЬ божий планирует войну против богатого Индии и рассечет своим флотом воды жемчужного моря. Велика награда, мужи Рима: самая дальняя земля готовит тебе триумфы, Тибр, и Евфрат потечет под твоей властью. Поздно эта провинция попадет под розги Авзонии, но это обязательно случится; трофеи Парфии станут известны латинскому Юпитеру. Вперед, вы, корабли, искусные в войне, разворачивайте свои паруса; вы, боевые кони, выполняйте задачу, которую вы так хорошо знаете! Я пою вам благоприятные предзнаменования. Отомстите за Красса и его резню! Идите вперед и украсьте страницы истории Рима!
  11 О отец Марс и вы, огни судьбы, которые горят для святой Весты, я умоляю вас, пусть прежде, чем я умру, настанет тот день, когда я увижу колесницы Цезаря, нагруженные добычей, и его коней, часто останавливающихся при звуках приветствий народа; затем, когда я буду лежать, откинувшись на груди моей возлюбленной, я прочитаю названия захваченных городов и обращу свой взор на стрелы, которые метали летящие всадники, на луки воинов в штанах и пленных вождей, которые сидят под ними. руки, которые когда-то они носили.
  19 Венера, сохрани свое потомство; пусть та жизнь, которая перед твоими глазами все еще хранит род Энея, проживет все века! Будь добычей для тех, чей труд принес это! Достаточно, чтобы я мог подбадривать их на Священном Пути.
  
  
  
  
  
  
  V
  
  ЛЮБОВЬ - бог мира: мы, влюбленные, поклоняемся миру: хватит с меня тяжелой войны, которую я веду со своей любовницей. Моя душа не так измучена жаждой ненавистного золота, я не утоляю свою жажду чашами из драгоценных камней, и тучная Кампания не вспахана для меня тысячью ярмов, и я не добываю бронзу на твоих развалинах, несчастный Коринф.
  7 Ах, первобытная земля так недобра к созидающей руке Прометея! Слишком мало забот он уделял формированию человеческого сердца. Он создавал человеческие тела, но забывал о разуме, занимаясь своим искусством; прежде всего прямым должен был быть путь души. Теперь над такими широкими морями нас бросает в бурю; мы ищем врага и нагромождаем новую войну на войну. И все же никакое богатство ты не унесешь в волны Ахерона: обнаженный, глупец, ты будешь унесен на корабль Ада. Там тени победителя и побежденного смешиваются в равенстве смерти: плененный Югурта, ты сидишь рядом с консулом Марием; Лидийский Крез подобен дуличианскому Ирусу! Что смерть - это лучшее, что приходит быстро, когда мы испытываем радость жизни.
  19 Я восхищен тем, что в ранней юности поклонялся Геликону и сплетал руки в танце Муз. Да будет для меня также радостью опутать мою душу глубокими лианскими ветрами и всегда носить венки из весенних роз на моем челе. И когда отягощение лет установили остаться, чтобы любить, и отбеливание возраст имеет забрызгала мои черные локоны, то я с удовольствием выучит, чтобы узнать, что Бог правит своею мудростью этот квартал мира, как приходит растущая Луна, как ослабевает, и, как каждый месяц своими рогами заокруглены снова в полном объеме; откуда простреливается ветров в торжество над морем, что ищет восточный ветер с его взрыв, а откуда облака рисуют их неизменную воды; является ли день вступают в о.'erthrow цитадели мира; почему яркий бант напитки дождь-вода, почему на вершины Пинда Perrhaebian дрожали, почему оплакивали диск Солнца с темно-красных мантиях коней, почему Волопаса поздно, чтобы повернуть его волов и Уэйн, почему группа Pleiads блеск с близко посаженными пожаров, поэтому глубокий outsteps не его границы, и поэтому весь год имеет четыре времени года в его туре; есть ли боги, которые правят подземным и гиганты, которые терпят мучения, и Тисифона лица быть диким с черной змеи; Алкмеон ли быть преследовали Фурии и Финея с постом, есть ли руль, Роллинг рок, жажда в воды среде; ли Цербер охраняет с тройным горло пещеры Ада, девять акров слишком мало для Tityos; или если в сказку, что пришла до жалких смертных, быть пустой сон, и там нет страха за костер. Таков конец жизни, который ждет меня: принесите ли вы, кому оружие дороже всего, домой знамена Красса!
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  СКАЖИ мне правду, что ты думаешь о моей любви: итак, Лигдамус, пусть ярмо твоей любовницы спадет с твоей шеи. Ты обманываешь меня и заставляешь преисполняться беспочвенной радости, сообщая мне такие новости, в которые, как ты думаешь, я хотел бы поверить? Каждый посланник не должен быть повинен во лжи, а раб должен быть еще правдивее из-за своего страха. Теперь расскажи мне свою историю с самого начала, если ты что-нибудь помнишь; я буду слушать жадными ушами.
  9 Так ли лились ее слезы, когда ты увидел ее плачущей с растрепанными волосами? Разве ты не видел зеркала, Лигдамус, на ее ложе? Разве драгоценное кольцо не украшало ее белоснежные руки? Видел ли ты, как с ее нежных рук свисал халат печального оттенка, и лежали ли закрытые шкатулки с ее туалетными принадлежностями в ногах кровати? Был ли печален дом и печальны ли ее служанки, когда они занимались своими делами, и вязала ли она среди них? Прижимала ли она ватку к глазам, чтобы вытереть влагу, и повторяла ли мои упреки жалобным тоном? “Это та награда, которую он пообещал мне, услышав тебя, Лигдамус? Лжесвидетельство может быть наказано, хотя свидетель всего лишь раб. Может ли он оставить меня вот так рыдать, так и не проявив любви, и держать в своем доме такого, кого я бы не назвала? Он радуется, что я тоскую в своей пустой постели. Если ему угодно, Лигдамус, пусть издевается надо мной даже после смерти. Не победными путями, а волшебными травами она, негодница, покорила меня: он пленен волшебным колесом, вращающимся на веревочке. Его влечет к ней чудовищное очарование раздувшейся ежевичной жабы, кости, которые она собрала из сушеных змей, совиные перья, найденные на низинных могилах, и шерстяная повязка, повязанная на обреченного человека. Я призываю тебя в свидетели, Лигдамус; если мои мечты не обманывают, он отомстит мне, запоздалый, но обильный, когда будет пресмыкаться у моих ног. Паук сплетет свои истлевающие нити вокруг своего пустого ложа, и сама Венера уснет в ночь их объятий”.
  35  Если моя любовь произнесла эти слова с искренностью в душе, беги назад, Лигдамус, так, как ты этого хочешь. Передай мне это сообщение со многими слезами, что моя страсть, возможно, перешла в гнев, но никогда - в коварство, что я охвачен таким же пламенем, как и она: я готов поклясться, что дважды по шесть дней я не знал ни одной женщины. Тогда, если благословенный мир наступит после такой жестокой войны, насколько я могу служить тебе, Лигдамус, ты свободен!
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  Следовательно, ТЫ, деньги, - причина того, что жизнь полна забот! "это ради тебя мы идем навстречу смерти раньше времени; это ты даешь жестокую пищу человеческим порокам, ты - источник, из которого прорастают семена горя": это ты трижды и четырежды побеждал бушующие моря, Пет, который направил свои паруса к гавани Фароса.
  7 Бедняга, пока он следовал за тобой, его оторвали от первого цветка жизни, и он плавает далеко-далеко, как странная пища для рыб. Его мать не могла ни похоронить его в прахе того, кто любил ее, ни предать земле среди праха его родственников. Но морские птицы вьются теперь над твоими костями, и у тебя вместо могилы весь Карпатский майн. Ах, жестокий Северный Ветер, опустошивший ужас Орифии, какую великую добычу ты мог бы получить от него? Или почему, Нептун, ты радуешься кораблекрушению? Праведными людьми были те, кто плавал на этом корабле. Паэт, зачем ты считаешь свои годы? Почему, когда ты плывешь, имя твоей дорогой матери слетает у тебя с губ? У волны нет богов, которые услышали бы тебя. Твои тросы были прикреплены к скалам, но ночные бури разорвали их нити и унесли их все прочь.
  25 Верни его тело земле, его жизнь затеряна в глубине; пески, ничего не стоящие, дрейфуют по твоей воле и покрывают Паэта. И часто, когда моряк проходит мимо могилы Паэта, пусть он скажет: “Ты можешь внушить ужас даже храбрецам!” Идите прямо сейчас, стройте изогнутые кили, плетите машины смерти: именно от рук человека приходят смерти, подобные этой. Земля была слишком мала для смерти, мы добавили волн: нашим искусством мы расширили жестокие пути судьбы. Должен ли якорь удерживать тебя, которого не смог удержать твой дом? Чего, по-твоему, заслуживает тот, кто считает свою родную землю слишком маленькой? То, что ты строишь, - забава ветров; ни один киль еще не состарился; даже гавань не хранит веры. Природа с коварством сделала море тропой для жадности: едва ли однажды успех может быть твоим. Есть берега, свидетельствующие о горе Агамемнона, где гибель Аргинна клеймит волны Мимаса; из-за потери этого мальчика Атрид не спустил на воду свои корабли, и из-за этого промедления была убита Ифигения. Скалы Кафареуса остановили триумфальный флот, когда потерпевшую кораблекрушение Грецию поглотил дикий морской поток. Улисс оплакивал гибель своих товарищей одного за другим; в одиночку против моря его уловки были бессильны.
  43 Но если бы Паэт удовлетворился тем, что вспахал свои поля коровами своего отца, и принял бы мои слова во внимание, он все равно остался бы жив, чтобы пировать в веселье перед своими домашними богами; каким бы бедным он ни был, все же на сухой земле ему не о чем было бы оплакивать, если бы не недостаток богатства. Паэт не мог ни слышать завывания шторма, ни поранить свои нежные руки жесткими веревками; он предпочел бы лежать в комнате из хианского мрамора или на ложе из орикийского теребинфа, положив голову на пух радужных оттенков. И все же, пока он был еще жив, волна вырвала у него ногти, и прямо сейчас, бедняга, его задыхающееся горло глотало воду; и все же дикая ночь видела, как его несли на тонкой доске: так много бед сговорилось для смерти Паэта. Невзирая на свои последние стенания, он дал это поручение и заплакал, когда темная волна закрывала его умирающие губы: “Вы, боги Эгейского моря, которые властны над водами, вы, ветры и каждая волна, которые гнетут мою голову, куда уводите вы несчастные годы моего первого расцвета? Была ли вина на руках тех, кого я привел в ваши моря? Ах! горе мне! Острые скалы, где гнездятся морские черви, будут терзать меня! Бог синих глубин поразил меня своим трезубцем. Но, по крайней мере, пусть прилив выбросит меня на берега Италии: пусть от меня мало что останется, этого будет достаточно, если только это дойдет до моей матери ”. Как только он произнес эти слова, волна с крутящимся вихрем утащила его вниз; так сложились речь и жизнь Паэта вместе.
  67 Вы, сто дочерей Нерея, морские девы, и ты, Фетида, которую материнская любовь некогда извлекла из пучины, вы должны были положить свои руки под его усталый подбородок: он не был тяжелой ношей для ваших рук. Но ты, свирепый северный ветер, никогда не увидишь моих парусов; лучше уж моих перед дверями моей госпожи, чтобы положить меня на землю, ни к чему не стремясь.
  
  
  
  
  
  
  VIII
  
  Я очень рад нашей вчерашней ссоре при свете лампы и всем ругательствам твоего неистового языка, когда, обезумев от вина, ты оттолкнул стол и гневной рукой швырнул в меня кубки с вином. Нет, будь смелее! Вцепись в мои волосы и оставь на моем лице шрамы своими прекрасными когтями! Пригрози поднести огонь к моим глазам и выжечь их из орбит! Разорви мои одежды и оставь мою грудь обнаженной! любовь должна быть сильной. Та, что сыплет насмешками с неистовствующим языком, пресмыкается у ног могущественной Венеры; она окружает себя толпами стражей или мчится по улице, как какая-нибудь обезумевшая Менада; или дикие сны постоянно пугают ее робкую душу, или нарисованный портрет какой-нибудь девушки наполняет ее горем. Из всех этих душевных терзаний я извлекаю верные предзнаменования: я узнал, что это признаки постоянной страсти. Нет постоянной любви, которую нельзя было бы спровоцировать на ссору: будьте девочками, чтобы ничто не могло изменить судьбу тех, кто меня ненавидит.
  21 Пусть мои товарищи увидят раны там, где ее зубы впились в мою шею; пусть темные синяки покажут, что моя любовь была со мной. Я бы сам горевал в любви или услышал твои; я бы увидел твои слезы или свои собственные, которые падают, если ты когда-нибудь посылаешь тайные послания, нахмурив брови, или пишешь пальцами слова, которые не хочешь произносить вслух. Я ненавижу эти вздохи, которые никогда не прерывают сна: ради разгневанной любовницы я бы всегда бледнел от тоски. Парису был слаще огонь его страсти, когда ему предстояло проложить себе путь через полчища греков, прежде чем он смог доставить радость своей любви, дочери Тиндарея. Пока данайцы побеждали, пока свирепый Гектор преграждал им путь, он вел более могущественную войну в объятиях Елены. С тобою или для тебя, с моим соперником я буду вести беспощадную войну: там, где ты, мир не доставляет мне удовольствия.
  
  
  
  
  
  
  VIIIA
  
  РАДУЙСЯ, что никто не прекрасен так, как ты! Ты бы горевал, если бы они были. Но теперь у тебя есть справедливый повод для гордости.
  37 Если бы не ты, расставивший ловушку для нашей любви, пусть отец твоей жены живет вечно, а в твоем доме никогда не будет мира от ее матери! Если когда-нибудь тебе и была дарована одна украденная ночь, то только гнев на меня, а не любовь к тебе, заставил ее даровать это.
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  МЕЦЕНАТ, рыцарь, в жилах которого текла кровь тосканских королей, который хотел бы остаться в пределах своей удачи, зачем ты пускаешь меня в такое широкое море песен? Такой растягивающийся холст не подходит для такой коры, как моя.
  5 Стыдно брать на свою голову ношу, которую ты не можешь нести, и вскоре преклонять колена и обращаться в бегство. Не всем людям все дается одинаково; пальма первенства достается с разных высот. Слава Лисиппа в том, что он лепит статуи со всем огнем жизни; Каламис, как мне кажется, хвастается совершенством своих резных коней; Апеллес претендует на высшую славу благодаря своей картине с изображением Венеры; Паррасий утверждает свое место своим миниатюрным искусством; группы скорее являются сюжетами, созданными Ментором; в работах Миса аканф вьется на своем коротком пути; Юпитер Фидия облачается в статую из слоновой кости; мрамор в городе Триопса прославляет Праксителя. Некоторые мчатся на своих победоносных колесницах в Элиде; ибо быстрые ноги некоторых были рождены славой; один был рожден для мира, другой готов к оружию войны; каждый человек следует за семенами своей собственной природы.
  21 Но я, Меценат, принял близко к сердцу твое жизненное правило и вынужден победить тебя твоим собственным примером. Хотя, как магистрат Рима, ты мог бы вонзить свои властные топоры, где тебе заблагорассудится, и вершить правосудие посреди Форума; хотя ты мог бы пройти сквозь свирепые копья мидян и нагрузить свой дом оружейными трофеями; хотя Цезарь придает тебе сил для успеха, и в любое время года в твой кошелек сыплется богатство, все же ты сдерживаешься и скромно прячешься в скромные тени, и по твоему собственному выбору сворачиваешь раздувающуюся парусину твоих парусов. Поверь мне, твоя решимость сравнится с великими деяниями Камилла, и твое имя также будет звучать на устах людей, и твои шаги будут сопровождать славу Цезаря; твоя верность, Меценат, станет твоим истинным триумфальным трофеем. Я не рассекаю вздымающееся море парусным килем: я всего лишь слоняюсь без дела в укрытии маленького ручья. Я не буду со слезами на глазах рассказывать о том, как цитадель Кадма обратилась в пепел под огнем Отца, ни о семи битвах, каждая из которых завершилась одинаковой катастрофой; я не буду рассказывать о скейских воротах и Пергаме, цитадели Аполлона, ни о том, как корабли Данаана вернулись десятой весной, когда деревянный конь, созданный хитростью Паллады, одержал победу и разрушил стены, возведенные Нептуном, которые греческий плуг сровнял с землей. Достаточно для меня того, что я нашел признание в книгах Каллимаха и воспел, о дорийский поэт, в стихах, подобных твоим. Пусть мои произведения разжигают любовь в мальчиках и девочках! Пусть они признают меня богом и принесут мне жертву!
  47 Будь моим вождем, тогда я воспою оружие Юпитера, Коэя, угрожающего небесам, и Эвримедонта на холмах Флегры; тогда я отправлюсь рассказывать о царях, которые вместе воспитывались у груди дикого зверя, о стенах, которые были воздвигнуты убийством Рема, и о высоком Палатине, на котором паслись быки Рима; и мое остроумие возрастет до высоты твоих повелений. Я буду воспевать твои колесницы, торжествующие с Востока и с Запада, стрелы, ныне бездействующие после коварного бегства парфян, лагерь Пелузия, разрушенный мечом Рима, и Антония, который собственными руками свершил свою гибель.
  57 Сделай же ты только милость, возьми вожжи, которые направляют мой юношеский путь, и одари меня одобрительными аплодисментами, когда мои колеса наберут скорость в гонке. Это слава, которую ты даруешь мне, Меценат, и тебе подобает, чтобы люди говорили, что я, даже я, последовал твоему примеру.
  
  
  
  
  
  
  X
  
  Я ГАДАЛ, какое предзнаменование послали мне Музы, когда они стояли перед моим ложем в красном свете рассвета. Они прислали мне знак, что это день рождения моей хозяйки, и трижды одобрительно хлопнули в ладоши. Пусть этот день подойдет к концу без единого облачка, пусть ветры на небесах будут неподвижны, и пусть грозная волна опустится, чтобы успокоиться на сухом берегу. Пусть сегодня я не увижу никого, кто скорбит, и пусть даже скала Ниоба удержит свои слезы. Пусть уста морских птиц обретут покой, умолкнут от их воплей, и мать Итиса перестанет оплакивать его смерть.
  11 И ты, возлюбленный, рожденный под счастливыми предзнаменованиями, встань и помолись богам, которые требуют должного приношения. Сначала чистой водой смойте с себя сон, и отпечатком пальца нанесите на твои блестящие волосы. Затем надень то одеяние, в котором ты впервые привлек внимание Проперция, и пусть твои брови не лишены венца из цветов. И молись, чтобы красота, в которой заключается твоя мощь, сохранялась всегда, и чтобы ты навсегда осталась королевой моего сердца. Затем, когда ты умастишь благовониями украшенные венками алтари и их огонь распространит свое благословение по всему дому, обрати свои мысли к пиршеству. Пусть ночь наполнит кубок с вином, и пусть шкатулка из желтого оникса порадует наши ноздри шафрановым маслом; пусть хриплая свирель трубит в полночный танец, пока не пройдет усталость, и пусть твои распутные слова звучат быстро и свободно. Пусть веселый пир разогнал непрошеный сон, и пусть воздух соседней улицы звенит так громко, что все могут услышать. Давайте бросим жребий, пусть выпадение костей покажет нам тех, кого юный бог хлещет тяжелыми крыльями. И затем, когда часы будут ускоримы многими кубками и Венера назначит те таинства, которые ждут ночью, позволь нам со всей торжественностью совершить юбилейный обряд в наших покоях и таким образом завершить путь твоего рождения.
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  ПОЧЕМУ тебя удивляет, что женщина управляет моей жизнью и подчиняет себе мое мужское достоинство? Почему ты ложно бросаешь в меня грязную насмешку о трусости, потому что я не могу разорвать свои цепи и сбросить свое ярмо? Именно моряк лучше всего предсказывает свою грядущую гибель, именно раны учат солдата страху. Когда-то, в моей прошлой юности, я хвастался, как ты: теперь пусть мой пример научит тебя бояться.
  9 Колдунья Колхиды загнала огненных быков под несокрушимое ярмо и посеяла битвы на земле, несущей воинов, и закрыла свирепую, разинутую пасть змея-хранителя, чтобы золотое руно могло попасть в чертоги Эсона. Меотийка Пентесилея однажды осмелилась верхом на лошади атаковать данайские корабли своими стрелами, даже та, чья яркая красота покорила героя-победителя, когда золотой шлем обнажил ее чело. Омфала, лидийская дева, искупавшаяся в Гиг-ском озере, прославилась такой красотой, что он, установивший свои столпы в мире, который он приручил к миру, ловкими руками перебирал мягкие шерстяные нити. Семирамида укрепила Вавилон, персидский город, таким образом, что он вырос сплошной массой, обнесенной кирпичной стеной, и две колесницы можно было послать навстречу друг другу, чтобы не задеть их бока соприкасающимися осями; и через середину цитадели, которую она основала, она провела Евфрат и повелела Бактре склонить голову перед ее властью.
  27 Зачем мне рассказывать о героях, зачем насмехаться над богами грехом? Юпитер навлекает позор на себя и на свой дом. Почему я должен рассказывать о ней, которая в последнее время осыпала оскорблениями наше оружие, об этой женщине, которая находила любовников даже среди своих рабов и утверждала, что стены Рима и Сенат порабощены ее тиранией в качестве платы от своего мерзкого любовника? Виновная Александрия, страна, наиболее искусная в коварстве, и Мемфис, так часто запятнанный нашим горем, где песок лишил Помпея трех его триумфов! Ни один день не очистит тебя от этого пятна, о Рим! Для тебя, Помпей, было бы лучше, если бы твои похороны прошли на Флегрейской равнине, или если бы ты был обречен склонить шею перед отцом своей жены! Поистине, блудная царица непорочного Канопуса, единственный позор, нависший над Римом из рода Филиппа, осмелилась противопоставить лающего Анубиса нашему римскому Юпитеру, заставить Тибр выносить угрозы Нила, заглушить римскую трубу грохочущим систром и на барже с шестом преследовать либурнскую галеру, растянуть свои грязные занавеси на тарпейской скале и вершить суд среди оружия и статуй Мария. Город с высоким троном на семи холмах, королева всего мира, была в ужасе от могущества женщины и боялась ее угроз! Что толку теперь ломать топоры Тарквиния, чья гордая жизнь заклеймила его именем “гордый”, если мы должны терпеть женскую тиранию? Рим, прими свой триумф и, спасенный от гибели, молись о долгой жизни Августа. И все же ты улетела, о царица, к блуждающим потокам робкого Нила! Твои руки приняли цепи Рима. Я видел, как священные аспиды кусали ее руки, я видел, как ее члены пили во сне, пока это совершало свой тайный путь. “Тебе не нужно было бояться меня, Рим, когда тебя охранял такой гражданин!” - так говорил даже язык, порабощенный сильными глотками вина.
  61 Курций закрыл залив и сделал себе вечный памятник: Деций прорвал линию фронта атакующим конем; в "Пути кодов" все еще говорится о перерезании моста: и есть тот, кто получил свое имя от ворона. Боги основали эти стены, и боги защищают их; пока Цезарь жив, вряд ли Рим должен бояться гнева Юпитера! Где же теперь флоты Сципиона, где знамена Камилла или ты, о Боспор, так недавно захваченный мощью Помпея? Где трофеи Ганнибала и побежденного Сифакса, и слава Пирра, разбитая под нашими ногами? Левкадский Аполлон расскажет, как воинство было обращено в бегство: за один день войны было уничтожено такое огромное вооружение! Но ты, о моряк, ищешь ли ты гавань или покидаешь ее, помни о Цезаре на всех ионических островах.
  
  
  
  
  
  
  XII
  
  ПОСТУМ, хватило ли у тебя духу оставить плачущую Галлу и последовать на войну под доблестными знаменами Августа? Стоила ли тебе чего-нибудь слава от добычи Парфии, когда твой Галла часто умолял тебя не уезжать? Если это будет законно, пусть все вы, жадные до золота, погибнете одинаково, а с вами и мужчина, который любит оружие больше, чем верную невесту!
  7 И все же ты, безумец, в плаще, наброшенном на тебя для прикрытия, будешь пить воду Аракса из своего шлема, когда устанешь; а она тем временем будет тосковать по каждому пустому слуху, опасаясь, что твоя доблесть дорого обойдется тебе, или что мидийские стрелки возрадуются твоей смерти, или воин в кольчуге на своем золоченом коне; или что какие-нибудь скудные останки тебя привезут домой в урне, чтобы она могла поплакать; так возвращаются те, кто погиб в тех землях.
  15 Трижды и четырежды благословен ты, о Постум, в целомудрии Галлы! С таким сердцем, как у тебя, ты был достоин другого супруга! Что будет делать женщина, не боящаяся защиты, когда есть Рим, способный научить своей роскоши? Но иди без страха; никакие подарки не покорят Галлу, и она не вспомнит твоей жестокости. Ибо, когда твоя судьба отправит тебя домой в безопасности, целомудренная Галла повиснет у тебя на шее. Постум станет еще одним Улиссом, у которого будет жена, вызывающая удивление у мужчин: Улисс не пострадал от долгого промедления, не пострадал от десятилетнего участия в чемпионате, от Исмары, горы киконийцев, от Кальпы, а затем от горения твоего глаза, о Полифем; не пострадал ни от коварства Цирцеи, ни от лотоса с его связывающими чарами, ни от Сциллы и Харибды, раздвоенных чередованием приливов и отливов, ни от того, что быки Лампети мычали на итаканских вертелах. (Лампети, дочь Феба, пасла их для своего родителя), ни когда он бежал с ложа плачущей королевы Эеи, ни когда столько ночей и дней проплывал в глубинах, входил в темные залы безмолвных призраков и с глухими гребцами приближался к заводям Сирены, восстанавливал свой древний лук после резни женихов и таким образом положил конец своим странствиям. И не напрасно, потому что его жена осталась верна ему дома. Элия Галла превзойдет в верности Пенелопу.
  
  
  
  
  
  
  XIII
  
  ВЫ спрашиваете, почему жадность женщин делает их любовь такой дорогостоящей, и почему наши пустые сундуки вопиют о том, что Венера была их проклятием. Ясна и несомненна причина такого обширного разорения; путь роскоши стал чересчур свободным. Индийский муравей приносит золото из пещер рудника, раковина наутилуса - из Красного моря; Кадмийский Тир - оттенки пурпура, а арабский пастух - насыщенный аромат корицы. Это оружие поражает сердца даже тщательно охраняемых девственниц и таких холодных, как ты, о дочь Икария. Матроны выходят, облаченные в состояния расточительниц, и выставляют напоказ перед нашими глазами бесчестные трофеи. Нет ничего постыдного в том, чтобы просить или давать; а если таковой и есть, то даже нежелание изгоняется дорогой ценой.
  15 Благословен этот несравненный закон о погребении восточных мужей, которых алая заря окрашивает своими конями! Ибо, когда последний факел подожжен к гробу мертвеца, его жены стоят вокруг, благочестивая компания с развевающимися волосами, и борются за смерть друг с другом, которая, оставшись в живых, последует за своим мертвым господином; это позор - быть лишенной смерти. Победительницы сжигают и подставляют пламени свои груди и кладут обугленные лица на тело своего мужа. Но здесь раса невест неверна; здесь ни одна женщина не проявляет веры Эвадны или преданности Пенелопы.
  25 Счастливы молодые, которые жили в мире старости, чье богатство было в урожае и фруктовых садах. Их подношениями были кидонские яблоки, стряхнутые с ветки; они дарили корзины, наполненные пурпурной ежевикой, то срывали фиалки своими руками, то приносили домой сверкающие лилии, смешанные в корзинах дев, и приносили виноград, одетый в их собственные листья, или какую-нибудь пеструю птицу с радужным оперением. За такие ухаживания, как это, девушки дарили своим лесным любовникам поцелуи в тайных пещерах. Шкуры косули было достаточно, чтобы укрыть двух влюбленных, и трава выросла высокой, чтобы сделать их ложем природы, Сосна склонилась над ними и отбросила вокруг них свою богатую тень; и не было грехом видеть обнаженных богинь: рогатый баран по собственной воле отвел своих насытившихся пастьбой овец в пустое загон бога-пастуха. Все боги и богини, охраняющие сельскую местность, говорили добрые слова мужским очагам. “Чужестранец, кто бы ты ни был, пришедший сюда, ты будешь охотиться на зайца на моих тропах или на птицу, если ищешь птицу; и будешь ли ты преследовать свою добычу с палкой или с собакой, зови меня Паном со скалы, чтобы я был твоим товарищем”.
  47 Но теперь святыни лежат заброшенными в заброшенных рощах: благочестие побеждено, и все люди поклоняются золоту. Золото изгнало веру, золото сделало суждение покупаемым и продаваемым, золото правит законом, а раз закон исчез, то правит и целомудрием.
  51 Врата пылающего огня свидетельствуют о святотатстве Бренна, когда он напал на пифийские владения бога нестриженого: и вскоре Парнас потряс свою лавровую вершину и разметал ужасные снега по рукавам Галлии. Тебя, Полидор, виновный Полиместор, владыка Фракии, завоеванный соблазном золота, взращивал с вероломным гостеприимством. Чтобы и ты, Эрифила, украсила свои плечи золотом, кони Амфиарая поникли, и земля больше не знает его.
  59 Я выскажусь; и пусть моя страна найдет во мне истинного провидца! Рим разрушается из-за своего собственного процветания. Я говорю чистую правду, но никто мне не верит; ибо и неистовая дева Илиона никогда не считалась истинной провидицей среди бедствий Трои: она только кричала, что Парис навлекает гибель Фригии, она только говорила, что, обремененная предательством, конь украл ее дом. Ее безумие принесло пользу ее стране и ее создателю. Язык, которому никто не верил, доказал, что боги были правдивы.
  
  
  
  
  
  
  XIV
  
  Многим законам твоих борцовских площадок я восхищаюсь, о Спарта, но больше всего изобилию благословений школ, где тренируются твои женщины, поскольку девушка может без всякой вины демонстрировать свое обнаженное тело среди борющихся мужчин, когда быстро брошенный мяч ускользает из рук игрока, а крючковатая штанга звякает о вращающийся обруч, и покрытая пылью женщина стоит у самой дальней цели забега и терпит раны в жестоком боксерском поединке. То она привязывает перчатку к своим рукам, которые радуются ее ремешкам, то вращает по кругу летящий вес диска; то с инеем, покрывающим ее волосы, она следует за гончими своего отца по длинным хребтам Тайгета, то топчет кольцо своими конями, пристегивает меч к своему заснеженному боку и прикрывает свою девственную голову полой бронзой, подобно воинственной толпе амазонок, которые с обнаженной грудью купаются в ручье Термодонта, или как Поллукс и Кастор на песках Еврота, той, кому суждено умереть. побеждать кулаками, другого - конями: среди этих двоих, говорят, Елена обнажала грудь и размахивала руками и не вызвала румянца на щеках своего брата.
  21 Таким образом, закон Спарты запрещает влюбленным держаться особняком и разрешает каждому ходить рядом со своей любовницей по открытым улицам; там никто не боится за ее честь и не держит ее под наблюдением: там никому не нужно бояться жестокой мести какого-нибудь сурового мужа. Тебе не нужен глашатай; ты сам можешь говорить о своем деле; никакая долгая задержка не оскорбит тебя. Никакие одежды из тирского пурпура не прельщают блуждающих взоров влюбленных, и твоя госпожа не будет докучать тебе долгим мытьем своих надушенных волос.
  29 Но вот моя любовь проходит, окруженная огромной толпой, не оставляя ни единого узкого прохода, куда мог бы дотянуться хотя бы палец. Ты также не можешь понять, какое выражение лица надеть и какими словами выразить свою просьбу: путь, о котором размышляет влюбленный, окутан тьмой. Но если бы ты, о Рим, только следовал законам и борьбе спартанцев, тогда ты был бы мне дороже за это благословение.
  
  
  
  
  
  
  XV
  
  Итак, пусть я больше не узнаю бурь в своей любви, и пусть никогда не наступит ночь, когда мне придется лежать без сна без тебя! Когда скромность моего отроческого наряда была скрыта, и мне была дана свобода познать пути любви, это она, Ликинна, победила, ах, я! не благодаря моим дарам это инициировало мою невинную душу в те первые ночи, когда она разделила мою любовь. С тех пор прошел уже третий год, но немногим меньше, и я едва ли могу вспомнить, чтобы мы обменялись десятью словами. Все, что похоронила твоя любовь, и с тех пор ни одна женщина не накидывала сладких цепей мне на шею.
  [Пощади Ликинну, чтобы месть не постигла тебя!] Дирция будет моей свидетельницей, Дирция, обезумевшая от гнева из-за рассказа, который никто не мог опровергнуть, что Антиопа, дочь Никтея, возлежала с Ликусом. Ах! как часто королева сжигала свои светлые локоны и сжимала нежное лицо безжалостными руками! Как часто она нагружала свою служанку несправедливыми обязанностями и приказывала ей приклонить голову к твердой земле! Часто она заставляла ее жить в зловонной тьме, часто отказывалась даже от никчемной воды, чтобы утолить ее жажду. Юпитер, неужели ты никогда не поможешь Антиопе, находящейся в таком глубоком горе? Жесткие цепи натирают ей руки. Если ты бог, то стыдно, что та, кого ты любил, стала рабыней; к кому Антиопе взывать, освобождая от оков, как не к Юпитеру? И все же без посторонней помощи, собрав все силы своего тела, обеими руками она разорвала цепи тирана. Затем дрожащими ногами она побежала к высотам Киферона. Была ночь, и ее ложе хрустело от рассеянного инея. Часто напуганная блуждающим звуком несущегося Асопа, она думала, что ее преследуют ноги хозяйки.
  Ее слезы не тронули Зетуса, а Амфион почувствовал жалость, когда ее, их мать, изгнали из поместья, которое по праву принадлежало ей. И как когда волны утихают своими огромными вздыманиями, когда Восточный ветер перестает бороться с юго-западным, и поэтому берег затихает, а шум прибиваемого волнами песка становится все тише и тише, так постепенно опустилась она на преклоненное колено. Наконец, хотя и с опозданием, они проявили свою любовь; ее сыновья осознали свою ошибку. Достоин был ты, старик, заботиться о сынах Юпитера; ты вернул мать ее сыновьям, и они привязали Дирсе под головой свирепого быка, чтобы его потащили на смерть. Антиопа, познай силу Юпитера! Меч, которым ты теперь гордишься, тянется вперед, чтобы найти смерть во многих местах. Поля Зетуса обагрены кровью, и Амфион пел гимн победы на твоих скалах, о Арацинф.
  43 Но не мучай невинную Ликинну: гнев ревнивой женщины не знает пути назад. И пусть никакая история о нас никогда не тревожит твоих ушей; пусть я буду любить только тебя, даже когда погребальный костер поглотит меня.
  
  
  
  
  
  
  XVI
  
  Была полночь‘ когда мне пришло письмо от моей госпожи, в котором она просила меня без промедления прибыть в Тибур, где белые холмы вздымают свои башни справа и слева, а воды Анио низвергаются в широкие бассейны. Что мне делать? Довериться тьме, которая окутала все, и дрожать, чтобы мои конечности не были схвачены руками негодяев? Но если бы я из страха отказался от послушания, ее слезы были бы страшнее любого полуночного врага. Однажды я согрешил и был отвергнут на целый год. Против меня ее руки безжалостны.
  11 И все же никто не причинит вреда любящему: влюбленные священны: влюбленные могут пройти путь Скирона невредимыми. Влюбленный, даже если он прогуливается по берегам Скифии, не найдет никого настолько дикого, у кого хватило бы духу причинить ему вред. Луна освещает его путь; звезды показывают труднопроходимые места, и сама Любовь размахивает перед ним пылающим факелом; свирепый сторожевой пес отворачивает свои оскаленные клыки. Для таких, как он, дорога безопасна в любое время. Кто настолько жесток, чтобы обагрять свои руки в никчемной крови любовника, особенно когда сама Венера составляет ему компанию?
  21 Но знал ли я, что если я погибну, то наверняка получу надлежащие обряды погребения, смерть стоила бы того, чтобы купить ее такой ценой? Она принесет мази на мой погребальный костер и украсит мою могилу венками, она будет сидеть рядом с моей могилой и бодрствовать там. Дай Бог, чтобы она не поместила мои кости в каком-нибудь людном месте, где толпа разъезжает по оживленному шоссе. Таким образом, после смерти могилы влюбленных оказываются обесчещенными. Пусть меня затенят покрытые листвой деревья на каком-нибудь поле вдали от обочины дороги; иначе пусть меня похоронят, окружив грудами безымянного песка. Я бы не хотел, чтобы мое имя было записано среди уличной суеты.
  
  
  
  
  
  
  XVII
  
  Ныне, о Вакх, я склоняюсь перед твоими алтарями в смиренной мольбе; о отец, дай мне мир и процветание моим парусам. Хотя Венера неистовствует, ты можешь подавить ее презрение, и беды исцеляются от твоего вина. Тобою влюбленные связаны, тобою освобождены; ты, о Вакх, смой эту слабость с моей души. Ты также не лишен искушенности в любви; об этом свидетельствует Ариадна, вознесшаяся к небесам в твоей колеснице, запряженной рысью, среди звезд. Это проклятие, которое много лет поддерживало огонь в моих костях, излечит только смерть или твое вино. Ибо ночь трезвости всегда является пыткой для одиноких влюбленных, а надежда и страх так или иначе портят им настроение.
  13 Но если, о Вакх, твоими дарами, заставляющими гореть мой мозг, ты усыпишь мои кости сном, тогда я посею виноградные лозы и засажу рядами мои холмы и буду следить, чтобы никакие дикие звери не произвели на них опустошения. Если бы только я мог наполнить свои чаны пурпурным суслом и молодой виноград мог окрасить мои ноги, ступающие по винному прессу, тогда на протяжении всей моей грядущей жизни ты и твои рога даровали бы мне жизнь, и люди называли бы меня поэтом твоей добродетели, о Бахус.
  21 Я буду петь о том, как удар молнии из кузницы Этны поразил твою мать и привел тебя к рождению, как воины Инда были обращены в бегство танцовщицами Нисы, как Ликург напрасно сходил с ума из-за вновь обретенной виноградной лозы, как смерть Пенфея принесла радость трем отрядам Менад, как тосканские моряки, превратившись в изогнутых дельфинов, прыгали в море с увитого виноградной лозой корабля, и как благоухающие потоки текли для тебя среди Дайи, и народ Наксоса пил за тебя. твое вино оттуда. Пока твоя белая шея склоняется под свисающими гроздьями плюща, лидийский тюрбан увенчает твои волосы, о Бассарей. Из твоей гладкой шеи потечет ароматное оливковое масло, и твое развевающееся одеяние коснется твоих обнаженных ног. Диркийские Фивы будут бить в женский тимпан для тебя, и козлоногие паны будут играть на тростниковых свирелях. Клянусь великой богиней Кибеллой, ее голова увенчана башней, она ударит в резкие тарелки в такт идейскому танцу. Перед воротами храма должна стоять чаша, и священник должен черпать из нее вино золотым ковшом и выливать его на твою жертву.
  39 Обо всем этом я спою без малозначительного акцента, но таким голосом, который гремел из уст Пиндара. Сделай так, чтобы ты только освободил меня от этой надменной тирании и погрузил мою измученную душу в сон.
  
  
  
  
  
  
  XVIII
  
  ГДЕ море, закрытое от погруженного в темные тени Аверна, бьется своей смеющейся волной о теплые и дымящиеся озера Байи, где Мизен, трубач из Трои, лежит в своей песчаной могиле, и дорога, проложенная трудом Геракла, шумит от морских волн; где кимвалы били в честь фиванского бога, когда с добрыми намерениями он посетил города людей — но теперь, о, ненавистные Байи, темные от глубокой вины, какой зловещий бог стоит у твоих вод? — здесь он погрузился, сраженный стигийской волной, и этот благородный дух бродит по твоему телу.
  11 Что дало ему рождение, или добродетель, или благочестие его матери? Что помогло ему в его союзе с домом Цезаря, или в развевающихся навесах театра, еще вчера столь многолюдного, или во всем, что сотворили для него руки его матери? Он мертв, несчастный, оборвавшийся на двадцатом году жизни. Такая слава собралась в такой узкой комнате!
  17 Иди сейчас, превозноси свою душу гордостью и мечтай о триумфах, радуйся, когда все театры вскакивают на ноги, чтобы приветствовать тебя, превзойди золотые одежды Аттала, на великих играх пусть все сверкает драгоценностями! Всю эту славу ты отдашь огню смерти. И все же сюда, наконец, приходят все, приходят благородные и приходят низменные; горьок путь, но все должны пройти его; все должны успокоить тройную глотку лающей собаки и взобраться на ладью этого мрачного седобородого человека, который ждет всех. Хотя человек пытается спастись за стенами из железа и меди, все же смерть вытащит его голову из своего укрытия. Красота не спасла ни Нирея, ни могущество Ахилла; Крезу не помогло и богатство, рожденное потоком Пактола.
  29 Такое горе однажды погубило озадаченную Ачиви, когда новая страсть Атрида дорого им обошлась.]
  31 Но тебе, перевозчик благочестивых душ, позволь нести это тело, лишенное духа; его душа воспарила к звездам вдали от путей человеческих, дорогой, по которой шли Клавдий, победитель Сицилии и Цезарь.
  
  
  
  
  
  
  XIX
  
  ЧАСТО ты упрекаешь меня в похоти, которая правит нами, мужчинами. Поверь мне, похоть господствует скорее над твоими женщинами. Ты, когда срываешь поводья презренной скромности, никогда не ставишь предела неистовству своего сердца. Скорее погаснет пламя среди пылающего моря, и ручьи вернутся к источнику, из которого они били, скорее Сирты станут тихой гаванью, а дикая Малея окажет мореходу радушный прием на своих берегах, чем кто-либо будет в силах остановить вас на вашем пути или сломить стимулы вашего безудержного распутства.
  11 Свидетельница да будет та, которая претерпела поругание критского быка и надела фальшивые рога еловой коровы. Посмотрите на дочь Салмонея, которая пылала страстью к фессалийцу Энипею и была готова отдать все свое тело водному богу. Мирра тоже является укором вашему полу, которая, воспылав любовью к своему престарелому отцу, преобразилась и спряталась в листьях незнакомого дерева. Ибо зачем мне рассказывать о Медее, когда мать, хотя и нежно любила своих детей, утолила свой гнев их убийством? Или зачем мне рассказывать о Клитеместре, которая в Микенах навлекла позор на весь дом Пелопса своим прелюбодеянием?
  И ты, Сцилла, продавшая себя за красоту Миноса, ты лишила царства своего отца, когда берегла его пурпурный локон. Таково было приданое, которое девушка пообещала врагу! Найсус, это любовь открыла твои врата хитростью. Но пусть вы, незамужние девушки, зажжете свои брачные факелы с более счастливым предзнаменованием: ибо, смотрите, она повисла на критской коре, и ее тащит по морю. И все же Минос заслуживает своего места судьи Ада: несмотря на победу, он проявил справедливость к своему побежденному врагу.
  
  
  
  
  
  
  XX
  
  ПОЛАГАЕШЬ ли ты, что тот, кого ты видел отплывающим из твоих объятий, может подумать о воспоминании о твоей красоте? Жесток человек, у которого хватило духу бросить свою любовницу ради выгоды! Когда были пролиты такие слезы, как твои, стоила ли вся Африка победы? Но ты, глупая девчонка, мечтаешь о богах, которыми он клялся, и о легких словах, которые он произнес. Возможно, сейчас он томит свое сердце другой страстью.
  7 Твоя красота обладает силой, твои целомудренные искусства Паллады, и славна слава, пролитая на тебя твоим ученым дедом. Достаточно богат твой дом, если твой возлюбленный верен! Я буду верен: поспеши, любовь моя, к моему ложу!
  13 Для меня настала первая ночь любви. Даруй мне, Луна и Солнце, полное пространство той первой ночи. Луна, задержись дольше, чем обычно, в наших первых объятиях. И ты, Феб, тот, кто слишком продлевает твои летние огни, сократи путь твоего медлительного света. Сначала должны быть поставлены условия, скреплен пакт, написан контракт, который будет управлять моей новой любовью. Сам Любящий своей печатью скрепляет нашу верность; кружащаяся корона звездной богини тому свидетельство. Сколько часов пройдет под мою историю любви, прежде чем Венера призовет нас к своей сладостной битве! Ибо, если ложе Любви не скреплено договором, то ночи бессонного бдения любовника не находят богов, чтобы отомстить за них, и похоть вскоре разрывает наложенные ею оковы: но для нас пусть первые предзнаменования нашей любви укрепят нашу верность. А потому для того, кто нарушает клятву, данную им на небесных алтарях, и оскверняет брачные обряды, обращаясь к другим возлюбленным, для него будут все горести, которые любовь так хорошо знает, и пусть сплетни с острым язычком преследуют его, и пусть, хотя он и плачет, окно его любовницы не будет закрыто для него на ночь; пусть он любит непрестанно, но всегда испытывает недостаток в плодах любви.
  
  
  
  
  
  
  XXI
  
  Я вынужден отправиться в великое путешествие в ученые Афины, чтобы долгое путешествие освободило меня от бремени любви. Ибо моя страсть к моей возлюбленной растет при взгляде на нее: любовь сама по себе является главной пищей любви. Я испробовал все средства, с помощью которых Любовь можно обратить в бегство: но бог поражает меня со всех сторон. И все же редко когда, или только раз за разом, она впускает меня, хотя часто говорит мне "нет", а если и приходит ко мне, то спит полностью одетая на краю кровати. Ничего не поделаешь, но вот что: если я буду искать другую страну, любовь улетит из моей души так же далеко, как Синтия из моих глаз. —
  11 Ну же, мои товарищи, выводите наш корабль в море и попарно тяните жребий, кто в вашу очередь будет за веслом. Поднимите знаменательные паруса на верхушку мачты; теперь бриз направляет курс моряка поперек волны. Вы, башни Рима, и вы, мои друзья, прощайте, и ты, любовь моя, кем бы ты ни была для меня, прощай!
  17 Итак, я унесусь прочь, незнакомый гость Адриатики, и теперь волей-неволей приближусь с молитвой богам ревущей волны. Затем, когда мой барк пересечет Ионическое море и убаюкает свои паруса в спокойных водах Лечея, ради того, что осталось от путешествия, поспеши, мои стопы, перенести тяжкий труд там, где Истмос с его полями сдерживает любое море. Затем, когда берега Пирейской гавани примут меня, я поднимусь по длинным рукавам дороги Тесея. Там я начну очищать свою душу от заблуждений в Академических трудах Платона или в твоих садах, ученый Эпикур; или я продолжу изучение красноречия, оружия Демосфена, и почерпну остроумие из твоих книг, ученый Менандр; или же яркие картины будут радовать мой взор, или шедевры, созданные из слоновой кости или бронзы.
  31 Либо долгие годы, либо широкие просторы бездны залечат раны, скрытые в моей безмолвной груди, либо, если я умру, судьба, а не порочащая любовь, низвергнет меня; и день моей смерти не принесет мне позора.
  
  
  
  
  
  
  XXII
  
  Прохладный Кизик, где перешеек омывается волнами Пропонтиды, и богиня Диндима, и Кибелла, вылепленные из резных бивней, и тропа, протоптанная конями Диса похитителя, - все это радовало тебя столько лет, мой Тулл? Хотя, возможно, города Эллы, дочери Атамаса, восхищают тебя, все же, Тулл, будь тронут моей тоской по тебе.
  7 Хотя один смотрит на Атласа, поддерживающего все небо, и на голову дочери Форкиса, отрубленную рукой Персея, на стойла Гериона, на знаки Геракла и Антея, борющихся в пыли, и на танцы Гесперид; хотя другой вспенивает воды Колхидского Фазиса со своими гребцами и следит за ходом бревен, обтесанных на Пелионе, где сосна, придавшая форму незнакомому кораблю и все еще непривычная морю, скользила между утесами со скоростью ветра. Аргос выбрал голубя в качестве проводника; хотя ему предстоит посетить Ортиджию, и берега Кейстера, и землю, где воды Нила текут семичастными протоками; однако все эти чудеса уступят земле Рима: здесь природа поместила все лучшее во всем мире. Эта земля создана скорее для войн, чем для преступлений: Слава не краснеет за твою историю, о Рим. Ибо мы укрепляем свою власть верностью вере не меньше, чем мечом: наш гнев сдерживает его руки-завоеватели.
  23 Здесь течет ты, Анион Тибура, здесь Клитумн с его умбрийского пути и марсианский канал, который будет существовать вечно. Здесь находятся озера Альба и Неми, густо заросшие листвой, а также целебный источник, из которого пил конь Поллукса. Но здесь не плавают домашние жерехи с чешуйчатыми брюшками, а итальянские воды не кишат странными чудовищами. Здесь не звенят оковы Андромеды в уплату за грех ее матери, и ты, Феб, не бежишь в ужасе с авзонийских пиршеств; здесь, ибо ничья погибель не горела далеким огнем, когда мать сопровождала гибель своего собственного сына. Никакие свирепые вакханки не охотятся на Пенфея на его дереве, и данаанские флоты не запускаются заменой лани. У Юноны не было силы сделать изогнутые рога, чтобы они выросли из чела ее соперницы, или изуродовать ее черты в облике коровы. [Здесь никто не рассказывает о... ни о] деревьях, на которых Синис распинал чужеземцев, ни о скалах, которые горько приветствовали греков, ни о кораблях, построенных только для того, чтобы встретить свою судьбу.
  39 Это, Тулл, земля, которая родила тебя, это твой прекраснейший дом; здесь ты должен искать почестей, соответствующих твоему высокому происхождению. Вот горожане, на которых может повлиять твое красноречие, вот большая надежда на потомство, и здесь тебя ждет встреча с любовью от твоей будущей невесты.
  
  
  
  
  
  
  XXIII
  
  Итак, мои скрижали, мои ученые скрижали утеряны, а вместе с ними утеряны и многие прекрасные письмена. Долгое использование в моих руках износило их и заставляло верить им без заверения печатью. Они знали, как ублажить мою любовь, хотя меня рядом не было, и, хотя меня рядом не было, могли говорить красноречивыми словами. Золотая фурнитура не придавала им ценности; это был всего лишь тусклый воск на обычном самшите. Какими бы бедными они ни были, они всегда были верны мне и всегда завоевывали заслуженный успех. Иногда, может быть, это были слова, вверенные их попечению: “Я сержусь, потому что ты вчера медлил, бездельник. Ты думал, что нашел более прекрасную любовь? Или ты распространяешь какую-то гнусную клевету против меня?” Или, может быть, она сказала: “Ты придешь сегодня, и мы будем отдыхать вместе: Любовь приготовила прием для тебя на всю ночь”. Это обнаженные "они" и все те хитрые слова, которые с удовольствием находит болтливая девушка, когда назначает час для тайных любовных утех. Увы! а теперь какой-то жадный торговец выписывает на них счет и помещает их в свои ужасные бухгалтерские книги! Если кто-нибудь вернет их мне, у него будет золото в награду: кто станет хранить твердые куски дерева, когда он мог бы получить за них богатство? Иди, мальчик, и как можно скорее начерти эти строки на каком-нибудь столбе и напиши, что твой хозяин живет на Эсквилине.
  
  
  
  
  
  
  XXIV
  
  ЛОЖНО, женщина, то доверие, которое ты возлагаешь на свою красоту; давным-давно пристрастное суждение моих глаз сделало тебя чрезмерно гордой. Такую хвалу в старину моя любовь воздавала тебе, и теперь мне стыдно, что ты прославился моей песней. Часто я восхвалял разнообразную красоту твоих смешивающихся чар, и любовь считала тебя тем, кем ты не был. Часто твой цвет сравнивали с розовой звездой зари, хотя великолепие твоего лица ничем не было обязано природе. Это безумие друзья моего отца не могли изгнать из меня, и ни одна фессалийская ведьма не могла смыть его с меня волнами дикого моря. Во всем этом — без принуждения огнем или ножом — я признался чистую правду, потерпевший крушение в океане неприятностей. Венера поймала меня и сварила в котле своей жестокости; мои руки были скручены и связаны за спиной. Но вот! мои корабли нашли пристанище и носят венки благодарения, Сирты пересечены, и мой якорь брошен. Теперь, наконец, мои чувства возвращаются ко мне, уставшему от диких морских приливов; мои раны закрылись, моя плоть исцелилась. Здравый смысл, если такая богиня вообще существует, я посвящаю себя служению твоему святилищу, ибо Юпитер был глух и не внял всем моим клятвам.
  
  
  
  
  
  
  XXV
  
  ОНИ насмехались надо мной там, где были накрыты столы для пиршества; самым подлым языкам было позволено произносить мое имя на свободе. В течение пяти лет у меня хватало духу быть твоим верным рабом; ты часто будешь грызть свои ногти и оплакивать мою утраченную верность. Слезы нисколько не трогают меня: это были слезы, поймавшие меня в ловушку в старину: Синтия, ты плачешь только для того, чтобы обмануть. Я тоже буду плакать, уходя, но мои обиды сильнее горя, ибо ты не позволяешь ярму легко лежать на моих плечах. Прощай, порог, все еще плачущий от моей жалобы, прощай, эта дверь, которую никогда не ломали мои руки, несмотря на всю ее жестокость! Но пусть усталый возраст преклонится перед тобой вместе с годами, которые ты скрывала, и пусть неприятные морщины испортят твою красоту! Тогда, может быть, ты захочешь вырвать с корнем свои седые волосы, когда зеркало насмехается над твоими морщинами; может быть, ты, в свою очередь, будешь лишен блаженства и будешь терпеть чужое высокомерное презрение! Превратившись в древнюю каргу, пусть ты пожалеешь о том, что натворила! Такие проклятия, чреватые гибелью, - бремя моей песни для тебя: научись страшиться конца, который ожидает твою красоту!
  
  
  
  
  
  
  КНИГА IV
  
  
  
  
  
  
  
  Я
  
  ВСЕ, что ты видишь, чужеземец, там, где раскинулся могущественный Рим, было травой и холмами до прихода фригийского Энея; и там, где стоит Палатин, посвященный Фебу Корабельному, некогда паслись стада изгнанных коров Эвандера. Глиняные боги воздвигли там золотые храмы; в старину они старались не жить в хижинах, построенных неумелыми руками; тарпейский прародитель гремел с голой скалы, и Тибр все еще казался чужим нашему скоту. Там, где дом Ремуса примостился на высоте лестницы, братья в старину считали свой крошечный очаг могущественным царством. Здание Сената, возвышающееся на высоте, заполненное сверкающей толпой сенаторов, одетых в мантии с пурпурным подолом, когда-то вмещало деревенскую компанию, отцов города, одетых в звериные шкуры. Труба созывала древних квиритов на дебаты: сотня собравшихся на лугу часто составляла сенат. Над театром "холлоу" не висели колышущиеся навесы, сцена не благоухала шафраном, как это принято сегодня. Тогда никто не пытался привлечь чужих богов, когда народ трепетал в ожидании ритуала своих предков; но они очень заботились о том, чтобы отмечать ежегодный праздник Пейлов кучами горящей соломы, совершая очищение, подобное тому, которое мы сегодня совершаем с помощью крови покалеченной лошади. Веста была бедна, и ослов в ожерельях было достаточно, чтобы порадовать ее, в то время как тощие коровы тащили священные эмблемы, не имеющие особой ценности. Перекресток, пока еще небольшой, был окроплен кровью откормленных свиней, и пастух под звуки тростниковых свирелей приносил приемлемую жертву из овечьих внутренностей. Пахарь, опоясанный шкурами, орудовал своим косматым бичом; отсюда проистекают обряды Фабиана Луперкуса. Их грубые солдаты не блистали грозными доспехами, а вступали в бой с обнаженной грудью, с кольями, закаленными в огне. Ликмон был одет только в шлем из волчьей шкуры, когда разбивал первую из палаток полководца, и богатство Татия заключалось главным образом в его овцах. Так возвысились Титиенсы, герой Рамнес и Луцеры Солонийские; так случилось, что Ромул победно скакал на четырех белых конях. По правде говоря, Бовиллы были уже не пригородом, в то время как Рим был еще таким маленьким, а Габии, от которых сейчас ничего не осталось, были тогда многолюдным городом. Тогда Альба, рожденная от предзнаменования белой свиньи, все еще была у власти, в те дни, когда от Рима до Фиден был долгий путь. Современный римлянин не унаследовал от своего отца ничего, кроме имени, и он не стал бы думать, что волчица вскормила кровь, из которой он произошел.
  39 Сюда, о Троя, для более счастливой судьбы ты послала своих изгнанных богов; с благословенным предзнаменованием прибыла сюда дарданская кора; даже тогда предзнаменования сулили ей добро, поскольку утроба коня из хвойного дерева не причинила ей вреда в тот день, когда отец, дрожа, повис на шее своего сына, и пламя боялось обжечь эти благочестивые плечи. Тот день привел сюда бесстрашных Дециев и консульство Брута, и сама Венера принесла сюда оружие своего Цезаря, даже победоносное оружие возрожденной Трои; с благословения, лулус, земля приняла твоих богов, поскольку треножник дрожащей Сивиллы Аверна повелел Рему освятить поля Авентина, и с течением времени слова троянской пророчицы о древнем Приаме подтвердились. “Поворачивайте своих коней, вы, данайцы!” - крикнула она. “Вы побеждаете, но напрасно! Земля Илиона будет жить, и Юпитер вооружит ее прах!”
  55 О волчица Марса, лучшая из кормилиц нашего государства, какие стены выросли из твоего молока! Об этих стенах позволь мне спеть по порядку - увы! как слаб голос моих губ. И все же, каким бы тонким ни был поток песен, льющийся из моего маленького сердца, все же все это будет отдано служению моей стране. Пусть Энниус увенчает свои песни грубым, лохматым венком! Мне, о Вакх, дай листьев твоего плюща, чтобы мои книги могли наполнить гордостью Умбрию, Умбрию, родину римского Каллимаха!
  Пусть тот, кто увидит башни Асиса, поднимающиеся из долины, оценит величие его стен по славе моего остроумия! Рим, улыбнись мне! Для тебя построена моя работа. Вы, граждане, дайте мне хорошее предзнаменование, и пусть с правой стороны какая-нибудь птица предзнаменования споет мне успех. Я буду кричать: “Троя, ты падешь, и ты, Троянский Рим, восстанешь заново!” и я буду петь обо всех долгих опасностях Рима на суше и на море. О святых обрядах и их днях буду я петь, и о древних названиях мест. Это, должно быть, цель, к которой устремится мой взмыленный конь.
  
  
  
  
  
  
  ИА
  
  КУДА в беспечном безумии спешишь ты воспевать деяния судьбы, ты, прогульщик Проперций? Нить, которую ты прядешь, исходит не из благосклонной прялки. Твоя песня принесет тебе печаль; Лик Аполлона отвернулся от тебя; ты требуешь от своей невольной лиры таких звуков, о которых ты пожалеешь. Я скажу тебе чистую правду с гарантией, иначе я просто провидец, который не знает, как вращать созвездия на их бронзовом шаре. Мое имя Хорос, и вавилонянин Оропс, сын Архита, породил меня, и предком моего дома является Конон. Боги свидетели, что я не опозорил свой род и что в моих книгах нет ничего, кроме правды. Теперь люди обратили богов к выгоде, и Юпитер одурачен их золотом; к выгоде они обратили часто просматриваемые созвездия наклонного зодиака, благословенную звезду Юпитера, жадную звезду Марса, знак Сатурна, приносящий горе всем и каждому, значение Рыб и свирепое созвездие Льва и Козерога, омываемое водами Запада.
  89 Когда Аррия рожала своих сыновей-близнецов, я предсказал — ибо она предназначала своих сыновей для военной службы, хотя бог запретил, — что они никогда не принесут домой свои копья богам дома своего отца, и теперь, о чудо! две могилы доказывают, что мои слова были правдой. Ибо всадник Луперк, прикрывая свое израненное лицо, защищал себя, но плохо, увы! ибо его конь пал: в то время как Галлус, как и в лагере, защищал вверенные его попечению знамена, пал замертво перед клювом своего орла и омыл его своей кровью. Обреченные мальчики, оба обречены на смерть из-за жадности вашей матери, мои слова обрели истинное исполнение — ах! лучше бы этого не было! Я тоже, когда Люцина продлила роды Чинары и медленное оплодотворение ее чрева затянулось, воскликнул: “Пусть она даст обет Юноне, который привлечет внимание богини!” Она была доставлена: — мои книги выиграли день. Такую истину не раскрывают ни пещера Юпитера Ливийского среди песков пустыни, ни внутренности, которые выражают волю небес, вверенных их попечению; такую истину не может поведать ни тот, кто отмечает взмах крыльев ворона, ни дух мертвых, поднимающийся из волшебных вод. Провидец должен смотреть на путь небес, на дорогу истины, лежащую среди звезд, и в пяти зонах искать уверенности. Калхас является печальным свидетелем; ибо он освободил из Авлиды корабли, которые цеплялись за ласковые скалы, как они все еще должны были цепляться; это тоже был Калхас, который обагрил сталь кровью дочери Агамемнона и выпустил Атридов с кровью на своих парусах; но данайцы так и не вернулись; павшая Троя, прекрати свой плач и узри бухты Эвбеи! Ночью Науплий разжигает свои мстительные костры, и Греция плывет, затонувшая под тяжестью собственной добычи. Победоносный сын Оилея, иди, изнасилуй свою пророчицу и возьми ее к своей возлюбленной, хотя Минерва запрещает тебе срывать с нее одежду!
  119 До сих пор история будет свидетельствовать; теперь я обращаюсь к твоим звездам; приготовься терпеливо выслушать новую историю слез. Древняя Умбрия родила тебя в доме высокой славы — я лгу? или я касаюсь границ твоей страны? — где туманная Мевания проливает свою росу на полую равнину, и воды озера Умбрия выпускают свой летний пар, и стена поднимается с вершины восхождения на Асис, эта стена стала еще более великолепной благодаря твоему остроумию. И совсем юной ты прижала к груди кости своего отца и была изгнана в более бедный дом. Много было бычков, которые возделывали твои поля, но безжалостная мерная палочка отняла у тебя богатство пахоты. Впоследствии, когда золотой шар был отлит с твоей юной шеи и одеяние свободы мужчины было облачено перед богами твоей матери, тогда Аполлон научил тебя кое-чему из своей песни и запретил тебе громко произносить свою речь в безумной суматохе Форума. Нет, тогда пусть твоей задачей будет элегия, произведение, полное коварства — в этом заключается твоя война! — чтобы другие барды могли писать, вдохновленные тобой. Ты выдержишь заманчивую борьбу войн Венеры и станешь врагом, достойным стрел венерианских мальчиков. Какие бы победы ни принес тебе твой труд, есть одна девушка, которая всегда поставит тебя в тупик; и хотя ты вытряхнешь изо рта крючок, который крепко в нем застрял, это тебе не поможет; удочка будет держать тебя в плену своим шипом. Ее прихоть заставит тебя просыпаться и засыпать, и слеза не упадет из твоих глаз иначе, как по ее приказу. И тысяча стражников не помогут тебе, и тысяча печатей не поставят на ее двери; если она решит обмануть тебя, ей будет достаточно щели в двери. И теперь, швырнет ли твою лодку в разгар бури, или ты пойдешь безоружным среди бронированного врага, или земля задрожит и разверзнется перед тобой зияющей пропастью, бойся зловещей спины восьминогого Краба!
  
  
  
  
  
  
  II
  
  ПОЧЕМУ ты удивляешься, что мое единое тело имеет так много форм? Узнай признаки рождения бога Вертумнуса. Я тосканец, происшедший от тосканцев, и не раскаиваюсь, что покинул очаги Вольсинии среди шума битвы. Эта толпа, которая всегда вокруг меня, - моя радость; Для моего наслаждения мне не нужен храм из слоновой кости; достаточно того, что я могу видеть Римский форум.
  7 Там когда-то протекал Тибр, и говорят, что звук весел был слышен на разбитых отмелях. Но после того, как он уступил столько земли своим нянькам, меня назвали богом Вертумнусом из-за поворота реки. Или же из-за того, что я получаю первые плоды года, когда он совершает свой оборот, по этой же причине ты считаешь, что это приношение причитается Вертумнусу. Для меня первый виноград меняет цвет с потемневшей гроздью, а колосящийся кукурузный початок набухает молочными плодами. Здесь ты видишь сияющую черешню, здесь осенние сливы и летнюю шелковицу. Здесь взяточник платит за свои клятвы фруктовой гирляндой, когда груши, не желавшие падать, принесли ему яблоки, 19 Лживые слухи умолкают; на мое имя есть еще одно свидетельство; верьте богу, который рассказывает свою собственную историю. Моей природе подходит любая форма: принимай меня по своему желанию, я все равно останусь привлекательной. Оденьте меня в шелка Коса, и я стану грациозной девушкой; а когда я надену тогу, кто откажет мне быть мужчиной? Дай мне серп и перевяжи мне лоб скрученным сеном, ты поклянешься, что трава была скошена моими руками. Когда-то я носил оружие и, помнится, снискал похвалу на войне; но когда тяжелую корзину взвалили мне на спину, я был жнецом. Я трезв, когда меня вызывают в суд, но когда венок будет на моем челе, ты будешь кричать, что вино ударило мне в голову. Опояши мою голову тюрбаном, я украду для себя подобие Якха; Я украду подобие Феба, если ты только отдашь мне его лиру. С сетями на плече я отправляюсь на охоту; но когда в моей руке тростинка птицелова, я тот бог, который ускоряет ловлю пернатых птиц. Вертумн принимает также облик возничего и того, кто ловко переносит свой вес с лошади на лошадь. Снабди меня удочкой, и я возьму порцию рыбы, или пойду своей дорогой еловым коробейником в развевающейся тунике. Я могу наклоняться, как пастух со своим посохом; я тоже могу нести розы в корзинах сквозь летнюю пыль. Ибо почему я должен добавлять, что, поскольку в этом заключается моя величайшая слава, в моих руках можно увидеть отборные дары сада? Меня выделяют темно-зеленый огурец, тыква с набухшим брюшком и капуста, перевязанная светлым тростником. И не растет там ни один полевой цветок, который не был бы возложен на мое чело и красиво ниспадал бы перед моим лицом. Нет, мое имя возникло из-за моих деяний; именно потому, что я обращался ко всем формам, которыми наделял меня мой родной язык.
  49 И ты, Рим, вознаградил моих тосканских родственников — в честь которых сегодня названа тосканская улица, — за то, что Ликомедиан пришел на помощь войску и сокрушил сабинянских воинов свирепого Татия. Я видел ломающиеся ряды, оружие, брошенное на землю, я видел, как враг повернулся спиной в элементарном бегстве.
  55 Но сделай так, о Отец богов, чтобы облаченная в тогу римская толпа могла вечно проходить перед моими ногами.
  57 Осталось шесть строк; Я бы не стал задерживать вас, спешащих ответить на ваш залог; это конец моего курса.
  59 Когда-то я был стволом клена, грубо обтесанным торопливым серпом; это было до дней Нумы, я жил, не богатый бог, в городе моей любви. Но пусть грубая земля никогда не поранит твои хитрые руки, Мамуриус, которые изваяли мой облик в бронзе и имели умение отлить меня для такого изменчивого использования. Твоя работа всего лишь одна, но честь, которую она завоевывает, многообразна.
  
  
  
  
  
  
  III
  
  ЭТО поручение Аретуза посылает своему Ликоту, если я могу называть тебя моим, который так часто бывает далеко от меня. И все же, если какая-то часть, которую ты хотел бы прочесть, будет потеряна или испачкана, пятно останется от моих слез; или если какая-то буква смутит тебя неясными очертаниями, это будет знаком моей правой руки, которая сейчас теряет сознание при смерти.
  7 Тебя теперь видела Бактра на дважды посещенном Востоке, теперь невротического врага на бронированном коне, зимних гетан, Британию на раскрашенной колеснице и смуглого индейца, омываемого восточной волной.
  11 Был ли это смысл твоей супружеской верности, ночи, обещанной нашими поцелуями, когда я, незнакомец в любовной борьбе, уступил твоему натиску? Факел, который зловещим светом горел передо мной, когда они вели меня к твоему дому, черпал свое зловещее пламя из руин какого-то погребального костра; Меня окропили водой из пруда Стикса, венок был сбит набок на моих волосах: Девственной Плевы не было со мной, когда я выходила замуж. На всех воротах, увы! вывешены мои клятвы о твоей безопасности, клятвы, которые не приносят ничего, кроме горя, и сейчас я ткут четвертый плащ для твоей войны. Погибни тот, кто первым выдернул солдатский кол из какого-нибудь безобидного дерева и извлек скорбные трубы из костей, отдающих хриплое эхо! Он более достоин, чем Окнус, крутить веревку, сидя наискось за работой, и кормить твою голодную пасть, бедный осел, всю вечность!
  23 Скажи мне, не раздражает ли нагрудник твои нежные руки? тяжелое копье натирает твои руки, которые не были созданы для войны? Скорее пусть копье и нагрудник ранят тебя, чем какая-нибудь девушка оставит на твоей шее следы своих зубов, следы, которые должны вызвать у меня слезы! Говорят также, что твое лицо худое и осунувшееся; только я молюсь, чтобы твоя бледность была вызвана только тоской по мне.
  29 Тем временем я, когда вечер сменит для меня горькую ночь, целую все, что осталось дома из твоего оружия. Потом я жалуюсь, что покрывало никогда не останется на моем диване и что птицы, предвещающие рассвет, не спешат петь. Зимними ночами я тружусь, чтобы соткать тебе одежду для жизни в лагере, и шью отрезы шерстяной ткани пурпурного цвета с тирской краской, только чтобы встретить меч. Я узнаю, где течет Аракс, который ты должен покорить, и сколько миль может пробежать парфянский всадник, не утолив своей жажды. Меня также тянет изучить по карте нарисованный мир и узнать, каково положение далекого северного Дахана, какие земли скованы морозом, какие разрушаются от жары, и какой ветер может привести твои паруса в целости и сохранности домой, в Италию.
  41 Моя сестра только печалится о моих горестях, и моя няня, побледнев, лживо клянется, что тебя задерживает зима. Счастливый Ипполит! с обнаженной грудью она носила оружие и с жестоким сердцем прятала свои мягкие локоны под шлемом. Хотел бы я, чтобы римские лагеря открыли свои ворота для женщин; тогда бы я был верным бременем твоей войны. И холмы Скифии не задержат меня, когда Отец Юпитер обратит глубокие воды в лед еще более пронзительным холодом. Любовь всегда могущественна, но гораздо могущественнее для признанного мужа; это пламя Венера сама раздувает, чтобы оно жило.
  51 С какой целью теперь пурпурные одежды должны сиять для меня пунической краской или прозрачный хрусталь украшать мои пальцы? Все вокруг безмолвно и глухо; закрытое святилище Ларов открывается в Календы, которые приходят так редко, и даже тогда редко одной одинокой служанкой, совершающей свой обычный обход. Мне дорог скулеж маленькой собачки Круджис: она всего лишь претендует на твое место в моей постели. Я покрываю святилища цветами, я увиваю перекрестки дорог священными ветвями, и трава Сабина хрустит для меня на древних алтарях. Если сова, сидящая на какой-нибудь соседней ветке, издает стон, или лампу, которая догорает, нужно сбрызнуть вином, в этот день приказывают принести в жертву ягнят этого года, и жрецы в высоких поясах заняты тем, что извлекают новую выгоду.
  63 Молю тебя, не считай слишком высокой славу штурма стен Бактры или добычу тонкого полотна у какого-нибудь надушенного вождя в тот час, когда разлетаются стрелы витой пращи и звенит лук летящего коня! Но — так что, когда кормилицы Парфии будут приручены, пусть безголовое древко копья последует за твоими победоносными конями! — храни незапятнанным договор, который привязывает тебя к моему ложу. ’ Это единственное условие, при котором я хотел бы, чтобы ты вернулся! Затем, когда я отнесу твои доспехи и жертвоприношение по обету к воротам Капена, я напишу под ними: "БЛАГОДАРСТВЕННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ БЛАГОДАРНОЙ ЖЕНЫ ЗА БЕЗОПАСНОСТЬ СВОЕГО МУЖА".
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  Я расскажу о Тарпейской роще, о позорной гробнице Тарпеи и о захвате дома древнего Юпитера. Эту гору Татий опоясал частоколом из клена и надежно окружил свой лагерь насыпью. Каким был Рим в те дни, когда трубач Исцелений заставлял соседние утесы, где на троне восседает Юпитер, трепетать от его протяжного звука, и когда копья сабинян стояли на Римском форуме, где теперь законы даны покоренному миру? У Рима не было крепостных валов, кроме холмов. Там, где сейчас стоит окруженное стенами здание Сената, когда-то боевой конь пил из узкого источника.
  3 Там была прекрасная роща, спрятанная в скалистой, увитой плющом долине, и многие деревья отзывались журчанием родных источников. Это был разветвленный дом Сильвануса, куда сладкая трубка зазывала овец от жаркого солнца напиться. Из этого источника Тарпея черпала воду для своей богини, и глиняная урна склонила ее голову, над которой она стояла. огонь, о Веста? Она видела, как Татий упражнялся в битве на песчаной равнине и поднимал свое Разящее копье среди желтых плюмажей шлема. Ошеломленная, она уставилась на лицо короля и королевские доспехи, и урна выпала из ее забывчивых рук. Часто она ссылалась на то, что луна предвещает беду, — хотя луна была невиновна, — и говорила, что должна вымыть свои локоны в бегущем ручье. Часто она предлагала серебристые лилии добрым нимфам, чтобы копье Ромула не поранило лицо Татия; и когда она поднималась на Капитолий, затянутый первым утренним дымом, она возвращалась домой с руками, опутанными жесткой ежевикой. И вот, насытившись на тарпейской высоте, она оплакивала раны, которые Юпитер в своем соседнем жилище, возможно, не простил бы:
  31 “Сторожевые костры лагеря и ты, царский шатер среди войска Татия, и сабинские доспехи, столь прекрасные для моих глаз, о, если бы я мог сидеть пленником перед твоими домашними богами, если бы я мог увидеть лицо Татия!" Прощайте, холмы Рима, и Рим, венчающий холмы, и Веста, посрамленная моим грехом! Этот конь, над правым плечом которого Татий приглаживает гриву, этот конь и никто другой не понесет меня, обезумевшую от любви, в свой лагерь, в мой дом.
  39 “Что удивительного, если Сцилла ожесточилась против локонов своего отца, а ее белая талия превратилась в свирепых собак?" Что за чудо, что рога чудовищного брата были преданы, когда путь был открыт благодаря собиранию нити? Какой позор я навлеку на служанок Авзонии, я, предательница, избранная служанкой девственного очага! Если кто-нибудь удивится, что огни Паллады погасли, пусть он простит меня! Алтарь окроплен моими слезами!
  47 “Завтра, как гласит молва, по всему городу будет совершено очищение; ступай на покрытый росой гребень холма, поросшего терновником. Путь скользок и коварен на всем своем протяжении: ибо он всегда скрывает тихие воды на своем обманчивом пути. Если бы я знал очарование волшебной Музы! Тогда бы и мой язык помог тебе, мой прекрасный возлюбленный! Королевское одеяние больше приличествует тебе, чем этому осиротевшему существу, которого вскормила грубая грудь дикой волчицы.
  55 “ Сделаешь ли ты меня своей королевой на этих условиях, о чужестранка, и буду ли я рожать тебе детей в твоих чертогах?" Со мной придет преданный Рим, а не жалкое приданое! Если ты не хочешь заполучить меня таким образом, изнасилуй меня и в свою очередь отомсти, чтобы сабинянки не остались похищенными неотмщенными! У меня есть сила разлучать воинства, когда они сцеплены в битве: входите, невесты, в примиряющий мир! Мое брачное одеяние указывает путь! И ты, Гименей, протруби свою мелодию: трубач, утихни свои дикие звуки; поверь мне, мое брачное ложе смягчит твою брань.
  63 “Теперь четвертый горн возвещает о приближении рассвета, и сами звезды погружаются на покой в океан. Я попытаюсь уснуть и буду искать снов о тебе: даруй, чтобы твое подобие явилось и утешило мои глаза”.
  67 Заговорила она и уронила руки в тревожном сне: увы, она не знала! что она отдала ее на растерзание новым фуриям. Ибо Веста, благословенная хранительница троянских углей, подлила масла в огонь ее греха и спрятала еще больше головешек в ее костях. Она бросилась прочь, как стримонская амазонка у берега быстрого Термодонта, в разорванной одежде и с обнаженной грудью.
  73 В городе был праздничный день — Отцы назвали его Парилия — день рождения стен Рима, ежегодный пир пастухов, когда город веселится, когда деревенские блюда пропитаны обильной едой, а пьяная толпа швыряет запыленные ноги в кучи горящего сена, разбросанные тут и там. Ромул распорядился, чтобы стражники отдохнули, чтобы труба была отложена в сторону и в лагере воцарилась тишина. Тарпея решила, что ее час настал, и встретилась с врагом: она заключила свой договор, став его частью.
  83 Подъем на холм был опасен, но из-за пира его никто не охранял; внезапно он своим мечом зарубил шумных сторожевых псов. Все было сном: только Юпитер решил пробудиться, чтобы совершить твою гибель. Она выдала тайну врат, предала свою поверженную страну и попросила руки и сердца в день, который сама выбрала. Но Татий — ибо даже враг не почитал преступления — ответил: “Тогда женись и взойди на мое царское ложе”. Он заговорил и приказал своим товарищам сокрушить ее своими сложенными щитами. Таково, Весталка, было твое приданое, познакомься с гердоном твоих заслуг.
  93 Холм получил свое название в честь Тарпеи, проводницы врага. О наблюдатель, ты несправедливо заслужил это воздаяние за свою гибель.
  
  
  
  
  
  
  V
  
  ПУСТЬ земля покроет твою могилу шипами, ты, блудница, и пусть тень твоя будет иссушена жаждой, ибо жажду ты ненавидишь. Пусть твой дух не найдет покоя среди твоего праха, и пусть мстительный Цербер напугает твои обесчещенные кости голодным воем.
  5 . Искусная завоевать даже Ипполита, сказавшего “Нет” любви, и худшее из предзнаменований для мира влюбленных, она смогла заставить даже Пенелопу остаться глухой к слухам о безопасности своего мужа и выйти замуж за распутного Антиноя. Если она этого захочет, магнит откажется притягивать сталь, и птица станет мачехой своим птенцам. Нет, если бы она принесла травы с поля Коллайн в волшебную впадину, все твердое растворилось бы в проточной воде. Она осмелилась наложить заклинания на луну, чтобы та исполнила ее волю, и замаскировать свой облик под облик крадущейся по ночам волчицы, чтобы своей хитростью ослеплять ревнивых мужей, и ногтями она вырывала недостойные глаза воронам; она советовалась с совами, как ей получить мою кровь, и собирала для моего уничтожения чары, которые капают с беременной кобылы.
  19 Увы, она справилась со своей задачей! с лестными словами, даже когда упорный крот пробуравливает свою каменистую тропинку. Так говорила бы она: “Если золотые берега Дорозанта восхищают тебя, или раковина, которая красуется своим пурпуром в Тирийском море, если тебе нравится уток коанского шелка Эврипила, или крошащиеся фигурки, вырезанные из золотых покрывал, или товары, присланные из пальмовых Фив, и мирриновые кубки, выпеченные в парфянских печах, тогда отвергнуть свою клятву и долой богов! Позволь лжи одержать верх! Нарушай все законы целомудрия; они приносят только убытки! Притворись, что у тебя есть муж; это повысит твою цену! Используй любой предлог! Любовь вернется с новым огнем после ночной задержки. Если, возможно, он рассердится и будет рвать на тебе волосы, его гнев принесет тебе пользу; после этого ты должна мучить его, пока он не купит мир. Затем, когда он купит твои объятия и ты пообещаешь ему наслаждение своей любовью, постарайся притвориться, что настали дни Исиды, предписывающей воздержание. Позволь мне довести до твоего сведения, что приближаются апрельские календы, позволь Циклу втолковать тебе, что твой день рождения приходится на майские иды. Он сидит перед тобой в мольбе. Сядь на стул и напиши что-нибудь: "если он трепещет от этих фокусов, ты быстро получишь его!" Когда-нибудь у тебя будут свежие укусы на горле, чтобы он мог счесть, что они были нанесены в любовной борьбе. Но не радуйся упрекам назойливой Медеи — она была отвергнута за то, что осмелилась первой просить о любви. Но лучше будь дорог Таис твой образец, о котором поведал остроумный Менандр, когда сценическая блудница обманывает хитрых скифских рабов.
  45 “Измени свои привычки, чтобы они соответствовали твоему мужчине. Если он хвастается своими песенными способностями, составь ему компанию и присоедини свой пьяный голос к его. Пусть твой привратник смотрит в оба на тех, кто приносит подарки; если тот, кто стучит, придет с пустыми руками, пусть продолжает спать, прислонившись к перекладине, протянутой поперек двери. И я бы не хотел, чтобы ты отвергал солдат, не созданных для любви, или моряков, если их мозолистые руки приносят деньги, или еще кого-нибудь из тех, на чьих варварских шеях висел счет продавца, когда с побелевшими ногами они танцевали на рыночной площади. Смотри на золото, а не на руку, которая его приносит. Даже если ты прислушаешься к их стихам, что будет твоим, кроме пустых слов? ‘ Что заставляет тебя, свет моей жизни, выходить в свет с украшенными локонами и шуршать тонкими складками коанского шелка? Кто приносит тебе стихи, но никогда не дарил одежды Коана, пусть его лира останется без внимания, поскольку она не приносит шкуры. Пока весна в крови и твои годы не знают морщин, используй свое время, чтобы завтрашний день не лишил тебя красоты! Я видел розовые клумбы душистого пестума, которые должны были жить, лежа у мамы под дыханием Сирокко”.
  63 Пока Акантис ухаживал за душой моей госпожи, все мои кости можно было пересчитать под сморщенной кожей. Но ты, королева Венера, прими мое благодарственное приношение - перерезанное горло кольчатой голубки перед твоим алтарем. Я увидел комок кашля в ее сморщенном горле и струйку слюны с пятнами крови, просачивающуюся сквозь ее полые зубы. Я видел, как она выдыхала свой пораженный чумой дух на одеяла, которые когда-то принадлежали ее отцу: в очаге было холодно, а разрушенный сарай, где она лежала, дрожал от холода. Для пышности похорон у нее были только украденные ленты, которыми были перевязаны ее жидкие волосы, цвет которых потускнел от отвратительного небрежения; и собака, которая в старину была слишком бдительна к моим горестям, когда мне приходилось украдкой отодвигать засовы, запиравшие дверь. Пусть могилой сводни будет старый винный кувшин со сломанным горлышком, а над ним, дикой смоковницей, прояви свою мощь. Кто бы ты ни был тем, кого любишь, обложи эту могилу зазубренными камнями и вперемешку с камнями добавь слова проклятия!
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  Священник совершает жертвоприношение; замолчите все, чтобы его жертва преуспела, и пусть телица упадет пораженной перед очагом моего алтаря. Пусть римская гирлянда соперничает с гроздьями плюща Филеты, и пусть урна послужит мне киренской водой. Дай мне мягкого нарда и подношений умиротворяющих благовоний, и трижды обвей вокруг очага шерстяное филе. Окропи меня водой, и пусть у новопостроенного алтаря свирель из слоновой кости совершит песенное возлияние из фригийских сосудов. Изгони отсюда все коварство, и под другими небесами пусть обитает зло; новым является путь, по которому должен идти священник, но чистая лавровая ветвь делает его легким для него.
  11 Муза моя, мы расскажем о храме Палатинского Аполлона; Каллиопа, тема достойна твоей благосклонности. Мои песни сложены во славу Цезаря: пока Цезарь является темой песен, ты, Юпитер, даже ты, отдохни от своих трудов и прислушайся.
  15 У берегов Атамании, где обитает Феб, лежит гавань, залив которой заглушает рев Ионического моря, широкие воды Акциума, хранящие память о барке Юлиана и дающие легкий доступ к молитве моряка. Здесь встретились воинства всего мира: неподвижно на глубине стояли огромные сосновые корабли, но не всем их веслам одинаково улыбалась фортуна. Там стоял один флот, обреченный троянцем Квирином, и римские дротики — ах! позор! — были зажаты в женской руке. И там стоял корабль Августа, его паруса были наполнены благословением Юпитера, его знамена давно научили побеждать ради своей страны. И вот Нерей согнул стропы в два полумесяца, и вода ярко задрожала от взмаха оружия, когда Феб, покинув Делос, который теперь прочно укоренился под его защитой — ибо когда-то единственный из островов это был объект гнева Южного Ветра, — занял позицию над кораблем Августа, и трижды вспыхнуло странное пламя, изогнутое, как косая вспышка молнии. Он пришел не с развевающимися волосами на шее и не под мирную музыку черепаховой лиры; но лицо его было таким, как тогда, когда он смотрел на Агамемнона, сына Пелопса, и вел воинов дорийского лагеря на жадный погребальный костер; или как тогда, когда он убил змея Питона, ужас мирных Муз, и расслабил его кольца в смерти.
  37 Тогда он сказал: “О спаситель мира, Август, происходящий из Альба-Лонги и известный тем, что он более могуществен, чем твои троянские предки, побеждай теперь на море! Земля уже твоя. Мой лук сражается за тебя, и каждая стрела, которая ложится на мои плечи, желает тебе добра. Освободи свою страну от страха, свою страну, которая, полагаясь на твою защиту, погрузила свой корабль молитвами всего народа. Если ты не защитишь ее, то в недобрый час Ромул, ища предзнаменования для основания своих стен, увидел, как птицы вылетели с Палатина. Да! и слишком близко они подходят со своими веслами! Позор, что волны Лациума, в то время как ты принц, несут паруса королевы! И пусть тебя не пугает, что их флот крылатый, каждый корабль с сотней весел. Море, по которому он плывет, не потерпит ничего подобного. И хотя на носах изображены фигуры, угрожающие метать камни, подобные тем, что бросают кентавры, ты найдешь в них всего лишь пустые доски и нарисованные ужасы. Именно его дело придает солдату силы. Если причина несправедлива, стыд выбивает оружие из его рук. Время пришло! Направь свои корабли на врага! Это я назначаю час битвы и буду направлять юлианские носы рукой, увенчанной лавром”.
  55 Он заговорил и переложил ношу из своего колчана на лук; после его стрел первым полетело копье Цезаря. Феб сохранил верность, и Рим был завоеван; женщина встретила свою судьбу, и сломанные скипетры поплыли по волнам Ионии. Но его отец Цезарь с изумлением взирал со своей идалийской звезды: “Я бог, и твоя победа доказывает, что ты произошел от нашей крови”. Тритон приветствовал победителя своей песней, и все морские богини хлопнули в ладоши над знаменами свободы. Но она, тщетно надеясь на свой летающий шлюп, стремилась к Нилу; единственное, что она выиграла, - смерть в час, который она сама выбрала. Так было угодно Небесам, и так даже лучше; какой грандиозный триумф могла бы совершить одна женщина на тех улицах, по которым когда-то вели Югурту!
  67 Таким образом, Актианский Феб завоевал свой храм. Каждая стрела, выпущенная из его лука, уничтожала десять вражеских судов.
  69 Я достаточно спел о войне: победоносный Аполлон теперь требует мою лиру и снимает свои доспехи для танцев мира. Пусть пирующие в белых одеждах войдут в пышную рощу, и обвивающие мою шею розы обвьются вокруг. Пусть изольется вино, измельченное в фалернских прессах, и пусть киликийский шафран трижды омоет мои локоны. Пусть Муза будоражит поэтов, которые сейчас разгорячены вином; Бахус, это твой обычай вдохновлять Феба, которого ты любишь. Пусть один расскажет, как платаны с болот склонились перед рабством, другой воспоет сумрачные царства Кефейского Мероэ; пусть другой запишет, как поздно парфяне заключили перемирие и признали свое поражение. “ Пусть он вернет знамена Рема; скоро он отдаст свои собственные. Или, если Август пожалеет ненадолго восточные колчаны, пусть отложит эти трофеи, чтобы их могли завоевать его сыновья. Радуйся, Красс, если ты знаешь что-нибудь во тьме песков, где ты лежишь: теперь мы можем перейти Евфрат к твоей могиле”. Так я проведу ночь с выпивкой и с песнями, пока рассвет не прольет свои лучи на мое вино.
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  Тени - это не сказка: смерть - это не конец всего, и бледный призрак сбегает с погребального костра побежденных. Ибо Синтия, казалось, склонилась над изголовьем моего дивана, Синтия, так недавно похороненная рядом с ревущей дорогой, когда я только что вернулся из могилы любви, я спал прерывистым сном и оплакивал то, что кровать, которая была моим царством, была пустой и холодной. Ее волосы и глаза были такими же, как тогда, когда ее уносили в могилу: ее одежда обуглилась сбоку, огонь съел берилловое кольцо, которое она носила на пальце, а вода Леты иссушила ее губы. Дух и голос еще жили, но косточки на ее хрупких руках дребезжали.
  13 “Лживое сердце!” — воскликнула она, - “но женщина никогда не может надеяться на большее — может ли сон так скоро овладеть тобой? Так скоро ли ты забыл хитрость, которой мы упражнялись в бессонной Субуре, и мое окно, изношенное нашей хитростью по ночам? — то окно, из которого так часто ради тебя я спускал веревку и висел в воздухе, когда, поочередно опускаясь, я попадал в твои объятия. Часто на перекрестках совершались наши обряды, и дорога становилась теплой под нашими плащами, когда мы лежали грудь к груди. Увы тем бессловесным узам, чьи обманчивые условия унес прочь глухой юго-Западный ветер! И все же ни один мужчина не окликнул меня по имени, когда я проходила мимо, и мои веки закрылись: несомненно, если бы ты отозвал меня, мне был бы дарован еще один день. Ни один стражник не постучал своим расщепленным тростником ради меня, и разбитая черепица ранила мое беззащитное чело. Да, и кто видел тебя, склонившегося в горе у моей могилы? кто видел, как твое траурное одеяние стало горячим от твоих слез? Если тебе было неприятно идти дальше моих ворот, все же пока ты мог бы приказать нести мои носилки помедленнее. Почему, неблагодарный, ты не молил ветра раздуть мой погребальный костер? Почему пламя, в котором я горел, не благоухало нардом? Было ли это тоже бременем — осыпать меня гиацинтами — не дорогой подарок - и умиротворить мой прах вином из разбитого кувшина?
  35 “Пусть Лигдамус будет сожжен, пусть клеймо раскалится добела для раба моего дома! Я понял его вину, когда выпил вино, от которого побледнел. А что касается хитрой Номас, пусть она прячет свои тайные яды, если хочет! Горящий черепок обличит ее руки в вине. Та, что в древности была открыта взорам всех мужчин и так мало просила за свою любовь, теперь пачкает пыль золотым подолом своего шлейфа, и если какой-нибудь болтливый раб похвалил мою красоту, то несправедливо отплачивает ей более тяжелыми шерстяными шмотками. За то, что несла венки к моей могиле, престарелую Петале приковали к грязному куску дерева, а Лалаге подвесили за ее спутанные волосы и подвергли бичеванию за то, что она осмелилась просить о милости от моего имени.
  47 “И ты позволил ей переплавить мое золотое изваяние, чтобы она могла получить свое приданое из пламени, которое пожирало меня. И все же я не упрекаю тебя, Проперций, хотя ты и заслуживаешь моего упрека: долго я безраздельно властвовал в твоих песнях. Я клянусь песнью Судеб, которую никто не может оставить незамеченной (и пусть трехглавый пес убавит свой лай ради меня, поскольку я говорю правду), я клянусь, что сохранил веру в тебя. Если я лгу, пусть гадюка зашипит на моей могиле и ложе над моими костями.
  55 “Там отведены два особняка рядом с грязным потоком Ада, и все мертвые должны править веслом в ту или иную сторону. На одной коре изображено прелюбодеяние Клитеместры, на другой - чудовищная древесина фальшивой критской коровы; но вот! другие уносятся в увитой венками лодке, где благословенный воздух раздувает розы Элизиума, где играет арфа и звучат круглые тарелки Кибеллы, а танцовщицы в тюрбанах бьют по лидийской лире. Андромеда и Гиперместра, прославленные души, жены без вины виноватые, рассказывают свою историю. Первая жалуется, что ее руки в синяках от цепей, которые на нее надела материнская гордость, и что ее руки заслужили того, чтобы их не приковывали к ледяным скалам. Гиперместра рассказывает, как ее сестры отважились на великое деяние и как у нее не хватило духу на такое преступление. Так слезами смерти мы исцеляем страсти жизни; Я скрываю в молчании многие грехи твоего неверия.
  71 “Но теперь я заклинаю тебя, если, возможно, мои слова тронули тебя, и заклинания Хлорис не овладели всей твоей душой: пусть моя кормилица Партения ни в чем не испытывает недостатка в годы своего паралича на поле боя; она была добра к тебе и не хваталась за твое золото. И пусть моя дорогая Латрис, чье имя произошло от ее службы, не поднимает зеркало для другой хозяйки. И все стихи, которые ты сочинил в мою честь, сожги их, молю тебя; перестань снискивать похвалу через меня. Сгони плющ с моей могилы, который цепкими гроздьями и вьющимися листьями обвивает мои хрупкие кости, где яблоневый Анион гнездится на своих фруктовых лугах, и по милости Геркулеса слоновая кость никогда не желтеет. И напиши эти стихи посреди колонны; они будут достойны меня, но кратки, чтобы путешественник мог прочитать их, когда он спешит мимо: "ЗДЕСЬ ЗОЛОТАЯ ЦИНТИЯ ЛЕЖИТ НА ПОЛЯХ ТИБУРА". АНИО, ТВОЯ КОПИЛКА НОВЫХ ПОХВАЛ ПОПОЛНИЛАСЬ.
  87 “И не отвергай видений, приходящих через святые врата; когда сны святы, они имеют вес истины. Ночью мы блуждаем в блуждающем полете; ночь освобождает скованные тени, и сам Цербер блуждает по своей воле, перекладина, приковывающая его, отброшена в сторону. На рассвете адское повеление повелевает нам вернуться к озерам Леты: нас переправляют, и моряк сообщает о своем грузе.
  93 “Теперь позволь другим овладеть тобой! Скоро ты будешь принадлежать только мне; ты будешь со мной, и я буду перемалывать кость с костью другого человека”.
  95 Когда таким жалобным тоном она завершила свой рассказ, ее дух испарился из моих объятий.
  
  
  
  
  
  
  VIII
  
  УЗНАЙТЕ, что этой ночью вызвало панику в водном Эсквилине, когда все соседи сломя голову побежали по Новым Полям.
  3 Ланувиум издревле находится под охраной древнего змея; ты не сочтешь это потраченным впустую временем, если уделишь час столь чудесному посещению. Здесь в темную пропасть ныряет священная тропа, куда проникает подношение голодной змее — остерегайся, о дева, всех подобных троп! — когда он требует свою ежегодную дань в виде еды и испускает громкое шипение из глубин земли. Служанки, которых посылают на подобные обряды, бледнеют, когда их руку опрометчиво кладут в пасть змее. Он хватает кусочки, которые протягивает ему пресвятая Дева: даже корзины дрожат в руках пресвятой девы. Если они были целомудренны, они возвращаются, чтобы обнять своих родителей, и фермеры восклицают: “Это будет плодородный год”.
  15 Здесь была моя Синтия, запряженная коротко подстриженными пони. Она ссылалась на поклонение Юноне; еще вернее было бы, если бы она ссылалась на обряды Венеры. Расскажи, пожалуйста, ты, Аппиева дорога, какое триумфальное путешествие она совершила перед твоими глазами, когда ее колеса бешено вращались по твоей брусчатке, [когда в тайной таверне вспыхнула шумная драка и опозорила мое честное имя, хотя меня там и не было]. На нее было приятно смотреть, когда она сидела, склонившись над концом шеста, и осмеливалась водить амайн по труднопроходимым местам. Ибо я ничего не говорю ни об увешанной шелками колеснице гладко выбритого щеголя, ни о собаках с дорогими ошейниками на молоссийских шеях; когда-нибудь он продаст свое обреченное тело, чтобы питаться отвратительной пищей гладиатора, когда борода, которой он сейчас стыдится, отрастет на его гладко выбритых щеках.
  27 Поскольку она так часто портила нашу постель, я решил сменить диван и разбить лагерь в другом месте. Есть некая Филлис, которая живет рядом с Дианой на Авентине. Трезвой она мне мало нравится; когда она выпьет, все в ней - очарование. Есть еще одна, некая Тейя, обитающая между тарпейскими рощами; она прекрасна, но когда на ней вино, одного любовника будет слишком мало. Этих двоих я решил позвать, чтобы ночь прошла менее печально и возобновить мои любовные приключения с любовью, все еще непривычной для меня. На тайной лужайке был один маленький диванчик на троих. Ты спрашиваешь, как мы спали? Я был между ними. Лигдамус заботился о наших кубках; у нас был сервиз из стекла, чтобы соответствовать лету, с греческим вином с привкусом Метимны. Ты, Нил, снабдил нас волынщиком, в то время как Филлис играла на кастаньетах и, прекрасная в своей безыскусственной красоте, была вполне довольна, что ее осыпали розами. Сам Магнус, с короткими и сморщенными конечностями, хлопал в ладоши под звуки полой самшитовой флейты. Но, хотя их чаши были полны, пламя лампы замерцало, и крышка стола перевернулась на ножки, которые ее поддерживали. А что касается меня, то, пока я искал шестерки в игральных костях, на свет появлялись разорительные тузы. Они пели мне, но я был глух. Они обнажили свои груди, но я был слеп. Увы! Я стоял один у ворот Ланувиума.
  49 И вот! внезапно дверные косяки резко застонали от поворачивающихся петель, и у входа в дом послышался легкий звук. Синтия тут же распахнула складывающиеся портьеры, Синтия с растрепанными волосами, но прекрасная в своей ярости. Мои пальцы разжались и выронили чашу; мои губы побледнели, хотя и были пьяны от вина. В ее глазах горел огонь: она бушевала со всей женской яростью. Зрелище было ужасным, как разграбление города. Она в ярости вонзила ногти в лицо Филлис: Тейя в ужасе кричит на весь залитый водой район. Зажженные фонари разбудили дремлющих горожан, и вся улица громко зазвенела от безумия ночи. Девушки убежали в растрепанных одеждах и с разорванными волосами, и их приняли в первой же таверне на улице.
  63 Синтия обрадовалась своей добыче и поспешила ко мне победительницей, и жестокими руками исцарапала мне лицо, и поцарапала мою шею своими зубами, пока из ее укуса не пошла кровь, и, прежде всего, выбила мне глаза, которые заслужили ее удары. Затем, когда ее руки устали избивать меня, она вызвала Лигдамуса, который прятался слева от нас, скорчившись под изголовьем дивана у самых его ног. Вытащенный на свет, он молил о защите моего духа-хранителя. Лигдамус, я был бессилен; я был твоим товарищем по плену. хочешь, чтобы я простил тебе грех, который ты совершил, выслушай условия закона, которые я устанавливаю. Никогда не выйдешь ты в богатом наряде ни в тени колоннады Помпея, ни когда на Форуме распутства будет посыпан песок. Остерегайся выворачивать шею, чтобы не смотреть на самый верхний ринг театра; никогда не позволяй носилкам предстать незашторенными перед твоим праздношатающимся взором. И прежде всего пусть Лигдамус, главная причина моей жалобы, будет продан и на его ноги наденут двойные кандалы”.
  81 Таковы были условия, которые она выдвинула. Я ответил: “Я принимаю условия”. Она рассмеялась, ликуя от той власти, которую я дал ей над собой. Затем она очистила огнем каждое место, к которому прикасались чужеземные девушки, и вымыла порог чистой водой; она велела мне заново сменить всю мою одежду и трижды дотронулась до моей головы горящей серой. Затем, когда все покрывала на кровати были заменены, я подчинился ее воле, и мы уладили нашу ссору на диване, который мы так хорошо знали.
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  В то время, когда сын Амфитриона гнал волов из твоих стойл, о Эритея, он пришел на тот холм, неприрученный человеком, на Палатин, где паслись овцы, и там, сам усталый, остановил своих усталых коров, где Велабрум разливал свой стоячий поток и мореход плыл по водам посреди города. Но коровы оставались в опасности, поскольку Какус оказался неверным хозяином и разгневал Юпитера воровством. Какус был обитателем этого места, разбойником, вышедшим из своей ужасной пещеры, который говорил тройным голосом из трех разных ртов. Он, чтобы не было верного признака, выдающего его воровство, потащил хвост скота вперед, к своей пещере. Но бог узрел его: мычащие быки изобличили вора, и гнев выбил жестокие двери вора.
  15 Какус залег, трижды пораженный в лоб меналийской дубинкой, и так сказал Алкиду: “Идите, быки, идите, быки Геркулеса, последний труд моей дубинки. Дважды, волы, искал я вас, и дважды вы были моей добычей. Идите и своим протяжным мычанием освятите Место, где пасутся Быки; вашим пастбищем в грядущие времена станет прославленный Римский форум”. Он говорил, и жажда терзала его пересохшее небо, в то время как изобилующая земля не давала воды.
  23 Но издалека он услышал смех уединенных служанок, где священная роща образовывала темный окружающий лес, тайное место Богини Женщин, со священными источниками и обрядами, которые никогда не открывались мужчинам, кроме как за их счет. Пурпурные гирлянды скрывали его удаленные порталы, и полуразрушенная лачуга сияла сладким огнем благовоний. Тополь украшал святилище широко раскинутыми листьями, и его густая листва укрывала поющих птиц.
  31 Он бросился сюда, пыль густо осела на его иссохшей бороде, и перед порталом произнес дикие слова, недостойные бога. “Вы, веселящиеся в священных долинах рощи, я молю вас, откройте свое гостеприимное святилище усталому человеку. Жаждущий воды, я брожу, в то время как все вокруг наполнено шумом ручьев. Для меня было достаточно глотка бегущего ручья, пойманного во впадине моей ладони. Слышали ли вы о том, кто нес земной шар на спине? Это я; мир, который я нес, называет меня Алсидом. Кто не слышал о могучих подвигах дубины Геркулеса и о тех стрелах, которые никогда не тратились напрасно на хищных зверей? Кто не слышал, что для меня единственного из смертных тьма Ада не была тьмой? Прими меня; эта земля почти закрыта для меня, и я устал. Нет, хотя вы приносили жертвы Юноне, это мое проклятие, даже моя отчима не закрыла для меня свои воды. Но если кого-то из вас испугает мой облик, львиная грива и мои локоны, обожженные ливийским солнцем, то я также выполняла рабскую работу, была одета в сидонский плащ и ткала дневную сказку из шерсти лидийской прялкой. Моя мохнатая грудь была обхвачена мягким нагрудным ремнем, и хотя мои руки были мозолистыми, я оказалась проворной девушкой”.
  51 Так говорил Алкид; но так ответила добрая жрица, ее белые волосы были перевязаны пурпурной лентой: “Не смотри на это, о незнакомка, и покинь эту страшную рощу. Приди, оставь его, отойди от его порога и ищи спасения в бегстве. Алтарь, охраняющий свою святость в этой тайной хижине, запрещен для людей, и ужасна участь, которая постигнет его осквернение. Большой ценой провидец Тиресий узрел Палладу, когда она омывала свои могучие конечности, отложив нагрудник Горгоны. Боги даруют тебе другие источники! Этот единственный поток течет только для девушек в тайном русле, вдали от путей мужчин”. Так говорила пожилая дама. Он своими плечами сокрушил дверные косяки, загораживавшие ему обзор, и закрытые ворота не смогли вынести ярости его жажды.
  63 Но после того, как он погасил свое пламя и осушил ручей до нуля, почти пересохшими губами он произнес этот суровый указ: “Этот уголок мира теперь принял меня, когда я влачу свою участь: каким бы усталым я ни был, эта земля почти закрыта для меня. Пусть этот Могущественнейший из Алтарей, предназначенных для обретения моих стад, этот алтарь, созданный моими руками, никогда не будет открыт для поклонения женщинам, чтобы жажда Геркулеса была отомщена навеки”.
  71 Радуйся, святой Отец, которому ныне улыбается жестокая Юнона. Святой, я молю тебя с благословением занять свое место в моей книге. Этот герой древности, за то, что он очистил мир своими руками и сделал его святым, Татиан Исцеляет в своем храме как Святой.
  
  
  
  
  
  
  X
  
  Теперь я начну рассказывать о происхождении феретрианского Юпитера и о тройных трофеях в виде доспехов, выигранных у трех вождей. Велики высоты, на которые я должен взобраться, но слава придает мне сил; короны, сорванные с легких вершин, меня не радуют.
  5 Ты, Ромул, первым завоевал этот приз и вернулся домой, нагруженный добычей твоего врага, когда ты победил кенинийца Акрона, когда он искал ворота Рима, и своим копьем швырнул его мертвым на его павшего коня. Акрон, вождь из цитадели Кенины, происходящий из семени Геркулеса, когда-то был ужасом твоих земель, о Рим. Он осмеливался надеяться на добычу с плеч Квирина, но сам отказался от своей собственной добычи, пропитанной его собственной кровью. Ромул заметил его, когда тот нацеливал свое копье на полые башни, и опередил его клятвой, одобренной небесами: “Юпитер, узри свою жертву; сегодня Акрон падет в твою честь”, - Клятва была дана, и Акрон пал добычей Юпитера. Так он привык побеждать, отец Рима и Добродетелей, который из бережливых семей переносил тяготы лагеря. Рыцарь был одинаково готов управлять боевым конем или плугом; его шлем был из волчьей шкуры, украшенной мохнатым плюмажем, его щит не сиял безвкусной инкрустацией из золотой бронзы, а его прочный пояс был всего лишь шкурой зарезанного крупного рогатого скота. За берегами Тибра еще не раздавались звуки войны, а Номентум и три акра захваченной Коры были самой дальней добычей Рима.
  23 Далее Коссус рассказывает об убийстве Толумния, повелителя Вейи, в те дни, когда даже заполучить силу для завоевания Вейи было огромной задачей. Увы! Вей, ты, древний город, ты тоже был тогда королевством, и золотой трон был установлен на твоей рыночной площади; теперь в твоих стенах слышен рог праздного пастуха, и они пожинают кукурузные поля среди костей твоего народа. Случилось так, что вождь Вейи стоял на башне над воротами и без страха вел переговоры из своего собственного города; и пока таран сотрясал стены из медного рога там, где длинная накидка прикрывала линию осадных сооружений, Коссус воскликнул: “Храбрым лучше встретиться в открытом поле”. Тогда они не медлили, и оба вышли на ровную равнину. Боги помогли рукам латинянина, и отрубленная шея Толумния обагрила римских коней кровью.
  39 Клавдий отбил врага, переправившегося с берегов Роны, когда бельгийский щит вождя великанов Вирдомараса был возвращен в Рим. Он хвастался, что сам родом из Рейна, и был ловок, метнув галльское копье с непоколебимой колесницы. Даже когда в полосатых бриджах он предстал перед своим хозяином, изогнутый жгут свисал с его перерезанного горла.
  45 Эти тройные трофеи хранятся в храме. Отсюда происходит имя Феретрий, потому что с несомненной милости небес вождь поражал вождя мечом; или же гордый алтарь феретрийского Юпитера заслужил свое название потому, что победитель носил на своих плечах доспехи побежденного.
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  ПЕРЕСТАНЬ, Павел, заливать слезами мою могилу: никакие молитвы не могут открыть врата тьмы; когда мертвые попадают под власть Ада, пути преграждаются с неумолимой непреклонностью. Хотя твоя мольба достигнет ушей бога, правящего в доме мрака, берега Стикса невозмутимо выпьют твои слезы. Небеса можно завоевать только мольбой: когда перевозчик получает свою пошлину, бледный портал закрывается в мире теней. Таково было напряжение труб, когда жестокий факел был поднесен к моему погребальному костру, и пламя охватило мою голову.
  11 Чем помогла мне супружеская любовь Павла? что за триумфальная колесница была у моих предков или у тех, кто живет, чтобы свидетельствовать о славе своей матери? Поэтому Корнелия не сочла Судьбу менее жестокой, и вот! Теперь я всего лишь маленькая горстка пыли. Темная ночь рока, и вы, о неглубокие, стоячие озера, и каждый ручей, что вьется у моих ног, невиновный, хотя и несвоевременный, я прихожу сюда, и пусть Отец милосердно осудит мою душу. В противном случае, если найдется Эак, который будет судить с урной рядом с собой, пусть он накажет мою тень, когда выпадет жребий с моим именем. Пусть два брата сядут рядом с ним, а рядом с троном Миноса пусть встанет стойкий отряд Фурий, пока весь двор замолкает, чтобы услышать мой приговор. Сизиф, освободись ненадолго от своего огромного камня! Да утихнет колесо Иксиона! И ты, непокорная вода, да будешь ты схвачен губами Тантала! Сегодня пусть жестокий Цербер не нападает на тень, пусть его цепь свободно свисает с безмолвной перекладины! Я сам отстаиваю свое дело. Если я буду умолять ложно, пусть скорбная урна, которая является судьбой сестер Данаид, опустится на мои плечи!
  29 Если трофеи предков когда-либо приносили кому-либо славу, что ж, тогда статуи моего дома рассказывают о нумантийском происхождении, в то время как вон там собрался не менее славный отряд, Либоны по линии моей матери: с обеих сторон мой дом увенчан славными колоннами. Таково было мое рождение; впоследствии, когда пурпурное одеяние служанки было снято перед факелом бракосочетания, и новый венок подхватил и перевязал мои волосы, я была обвенчана с твоим ложем, мой Павел, обреченная, увы! оставить все как есть. Взгляните на надпись на этом камне: “Она была обручена с одним-единственным”. Я призываю в свидетели прах моих предков, почитаемых тобою, о Рим; под летописью их славы ты, Африка, лучше всего повержен в прах.... [Я призываю вождей Карфагена и Востока] и Персея, чья душа была воодушевлена мыслью о том, что он происходил из рода Ахилла и из того, кто разрушил твои чертоги, Аверн, засвидетельствовать, что постановление цензора никогда не смягчалось для меня и что мой очаг никогда не краснел за мой грех. Корнелия никогда не притупляла блеска таких военных трофеев; более того, даже в этом великом доме она была образцом для подражания.
  45 Моя жизнь была неизменна; во все свои дни она не знала клеветы: ‘между факелом брака и факелом смерти наша жизнь была прославлена. Законы, которым я следовал, проистекали из гордости за кровь: природа дала мне их, чтобы никакой страх перед судом не мог привести меня к добродетели. Мне все равно, кто будут судьи, выносящие мне суровый приговор; ни одна женщина не будет опозорена, сидя рядом со мной, ни ты, Клавдия, несравненная служанка увенчанной башней богини, которая взялась за трос и сдвинула с места отставшую статую Кибеллы, ни ты, чье белое льняное одеяние показывало, что очаг все еще горит, когда Веста потребовала огонь, который ты поклялась хранить. И все же я ни в чем не обидел тебя, милая мать моя, Скрибония: что ты хочешь, чтобы я изменил, кроме своей судьбы? Слезы моей матери и стенания Рима прославляют мое имя, и мой прах защищен горем Цезаря. Со стонами он кричит, что во мне у его дочери была достойная сестра, и мы увидели, что даже бог может плакать.
  61 Однако я заслужил почетное одеяние, и дом, из которого я был похищен, не был бездетным. Ты, Лепид, и ты, Павел, - мое утешение даже в смерти; на твоей груди были закрыты мои веки. Моего брата я тоже дважды видел восседающим на курульном троне, и это было в тот самый час ликования, когда его избрали консулом, когда я был увлечен его сестрой. И ты, дочь моя, рожденная быть зеркалом цензуры твоего отца, смотри, последуй моему примеру и выйди замуж за одного-единственного. Дети мои, пусть и вы, дети, станете столпами дома: я не жалею сейчас о том, чтобы отправиться в лодку смерти, поскольку так много моей крови придаст новый блеск моим деяниям. Это высшая честь триумфа женщины, что откровенные слухи должны восхвалять ее мертвый прах.
  73 А теперь тебе, Павел, я вверяю наших детей, общие залоги нашей любви: эта забота все еще живет, глубоко сожженная, даже в моем пепле. Отец, это твоя обязанность - заполнять комнату матери; одна твоя шея должна выносить всю толпу моих детей. Когда ты осушишь поцелуями их слезы, добавь к ним поцелуи их матери; отныне весь дом должен быть твоим бременем. И если тебе вообще нужно плакать, плачь, когда их нет рядом; когда они придут к тебе, обманывай их поцелуи глазами без слез. Довольно тебе, Павел, ночей, которые ты проводишь с воспоминаниями обо мне, достаточно снов, в которых ты так часто думаешь увидеть саму меня; и когда втайне ты будешь говорить с моим образом, произноси каждое слово, как будто обращаясь к тому, кто должен ответить.
  85 И все же, если другое ложе будет стоять перед порталами нашего зала, а осторожная приемная мать узурпирует мою постель, сыновья мои, восхваляйте и терпите супругу вашего отца; ваши добродетели заставят ее сердце уступить. Не хвали слишком сильно свою мать: она разгневается, если в неосторожных речах ты сравнишь ее с той, что была. Или, если он не забудет меня, если ему достаточно моей тени и он все еще дорожит моим прахом, научись даже сейчас замечать, как старость подкрадывается к нему, и не оставляй пути горю, чтобы напасть на его овдовевшее сердце. Пусть годы, отнятые у меня, прибавятся к вашим годам; так пусть присутствие моих детей подсластит старость Павлу. Да, и это хорошо: я никогда не надевала материнский траурный плащ; все, все мои дети приходили на мою могилу.
  99 Моя просьба выполнена; восстаньте, вы, мои свидетели, оплакивающие мою потерю, и ожидайте милостивого приговора Земли, который даст награду, заслуженную моей жизнью. Даже небеса открыли свои врата для добродетели; пусть мои заслуги завоюют герб, а мой прах будет унесен, чтобы пребывать с моими славными предками.
  
  
  ЭЛЕГИИ: СТИХОТВОРНЫЙ ПЕРЕВОД
  
  
  
  Перевод Джеймса Кэнстоуна, 1875
  
  Содержание
  
  КНИГА I. СИНТИЯ
  
  Я.
  II.
  III.
  IV.
  V.
  VI.
  VII.
  VIII.
  IX.
  X.
  XI.
  XII.
  XIII.
  XIV.
  XV.
  XVI.
  XVII.
  XVIII.
  XIX.
  XX.
  XXI.
  XXII.
  КНИГА II.
  
  Я.
  II.
  III.
  IV.
  V.
  VI.
  VII.
  VIII.
  IX.
  КНИГА III.
  
  Я.
  II.
  III.
  IV.
  V.
  VI.
  VII.
  VIII.
  IXa.
  IXb.
  X.
  XI.
  XII.
  XIIIa.
  XIIIb.
  XIV.
  XV.
  XVI.
  XVII.
  XVIII.
  XIX.
  XX.
  XXI.
  XXII.
  XXIII.
  XXIV.
  XXV.
  XXVI.
  КНИГА IV.
  
  Я.
  II.
  III.
  IV.
  V.
  VI.
  VII.
  VIII.
  IX.
  X.
  XI.
  XII.
  XIII.
  XIV.
  XV.
  XVI.
  XVII.
  XVIII.
  XIX.
  ХХа.
  XXb.
  XXI.
  XXII.
  XXIII.
  XXIV.
  XXV.
  КНИГА V.
  
  Я.
  II.
  III.
  IV.
  V.
  VI.
  VII.
  VIII.
  IX.
  X.
  XI.
   
  
  
  
  
  
  
  КНИГА I. СИНТИЯ
  
  
  
  
  
  
  
  Я.
  
  К ТУЛЛУ.
  
  Cynthia prima suis miserum me cepit ocellis.
  
  ИМЕННО Синтия своими глазами впервые причинила мне боль,
   Unused, before, one burning pang to feel:
   Then Love cast down my looks of proud disdain,
   .
  
  Скромная красавица, которую он научил меня ненавидеть,
   И тратить на позорные поступки свою бесцельную жизнь;
   Целый год это безумие наполняет мою грудь,
   И Небеса ведут против меня бесконечную борьбу.
  
  О Тулл! каждый тяжелый труд, с которым сталкивался Миланион,
   Пока сердце Аталанты не сдалось;
   Охваченный любовью, он расхаживал по Парфенским пещерам,
   И смотрел на косматых полевых чудовищ.
  
  Сраженный дубиной Гилея, он, жестоко искалеченный,
   На камни Аркадии излил свой горестный вопль —
   Да, боролся, пока не приручил проворную деву,
   Так много любви, добрых дел и молитв.
  
  Во мне никакие искусства не могут помешать Любви изобрести;
   На каждом проторенном пути - темные преграды:
   Придите вы, кто отлучает луну от тех небес,
   И добивайтесь, у волшебного очага, бдительных звезд!
  
  О, измени ее сердце, в котором обитает ледяной холод,
   И сделай ее щеки еще бледнее моих!
   Тогда я завладею твоими ужасными цитейскими заклинаниями, которые
   Могут управлять звездами и течением реки.
  
  Друзья мои, я заблудился! слишком поздно ты зовешь меня обратно;
   Все же помоги, и, о, утоли это дикое безумие;
   Я смело встречусь с огнем и вынесу дыбу,
   Если мне будет позволено свободно выразить свою безграничную ярость.
  
  Отнеси меня на одинокую грань земли или далеко унеси
   За пустынное безграничное море,
   Где женщина никогда не сможет пройти по моему утомительному пути,
   Чтобы ранить мою душу и посмеяться над моими страданиями.
  
  Оставайся, пока Любовь прислушивается к твоему зову:
   Пусть безоблачные радости изольются на твою страсть!
   Моя Венера смешивает все мои ночи с желчью,
   И не дает мне отдохнуть ни единого часа.
  
  Я предупреждаю вас, избегайте этого горя; никогда не уклоняйтесь
   От той, чья любовь всегда была искренней:
   Если к моему голосу вы прислушаетесь лениво, то как горько вы пожалеете о Моих пренебрежительных словах!
   My slighted words how bitterly ye’ll rue!
  
  
  
  
  
  
  
  II.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Quid juvat ornato procedere, vita, capillo?
  
  ЗАЧЕМ носить, Жизнь моя, когда ты за границей,
   Голову, подстриженную по последним законам моды?
   Облачение Коана из прозрачной ткани,
   И волосы, надушенные оронтийской миррой?
  
  Зачем украшать себя драгоценными камнями и дорогой одеждой?
   Зачем портить безделушками божественную форму Природы,
   И не позволять своим красавицам сиять
   Во всей их собственной, несравненной красоте?
  
  Тебе такие помощники не добавят очарования — о, нет!
   Истинная любовь всегда пренебрегает заботой художника.
   Смотрите! прекрасные поля расцвечиваются тысячью цветов,
   А кусты плюща лучше всего растут сами по себе.
  
  Прекраснее в одиноких гротах возвышаются зеленые беседки,
   Прекраснее течет ручеек,
   Ярче блестят камешки в их родной бухте,
   певчие птицы выводят бесхитростные мелодии.
  
  Не так Феба заслужила руку Кастора,
   Или Хилайра завоевала любовь своего Поллукса;
   Не так, когда Идас впервые боролась с Фебом,
   у Эвена появилась Марпесса.
  
  Без фальшивого блеска Гипподамия нарисовала
   Своего фригийского повелителя, чтобы править чужеземной царицей;
   Her face no gems adorned, though fair, I ween,
   .
  
  Отсутствие любовников не мучило их —
   Богатством их красоты была их скромность;
   Я тоже непоколебимо верю в тебя:
   Та богата прелестями, кому может понравиться один любовник.
  
  И ты богаче; ибо Феб поет тебе,
   И любит Каллиопу на эонийской лире:
   Да, от твоей сладкой речи моя нетерпеливая душа будет гореть
   любовью к тебе, моя Синтия, всю жизнь.
  
  Очарование твоей красоты и бесценный приз Мудрости,
   Самые яркие драгоценности, украшающие жену;
   Ими ты придашь блеск моей жизни,
   Если ты презираешь жалкую роскошь.
  
  
  
  
  
  
  
  III.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Qualis Thesea jacuit cedente carina.
  
  Как Ариадна на одиноком берегу
   Утомленная спала, в то время как Тесей уплывал;
   И как Андромеда, рукой Персея,
   Освобожденная от грубых камней, в новорожденном сне лежала;
  
  Как Вакханка, утомленная непрерывным танцем,
   Падает на мягкую зеленую полосу Апидана, —
   Так, подперев голову слабыми руками,
   Моя Синтия, казалось, безмятежно спала.
  
  Разгоряченный вином и шатающийся, я поспешил домой,
   размахивающий факелом слуга был моим полуночным проводником;
   И все же не все мои блуждающие чувства покинули меня,
   Когда я нежнейшим движением приблизился к ней.
  
  Тогда Любовь и Бахус, боги железной воли,
   с удвоенной силой побудили меня просунуть руку
   под нее, пока она лежала так спокойно,
   Поцеловать ее сладкие губы и пустить в ход все свое очарование.
  
  И все же я не осмеливался потревожить сон моей любимой,
   Опасаясь горьких насмешек, которых я научился бояться,
   Но пристально смотрел в глубину изумления,
   Как Аргус, разглядывающий рогатую голову Ио.
  
  Тогда, милая, я снял гирлянду со своего чела,
   И обвил твои виски венком;
   Вскоре твои непослушные локоны были распущены, и теперь
   Мои руки вложили украденное яблоко в твои.
  
  Неблагодарный сон со всеми моими подарками, которые я принес в приданое —
   Подарками, которые часто срывались с твоей покатой груди;
   И когда ты шевелился или тяжело вздыхал, я съеживался,
   Влюбленный дурак! с беспочвенными предчувствиями боль угнетает,
  
  Из-за страха непривычные ужасы омрачили твои мечты,
   Или искуситель заставил тебя подчиниться.
   Затем мягко освещенная Луна услужливыми лучами
   Просочилась сквозь решетку, и твои глаза открылись.
  
  Когда она приподнимается на локте наполовину:
   “Другой презирает тебя, и ты ищешь моей постели.
   Где ты потратил всю обещанную мне ночь,
   Немощный юноша? Горе мне! звезды исчезли.
  
  “ Негодяй! такими мучительными ночами ты можешь подвергнуться испытанию,
   Подобному тем, которыми ты терзал мою грудь.
   Чтобы прогнать сон, я тянула свою пурпурную нить,
   Тогда, утомленная тяжелым трудом, Я натягивала свою мелодичную лиру.
  
  “Насколько я мог, я переносил свою одинокую судьбу,
   Скорбь о чужой любви должна была так очаровать тебя, Что
   Пока пуховая дремота не убаюкала меня,
   И не заставила мои слезы горя перестать литься”.
  
  
  
  
  
  
  
  IV.
  
  К БАССУ.
  
  Quid mihi tam multas laudando, Basse, puellas.
  
  ПОЧЕМУ, расхваливая мне каждую девушку, которую ты видишь,
   Ты хочешь отлучить меня от Синтии, моего друга?
   И почему бы не позволить носить старую цепочку, которую я до сих пор носил
   , до конца?
  
  Хвалите Антиопу за щеки и в экстазе говорите
   О славе спартанки Гермионы,
   И о модных девах эпохи, прославленной красотой, -
   Она не оставит им и тени имени.
  
  Нет, если ты сравнишь ее с красавицей—простолюдинкой, у
   тебя будет меньше шансов на поражение;
   Но ее лицо - наименьшее из моих страстных удовольствий -
   У нее есть красавицы, которые мне гораздо дороже.
  
  Она такая же теплая, как и прекрасная, в редких достижениях,
   Она очаровательна днем и ночью;
   Так что чем больше ты будешь пытаться развязать наш любовный узел,
   Тем крепче будет наша вера.
  
  И безнаказанным ты не уйдешь, потому что моя Синтия узнает,
   И ты поймешь, что у нее свой язык;
   Она не откроет тебе дверь и не будет больше расспрашивать о тебе,
   И твоей вине она никогда не простит.
  
  На твою голову она обрушит всех девушек в городе,
   Ты будешь изгнан из домов ярмарки —
   Каждый храм, который она почитает, она зальет слезами,
   И старым камнем, неважно, что и где.
  
  Для моей Синтии не было более тяжелого удара,
   , Чем потеря любви ее возлюбленного:
   О! горячо молюсь, чтобы она всегда любила меня,
   И никогда не давала мне повода жаловаться.
  
  
  
  
  
  
  
  V.
  
  К ГАЛЛУ.
  
  Invide, tu tandem voces conpesce molestas.
  
  МОЛИСЬ, завистливый негодяй, прекрати свою утомительную болтовню,
   И дай нам обоим спокойно продолжить наш путь.
   Безумец! хочешь ли ты знать характер моей госпожи?
   Несчастный, неужели ты хочешь испытать глубины горя?
   Сквозь скрытые угольки беззаботно мчится амайн,
   И вытекают все самые страшные яды Фессалии?
  
  Моя хозяйка - не обычная гуляка, имей в виду;
   И не разжигай ее гнева, что касается стоимости, то ты узнаешь.
   И если, возможно, она услышит твои молитвы,
   Увы! ты уверен, что не пожнешь конца заботам.
   Она испортит твой сон, слезы осушат твои глаза;
   Вокруг самых суровых сердец она наматывает свою цепь.
  
  Как часто, презираемый, ты приходишь к моему порогу, Когда все твои надменные слова умирают в рыданиях
   While all thy haughty words in sobs will die;
   And chilling tremors come with bitter tears,
   And care’s dark lines betray thine anxious fears;
   Words leave thee when thou fain wouldst tell thy woe,
   .
  
  Тогда же ты волей—неволей узнаешь, какие цепи я носил,
   Что значит бредти домой, заперев дверь;
   Тогда и мое худое, истощенное тело,
   И бледный цвет кожи будут меньше требовать от тебя удивления;
   И твое высокое происхождение не облегчит твоей боли -
   Любовь взирает на древние бюсты с гордым презрением.
  
  Вдохни в душу муки, раздирающие твою грудь,
   Как скоро твое благородное имя станет посмешищем!
   И я, не нашедший бальзама для исцеления своего ума,
   Не смогу успокоить твое измученное сердце;
   Но каждый из них, угнетенный безнадежной любовью,
   Будет выплакивать свои горести на груди другого.
  
  Тогда, Галл, никогда больше не вздыхай о Синтии:
   никто не добивается ее благосклонности безнаказанно.
  
  
  
  
  
  
  
  VI.
  
  К ТУЛЛУ.
  
  Non ego nunc Hadriae vereor mare noscere tecum.
  
  Уважаемые Tullus, сейчас я бы с удовольствием плуг диких Адрии волны с тобою,
   и бесстрашно мой холст на Эгейское море;
   да, на твоей стороне, я бы над крутым Rhipaean хребтов бродят,
   или венд мой тяжелый путь за Сварт Мемнона далекий дом:
   но мне девичья мольба слова и кружат руками задержать;
   гасит ее бледные щеки и молитвы стремиться, увы! были тщетны.
  
  Все еще из—за своей пылкой любви ко мне она бредит томительной ночью,
   И клянется, что нет бога на небесах, если я покину ее, -
   Заявляет, что она не моя любовь; более того, обезумевшая девушка
   Изливает каждую угрозу, которую бросают сварливые служанки бессердечным любовникам;
   Против нее я жалуюсь один час, который я не могу, не могу выдержать.
   Ах, погибни тот, если есть такой, чья грудь могла быть холодной!
  
  Правда, я должна увидеть ярмарка Афины воспитанная под Минерва улыбка,
   и в Азии величие знаменитого старого; но стоит ли при этом —
   чтобы моя Синтия кричать, что время мое судно стремится к морю,
   чтобы увидеть ее оторвать ее нежные щеки в бешеной агонии,
   и сказать, что она будет целовать ветра, который согласится ее любовника план,
   и что ни один монстр ходит по земле, так что, как неверующий человек?
  
  Идти, стремиться заработать себе венок благороднее, чем бы твои дядя носил,
   и наши старые союзники их давно забытые восстановления прав:
   и пусть безжалостные мальчик проказник принесет тебе мои печали упал,
   и все лексемы горе мои слезы тоже толком сказать;
   ибо ты пользой не твоя-красавица фатальная прелести,
   но есть был готов отстаивать твою родину с оружием в руках.
  
  Позволь мне лежать здесь, как того желала судьба в прошлом,
   И позволь мне по-прежнему посвящать свою душу безумию до последнего.
   Многие в запоздалой любви с радостью провели свой последний день —
   Тогда позволь мне умереть с этим, с этим пусть земля скроет мою глину:
   Я не был взращен Для славы и с оружием в руках не добился бы славы;
   По воле Судьбы мои поля станут полями сражений любви.
  
  Тогда, будешь ли ты бродить по прекрасным землям Ионии,
   Или там, где Пактол усеивает лидийские долины золотыми песками;
   Whether on foot thou’lt scour the plain or tempt with oars the sea,
  И все обязанности, достойно исполняющие твои обязанности, возложены на тебя:And all the duties well discharge thine office claims from thee:
   If thou shouldst chance to think of me in foreign climes afar,
   Be well assured I’m living still beneath a baleful star.
  
  
  
  
  
  
  
  VII.
  
  В ПОНТИКУС.
  
  Dum tibi Cadmeae dicuntur, Pontice, Thebae.
  
  ПОКА, Понтий, Кадмеанские Фивы, ты поешь,
   И печальные беды, которые приносят братские распри,
   И, увы, угрожают славе Гомера, пока
   Если твоим напряжениям улыбнется благосклонная Судьба,
   Я томлюсь и плету свою заветную сказку о любви,
   И пытаюсь тронуть жестокое сердце моей госпожи.
   Гораздо меньше для гения, чем для печального раба,
   Вопреки своей горькой участи я вынужден звонить.
   Так проходят мои дни: отсюда я приобрел бы известность,
   И снискал бы славу имени поэта;
   Хвала мне, что я один мог угодить
   Моей умной служанке и сносить ее насмешки.
   Отвергнутые возлюбленные, снова и снова переворачивайте мои страницы,
   И из моих бед извлекайте полезный урок.
  
  Если Купидон нанесет вам безошибочную рану из лука,
   (О, пусть наши силы-хранители предотвратят удар!)
   Твой лагерь и семь вооруженных легионов окутались ночью,
   Ты будешь скорбеть и напрасно звенеть, О печальное зрелище!
   В декабрьский день жизни звучат июньские песни:
   Любовь вне времени всегда фальшивит.
   Во мне нет скромного барда, которым вы могли бы тогда восхищаться —
   Коронованный король среди всех, кто владел римской лирой;
   Пока над моей могилой любовники будут дышать этой мелодией,
   “Здесь покоишься ты, великий поэт нашей боли”.
  
  Тогда не обращайся с моими любовницами с презрительной шуткой:
   счета любви, которые давно должны быть оплачены, несут страшные проценты.
  
  
  
  
  
  
  
  VIII.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Tunc igitur demens, nec te mea cura moratur?
  
  A.
  
  СИНТИЯ, ты с ума сошла? и никакие мои заботы не могут задержать тебя больше?
   О, неужели я стал для тебя более мерзким, чем холодный берег Иллирии?
   И это существо, которое ты нашел, так дорого тебе,
   Что ты при любом ветре уйдешь и оставишь меня тосковать здесь?
   И можешь ли ты услышать безумный стон моря в покое раскачивающегося корабля?
   Ступать мягкими ногами по мерзлой земле и переносить непривычный снег?
  
  О, пусть продлится утомительная зима длиною в две зимы,
   И задерживающиеся допоздна Плеяды задержат мореплавателя,
   Твой трос удержит берег, ни недружелюбный ветер не прервет мою молитву,
   Ни бури не затихнут, когда прилив вынесет твой корабль наружу;
   И пусть тогда я буду стоять на пустынном берегу,
   Называть тебя жестоким снова и снова и махать моей сердитой рукой!
  
  Делай, что хочешь, о клятвопреступник! — и все же, ах, как ты мне дорог!
   Пусть Галатея перенесет тебя мимо Грозовых холмов страха,
   И Орикос примет тебя в целости и сохранности на своем мирном берегу:
   Свою жалобу Я произнесу у твоего порога и не буду гореть вечно.
   Каждого летающего моряка я спрошу: “В какой гавани находится моя ярмарка?
   К Атраксу или к Элис Борн — она все равно будет моей, клянусь.
  
  B.
  
  Она останется; она поклялась, что не уйдет: вы, завистливые, лопнете от хандры!
   Мои мольбы и неустанные молитвы вернули мне мою королеву.
   Хотя зеленоглазая зависть изо всех сил старалась изобразить фальшивое великолепие,
   Моя Синтия теперь перестала мечтать о далеких краях.
   Для нее я дорог, а Рим она называет самым дорогим местом на земле, для меня,
   И, с моей стороны, она презирает гордость и помпезность королевской семьи;
   Она предпочла бы разделить мою скромную постель, быть моей, и только моей,
   Чем называть это древнее царство — приданое Гипподамии — своим собственным,
   И все богатство, которое Элис получила от кобыл много лет назад:
   И все, что ее подруга могла бы дать или пообещать подарить,
   Со мной она никогда не была алчной, не убегала из моих кружащих рук,
   Завоеванная не золотом и не индийскими ракушками, а нежным очарованием музыки.
  
  Я лелеял свою боль и напрасно не полагался на Феба и Девятерых;
   Теперь я могу ступать по звездному полу небес — днем и ночью она моя:
   Моему сопернику не соблазнить мою любовь нарушить данную ею клятву;
   Это великолепие, покрытое снегами веков, укроет мое чело.
  
  
  
  
  
  
  
  IX.
  
  В ПОНТИКУС.
  
  Dicebam tibi venturos, inrisor, amores.
  
  Я ГОВОРИЛ тебе, пересмешник, что любовь нарушит твой покой,
   И твоим хвастливым словам придет конец.
   Вот! теперь ты повержен ниц и, умоляющий, склоняешься,
   Марионетка ничтожного рабского каприза.
  
  Уверенный, как хаонические голуби, я могу различить,
   Какая девушка будет держать в плену сердце каждого влюбленного;
   Да; горе и слезы обучили меня искусству
   Если бы я был свободен от любви, мне бы еще учиться!
  
  Что усиливает ваше могильное, героическое напряжение сегодня,
   Или стенания над стенами Амфиона, построенными на лирах?
   Влюбляется великий Гомер нит Мимнермус;
   Ибо нежная любовь требует нежного секса.
  
  Прошу, немедленно отбрось эту унылую тему;
   Спой что-нибудь, что хотела бы знать каждая девушка.
   Ты не можешь? материалы вокруг вас текут —
   Вы с ума сходите, ища воду в ручье.
  
  Вы даже не побледнели — вы едва почувствовали огонь,
   Только первая искра, предвещающая грядущую битву;
   Скоро вы с большей готовностью нападете на
   дикую армянскую тигрицу в ее гневе;
  
  Да, тогда ты действительно предпочтешь вынести
   страшные пытки адского колеса,
   Чем все еще чувствовать стрелы Любви в своем сердце,
   И не иметь силы пересечь разгневанную ярмарку.
  
  У влюбленного никогда не вырастали такие легкие крылья,
   Чтобы он беспрепятственно парил во все стороны.
   Тогда не позволяйте горничной одурачить вас, какой бы вежливой она ни была;
   Она ранит еще глубже, когда она полностью принадлежит вам.
  
  Ибо никогда ты не сможешь отвести от нее глаз,
   Или открыть их, кроме как из-за Любви,
   Которая не оставит тебя, пока от тебя не останутся кожа да кости.
   Ах, улетай от бесконечных уговоров любви.
  
  "Если скалы и дубы не выдержат этого, То
   Можешь ли ты, воздушная тень, надеяться на победу?
   Если тебе стыдно, сразу признайся в своем грехе:
   признание в любви часто бывает половиной исцеления.
  
  
  
  
  
  
  
  X.
  
  К ГАЛЛУ.
  
  O jocunda quies, primo cum testis amori.
  
  О СЧАСТЛИВАЯ ночь! когда я увидел, как ты доказываешь,
   Среди слез радости, розовую зарю любви!
   Сладкая ночь, приятные воспоминания о которой никогда не надоедают,
   Как часто я буду вспоминать в своих клятвах те часы,
   Когда в объятиях твоей любви я видел, как ты лежишь,
   И таешь в безмолвном экстазе!
  
  Хотя мои затуманенные сном глаза исчезли,
   И на полпути к ней засияла красная луна,
   Все же я и подумать не мог о том, чтобы уйти от вашей забавы,
   Такую страсть проявляла ваша взаимная болтовня.
   Но поскольку ты боишься не довериться мне,
   In token of my gratitude to thee,
   I’ll keep thy secret, friend, with right good will,
   И покажу, что могу сделать кое-что еще лучше.,,
  
  Влюбленные, хоть и расставшиеся, я могу присоединиться еще раз,
   Широко распахнуть ленивую дверь холодной Красавицы,
   И утолить печаль кровоточащего сердца —
   Таким целебным бальзамом проливается мой совет.
   Именно Синтия научила меня, чего искать и чего избегать
   Так что Любовь ко мне, видите ли, кое-что сделала.
  
  Остерегайся пререканий с разгневанной девушкой;
   Воздержись также от гордых слов и упрямого молчания;
   Не относись к ее поискам с холодным презрением,
   И не позволяй ее ласковым словам звучать напрасно.
   Однажды подвергнутая презрению, она встречает вас с пылающим лицом;
   Однажды обиженная, она не может обуздать свой праведный гнев.
   Чем спокойнее и мягче вы можете быть,
   Тем лучший эффект вы часто увидите.
   С одной истинной девушкой этот юноша будет счастлив доказать, что
   Чья грудь не знает передышки от ее любви.
  
  
  
  
  
  
  
  XI.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Ecquid te mediis cessantem, Cynthia, Baiis.
  
  СКАЖИ, Синтия, когда ты нежишься в байанских беседках,
   Где вдоль берега лежит Путь Алкида,
   И, может быть, увидишь, где возвышается знаменитый Мизенум,
   Под владениями старого Теспрота, улыбающийся залив...
  
  Все ли еще требуют ли твои ночи воспоминаний обо мне?
   Остался ли в твоем сердце уголок для меня?
   Или дышит какой-нибудь враг своим притворным нечестивым пламенем,
   Чтобы отвлечь мою Синтию от ее поэтического напева?
  
  На груди Лукрины лучше дрейфовать и мечтать,
   And the light skiff with tiny paddles guide,
   Or bathe alone in Teuthras’ limpid stream,
   И рассекать гибкими руками податливый прилив,,
  
  Чем к вкрадчивому шепоту мужчины прислушайся,
   Тихо сидя на безмолвном берегу:
   Так падает легкомысленная девушка, рядом нет хранителя,
   Ни засвидетельствованные боги любви помнят больше.
  
  Я прекрасно знаю, что твоя честь незапятнана,
   Но любовь все еще думает о том, что ей дороже всего:
   Поэтому прости меня, если мои стихи причиняют боль,
   И вини только страх встревоженного любовника.
  
  Мог бы я с большей заботой заботиться о своей матери,
   Или ценить саму жизнь, если бы не ты?
   Ибо ты один — родитель, родственник, друг -
   Да, сама жизнь и наслаждение жизни для меня.
  
  Тогда независимо от того, придает ли печаль моему лицу оттенок меланхолии,
   Или радость — солнечности,
   Тем, кто я есть, я всегда буду говорить, что это заслуга
   Синтии - Синтии, возлюбленной моего сердца.
  
  О, тогда сразу же вылетайте из оскверненных Байи,
   Чьи берега являются источником многих разрывов! —
   Берега, губительные для девичьей чистоты:
   Ах! да сгинут воды Байи, проклятие любви!
  
  
  
  
  
  
  
  XII.
  
  ДРУГУ В ОТСУТСТВИЕ СИНТИИ.
  
  Quid mihi desidiae non cessas fingere crimen?
  
  ЗАЧЕМ по-прежнему обвинять меня в бездействии,
   Как будто со стороны Синтии я бы не пошел?
   Lo! Синтия спит так же далеко от того места, где я лежу,
   Как Гипанис из венецианского По.
  
  Она больше не сжимает меня в нежных объятиях,
   И сладкими интонациями не ласкает мое внимающее ухо.
   Когда-то я была дорогой; ни одна грудь не носила следов
   более счастливой любви, чем наша, или более искренней.
  
  Неужели небеса, уязвленные завистью, отдаляют наши сердца?
   Разрывает ли прометеевская трава наш союз?
   Я изменился; расстояние тоже меняет девушек:
   Как скоро любовь склоняется к болезненной немилости!
  
  Теперь сначала я вынужден выносить долгие ночные одиночества —
   Сами мои вздохи причиняют боль моим ушам;
   Благословен тот, кто еще может плакать перед своей красавицей,
   Ибо любовь радуется слезам влюбленного.
  
  Благословен тот, кто, презираемый, может последовать примеру других,
   Ибо переданная любовь может обрести счастье:
   Никого другого я не полюблю — я не могу, не могу измениться;
   Синтия будет моей первой, моей последней любовью.
  
  
  
  
  
  
  
  XIII.
  
  К ГАЛЛУ.
  
  Tu, quod saepe soles, nostro laetabere casu.
  
  Ты, по своему обыкновению, будешь упиваться моей болью,
   Сейчас я тоскую в одиночестве, и тоскую напрасно.
   И все же, предатель, я не стану подражать твоей злобе:
   Пусть служанка лжи никогда не воздаст тебе за твою любовь!
  
  Твоя слава возрастает с каждой девушкой, с которой ты ошибаешься,
   И ни в одной любви ты не стремишься задерживаться надолго;
   Но запоздалые заботы, наконец, увлекают твое сердце,
   И бледнеют твои щеки: при первом шаге любви ты падаешь.
   Девушки, которым ты причинил зло, будут гордиться твоим умом,
   И одна отомстит за многие раненые сердца;
   Она остановит твою дикую и бродячую любовь,
   И ты не всегда будешь искать новых любовников.
   Я надеюсь, что это не скандал, не пророческая сказка;
   Я это видел: можете ли вы опровергнуть то, что я видел?
   Я видел, как ты обнимал ее, пока не стал совсем слабым;
   Я видел, как ты плакал, обхватив ее руками,
   Стремясь к ее желанным губам излить свою душу,
   И... друга... но большего скромность сказать не может.
  
  Я не мог развязать твоих объятий,
   Так сомкнуть твои неистовые, страстные объятия:
   Не так, Энипей притворяется, Нептун прижимает
   Всеподавляющего Тайро к своей тяжело дышащей груди;
  
  Не Геракл, пылающий на погребальном костре Оэты,
   Испытывал к бессмертной Гебе такое желание.
   За один короткий день твоя любовь погасла,
   Ибо без малейшего факела она зажгла твое пламя.
   Она не позволит тебе возобновить твое прошлое презрение,
   Или блуждать дальше: твоя любовь сохранит тебе верность.
   И это не странно: ведь рядом с прекрасной Ледой Юпитера она,
   И дочери Леды; прекраснее этих троих:
   В очаровании иначийских героинь, приведенных выше,
   Ее убедительные слова завоевали бы любовь Громовержца.
  
  Теперь, поскольку ты обречен, наслаждайся своей цветущей девушкой,
   Никто другой не может занять твои мысли более подходящим образом.
   Будь благословенна эта новорожденная любовь, и, о, пусть она
   докажет тебе, какой может быть девушка для мужчины!
  
  
  
  
  
  
  
  XIV.
  
  К ТУЛЛУ.
  
  Tu licet abjectus Tiberina molliter unda.
  
  ХОТЯ сейчас на берегах Тибра ты лежишь и мечтаешь,
   И пьешь свою лесбиянку из менторейской чаши,
   Любуйся быстрыми лодками, скользящими по течению,
   И баржами, тащащимися на веревках, медленно стремящимися к своей цели -
  
  Хотя вокруг тебя колышутся лиственные леса, в которых растут
   Деревья, огромные, как в зеленой кавказской роще, —
   Все это никогда не сравнится с моим блаженством:
   Великие богатства меркнут перед радостями любви.
  
  Со мной, если Синтия погрузится в долгожданный сон,
   Или проведет день длиной в целую жизнь в обмороке развлечений,
   Я увижу, как воды Пактола проносятся вокруг меня,
   И собирают драгоценности с индийского океана.
  
  Тогда мои радости учат меня, что короли должны уступать мне;
   Пусть это останется до тех пор, пока судьба не закроет мой день:
   Кого волнует богатство, если любовь все еще враждебна?
   Если Венера нахмурится, богатства будут далеко!
  
  Она хмурится — великие герои больше не хвастаются своей мощью,
   Тяжким горем придавлена железная душа:
   Она боится ступить на мраморный пол,
   Нет, на пурпурное ложе, на которое она осмеливается вторгнуться.
  
  Затем катает любовника на тернистом ложе,
   Хотя и уложенном на мягчайший шелк разного оттенка:
   Но если она прольет на меня благосклонную улыбку, я с презрением взгляну на царства и богатство Алкиноя.
  .Realms and Alcinous’ wealth with scorn I’ll view.
  
  
  
  
  
  
  
  XV.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Saepe ego multa tuae levitatis dura timebam.
  
  Я многого опасался из-за твоего легкомыслия, но никогда не ошибался так глубоко.
   Я трепещу от ужаса, когда волны беды захлестывают меня;
   Однако ты беззаботно приглаживаешь локоны, которые заплела вчера утром,
   И неторопливо неутомимыми руками украшаешь свою особу,
   И драгоценными камнями На груди во всем их многообразии,
   Как прекрасная невеста, в гордости за красоту, в день своей свадьбы.
  
  Не так плакала Калипсо у холодного и бесплодного моря,
   В то время, когда Улисс покидал свой остров-дом ради Итаке;
   Но много дней с растрепанными волосами она сидела в печали в одиночестве,
   И дико изливала свой усталый стон жестоким волнам;
   И, хотя она знала, что он навсегда исчез из ее поля зрения,
   Продолжала размышлять о вспомнившихся радостях, которых она никогда больше не узнает.
  
  Не так, когда быстрые ветры уносили Ясона над океаном, стояла
   Гипсипила, охваченная тоской, в одиноком вдовстве;
   И никогда больше в ее груди Любовь не утверждала своей власти,
   Как тогда, когда по своему фессалийскому гостю она томилась душой.
  
  Страшная месть и своим братьям за убитого возлюбленного,
   совершенная Алфесибея, и Любовь разрывает родственные узы надвое.
   На горящем трупе своего мужа умерла лил Эвадна,
   образец и гордость аргивской веры и целомудрия.
  
  Однако все эти яркие примеры не вызвали в тебе нежных изменений,
   И не заставили тебя жаждать заслужить добрую память о себе.
  
  Ложь! отдай мне свои клятвопреступления и не произноси больше ни звука;
   Пока боги будут дремать, их ярость не пробудится.
   Опрометчивая девчонка! испытания, которые я переношу, наполнят твои часы желчью,
   Если, быть может, на твой залитый солнцем путь упадет какая-нибудь мрачная тень.
  
  Скорее ручьи в тишине отступят от бескрайнего моря,
   И времена года сменят свой привычный курс, чем перемены произойдут во мне.
   Будь, что хочешь, ты все равно будешь моей; и я не могу ненавидеть глаза,
   Которые заманили меня на погибель — обман хитрой лжи.
   И ты поклялся, что, если бы ты был лжецом, ты бы вырвал их; но ты
   Не можешь поднять их к великолепному солнцу и не страшишься нарушенной клятвы!
   Кто заставил твой румянец появиться и исчезнуть? кто вызвал невольную слезу?
   Юноши! не доверяй женским уловкам: здесь сердце обливается кровью.
  
  
  
  
  
  
  
  XVI.
  
  ЖАЛОБА На ДВЕРЬ РАСПУТНИЦЫ.
  
  Quae fueram magnis olim patefacta triumphis
  
  Fanua Tarpeiae nota pudicitiae.
  
  Мне, знаменитым воротам ЦЕЛОМУДРЕННОЙ Тарпеи,
   , Которые когда-то открывались для великих триумфов,
   , Чей порог кишел золочеными машинами,
   И плачущими пленниками с войн,
   По ночам надоедают пьяные банды,
   И в меня стучат недостойные руки.
   Низменные гирлянды вокруг меня сплетают кавалеры,
   Их факелы покидают изгнанные любовники;
   Я горю за границей непристойными песнями,
   И оргии мадам я не могу заслонить.
   Никакие мои слова не смогут заставить ее
   избавить от своего отвратительного характера,
   более склонной к похоти и роскоши, чем все, что знал этот бесстыдный век.
  .Than aught this shameless age hath known.
   И здесь, по правде говоря, в глубокой скорби,
   Я обречен задерживаться и рыдать,
   Еще более опечаленный тоскливыми бдениями
   заядлого просителя,
   Который никогда не оставляет мои посты в покое,
   Но изливает свои жалобы жалобным тоном:
  
  “Ворота! чем моя любовь куда более жестока,
   Почему твои закрытые створки никогда не распахиваются,
   Но ты остаешься холодным, глухим и немым,
   И никогда не слышишь жалоб несчастного?
   Почему я никогда не рассказываю своей любимой о
   Моих тайных клятвах, о моем горе?
   Должен ли я вечно лежать и стонать,
   И согревать по ночам этот ледяной камень?
   Полуночный час, звездный поезд ночи,
   Медленно приближающийся к своему закату,
   Холодный восточный ветер
   Оплакивает мою несчастную участь.
   Одинокий, не тронутый человеческим горем,
   Безмолвный, ты не даешь мне облегчения.
   О, если бы здесь была какая-нибудь пустая щель,
   Чтобы хоть один шепот достиг ее уха!
   Хотя она холоднее сицилийских скал,
   Тверже стали или чугунных блоков,
   Она наверняка заплачет, и среди непрошеных слез раздадутся нежные вздохи
   .
   Теперь, опираясь на чью-то любимую руку,
   Горе мне! она лежит уютная и теплая;
   В то время как все мои незамеченные жалобы разносятся
   По блуждающим ночным ветрам.
   О Врата! главная причина всей моей боли,
   Твоего уха не могут достичь никакие мои молитвы;
   Я уверен, что никогда не порицал твою славу,
   И не называл тебя уродливым именем,
   Чтобы ты позволил мне изливать свое горе
   , Пока я не охрипну, как ворона,
   И с тревожной осторожностью не задержался
   На открытой дороге.
   Тебе я пел новые песни;
   Я целовал твои шаги — мерзкая, неблагодарная вещь!
   Как часто на твоих постах я поворачивался,
   И ронял дары, спрятанные моими руками!”
   Со всеми жалобами отвергнутых влюбленных,
   Этот вредитель затмевает птиц мамы,
   Так что его беды и слава мадам
   Вечными скандалами клеймят мое имя.
  
  
  
  
  
  
  
  XVII.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Et merito quoniam potui fugisse puellam.
  
  ПОСКОЛЬКУ от моей любви у меня хватило духу сбежать,
   Справедливо я изливаю свой одинокий вопль в халкионы;
   Кассиопа больше не увидит мою лодку,
   И все мои клятвы бесплодны на берегу.
  
  Ветры собрались для тебя теперь далеко-далеко:
   Прислушайся к порывистым порывам грозящей бури!
   Неужели никакая добрая фортуна не развеет эту ужасную бурю?
   Должны ли несколько песчинок скрыть мою пыль?
  
  О, пусть больше не раздаются твои резкие упреки,
   Но скажи, что этой ночью в море моя вина искуплена!
   Или ты можешь нарисовать мою судьбу глазами без слез,
   И не можешь удержать на своей груди мои кости?
  
  Ах! да погибнет тот, кто первым с нечестивым искусством,
   На парусном судне осмелился искушать непокорное море
   "Лучше бы я успокоил сердце моей госпожи -
   Какой бы жестокой она ни была, какой бы несравненной она ни была для меня!"
   Чем любоваться этим диким, поросшим лесом берегом,
   И ухаживать за вожделенными Близнецами, которые успокаивают волну.
   Тогда земля скрыла мои горести, лихорадку жизни,
   И какой—то маленький камень — дань любви - отметил мою могилу.
  
  Ради меня она могла бы остричь свои заветные волосы;
   Аромат роз успокоил мои кости;
   Назвал над моим прахом мое имя и прошептал молитву,
   О том, чтобы земля легко легла на мою грудь.
  
  Дочери прекрасной Дорис, странствующие по океану,
   Ускорьте наши белые паруса с вашим благоприятным оркестром!
   И, о, если Любовь искала твой лазурный дом,
   Подари тому, кто любит так же, как ты, защищенный берег!
  
  ДРУГАЯ ВЕРСИЯ.
  
  ПОСКОЛЬКУ я мог оставить тебя на все это утомительное время,
   К одиноким зимородкам я справедливо обречен взывать;
   От меня Кассиопа скрывает свою улыбку,
   И на берегу мои клятвы остаются незамеченными.
   Тебя, далекого, не пугают завывающие ветры;
   Послушай, как кричат дико угрожающие волны!
   Неужели добрая фортуна не удержит бурю в плену?
   Должны ли несколько песчинок скрывать мое тело?
   О Синтия! прекрати свои стенания и отложи свой гнев в сторону.
  
  Ты хорошо отомщен. Довольно мрачной тьмы,
   Хватит тебе непрекращающегося воя бури.
   О, мог ли бы ты увидеть, как я умираю, не пролив ни слезинки,
   И не собрать у себя на коленях моих костей?
   Погибни тот, кто первым бороздил неохотную морскую гладь
   На парусном судне! гораздо лучше было бы,
   Если бы я преклонил колено у святилища Венеры,
   И попыталась вернуть мне мою надменную королеву —
   Хоть и непреклонна сердцем, но, по-моему, несравненна! —
  
  Чем таким образом смотреть на берега, пустынные и унылые,
   Окаймленные странными лесами; и корону ночи
   Тоскливыми глазами, лишающими сна, сканировать,
   В поисках ярких Близнецов - радость моряка.
   О, если бы в Риме мрачная смерть окончательно похоронила
   Мои печали в могиле, и надгробный камень там
   Отмечал бы теперь священное место! в похоронном обряде
   Моя Синтия могла бы остричь свои заветные волосы,
   И бережно возложить редкие розы, источающие сладкое дыхание моих костей.
  
  Над бедной вазой, в которой покоился мой прах,
   Она могла бы позвать меня по имени, призвать нежную мольбу О
   Of lasting love to soothe my tender shade,
   And prayed that earth might lightly lie on me.
   Но вы, о девы! обитательницы моря,
   Дочери прекрасной Дорис, наполните еще раз
   Наши белоснежные паруса и несите нас честно и свободно,
   И, если вы любите свои воды, которые осмелились исследовать,
   Пощадите того, кто чувствовал себя так же, как вы, и успокойте беспокойный берег.
  
  
  
  
  
  
  
  XVIII.
  
  СИНТИЯ.
  
  МОНОЛОГ.
  
  Ilaec certe deserta loca, et taciturna querenti.
  
  ЭТА пустыня - обитель безмолвного покоя,
   В этой заброшенной роще царит безмятежный Зефир;
   Здесь можно спокойно дышать своими тайными горестями,
   Если одинокие скалы доверия не предадут.
  
  Откуда, Синтия, мне почерпнуть твое холодное презрение?
   Какой твой поступок первым тронул мою печаль?
   Когда-то я был причислен к счастливой веренице влюбленных,
   А теперь, увы! Я заклеймен в твоей любви.
  
  Заслуженно ли это? В чем меня обвиняют?
   Волнует ли твое лоно какое-то новое мое пламя?
   Повернись, непостоянная, ибо никогда еще другая служанка
   Своей волшебной ножкой Не ступала на мой порог.
  
  Хотя от тебя исходит эта ужасная мука,
   Все же моя ярость окажется не столь суровой,
   Чтобы справедливо утихомирить твой непрекращающийся гнев,
   И из твоих глаз потекут горькие слезы.
  
  Неужели я, остыв, слишком мало признаюсь в любви?
   Или мое неверное лицо вызвало твой запрет?
   Если деревья могут любить, вы подтвердите мою истину,
   О бук! и ты, о сосна! возлюбленный Пана.
  
  "Под твоей мягкой сенью, как часто я изливаю свой плач!
   Как часто у тебя на коже выгравировано “Синтия”!
   Разгневан ли я, оплакивая твои обиды? только твоя безмолвная дверь
   может рассказать о моем душевном смятении.
  
  Твои гордые повеления я сносил с терпением,
   И не нуждался в твоем лечении, кричал в отчаянии;
   Для этого мое ложе - унылый, поросший пушистым покровом холм,
   ледяная скала, непроходимая пустыня.
  
  Какую бы историю о горе ни сложил мой язык,
   наедине с певучими птицами я вынужден петь:
   Будь что будет, леса с именем Синтия,
   С именем Синтия зазвенят пустынные скалы.
  
  
  
  
  
  
  
  XIX.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Non ego nunc tristes vereor, mea Cynthia, Manes.
  
  СИНТИЯ, теперь я не боюсь унылой могилы,
   И не лежу на свалке в уплату рокового долга,
   Но боюсь, что, возможно, твоя любовь умрет вместе со мной —
   Этот страх хуже, чем может быть сама смерть;
   Ибо Любовь слишком прочно запечатлелась в моих глазах,
   Чтобы позволить могиле стереть старые воспоминания.
   Филацид в Аиде не мог жить,
   Забыв о жене, которую он так сильно любил,
   Но по ее сладкой ласке тосковала его тень,
   И вернулся в свой старый фессалийский дом.
   "Монгольские тени, я буду звать тебя вечно:
   Великая любовь живет за роковым берегом.
   Пусть встанет отряд прекрасных героинь —
   Дарданские призы аргивского отряда —
   Ни одна форма, подобная твоей, не пленит мое сердце;
   И Теллус, по справедливости, может уступить.
   И хотя ты проживешь долгие и утомительные годы,
   Все же мои слезы оросят твои кости.
   Да благословит мой прах любовь всей твоей жизни!
   Тогда смерть лишилась бы всей своей горечи;
   Но как же я боюсь, что ты не обратишь внимания на мою могилу,
   И Любовь отчуждает твое сердце — ибо Любовь жестока —
   И сурово заставляет тебя осушить текущую слезу!
   Его непрекращающиеся угрозы заставляют сворачивать с пути самых распутных дев.
  
  Тогда давайте срывать розы жизни, пока можем:
   Самый долгий срок любви слишком быстро проходит.
  
  
  
  
  
  
  
  XX.
  
  К ГАЛЛУ.
  
  Hoc pro continuo te, Galle, monemus amore.
  
  GALLUS! эта непоколебимая дружба побуждает меня лечь,
   Тогда не отбрасывай мои слова так легко:
   Неосторожным поклонникам часто сопутствует неудача;
   Первый холодный Асканий принес Минье проклятие.
  
  Как Иодамантеан Гилас, дорогой,
   Юноша, которого ты — вроде-назвал — своим именем, выглядит равным себе.
   Тогда тебе следует побродить по тенистому берегу реки,
   Или окунуть ноги в прозрачный прилив Анио,
   Или прогуляться по берегу, населенному великанами,
   Или, может быть, прогуляться туда, где ревут стремительные потоки -
   Остерегайся нимф, остерегайся их любовных набегов -
   Авзонийские дриады любят, как другие девушки —
   Lest thou be doomed to range o’er mountain-brake,
   По замерзшим скалам и неизведанным местам. озеро
   , Когда покинутый Алкид ступал по непроходимому берегу
   безжалостного Аскания, горько рыдая.
  
  Говорят, что "Арго", отплыв
   в Фазис из Пагасейского залива,
   прошел через атаманские волны, которые несло,
   И причалил к скалистому берегу Мисии.
  
  Когда команда добралась до мирного берега,
   И устроила на песке мягкие ложа из листьев,
   любимец непокоренного героя поспешил вперед
   На поиски уединенного источника.
   За ним быстро гнались братья-близнецы, крылатый выводок Борея,
   Зеты и Кале —
   Стремились на своих ядовитых крыльях поцеловать его в губы,
   И по очереди унести наверх упоенное блаженство:
   Теперь спрятался он под их поднятыми в воздух крыльями,
   И веткой отогнал коварную пару.
   Вскоре сыновья Орифии отпустили Гиласа бродить:
   Ах, горе! он искал, ах! искал дом дубовых нимф.
  
  Под Arganthus саммите лежал хорошо
   увлажненной домой, где Thynian дриады любят распространяться —
   о'erhanging которые росы, выращенные яблоки улыбнулся
   на деревьях без присмотра, в лес дикий;
   вокруг поливают медом белой лилии росли,
   с маками вперемежку с пурпурным оттенком.
   Он отбирает их нежным ногтем, счастливый мальчик!
   Он забыл о своей задаче — цветок был его единственной радостью.
   Теперь у купели задерживается безрассудный юноша,
   И в стеклянном бассейне обозревает свою фигуру;
   Теперь опускает свою урну, чтобы наполнить ее до краев,
   Его правая рука опирается на замшелый край.
  
  Тогда игривые Наяды воспламенились его красотой:
   Они оставили свой хоровод и восхитились его прелестями;
   Затем нежно увлекли его вниз по податливой волне,
   As prone he bent — a scream poor Hylas gave.
   Издали Алкид ответил, Но раздался
   из шрифтов издали нуля сохранить повторил имя.
  
  Галл, будь осторожен, твои гиласы заботливо ухаживают за тобой,
   И не снисходи до того, чтобы доверить служанок столь прекрасному юноше.
  
  
  
  
  
  
  
  XXI.
  
  GALLUS.
  
  Tu qui consortem properas evadere casum
  
  Miles, ab Etruscis saucius aggeribus.
  
  СОЛДАТ, раненый с тосканских бастионов, почему,
   Когда судьба твоих товарищей сводится к бегству,
   Закатываешь ты свои опухшие от слез глаза от горя по мне,
   Тому, кто недавно разделил с тобой тяготы войны?
   Спаси тебя, и радость твоим радостным родителям принеси,
   И моей сестре пусть твои слезы возвестят:
   Что Галл, спасенный от враждебных банд Цезаря,
   Не смог избежать рук безымянного бандита;
   И скажи, что любые кости, которые она может увидеть
   На холмах Тосканы, - это останки меня.
  
  
  
  
  
  
  
  XXII.
  
  К ТУЛЛУ.
  
  Квалифицированный и дядюшкин род в синт-михи, Тюле, Пенатах,
  
  Quaeris pro nostra semper amicitia.
  
  ДОРОГОЙ Тулл, ты постоянно обращаешься ко мне с
   просьбами, ради дружбы,
   Сообщить тебе мой ранг и расу,
   И все о моей родине.
  
  Ты знаешь, стены Перусии вокруг,
   могильник Твоей родной страны,
   В злые времена проклятие Италии,
   Когда гражданские раздоры погнали многих
   сынов Рима (О Тосканская земля! для меня
   Горе из бед, ибо ты видел
   кости Моего бедного друга непогребенными (
   Ни пылинки на них не упало), —
   Что ж, Умбрия, чьи холмы венчают
   Прилегающие низменности,
   Родила меня - земля, известная
   плодородной почвой.
  
  
  
  
  
  
  
  КНИГА II.
  
  
  
  
  
  
  
  Я.
  
  TO CAIUS CILNIUS MAECENAS.
  
  Quaeritis uncle mihi totiens scribantur amores.
  
  Ты спрашиваешь меня, почему я так часто следую любовной элегии,
   И почему моя маленькая книжечка нежных мелочей поет только:
   Это не от Каллиопы и не от Аполлона,
   Но от моей собственной милой возлюбленной черпает мое вдохновение.
  
  Если в сверкающем пурпурном одеянии Cos моя дорогая оденется,
   Я заполню увесистый том восхвалениями одежды Коан;
   Или если ее распущенные локоны обвивают ее лоб ласками,
   Локоны ее царственного чела требуют слов ее поэта.
  
  Или если, случайно, она ударит по говорящей лире пальцами из слоновой кости,
   я поражаюсь, как эти проворные пальцы перебирают аккорды;
   Или если над ее сонно опущенными глазами промелькнет тень,
   Мой погруженный в транс разум наверняка найдет тысячу тем для песни.
  
  Или, если ради упоительной борьбы любви ненадолго прервется покой,
   О, я мог бы написать Илиаду о наших вылазках и тревогах;
   Если она вообще что—нибудь сделала — если она произнесла хоть одно слово -
   Из ничего сразу возникают неисчислимые чары.
  
  Но если бы Судьба дала мне силу, возлюбленный Меценат,
   Руководить отрядами героев, я бы не пел о войнах Титанов,
   И не возносил Оссу на Олимп, что самое отвратительное отродье Терры,
   С помощью Пелиона могло взобраться на вечные звезды;
  
  Ни седые Фивы, ни Пергам в бессмертной песне Гомера,
   Ни море за морем, по суровому указу надменного Ксеркса, приведенного;
   Воинственные кимвры, ни душа Карфагена, бросающая вызов смерти;
   Ни древнее царство Рема, ни славные деяния, совершенные Марием;
  
  Но я бы воспел могущество Цезаря и его боевую славу,
   И рядом с могущественным Цезарем зазвучала бы моя лира для тебя:
   Ибо, когда я пал о Мутине или о Филиппах, окровавленных,
   Или о морской войне и разгроме Сицилии, я пел;
  
  Или о древних очагах Этрурии, лежащих в руинах навеки,
   Или о птолемеевском Фаросе с его покоренным берегом,
   Или о Египте и Ниле, которые в то время несла широкая семиреченская река
   В унылом плену у Рима наша армия-завоевательница;
  
  Или короли, закованные в золотые оковы, в великолепных одеждах,
   С украшенными трофеями мечами из Акциума, кружились по Священному Пути, -
   Моя Муза всегда обвивала бы твое чело лавровым венком —
   Во время мира, во время войны, верный подданный, да.
  
  Lo! Тесей может похвастаться Пиритоусом среди адских теней,
   Постоянным свидетелем долга перед дружбой;
   У Ахилла есть Патрокл в царствах небесного света:
   Твоя дружба, дорогой Меценат, такая же, как у них, - такая же настоящая.
  
  Но как Энцелад с Юпитером впервые сражались на полях Флегрейских, у
   Каллимаха не хватает глубины легких, чтобы разразиться громом;
   Я больше не могу в нервных стихах изливать благородные гимны,
   Провозглашать благородный род великого Цезаря или прослеживать его фригийское происхождение.
  
  Моряк рассказывает о штормовых ветрах, о быках рассуждает фермер,
   Солдат пересчитывает свои раны, об овцах болтает пастух;
   Я пою о часах в розовых беседках, о флирте с моей прелестницей:
   У каждого из нас здесь своя сфера деятельности — пусть каждый играет свою роль.
  
  Одно дело умереть в любви; другое — когда любовь переполняет -
   Обрести покой на одной верной груди: о, пусть этот жребий будет моим!
   И, если я прав, моя дорогая имеет обыкновение винить непостоянную девушку,
   И за грех Елены ненавидит "Илиаду" каждой строчкой.
  
  Обречен ли я выпить такой напиток, как волшебное зелье Федры,
   Приготовленное для пасынка, с которого она никогда не сможет свернуть с пути чести,
   Или погибнуть от цирцейских трав, или, омытый зачарованным лосьоном,
   Медленно томиться в иолькийском очаге в урне колхидской ведьмы,
  
  Одна женщина похитила мое сердце — только по ней я томлюсь;
   В ее объятиях я буду жить, в ее объятиях умру:
   Хотя медицина способна излечить все человеческие страдания,
   Искусству самого могущественного врача любовные муки не поддаются.
  
  Со временем Махаон исцелил отвратительные конечности Филоктета,
   А филлириец Хирон даровал ослепленному Фениксу зрение;
   Бог Эпидавра, по нежным мольбам отца,
   критскими травами вернул Андрогея в царство света
  
  То же самое гемонийское копье, от которого истекал кровью мизийский юноша,
   Одно только могло нанести на гноящуюся рану целебный бальзам;
   Но тот, кто излечит эту мою боль, уверен, преуспеет
   В том, чтобы дать Танталу плод, обманувший его нетерпеливую ладонь:
  
  Да, он может наполнить проткнутые ведра и облегчить тяжелую ношу,
   Стройные Данаиды терпят, не покладая рук, тяжкий труд;
   С мрачного утеса Кавказа сбросьте цепи, скованный Титан,
   И отпугните хищную птицу, которая разрывает его изуродованную грудь.
  
  Поэтому, когда придет Судьба и поставит между нами унылый рубеж,
   И на маленькой мраморной плите ты прочтешь мое скромное имя,
   О ты! надежда и зависть нашего рыцарства, Меценат,
   Чья дружба озаряет мою жизнь и смерть светом славы —
  
  Если тебе доведется проезжать мимо могилы, где я спокойно сплю,
   Придержи свою британскую машину, блесни богато украшенным снаряжением,
   И произнеси эти слова скорби над моим безмолвным плачущим прахом:
   “Жестокая дева убила того, кто разлагается здесь”.
  
  
  
  
  
  
  
  II.
  
  ПОХВАЛА СИНТИИ.
  
  Liber eram et vacuo meditabar vivere lecto.
  
  СВОБОДЕН — Я спроектировал свою постель так, чтобы ее некому было делить;
   Я заключил перемирие с Любовью: “Это ноль”, - кричит он.
   Почему здесь, на земле, сохраняется такая прекрасная форма?
   Юпитер, я игнорирую твою старую галантность.
  
  Волосы у нее льняные, руки тонкие, во всем несравненные;
   Более царственного облика Юнона никогда не носила,
   Или Палладу в зале храма Дуличиан,
   Ее грудь, покрытую змеиными волосами Горгоны.
  
  Прекрасна, как Ишомаха, героиня-невеста,
   Лишенная девственности похотливыми кентаврами, обезумевшими от вина;
   Бримо - от священного прилива Бобейса,
   Расточающая свои божественные чары На Гермеса.
  
  Уступите, богини! которую прежде, на высоте Иды,
   Пастух увидел в обнаженной красоте;
   Пусть время не оставит на ее прекрасном лице ни единой морщинки,
   Хотя ей годы Кумской пророчицы!
  
  
  
  
  
  
  
  III.
  
  ОЧАРОВАНИЕ СИНТИИ.
  
  Qui nullam tibi dicebas jam posse nocere.
  
  ТЫ, заявляющий, что никакая стрела не может ранить твою грудь,
   Пронзен; твой надменный дух съеживается: О стыд!
   Едва ли на один короткий месяц твоя душа сможет обрести покой,
   А теперь еще одна любовная книга клеймит твое имя.
  
  Я искал, могут ли рыбы обитать на сухих песках,
   И дикие кабаны часто водятся в непривычном море;
   Может ли усердный труд развеять любовь:
   Отложенная любовь может быть, но развеяна она быть не может.
  
  Не ее лицо, хотя и прекрасное, так поразило мой взор
   (лилия менее прекрасна, чем моя любовь: как снега
   Скифии соперничают с иберийской киноварью;
   Как плавают в молоке лепестки розы);
  
  Ни пряди, струящиеся по ее шее из слоновой кости,
   Ни глаза — мои звезды — близнецы-светильники с любовным сиянием;
   И если в арабском шелке она сверкает
   (Я ценю не безделушки), она не вызывает у меня такого трепета
  
  Как когда она покидает манящую чашу, чтобы закружиться в
   безумном танце, и движется передо мной,
   Грациозная, как цветущая Ариадна, возглавляющая
   хоровые пирушки Вакхической команды;
  
  Или будит струны лютни эоловым пером
   Под музыку, достойную бессмертной Девятки,
   И бросает вызов мастерству знаменитой Коринны,
   И ставит свое собственное мастерство выше мастерства Эринн.
  
  Моя жизнь! о, скажи мне, в час твоего рождения
   Любила Ли лучезарная звонкое предзнаменование чиха?
   Такие прелести, как у тебя, были бесценным приданым небес -
   Не думай, что твоя мать преподнесла тебе подобные подарки.
  
  Ибо они, как я понимаю, не смертного рождения,
   И десять коротких лун ткала ты одеяние красоты;
   Ты прославила римскую землю —
   Первая римлянка, покорившая сердце Юпитера.
  
  И нет у тебя со мной земного дома, который ты будешь делить —
   Земля видит в тебе вторую Елену блум.
   Разве не странно, что наша молодость должна гореть? для такой прекрасной,
   Илион, твое солнце село в еще более мрачном свете.
  
  Я удивлялся, что в Трою взоры женщины
   Привлекли мощь Европы и воинственная гордость Азии:
   Ты, Парис; Менелай, ты был мудр, —
   Ты, стремительный заявить права, — ты, не желающий терять свою невесту.
  
  За такую красавицу Ахилл вполне может умереть;
   За нее даже Приам должен иметь санкционированное оружие:
   Но тот, кто изобразил все Поле боя оутви,
   Должен нарисовать мою любимицу в ее туземных прелестях.
  
  На Запад, на Восток, пусть он покажет ее сходство —
   Востока и Запада она зажжет восхищенные глаза:
   Своей любовью покончи со мной! Какое смертельное горе
   было бы для меня, если бы возникла вторая любовь!
  
  Как бык, который отвергает плуг, будучи однажды покорен,
   Переносит ярмо и покорно ищет поля;
   Так необузданные сердца, которые раздражаются в буйном настроении молодежи,
   Вскоре уступают сладкому и горькому рабству Любви.
  
  Низкопробные цепи, которые провидец Мелампус некоторое время носил
   За ограбление лавок Ификла, вызывавших зависть,
   Соблазнился не наживой, а улыбкой белокурой Перо -
   Невесты, обреченной на смерть в чертогах Амифаона.
  
  
  
  
  
  
  
  IV.
  
  ВЛЮБЛЕННОМУ.
  
  Multa prius dominae delicta queraris oportel.
  
  НА многие тяжкие обиды ты должен жаловаться,
   О многих милостях умолять, но умоляй напрасно,
   Грызи зубами свои безобидные ногти,
   И топай с яростью, когда сомнение одолевает твою душу.
  
  Напрасно поливали мою голову мазями,
   Напрасно я ходил медленной и размеренной поступью —
   Не помогают ни травы, ни ведьма с берегов Колхиды,
   Или сок, приготовленный рукой Перимеды;
   Ибо, когда мы не знаем, как возникают наши болезни,
   И откуда они берутся, наш путь лежит во тьме.
   Этому пациенту не нужна ни пуховая постель, ни таблетки;
   Ничто в погоде не делает его больным;
   Он ходит — падает замертво — родственники пялятся:
   Эта штука, называемая любовью, совершенно сбивает с толку человеческую заботу.
   Где фальшивый колдун, которого я не опознал?
   Или ведьма, которая не пробовала читать мои сны?
   Пусть мои враги встанут под знамя Купидона,
   Будь каждому другу заклятым женоненавистником.
   Безопасно скользит катер по спокойному течению;
   Зачем мечтать на крошечном опасном берегу?
   Сам по себе легким будет бремя твоих забот:
   Кровь твоего сердца вряд ли успокоит красавицу.
  
  
  
  
  
  
  
  V.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Hoc verumst, tota te ferri, Cynthia, Roma.
  
  Разговоры о Риме! О Синтия! это правда?
   И тогда ты - язык придворных скандалистов?
   Заслужил ли ты это? Неверный, ты пожалеешь о своем курсе!
   Ветер отнесет меня в другой порт.
  
  Я наверняка найду ту в непостоянной толпе,
   Которая оценит мелодичный венок славы своего поэта —
   Которая не будет насмехаться над его любовью горькой обидой,
   Но посрамит твое бессердечное поведение.
  
  Увы! давно любимый — слишком поздно ты наконец заплачешь.
   Пришло время сказать "прощай", пока свеж мой гнев;
   Я прекрасно знаю, что, когда мое горе пройдет,
   Любовь вернется со всем своим былым пламенем.
  
  Не так, когда громко бушует северная буря,
   Карпатские волны достигают постоянно меняющихся масштабов;
   И резкий южный ветер не гнет чернеющую тучу,
   Поскольку капризный разум любви склонен к переменам.
  
  Propertius! укрепи свой дух для борьбы,
   И сними с твоей шеи тяжкое ярмо;
   Ты будешь горевать, это правда, но только одну ночь:
   Будь тверд, и все беды любви легки.
  
  Но тебя, святым именем Юноны, я молю,
   не причиняй себе вреда и не обуздывай свою ярость;
   Не только домашний бык ищет боя —
   Кроткая овечка, если ее ранили, возвращается.
  
  От твоих фальшивых груди я не ризу слезы,
   ни дрожь в моих гнев Твой на задвижку дверь,
   ни руками, ни раздирать твое плетение волос —
   таким образом, клоуны, возможно, войны, чьи брови непутевого плюща носили.
  
  Но то, что я напишу, останется прилепленным к твоему имени:
   “Прекрасная Синтия, Синтия лживая и хрупкая.”
   Scorn as thou wilt the idle tales of fame,
   .
  
  
  
  
  
  
  
  VI.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Non ita complebant Ephyreae Laidos aedes.
  
  НЕ ТАК через дверь Эфирейской Лаис,
   Где лежала ниц вся Греция, вливались влюбленные;
   И к Таис Механдер не стекалась
   The gay and giddy Erichthonian throng;
  Не так Фрина, которая могла бы восстановить разрушенные Фивы,
  За счет большего количества поклонников наполнила свою казну..
   Фальшивые кузены тоже часто подходят и целуют тебя,
   Поскольку кузены всегда имеют на это право!
   Их портреты причиняют боль моим глазам, их имена - ушам,
   Нежный младенец, которого я убаюкиваю;
   Более того, я боюсь уст самой твоей матери,
   Твоей сестры и служанки, которая делит с ней постель;
   Раздраженный, сбитый с толку, я боюсь — о, прости меня! —
   Мужчина под каждым женским платьем, которое я вижу.
   Отсюда, как рассказывают легенды, возникли раздоры в умах людей;
   Отсюда, отсюда возникли кровавые войны за Трою;
   Кентавры с той же яростью нападали,
   Разбивая кубки в Пиритуса.
   Но зачем ссылаться на греков? Тебе,
   вскормленный Волчицей Ромул, который научил твою команду
   Стрелять по одной из служанок в каждом сабинском доме, Я обязан тем,
   Что сейчас в Риме царит необузданная распущенность.
  
  Трижды благословенная супруга Адмета, невеста Улисса,
   И каждая жена, которая любит домашний очаг своего господина!
   Зачем воспитывать новых поклонников в Целомудрии, если мы по-прежнему
   позволяем нашим матронам делать все, что они пожелают?
  
  Рука, что впервые изобразил сцены нечистых,
   и палубных целомудренной домов с похотью фола фурнитура,
   повреждены нехитрая девичьи скромные глаза,
   до тех пор, несведущих в безнравственность —
   проклятие, который с коварной искусство может бросить
   завесу восхищение над пружинами горе!
   В древности у людей не было статуй,
   И стены их не украшали изображениями преступлений.
   Теперь паутина окутывает наши храмы, заросшие сорняками
   Покинутая богами ложь — наша собственная вина.
  
  Каких стражей, какой порог я найду, увы!
   Эта враждебная нога, возможно, никогда не осмелится пройти?
   Вопреки воле женщины никакая сила не может сохранить ее чистоту:
   стыдясь грешить, она в безопасности от любого соблазна.
  
  Ни жена, ни любовница не соблазнят меня:
   Моей любовницей и моей женой ты всегда будешь.
  
  
  
  
  
  
  
  VII.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Gavisa es certe sublatam, Cynthia, legem.
  
  СИНТИЯ, я уверен, ты рада, что они отменили
   тот закон, который заставлял нас обоих долго плакать,
   От страха, что это разлучит нас; хотя сам Юпитер никогда не смог бы
   Двух верных влюбленных заставить их волю разойтись.
   Наш Цезарь — великий воин, могучий герой;
   Но славные победы равны нулю в любви.
   Я скорее умру, чем зайду в такой тупик,
   Как поменять нашу свечу на факел супружества,
   Или пройти мимо твоей закрытой двери в супружеском обличье,
   Проливая настоящие слезы по поводу твоего слишком сурового возмездия.
   А потом звуки флейты - ах! для тебя это так страшно!
   Звук похоронной трубы был бы еще более восхитительным.
  
  Воспитывайте сыновей, чтобы они одерживали новые победы для нации!
   У меня не будет солдат из моего потомства;
   Но будь моя любовь в лагере, мне понадобился бы более быстрый скакун,
   чем проворный скакун Кастора.
   За то, что я приобрел такую славу в истории,
   Замороженные скифы признают мои претензии на славу.
   Если ты мой, а я твое единственное сокровище,
   я буду считать отцовство ничтожным удовольствием.
  
  
  
  
  
  
  
  VIII.
  
  О НЕВЕРНОСТИ СИНТИИ.
  
  Eripitur nobis jam pridem cara puella.
  
  ОТ меня Том - девушка, давно любимая и дорогая,
   И ты запрещаешь мне, друг, пролить слезу;
   Все раздоры разрешимы, кроме любовных —
   Убей меня сразу, я докажу, что враг нежнее.
  
  Могу ли я увидеть, как она добивалась моего расположения раньше?
   Слышишь, как она, когда-то называвшаяся моей, больше не принадлежит мне?
   Все меняется: я чувствую, что любовь тоже меняется;
   Поражение или победа — так вращается колесо любви.
   Цари и великие герои были сметены с лица земли;
   Фивы и гордый Илион сегодня - всего лишь названия.
   Какие подарки я ей дарил! какие сладкие песни я пел!
   И все же из ее железной души ни разу не прозвучало любовной записки.
  
  Итак, долгие годы я придерживался безрассудного курса,
   И терпел тебя и твоих близких, о бесстыдница!
   Когда это я успел надеть одеяние свободы?
   Должен ли я когда-нибудь терпеть твои насмешки и оскорбления?
  
  И умрешь ли ты, Проперций, в расцвете сил?
   Да, умри; и пусть она восславится твоей судьбой.
  
  Терзай мои Гривы, преследуй мою тень,
   Танцуй на моем погребальном костре и отвергни мои кости, лживая дева!
  
  Что? О Антигона, обожаемая его душой,
   не бросился ли беотиец Гемон на свой меч,
   И не смешал ли его кости с костями той, чья несчастная судьба
   привела в запустение Его фиванский дом?
  
  Тебе не сбежать — со мной ты должен уйти;
   Эта та же самая сталь заставит течь нашу жизнь-кровь.
   И хотя в такой смерти кроется бесчестье —
   Это несомненно, — все же, девушка, ты умрешь.
  
  Одинокий, лишенный любви Ахилл провел время,
   Безвольно опустив руки в своем шатре;
   Видел, как греки в ужасе разбегались;
   Флот дорийцев пылал пламенем Гектора;
   Patroclus stretched upon the barren sand,
  Его волосы были запекшейся кровью, тело покрыто песком:His hair with gore, his corse begrimed with sand:
   All this for fair Briseis’ sake he bore,
   порвал.
   Но после того, как Возмездие, долго откладывавшееся,
   Вернуло герою плененную служанку,
   Он затащил храброго Гектора в пышности войны
   За колеса своей гемонийской машины.
  
  Ему нет равных в оружии и родословной,
   Разве не странно, что Любовь обошла меня стороной?
  
  
  
  
  
  
  
  IX.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Iste quod est, ego saepi fui; sed fors et in hora.
  
  ТЕМ, кем он является сейчас, я часто был раньше;
   Возможно, через час я увижу его величие.
  
  Пенелопа, на которой многие стремились жениться,
   Дважды по десять лет вела честную жизнь;
   С помощью коварной паутины ее свадьба могла затянуться,
   По ночам расплетая то, что плела днем;
   And though for aye she deemed Ulysses gone,
   И хотя на какое-то время она считала, что Улисса больше нет, И пришла старость с морщинами, она продолжала ждать.................................................
  
  Брисеида тоже ласкала дикими объятиями убитого
   Ахилла и била по ее прекрасному лицу;
   Хотя она и была рабыней, она оплакивала и омывала своего окровавленного господина
   В ручье Симоиса у мелкого брода;
   Запачкала свои светлые локоны и своими нежными руками
   Lifted thy corse and bones of giant mould,
   Achilles, when nor Peleus stood by thee,
  Ни твоя дорогая мать с лазурного моря,Nor thy dear mother from the azure sea,
   одинокая Дейдамия, покинувшая на время
   тебя, Чтобы оплакать твою потерю на бесплодном острове Скирос.
  
  Тогда Греция радовалась влюбленным дочерям,
   И среди звона оружия расцвела прекрасная добродетель.
   И все же одной короткой ночи ты не смогла бы провести в одиночестве;
   Нет, бессердечная женщина, ни одного дня.
   Нет, ты пил и хихикал со своими гостями,
   возможно, я был объектом всех твоих шуток.
   Ты ищешь человека, который обманывал тебя раньше —
   Дай бог, чтобы ты наслаждалась им вечно!
   Это была плата за то, что я поклялся спасти твою жизнь,
   Когда ты тонул в стигийской волне,
   И друзья стояли вокруг твоей постели, оплакивая тебя!
   Где же он был тогда, о боги, или кем он был?
   Что! были у меня сейчас, на какой-то далекой индийской равнины,
   с оружием в руках задержали, и понеслись по главной,
   мое доверие ложью ты Бойко заработать —
   этот трюк женщина никогда не удалось узнать.
   Не так колышутся Сирты при порывах ветра, не так
   Трепещут листья, когда дуют зимние южные ветры,
   Когда разум женщины охвачен пламенем ярости;
   И, серьезна или незначительна причина, это все равно.
  
  Поскольку таково твое распоряжение, я уступаю дорогу.
   Эй, Купидоны! извлеки еще больше острых стрел, я молюсь;
   Ударь точно и сразу оборви бедную нить моей жизни:
   Твоя самая благородная награда - увидеть, как прольется кровь моего сердца.
  
  Бдительные звезды, жемчужный иней утра,
   Твоя дверь, украдкой не запертая для меня, истерзанного любовью,
   Свидетельствуют, что ты был для меня всем во всем:
   Хотя ты больше и не мой, дорогим ты никогда не будешь.
   Никакая другая любовь не будет давить на мое ложе:
   Я буду жить одна, поскольку, возможно, я не твоя.
   Если моя жизнь чиста, дай бог, чтобы этот комок оказался
   Каменной глыбой среди пламени любви!
  
  Фиванские вожди не умирали с большей гордостью,
   Чтобы завоевать трон, на глазах у своей матери,
   Чем я, будь ты всего лишь свидетелем битвы,
   Приветствовал бы смерть, если бы убил своего соперника.
  
  
  
  
  
  
  
  КНИГА III.
  
  
  
  
  
  
  
  Я.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ МУЗЕ.
  
  Sed tempus lustrare aliis Helicona choreis.
  
  Пришло время пересечь Геликон в темах более высокого напряжения —
   Пришло время пришпорить моего фракийского скакуна по более широкой равнине;
   Сейчас я бы воспел могучие войска и совершенные боевые подвиги,
   И описал римские поля, которые выиграл мой генерал;
   И если мои песенные способности иссякнут — дерзость, несомненно, была славой:
   Достаточно того, что у меня было желание; на более высокую похвалу я не претендую.
  
  Пусть горячая молодежь поет о смеющейся любви — будь война темой возраста;
   Будь война моей темой — до сих пор мечта о любви заполняла мою страницу.
   С трезвым выражением лица и серьезным челом я теперь должен идти дальше,
   Теперь на другой лире моя Муза поет другую песню.
   Восстань, о моя Муза! от низменных тем; наберитесь сил, вы, Девять!
   Которые обитают в чистых пиерийских источниках — излейте возвышенную линию!
  
  Евфрат больше не гордится летучей битвой парфянских всадников,
   И скорбит, что из—за нее крассы были убиты в жалком положении;
   Более того, Август, Индия подставляет свою шею под твою пяту -
   дома Аравии, прежде нетронутые, в ужасе шатаются;
  
  Да, там, где земля простирает свои владения до далеких берегов,
   Порабощенная земля почувствует, что твои руки непобедимы в войне.
   Я выслежу твой лагерь, и, пока топот воинов разжигает мой костер,
   Я заслужу венок славы поэта: дай бог, чтобы я дожил до этого дня!
  
  * * * * * *
  
  Как когда мы не можем дотянуться до чересчур высоких голов статуй,
   Мы возлагаем венок к ногам, так и теперь волей-неволей я,
   Неспособный подняться на головокружительные высоты Божественной эпической песни,
   В смиренном поклонении возлагаю скудные благовония на твою святыню;
   Ибо Муза моя еще не познала источников рощи Аскры:
   .
  
  
  
  
  
  
  
  II.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Scribant de te alii vel sis ignota licebit.
  
  БУДЬ воспет другими или останься невоспетым,
   Тот, кто поет тебе дифирамбы, засевает бесплодную равнину.
   Все, все твои дары с тобой в черный день Судьбы
   Понесут Одни носилки; и не скажет путник,
   Всем невнимательным, проходящим мимо того места, где покоятся твои кости,
   : “Здесь покоится прах ученой девушки”.
  
  
  
  
  
  
  
  III.
  
  ИЗОБРАЖЕНИЕ КУПИДОНА.
  
  Quicunque ille fuit, puerum qui pinxit Amorem,
  
  Nonne putas miras hunc habuisse manus?
  
  Тебе не кажется, что у него были редкостно хитрые руки
   Кто первым нарисовал "Любовь маленького мальчика"?
   Он увидел, какими беспечными существами были влюбленные,
   Теряющие жизненные блага ради банальной игрушки.
  
  И все же не напрасны те воздушные крылья, которые он дал,
   И повелел ему трепетать в груди человека:
   Воистину, мы плывем на беспокойной волне,
   И движимые постоянно меняющимся бризом.
  
  И не выставляет напоказ Мальчик эти стрелы из барбеда,
   И критский колчан у него за плечами;
   Не подозревая об опасности, прежде чем мы увидим врага,
   Он наносит удар и оставляет свою жертву искалеченной.
  
  Во мне его стрелы, во мне его образ;
   Но, конечно, его паутинных крыльев больше нет,
   Никогда, увы! он вылетает из моей груди,
   Но в моей крови продолжается постоянная борьба.
  
  Зачем пребывать В моем выжженном мозгу?
   Отсюда, Мальчик! на других совершай набег со своими дротиками;
   На сердца невредимых изливай свой яд —
   Не меня ты ранишь, но мою опустошенную тень.
  
  Убей меня — от кого же тогда возникнут такие песни?
   Моя муза, хоть и скромная, велика слава твоя,
   Которая воспевает головку Синтии и черные как смоль глаза,
   Ее прелестные пальцы и семенящую походку
  
  
  
  
  
  
  
  IV.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Non tot Achaemeniis armantur Susa sagittis.
  
  МЕНЬШЕ стрел, что в Сузах,
   , Чем в моей груди стрел, пущенных Любовью,
   Которая не повелела мне презирать нежную Музу,
   Но поселить меня в Аскрейской роще;
  
  Не с моей лирой, чтобы увлечь за собой пиерийские дубы,
   Или повести диких зверей по Исмарским долинам,
   Но чтобы трепетно затаить дыхание в душе Синтии,
   И воспарить в песне инахского Лайнуса.
  
  Для меня приз в виде обаятельных чар женщины,
   Или ее высокого происхождения, и вполовину не так дорог,
   Как в обвивающих руках моей одаренной девы, Которые
   Читают мои песни и услаждают ее безупречный слух.
  
  Почему я должен прислушиваться к болтовне Славы,
   Уверенный в вердикте девушки, которую я люблю?
   Позволь ей только улыбнуться и разжечь мое нежное пламя,
   И я смогу вынести враждебность Юпитера.
  
  Поэтому, когда смерть закроет мои слабеющие глаза,
   Я жажду этого блага: на моих последних обрядах пусть не будет
   Длинного шлейфа образов в помпезном обличье,
   И труба не издаст праздных нот скорби.
  
  Не будет моих дорогих носилок со столбиками из слоновой кости,
   Не будет ложа, покрытого богатой вышивкой,
   Не будет стоящих в ряд благоухающих кадильниц:
   Моим будет скромное погребение бедняка.
  
  Встречайте помпу — мои три маленькие книжечки, которые я отнесу —
   Лучший подарок, который у меня есть, — королеве Персефоне;
   Но следуй за мной, разрывательница твоей обнаженной груди,
   Зови меня по имени, пока не устанешь.
  
  На моих холодных губах останутся твои последние поцелуи,
   Пока ароматный сирийский нард — одна коробочка — ты сожжешь;
   А когда пылающий костер сделает остальное,
   Положи мои мощи в маленькую урну.
  
  Посади над священным местом темно-зеленую бухту,
   Чтобы затенить мою могилу, и выгравируй эти две строки:
   “Здесь, отвратительный прах, покоится сегодня бард,
   Который когда-то был верным рабом одного любимого”.
  
  Тогда не будет большей славы вокруг
   скромного холмика, где покоится мой прах,
   , Чем освещает величественный курган фтианского героя,
   Который пил живительную кровь троянской девушки.
  
  Когда придет смерть — помни, что это твой удел —
   Ищи, седой от лет, вечно помнящий камень;
   Но, о, будь добр, не отвергни меня в могиле!
   Сама форма может почувствовать проявленное возмущение.
  
  Если бы хоть одна сестра из роковой Тройки
   Велела мне в колыбели испустить последний вздох!
   Зачем жить в такой неопределенности?
   Нестор мертв — его три долгих века миновали
  
  Если бы фригийское копье, сброшенное с крепостных стен могучей Трои до того, как она была обречена на падение,
   решило его долгую судьбу,
   Он никогда не видел Антилоха погребенным,
   И не сказал в печали: “Смерть, почему пришла так поздно?”
  
  Ты тоже будешь плакать, когда я закончу со временем —
   Оставшиеся могут когда-нибудь любить любимых, которые умирают.
   Посмотрите на прекрасного Адониса, сраженного в расцвете сил
   свирепым кабаном на гребне Идалии! —
  
  Говорят, что Венера бродила по болотистым равнинам,
   Называлась прекрасной юностью, и ее длинные косы распускались;
   Но, Синтия, ты напрасно позовешь мою тень, —
   Немы истлевающие останки мертвых.
  
  
  
  
  
  
  
  V.
  
  МЕЧТА ЛЮБВИ ОСУЩЕСТВИЛАСЬ.
  
  Non ita Dardanio gavisus Atrida triumphost.
  
  НЕ так радовался великий Атрид своему триумфу в Дарданелле,
   Когда пало могущественное царство Лаомедонта в былые времена;
   Не так радовался Улисс, когда пришвартовывал свой изношенный волнами плот рядом со своим
   Любимым домом - островом Дуличиан - в своих утомительных скитаниях;
  
  Не так Электра, когда увидела Ореста вне опасности,
   Чьи искусственные кости она держала в руках и орошала своими слезами;
   И не так жгучая Ариадна, когда увидела, что светловолосый незнакомец
   Благополучно прошел по лабиринту Дедала и рассеял ее страхи, -
  
  Как я, когда размышлял о розовых радостях прошлой ночи:
   Для меня еще одна такая ночь была бессмертием!
   Некоторое время назад с опущенной головой я ходил тоскующим любовником —
   Было сказано, что я стал более бесполезным, чем пересохший резервуар для воды.
  
  Моя любимая больше не проходит мимо меня с молчаливым признанием,
   И она не может сидеть неподвижно, пока я изливаю свою нежную клятву.
   Жаль, что я раньше не осознал это благословенное состояние;
   Сейчас это пролитие живой воды на прах мертвеца.
  
  Перед моими ногами был ясен мой путь, но я был полностью ослеплен;
   И, конечно же, никто не видит, когда любовь уносит его чувства прочь.
   Но вот лекарство, которое я нашел, самое верное — да, презирай тех, у кого пренебрежительный ум:
   Та, кто оттолкнула тебя прошлой ночью, придет к тебе сегодня.
  
  Напрасно другие искали моей любви, напрасно они взывали к ней,
   Она склонила голову мне на грудь, была добра, насколько это вообще возможно для девушки.
   О покоренных парфянах больше не говори, я обрел более благородную честь,
   Ибо она будет для меня добычей, вождями и триумфальной колесницей.
  
  О Китерия! Я прикреплю великие подарки к твоему порталу,
   А под своим именем я напишу этот небольшой отрывок:
   “Проперций возлагает на твой храм эти трофеи, о бессмертная королева!
   Молю, не отвергай это несчастное возвращение на одну бессмертную ночь”.
  
  Свет моей жизни! скажи, достигнет ли моя барка берега с подобающим снаряжением,
   Или, разбитая бурунами, сядет с грузом на мель?
   Это зависит от тебя: но если, возможно, по вине моей вины
   Ты откажешься от меня, пусть перед твоей дверью будет найдено мое холодное тело.
  
  
  
  
  
  
  
  VI.
  
  РАДОСТИ ЛЮБВИ.
  
  O me felicem! o nox mihi Candida! et o tu!
  
  О БЛАЖЕНСТВО! О чарующая ночь! О ложе, трижды дорогое,
   От любовных наслаждений, затмевающих все прошлые радости!
   Какой очаровательный лепет, когда лампа ярко горела!
   Какое любовное развлечение, когда погас свет!
  
  То с обнаженной грудью она старалась, то задерживала
   Мои нетерпеливые усилия; затем милая кокетка
   Открыла губами мои сонно закрытые глаза и сказала:
   “Бездельник, ты так обращаешься со своим питомцем?”
  
  Как обвились наши руки вокруг борющихся талий
   , Как прижались губами к губам в долгом поцелуе!
   Почему в темноте сбиваются с толку радости любви?
   Да, глаза - первопроходцы блаженства!
  
  Lo! Париж сгорел, когда Елена без одежды вышла
   Из покоев Менелая; и говорят, что
   Эндимион без одежды зажег пламя Дианы,
   И возлег с обнаженной богиней-девственницей.
  
  Но если ты будешь упорно надевать свой халат,
   Мои руки разорвут его, чтобы проникнуть в твои чары;
   Нет, если непривычная страсть подтолкнет меня к этому,
   Тебе придется показать своей матери руки в синяках.
  
  У тебя нет обвисших грудей, на которые ты мог бы претендовать,
   что они возникли из-за запретной любовной войны;
   Предоставь ей краснеть от стыда,
   Чьи прекрасные формы были изуродованы тяжкими испытаниями.
  
  Пока позволяет судьба, пусть любовь радует нашу эйн;
   Наступает долгая ночь и не возвращается день.
   О, если бы Любовь обвила нас обоих
   Цепью, которая продержалась бы долго!
  
  Влюбленные голуби - образец нашей радости,
   Которые соперничают друг с другом в нежной привязанности;
   Ошибается тот, кто хочет уничтожить неистовое пламя любви:
   Истинная любовь никогда не может познать пресыщения.
  
  Скорее почва посмеется над трудящимся крестьянином
   убыточными плодами — скорее солнце
   Погонит своих гнедых коней ослабевшей уздой,
   И реки потекут вспять, к своим источникам —
  
  Скорее рыбы будут бродить по засушливому берегу, —
   Чем я другой девушке передам свою любовь:
   Всю жизнь я буду обожать мою прелестницу;
   Ей и в самой смерти я буду верен.
  
  Если такие ночи, как эта, она дарует мне еще раз,
   Один год будет для меня возрастом;
   Если таких ночей будет много, тогда я буду бессмертен;
   Даже одна дает смертному бессмертие.
  
  Любовь и вино жизни, мы бы горевать не стали,
   военные корабли, ни костей на Actian валов тост;
   не так бы Рим, сталкиваются с торжествует, чувствую себя
   уставшим ее локонов потокового утраченного.
  
  Несомненно, потомки скажут обо мне, что
   Мои чаши никогда не раздражали богов: тогда, любовь, ты
   не скупишься на радости жизни в краткий летний день юности;
   Мира поцелуев слишком мало.
  
  Ибо как листья с увядших гирлянд падают
   И усыпают кубок, так и мы, расцветшие
   In love to-day, ere mom, perchance, be thrall
   .
  
  
  
  
  
  
  
  VII.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Praetor ab Illyricis venit modo, Cynthia, terris.
  
  На днях, как я узнал, ИЗ иллирийской земли
   твой друг претор —
   To you a fruitful source of welcome prey,
   .
  
  Если бы на Громовых утесах ты разбил ему голову,
   О Нептун! какие редкие дары я бы тебе преподнес!
   Теперь не со мной раздвинута скрипучая доска;
   твоя дверь открыта всю ночь, но не для меня.
  
  Но собери предложенный урожай, если ты мудр,
   И обрежь глупую овцу, пока у нее густая шерсть;
   И когда, наконец, она ляжет в нищете,
   Ради новой Иллирии прикажи ей пересечь бездну.
  
  У Синтии нет ни звания, ни почестей;
   Она день за днем взвешивает кошельки своих любовников.
   Но теперь, о Венера! помоги мне в моей боли,
   Позволь болезненному потаканию своим слабостям растратить его силы.
  
  Значит, любой, у кого есть подарки, может купить любовь?
   О Юпитер! моя дорогая тоскует по найму шлюхи;
   За драгоценными камнями она предлагает мне отправиться в путешествие по океану,
   И привезти ей домой дорогие дары Тира.
  
  Если бы в Риме не было богатых, а сам Цезарь
   Мог бы довольствоваться жизнью в соломенной хижине!
   Наши девушки никогда бы не променяли прелести на шкуру,
   Но в каждом доме седой добродетели рассказывают.
  
  Не то, чтобы целых семь ночей ты лежала вдали от меня —
   Твои прекрасные руки обнимали столь мерзкого развратника, брошенного —
   И не то, чтобы ты согрешила, могу я сказать хоть слово,
   Но то, что прекрасные склонны к легкомыслию.
  
  Увалень, внезапно обретший благословение, в позорных одеждах,
   Теперь правит моим королевством: и все же подумай, со всей своей гордыней,
   , Какие горькие дары достались Эрифилу!
   Какое страшное пламя поглотило невесту Ясона!
  
  Неужели никакая несправедливость не остановит постоянно наворачивающуюся слезу?
   И я все еще должен сожалеть о твоем неверии?
   В театрах и парках уже много дней не звучат приветствия
   , и песня больше не песня.
  
  И все же стыд, ах! стыд — если, конечно, это не правда,
   Что бесстыдная любовь глуха, как говорили мужчины.
   Увидеть того, кто недавно со своей провинившейся командой
   Бороздил Актианское море с шумом без сапог.
  
  Низменная страсть повелела ему развернуться летящим носом,
   И к дальнему краю мира в поисках убежища направиться:
   Чело нашего Цезаря увито двойным лавровым венком;
   Рука, победившая, вложила копье в ножны.
  
  Какие одежды он тебе подарил, какие редкие изумруды,
   Какие дорогие хризолиты золотого сияния,
   Пусть яростные бури пронесутся в воздухе —
   Будь они пылью или водой в ручье.
  
  Не Юпитер спокойно улыбается лжесвидетельству,
   И остается глух к молитвам негодяя.
   Скажите, слышали ли вы, как гром раскалывает небо,
   И видели, как молния рассекает воздух?
  
  Это сотворили не хмурые Плеяды;
   И не Орион в своих бурных набегах, —
   Кроваво-красная молния нисходит не зря:
   Так Юпитер имеет обыкновение наказывать клятвопреступниц.
  
  Ибо он пролил горькие слезы горя,
   Обманутый вероломством вероломной девы:
   Так не цени больше сидонских одежд,
   Которых ты должен бояться, когда южные ветры омрачают небо.
  
  
  
  
  
  
  
  VIII.
  
  НАРУШЕННОЕ ОБЕЩАНИЕ.
  
  Mentiri noctem, promissis ducere amantem.
  
  Пятна крови на ее руках, которая назначает
   свидание с возлюбленным и нарушает свое обещание.
   Такой смерти я страшусь, когда, оставшись в одиночестве,
   я ворочаюсь с боку на бок всю долгую ночь.
   Тебе жаль Тантала, который никогда не пьет
   Волну, вырывающуюся из его измученных жаждой губ;
   Зевай над трудами Сизифа, который все еще
   Свое утомительное бремя тащит вверх по склону холма:
   Но ничто на земле не превосходит горе влюбленного —
   Ничто, если ты мудр, ты будешь меньше желать знать.
   Я, поздний, столь благословенный — даже зависть застыла, я вздрогнул —
   Теперь меня принимают редко раз за десять дней.
   Лживая девчонка, я бы бросился вон с той высоты,
   Or drain the poisoned chalice with delight,
   Since ‘neath the waning moon abroad no more
   Теперь я могу спать или шептать через ее дверь.В
  
  Но пусть будет так; Я никогда не изменю своей любви:
   Она будет плакать, увидев, что моя вера непоколебима.
  
  
  
  
  
  
  
  IXa.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Assiduae multis odium peperere querellae.
  
  У многих постоянные жалобы порождают ненависть;
   Часто тихий муж ломает упрямую супругу.
   Если ты что-то видел, тотчас отрицай этот факт;
   Если огорчен, то пусть твоя печаль опровергнет твой язык.
   Что, если бы с возрастом мои локоны стали серебристо-седыми,
   А на щеках сегодня появились томные морщинки?
   Аврора не старый Титона презрением,
   и оставить его одиноким в залах утра;
   но в руках она повисла у него, где она прогнал
   ее запряженные кони резво через волну;
   и когда на соседних Инд любовь-заперта она лежала,
   она скорбел над быстро-вернувшись день;
   называется богам жестоким, как она clomb ее машину,
   исполнил свой долг на земле и изнывал вдали,
   Более рад, что в то время как старый Титона еще на свете
   не тужил для Мемнона слишком ранней смерти.
   Она никогда не краснела, хотя была розовощекой и белокурой,
   Чтобы переспать с ним и поцеловать его серебристые волосы;
   Но ты, лживая дева, презираешь меня в расцвете сил,
   Хотя старость вскоре преклонит перед тобой колени.
   Более того, в этом я нахожу некоторое утешение;
   Любовь часто бывает жестокой там, где когда-то она была доброй.
  
  
  
  
  
  
  
  IXb.
  
  Nunc etiam infectos demens imitare Britannos.
  
  ДУРАК! теперь ты тоже кажешься запачканным шерстью британцем,
   И резвишься, твои волосы поблескивают иностранным налетом.
   Форма, созданная природой, не лишена изящества,
   Но бельгийская краска искажает римское лицо.
   Сколько боли приходится терпеть девушкам в Аду,
   Которые красят свои или носят чужие волосы.
   Думаешь ли ты, что если бы девушка покрасила виски в голубой цвет, то
   ее лицо приобрело бы очаровательный оттенок?
   Прекрасна в моих глазах, ты, несомненно, всегда будешь сиять;
   Да, достаточно прекрасна, если только ты моя.
   Дорогая, у тебя нет ни брата, ни сына;
   Позволь мне быть сыном и братом одновременно.
   Хранителем твоим будь постель твоя, и не заботься о том,
   Чтобы сидеть с распущенными волосами.
   Не заставляй меня верить тому, что говорят сплетники:
   скандалы на земле и в океанах распространяются все быстрее.
  
  
  
  
  
  
  
  X.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Etsi, me invito, discedis, Cynthia, Roma.
  
  ХОТЯ "по моей воле ты покидаешь Рим", сладко
   Думать, что ты все это время будешь бродить по пустынным полям;
   В этих чистых местах ты не встретишь искусителя, Который
   Заманил бы сладкими словами твою душу в ловушку.
  
  Под твоими окнами никогда не будет ночных драк,
   Ни серенады не омрачат твой нежный сон;
   В одиночестве ты будешь смотреть на одинокую высоту, на
   скромные крестьянские поля и бродячих овец.
  
  Там тебя не испортят ни занятия спортом, ни поклонники —
   Источник благополучия почти во всех твоих недостатках:
   Ты увидишь, как трудящиеся быки вспахивают равнины,
   И ловкий секатор подрезает покрытую листьями лозу!
  
  Скудные благовония в грубой камере ты сожжешь, и увидишь, как
   Упадет ребенок перед сельским алтарем;
   С голой лодыжкой споткнется о лию,
   В безопасности от чужих и любопытных взглядов.
  
  Я отправлюсь на охоту; моя нетерпеливая душа радуется
   Поступить на службу к Диане сейчас:
   На некоторое время я должен отказаться от обрядов Венеры,
   И принести Артемиде священный обет.
  
  Я выслежу оленя, взобравшись на сосновые ветви, С которых свисают рога,
   и подстегну дерзкую гончую;
   Но ни одного огромного льва в его логове я не разбужу,
   И не настигну кабана быстрым прыжком.
  
  Моя доблесть в том, чтобы заманить в ловушку робкого зайца,
   И крылатой стрелой пронзить птицу,
   Где сладкий Клитумн скрывает свои прекрасные воды Под мантильными тенями
   и поит белоснежное стадо.
  
  Жизнь моя, помни о тебе во всех твоих замыслах
   Я приду к тебе раньше, чем пройдет много дней;
   Но и одинокие леса и ручьи,
   Которые, извиваясь, стекают по мшистым утесам, тоже не будут.
  
  Имей силу заглушить ревнивую боль,
   Которая заставляет мой беспокойный язык вечно чередовать
   твое сладкое имя с этой горькой от любви фразой:
   “Никто, кроме тебя, не пожелал бы причинить вред отсутствующему”.
  
  
  
  
  
  
  
  XI.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Quid fles abducta gravius Briseide? quid fles?
  
  ЗАЧЕМ плакать печальнее, чем Брисеида, которую несут друзья издалека?
   Или несчастная Андромаха, впервые попавшая в плен на войне?
   Зачем постоянно утомлять богов, безумная девчонка, моими ошибками?
   И зачем жаловаться на нашу старую веру, которая расцвела и пришла в упадок?
  
  Не так печальная аттическая птица изливает свой горький вопль,
   Когда "под лесными тенями Кекропии она рассказывает свою мрачную повесть";
   И на могилах двенадцатилетних детей нескончаемые слезы, как
   .
  
  Хотя мои руки должны быть закованы в цепи из кованой меди,
   Хотя железные стены сковывают мои конечности, как заключенную Данаю,
   Все же я должен сломать ради тебя, душа моя, медные прутья,
   И быстро покинуть железную крепость заключенной Данаи.
  
  Все, что мне расскажут о тебе, попадет в невнимательные уши,
   При условии, что ты никогда не будешь лелеять ненужных страхов обо мне.
   О, клянусь костями моего отца и матери! Я клянусь, что сохраню твое доверие,
   И если я солгу, то на меня тяжким грузом ляжет их прах
  
  Я все еще буду, моя жизнь, верна тебе, пока не придут тени смерти;
   Прочь нас обоих унесет одна рысь — однажды узри нашу гибель:
   Но если ни имя, ни красота твоя не удержат меня в верности тебе,
   Все же твой легкий раб будет для меня нежной связью.
  
  Прошло семь полнолуний с тех пор, как весь город звонил о нас двоих;
   Часто твоя дверь открывалась передо мной — часто вход я получал:
   Но никогда я не давал взятки, чтобы купить твой поцелуй;
   Кем бы я ни был, я был для тебя — сам твоей избранной святыней.
  
  Пока многие добивались тебя, ты добивался меня одного, сладкая любовь моя;
   Если я стану Фурией незабудки, Эак отправит меня,
   В адский бар, кормить, как Титиос, падалью стервятников,
   И катать камень, как Сизиф, по холмам ада.
  
  Тогда больше не осаждай меня, милая, письмами с мольбами;
   Верна, как встарь, так и до конца будет верна моя клятва:
   Это моя вечная привилегия, что скоро я не устану,
   Один из всех влюбленных, от любви и не буду опрометчиво разжигать ее огонь.
  
  
  
  
  
  
  
  XII.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Ah quantum de me Panthi tibi pagina finxit.
  
  Насколько Пантус позволил себе
   На своей странице клеветать на меня,
   Настолько суровой к нему может быть Венера,
   И отравлять ему жизнь.
  
  Теперь, кажется, я не более истинный провидец, Чем
   знаменитая Додона? Что ж, моя дорогая,
   я слышал, что твой красивый любовник сбежал,
   И обзавелся женой.
  
  Просто так много времени потеряно! O fie!
   Перечислите, как он поет, пока вы лежите,
   Жертва легковерия,
   В одиночестве.
  
  В вас находят пару, о которой сплетничают;
   И он, возгордившись, заявил, что вы тоскуете,
   И вопреки его воле остались дома.
   Может быть, и так,
  
  Но пусть я умру, если он имел в виду
   Что-нибудь, кроме победы над тобой.
   Он женат, и у него тоже есть свой триумф,
   Пока ты должна быть умницей.
  
  Ее оценки Ясон предал, таким образом,
   во времена оны Колхидская горничной;
   он оставил ее, и Креуса качались
   своем доме и сердце.
  
  Так герой—Дуличиан умчался
   Прочь от постели любящей Калипсо -
   Она увидела, как ее неверный возлюбленный расправляет
   Свои раздувающиеся паруса.
  
  Девушки, склонные доверять тому, что вы слышите,
   Когда вы остаетесь в печали и унынии,
   О, не прислушивайтесь опрометчиво К рассказам искусителя
   !
  
  Долго, очень долго Синтия искала след
   того, кто, как она надеется, еще может вернуться.
   Бедная глупая девочка, увы!
   Опыт подсказывает?
  
  Какое бы место на земле ты ни занимал,
   Какое бы ни было время, я все равно
   твой, здоров ты или болен.
   Да, с уважением.
  
  
  
  
  
  
  
  XIIIa.
  
  ДЕМОФОНУ.
  
  Scis here mi multas pariter placuisse puellas.
  
  ДЕМОФООН, это было всего лишь вчера,
   ты знаешь, что многие девушки доставляли мне удовольствие;
   И теперь, после сцен, где все были радостными и веселыми,
   У меня возникает много печали.
  
  Теперь каждая улица наполнена роковым очарованием;
   О театры, они наверняка погубят меня,
   Если Красота раскинет свои прекрасные, чувственные руки,
   Или заиграет меняющимися нотами мелодии!
  
  Если прекрасная девушка сидит с обнаженной грудью,
   Или над ее снежно-белым челом играют
   непослушные локоны ее волос, усыпанных драгоценными камнями,
   Мои глаза слишком уверенно приглашают стрелу сразить.
  
  И если бы она,
   Одним неприступным взглядом, отвергла мою заветную мечту,
   пот, леденящий душу, выступил бы у меня на лбу,
   И потек по щекам леденящим потоком.
  
  Почему я таю от чар каждой девушки?
   Зачем спрашивать меня? Такого “Почему” любовь никогда не знала.
   Почему вотари режет ножом себе руки,
   И под неистовые звуки, которые издают его члены?
  
  Каждому Природа приписала какую-то неудачу:
   Моей судьбой всегда было любить прекрасное;
   И, Завидую, хотя судьба восхищенного Тамираса будет моей,
   я никогда не ослепну, если красота будет рядом.
  
  Хотя сейчас, возможно, мои конечности кажутся тощими и изможденными,
   Служение Любви раздражает меня не совсем;
   Отправляйся на поиски - многие заявят о моей доблести,
   Несмотря на ожесточенность боя и частые обновления.
  
  Две ночи великий Юпитер цеплялся за прекрасную Алкмену,
   И дважды небо лишалось ночью своего короля,
   Но не более слабой рукой он бросал засов:
   Любовь никогда не истощает своей силы от восторга.
  
  Что? когда Ахилл покинул Брисеиду,
   Меньше ли боялся Илион его дротиков?
   Когда доблестный Гектор покинул свою любящую невесту,
   Скажите, были ли флоты Аргоса непоколебимы?
  
  То, что может сокрушить национальный флот,
   Стены города, которые может разрушить другой:
   Так что я, влюбленный в свирепого Пелида, знаю,
   Во мне тоже видят доблестного Гектора.
  
  Посмотрите, как небо наслаждается очарованием двух любимых цветов —
   Теперь солнца, теперь луны: пара для меня!
   Да, пусть вторая заключит меня в свои объятия,
   Если кто-то осмелится сбежать из моих нежных объятий.
  
  Или если мой раб разбудил ее ИРЛ, так же точно
   как она отрицает, она найдет ее соперник выигрывает:
   два кабеля вдвойне хорошо, что корабль в безопасности;
   тревожный матери вдвойне переживает за близнецов.
  
  
  
  
  
  
  
  XIIIb.
  
  Aut, si es dura, nega: sin es non dura, venito!
  
  ЕСЛИ холоден, откажись; если добр, подойди сюда, любимый!
   Почему все твои обещания ничем не считаются?
   Ибо это горе превыше всех других бед
   - В одночасье Разрушить заветную мечту влюбленного.
  
  В постели он тяжело вздыхает и мечется,
   Думая, что его любимая ищет объятий незнакомца;
   Он докучает своей рабыне вопросами,
   И умоляет сообщить новые подробности среди новых тревог.
  
  
  
  
  
  
  
  XIV.
  
  ПРОДВИЖЕНИЕ По ГРАБЛЯМ.
  
  Cui fuit indocti fugienda haec semita volgi.
  
  КОГДА-то моей целью было задушить ВСЕ фантазии на дороге сброда,
   Теперь вода из пруда вызывает у меня довольно приятный приступ подагры.
   Скажите, разве джентльмен должен подкупать слугу другого,
   Чтобы тот принес своей возлюбленной обещанный billet-doux?
  
  Должен ли он время от времени спрашивать, в каком храме она может быть,
   И в каком парке она сейчас гуляет; а затем, когда он исколесил весь город
   и проделал массу поистине геркулесовых усилий,
   Получить от нее записку вроде этой: “Какой подарок ты привезла?”
  
  Позволить своему угрюмому надзирателю просканировать ее и, обнаружив,
   Спрятаться, возможно, в какой-нибудь отвратительной трущобе?
   Как приятно, что раз в году наступает ночь, которую мы так долго ждали!
   Пусть всякое зло обрушится на тех, кого радуют запертые двери!
  
  Дайте мне девушку, которая смело идет, откинув за спину вуаль,
   Незамеченную стражниками, чьи ревнивые взгляды разрушают душевный покой, —
   Которая ступает по Священному Пути грязными туфлями, и когда вы находите ее,
   И шепчете ей на ухо свое желание, она совсем не застенчива.
  
  Она никогда не оттолкнет вас ни из-за жалкой морской колюшки,
   Потерю которой ваш сварливый отец оплакивал бы в глубокой тревоге;
   Она также не скажет: “Я в ужасе; уходите, я в затруднительном положении —
   Мой муж, которого не было в городе, сегодня возвращается домой”.
  
  С девушками с Евфрата и Оронта у меня все хорошо.
   Не говори мне о целомудренных ласках, это все пустяки:
   Поскольку влюбленные вынуждены отбросить все мысли о свободе,
   Мужчина, который отдает свое сердце любви, прощается со свободой.
  
  
  
  
  
  
  
  XV.
  
  ПОЭТЫ ИЗВИНЯЮТ.
  
  ‘Tu loqueris, cum sis jam noto fabula libro,
  
  Et tua sit toto Cynthia lecta foro?’
  
  “А ты говоришь — ты, теперь ставший притчей во языцех,
   Чья ”Синтия" на форуме прочитана и известна?"
   При подобных словах с чьего чела все чаще и чаще
   не лился бы жгучий пот из каждой поры?
   Джентльмен должен либо краснеть от стыда,
   Или никогда не осмеливаться назвать свою любовь по имени.
  
  Будь Синтия добра, как девушки подешевле,
   меня бы сейчас не называли венцом порока,
   И на меня не обрушился бы скандал всего города;
   И хотя я сгорела, словом, обманула бы весь мир.
   Неудивительно, что я отношусь к обычным королевам с уважением —
   Они причиняют мне меньше вреда; кажется, это мелочь?
  
  Для обмахивания павлиньим хвостом она теперь требует,
   Теперь просит хрустальный шар, чтобы охладить руки;
   Умоляет меня, разозлившись, подешевить кости из слоновой кости,
   И сверкающий мусор Sacra Via. Цена —
   Повесьте ее! — это просто безделица; но все же
   я краснею оттого, что являюсь шуткой кокетки.
  
  
  
  
  
  
  
  XVI.
  
  РАЗЛУКА.
  
  Hoc erat in primis quod me gaudere jubebas?
  
  БЫЛО ли это несравненной радостью, уготованной мне?
   О, как жаль, что такая прекрасная женщина может быть непостоянной!
   В любви мы едва ли провели нашу вторую ночь,
   И теперь ты устал от моего взгляда.
   Однажды ты восхвалял меня и только моих друзей;
   Неужели вся твоя любовь так быстро улетучилась?
  
  Со мной в гениальности пусть соперничает мой соперник,
   Или в искусстве — сначала пусть научится верности;
   Испытай его доблесть на выводке Лерны,
   Вырви яблоки у имперского дракона,
   Выпей губительные яды, потерпевший кораблекрушение глотни море,
   И преодолей все невзгоды ради тебя.
   Свет моей жизни! о, дай мне вынести то же самое!
   Этот хвастун скоро заслужит прозвище труса,
   Который сейчас гордо кичится своей надутой честью:
   Один-единственный год нарушит твой обет.
  
  Я не Сивилла лет, хотя подавляющее их ассортимент,
   Алкид’ маются, ни дум темный день, должны меняться.
   Ты положишь меня в безмолвную могилу и скажешь:
   “Это твои кости, Проперций, да, верный.
   Увы! увы! как верен ты был мне,
   Несмотря на то, что у тебя не было ни богатства, ни древней родословной!”
  
  Я перенесу все: неизменный, все обиды, которые я вынесу
   Это был неподъемный груз для такой прекрасной!
   Не немногие, я думаю, тосковали по твоей красоте;
   Но веру, я думаю, ты найдешь не у многих.
   Недолго любил Тесей Ариадну;
   Демофонт Филлида: оба оказались лживыми.
   На корабле Ясона ты знаешь судьбу Медеи —
   Человек, которого она спасла, оставил ее одинокой.
  
  Жестока та служанка, которая притворяется готовой разжечь огонь,
   И надевает более одного своего лучшего наряда.
   Не ухаживай за богатыми и знатными; вряд ли кто-нибудь
   поднимет, подобно мне, твои кости, когда жизнь закончится.
   И все же, о, будь моей скорбной заботой,
   Бить себя в обнаженную грудь и рвать на себе волосы!
  
  
  
  
  
  
  
  XVII.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Unica nata meo pulcherrima cura dolori.
  
  ЕДИНСТВЕННАЯ забота и самая справедливая причина всей моей боли,
   Поскольку судьба запрещает прошептать “Приходи снова!”
   Твоя красота из моих уст будет сиять несравненно:
   Катулл, с твоего позволения; с Кальвом, твоим.
  
  Ветеран опускает свое оружие, утомленный войной,
   The aged steers refuse to drag the plough,
   The crumbling ship lies on the lonely shore,
   In temple hung the old buckler’s borne no more;
   But time will never wean my heart from thine,
   Даже если годы Нестора или Титона будут моими. В
  
  Гораздо лучше смириться с безжалостным правлением тирана,
   И стонать, о смертельная Опасность! в твоем быке;
   Гораздо лучше застыть в камне под взглядом Горгоны,
   И тогда ужасные кавказские стервятники понесут.
   Но я буду тверд: вместе с ржавчиной разлагаются стальные копья,
   Немного воды размывает камень:
   Моя любовь ни одна едкость не становится такой суровой;
   Она долговечна и терпеливо переносит все угрозы.
   Несмотря на презрение, оно умоляет; хотя и обиженное, признает вину,
   И потом возвращается, хотя и боится, что ноги его остановятся.
   И ты, влюбленный дурачок, в удаче любви силен,
   Будь осторожен! — ни одна женщина не хранит верность долго.
   Кто исполняет свои клятвы, пока вокруг него бушуют штормы,
   С тех пор, как в порту затонувшее судно разгоняет волну?
   Кто претендует на приз до того, как гонка закончится,
   И колеса проедут вокруг цели семь раз?
   Лживый ветер дует в любви благополучно;
   Если придет поздняя катастрофа, тогда велик будет удар.
   А ты тем временем, хотя она и сильно любит тебя,
   Закрой свою грудь; никому не рассказывай о своих радостях.
   В любовных делах — не знаю, почему это так —
   Наши хвастливые слова наверняка принесут нам горе.
   Хотя ее часто приглашают, она редко идет своим путем;
   То, что вызывает зависть, не имеет обыкновения оставаться.
   Были бы времена как времена, а служанки как служанки прошлого,
   Я была бы такой, как ты: со временем я одержу победу;
   Но в этом возрасте мои привычки никогда не изменятся:
   Пусть каждый бродит в своем кругу.
   Но вы, кто любите, и любите, и еще раз любите,
   Какими солеными должны быть слезы, которые льются из ваших глаз!
   Вы видели нежную деву, лилейно-белую,
   Вы видели смуглую девушку; оба оттенка восхитительны.
   Вы видели нимфу греческого образца, а там
   римскую девушку; и обе были прекрасны.
   В красновато-коричневых одеждах или пурпурных одеяниях,
   Одинаково каждая чаровница ранит грудь возлюбленного:
   Поскольку можно украсть сон из твоих очей,
   Одной служанки на одну вполне может быть достаточно.
  
  
  
  
  
  
  
  XVIII.
  
  СОН О КОРАБЛЕКРУШЕНИИ СИНТИИ.
  
  Vidi te in somnis fracta, mea vita, carina.
  
  СВЕТ моей жизни! Я видел тебя во сне,
   Потерпевшим крушение в штормовых водах следующего Ионического моря;
   Thy vessel’s shivered timbers round thee strown,
   Thy weary hands for succour upward thrown,
   Confessing all the falsehoods thou hadst told,
   While o’er thy matted hair the waters rolled —
   Like Helle wave-tost on the purple deep,
  Несомая на пушистой спине золотой овцы..
   О, как я боялся этого на “Синтианском море”.
   Моряки должны рассказывать твою историю и оплакивать тебя!
  
  Какие клятвы Нептуну и Близнецам я давал,
   И божественной Левкотоэ, о помощи!
   Пока ты — твои руки едва поднимались над волной —
   Часто звал меня из зияющей могилы.
   Если бы тогда Главк увидел твои ясные очи,
   Ионическое море приветствовало бы другую царицу,
   И ревнивые Нереиды упрекали бы тебя,
   прекрасную Нисею и зеленую Кимотою.
   Но к тебе на помощь я пришел дельфин, Который несся
   Который, как мне кажется, унес Ариона во время наводнения.
   Спустившись со скалы, я попытался броситься вперед,
   Когда страх разбудил меня, и видение исчезло.
  
  Теперь пусть мужчины восхищаются девушкой, которая так прекрасна, что принадлежит мне
   И что по всему городу разносится мое блаженство.
   Хотя для нее должны были течь ручьи Пактола,
   Она не сказала бы: “Бедный поэт, оставь меня”.
   Она поет мои песни и презирает соблазны богача:
   Ни одна девушка не ухаживает за Музой с таким чистым рвением.
   Вера в любовь, постоянство могут сделать многое:
   Тот, кто может подарить много подарков, может добиться многого.
  
  Следует Синтия желаем средь океана шириной до кухни,
   я уйду: одно ветерок повеет верные пары,
   один берег наш диван для сна наш век заполнить,
   один приют дерево Пур крыши, наш чемпионат один Рилл,
   одна планка для обоих будет достаточно спальня будет;
   Перед, за, это все же для меня —
   все мается, я медведя: пусть дикарь Эурус рейв,
   или замораживание Аустер нас кружатся над волной,
   И все вы, ветры, что бедный Улисс тост,
   и изгнал греков Эвбея вдоль побережья,
   что переехал двух нитей, при голубя прилетел,
   чтобы привести грубый Арго по морям неизвестно.
   Если бы только она никогда не отворачивалась от моих глаз,
   Юпитер со своей пылающей стрелой может сжечь наш корабль;
   Обнаженных мы выбросим на тот же берег:
   Волна может накрыть меня, если ты будешь прикрыт.
  
  Нептун не суров к такой сильной любви,
   Тор Нептун вступает в любовную связь со своим братом Юпитером.
   Ах! Аргивянка Амимоне с ее ведром,
   И Лерна, мастер по изготовлению трезубца, могут рассказать историю,
   О том, как он сначала ухаживал и победил, а взамен
   With god-sent waters filled her golden urn;
   And ravished Orithyia says the Wind
   И изнасилованная Орифия говорят, что Ветер, Который правит землей и морем, не злой....................................... . .....
  
  Поверь мне, уста Сциллы перестанут бредить,
   И огромная Харибда не накроет нас своей волной;
   Сами звезды засияют, не прикрытые облаками;
   Ясно воссияет Орион и очистит Небо:
   Но если моя жизнь погибнет, спасая тебя,
   Тогда, конечно, меня не постигнет бесславная участь.
  
  
  
  
  
  
  
  XIX.
  
  ЛЮБОВНИК.
  
  Al vos incertam, mortales, funeris horam.
  
  Я.
  
  СМЕРТНЫЕ, вы стремитесь с тревожной душой
   Узнать, что час смерти неизвестен,
   И с окутанной мраком цели
   Приподнять ужасный занавес;
   На безоблачном небе вы просматриваете,
   И заимствуете знания финикийские,
   Чтобы прочесть, какие звезды приносят благо человеку,
   А что чревато печалью.
  
  II.
  
  Мы выслеживаем парфян на равнине,
   Над океаном ищем незнакомца,
   Но каждый земной и главный путь
   Наполнен скрытой опасностью;
   Снова вы сожалеете о ревущем грохоте,
   беготне и грохоте,
   Когда войска, о, войска вливаются в город
  , Чтобы вступить в сомнительную битву.
  
  III.
  
  Вы боитесь, что огонь охватит ваши дома,
   И безумный переполох руин;
   Вы боитесь чаши, которую пьете, и трепещете,
   Чтобы смерть не таилась в зелье;
   Но как он умрет, и когда придет его час,
   Влюбленный никогда не ошибается —
   Ни взрывы, ни оружие Борея не в силах
   Поразить ужасом его душу.
  
  IV.
  
  Хоть сейчас он гребет веслом, плывет
   По заросшей камышом реке Стикс,
   И видит, как над адской лодкой
   Колышется мрачная парусина;
   Пусть только вздохнет его возлюбленная — глина
   Оживет, сладкая жизнь,
   И обратно непроторенным путем
   .
  
  
  
  
  
  
  
  XX.
  
  ЮПИТЕРУ В СВЯЗИ С БОЛЕЗНЬЮ СИНТИИ.
  
  Юпитер! affectae tandem miserere puellae.
  
  ПОЖАЛЕЙ мою убитую любовь, о Юпитер! виноваты
   все будет твое, если она должна умереть — так красивы,
   сейчас небо в огне все это-пламя,
   и земля горит под Собаки-звезды блики.
  
  Однако виноваты не столько жара или небо,
   , сколько ужасное имя небес, которое оскорблялось день ото дня.
   Это убивает, и убивали бедных девушек в былые дни:
   Их клятвы уносят ветры и воды.
  
  Разгневалась ли Венера из-за того, что ты сиял так же, как она?
   Она завидует всем, чьи прелести сравнимы с ее.
   Презирал ли ты святилище пеласгийской Юноны,
   Или осмеливался отрицать, что глаза Паллады были прекрасны?
  
  Ах! девичьи языки всегда были беспечны:
   Эта падучая болезнь от гордости и красоты усилилась.
   Но, любимая, впереди тебя ждут утомительные испытания твоей измученной жизни,
   В конце тебя ждет более спокойный час.
  
  В юности мычала рогатая Ио; теперь, изменившись,
   Корова, которая пила воды Нила, царит на небесах;
   И Ино, которая в юности бродила по лесам,
   Слышит как Левкото крик бедного моряка.
  
  В юности прекрасная Андромеда была обречена
   Стать добычей свирепых морских чудовищ;
   То же самое в доме Персея в браке расцвело
   И носило свои супружеские почести по-царски.
  
  Медведица Каллисто бродила по Аркадии; теперь,
   Сияющая звезда, она направляет ночные паруса:
   И если Судьба ускорит твой покой, я считаю, что
   Эти Судьбы блаженством увенчают твое погребение.
  
  Ты будешь говорить с Семелой о проклятии красоты,
   Которая, наученная опытом, поверит твоему рассказу;
   Ты будешь царствовать коронованной королевой среди Героинь Гомера,
   И ни одна из твоих гордых прерогатив не посягнет.
  
  Спокойно, больная любовь, предоставь решение проблемы судьбе;
   Вечный Юпитер может улыбнуться, и восстанет свет.
   О Юпитер! даже сама Юнона дарует отсрочку,
   Ибо Юнона скорбит, когда умирает девушка.
  
  Бессильно приведенное в движение магическими заклинаниями колесо,
   В холодном очаге лежит наполовину сгоревший лавр;
   Луна отказывается спускаться с небес,
   И темная птица изливает свои зловещие крики.
  
  Все, что я любил, в мрачные царства внизу
   Ты понесешь, о бледно-темный плот судьбы!
   Если не к одному, то к двоим, Небеса, проявите милосердие:
   Если жизнь будет принадлежать ей, я буду жить; если смерть, я умру.
  
  О, пощади ее, и я воспою тебе хвалу,
   Я напишу “Девица, спасенная по воле Юпитера”;
   И, прикрытая вуалью, она сядет перед твоим святилищем и расскажет,
   Об опасностях, подстерегавших Ее, и о своей благодарности тебе.
  
  Персефона, продолжай проявлять милосердие,
   И ты, ее муж, не будь более суровым;
   Поскольку у тебя так много тысяч нимф внизу,
   О, позволь одной прекрасной девушке задержаться здесь!
  
  Иопа, прекрасная Тиро, а также Европа,
   Непорочная Пасифая и героини
   Трои, Ахайи, Фив, ныне обитают с тобой,
   И все цветение разрушенной земли Приама.
  
  Где сегодня знаменитые женщины Рима?
   Увы! алчный погребальный костер поглотил их всех;
   Ибо красота умирает, а удача ускользает —
   Смерть рано или поздно приводит в восторг все живое.
  
  Любовь моя, теперь избавленная от страшной опасности,
   Дайан тем временем исполнить свои хоровые обряды;
   И Изиде тоже исполни свой обет бдения:
   Будь моей, несмотря на все мои заботы, твоя любящая улыбка!
  
  
  
  
  
  
  
  XXI.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Extrema, mea lux, cum potus nocte vagarer.
  
  Любовь моя, когда я бродил поздно ночью,
   разгоряченный вином, без раба, который проводил бы меня,
   Группа мальчишек встретила меня в моем бедственном положении -
   Сколько их могло быть, я не могу сказать.
  
  Я не осмеливался даже сосчитать озорную команду —
   я был в таком ужасе: некоторые, казалось, были вооружены
   клеймами, другие - древками, несколько
   готовили цепи для меня.
  
  Все они были обнажены. Один, более грубый, чем все,
   закричал: “Схватите его! ну, ты же его знаешь! он тот болван, которого
   Сердитая женщина наняла нас для побоев ”.
   Он заговорил; на моей шее тут же оказалась веревка.
  
  Один приказывает ему вытащить меня; другой кричит:
   “Повесьте его! Он думает, что мы не боги! Эй, вот он!
   Она ждала тебя несколько часов, ты, неотесанный парень из неотесанных!
   А ты в это время шатаешься бог знает где.
  
  “Когда она снимет свой сидонский ночной колпак,
   И откроет глаза, в которых покоится прекрасная истома,
   Ты вдохнешь ароматы не арабских небес,
   Но такие, какие выражают собственные пальцы Любви.
  
  “Пощадите, братья, пощадите; он клянется, что теперь будет верен.
   И вот! мы подошли к самой двери”.
   Тогда они сбросили с меня одежду,
   И сказали: “Иди, учись проводить ночи дома”.
  
  Наступило утро: я хотел посмотреть, в полном ли одиночестве
   лежит моя Синтия — одиноко лежит моя прекрасная королева.
   Я стоял пораженный; никогда еще ее облик не был
   прекраснее, когда, облаченная в пурпурные одежды,
  
  Она пошла рассказать целомудренной Весте, что ей приснилось,
   Чтобы ни ей, ни мне это не предвещало беды:
   Таким прекрасным показался мне проснувшийся спящий.
   О красота, как всемогуще твое очарование!
  
  - Зачем пришел подглядывать за мной при свете утреннего солнца?
   Что? ты думаешь, я склонен к скитаниям, как ты?
   Я не такой непостоянный — вполне довольствуюсь одним,
   Собой или любым другим, еще более верным.
  
  “Ни следа вины не встретится в твоих ревнивых глазах,
   И незнакомец не нашел пути к моему ложу.
   Смотри сюда, в моей груди не поднимаются вздохи,
   Верные предвестники любовной схватки”.
  
  Она заговорила; ее правая рука воспротивилась моему поцелую,
   Затем в свободной сандалии скрылась из виду.
   Так закрылся священный храм Любви для посторонних глаз;
   С тех пор я не знал ни одной счастливой ночи.
  
  
  
  
  
  
  
  XXII.
  
  ОТ ЛЮБВИ НИКУДА НЕ ДЕТЬСЯ.
  
  Quo fugis? ah, demens, nulla est fuga! tu licet usque.
  
  Эй, безумец! куда теперь? спасения нет:
   Лети к Дону, Любовь побежит за тобой по пятам;
   Сядь на крылатого Пегаса и прочесывай небо,
   Твой путь крылатыми ногами, как у Персея, курсируй,
   Крылатыми сандалиями преодолевай спешащий шторм,
   Еще один Меркурий — ничего не поможет.
   Любовь всегда витает над несчастной головой,
   И на свободных шеях ложится свинцовой тяжестью.
   Он зоркий страж; твои пораженные глаза
   Ему никогда не позволят подняться с земли;
   Но если ты когда-нибудь согрешишь, он обязательно выслушает тебя
   , если вознесутся своевременные обеты.
  
  Счастливые часы, которые мы провели, пусть винят седобородые;
   Мы все равно пойдем своей старой дорогой, дорогая.
   Пусть они наполнят их уши затхлыми пословицами;
   Но здесь, сладкая свирель, тебе подобает играть трелью,
   Сначала в потоке Меандра, несправедливо брошенном,
   Когда щеки Паллады, потерявшей форму, надулись.
   Суровый человек! хочешь плыть по фригийским волнам,
   И искать хрипло звучащий берег Каспия?
   Обычные боги с кровью меняют почву,
   И возвращаешься домой с зловещей добычей?
  
  Что? краснеть оттого, что приходится довольствоваться одним прекрасным другом?
   Если и есть грех, то это грех Любви, и этому есть конец.
   Отсюда, черви! Если ты со мной, милая Синтия, все еще
   хочешь поделиться какой-влажный грот на мшистом холме,
   там к скалам ты бы видел сестер цепляться,
   и Древний Бог мой, она восхитительна любовь-рейды петь, —
   как он потребляется в Семелы любит руки;
   как тосковал по Ио девичьи прелести;
   как тоже в порядке, на бессмысленное крылья радости,
   он вспорхнул как птица, к стенам Трои.
  
  Если все тщетно сопротивляются крылатому богу,
   И все преступают закон, почему меня одного обвиняют?
   И ты не заставишь Девственниц краснеть от стыда —
   Они тоже испытали пожирающее душу пламя,
   Если, возможно, "срединные скалы Бистона былых времен" выдержали теплые ласки
  Одной нимфы Эагр..
  
  Вот, когда тебя сделают лидером в танце,
   И Бахус среди нас ловко взмахнет своим копьем,
   Я надену для тебя венок из священного плюща —
   Мой источник песен! моя мечта о поэзии!
  
  
  
  
  
  
  
  XXIII.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Quaeris, cur veniam tibi tardior? Aurea Phoebi.
  
  Я видел — поэтому, любовь моя, я пришел к тебе так поздно — как
   Великий Цезарь открыл золотое святилище Феба,
   Украшенное прекрасными пуническими колоннами,
   И Данаиды, стоящие между ними по всей линии.
  
  Здесь блистал в мраморе, сам себя прекраснее,
   Феб с безмолвной лирой, изливающей звуки;
   А вокруг алтаря стояли четыре редких вола,
   Вырезанные при жизни — плод трудов Мирона.
  
  Посреди возвышалось отполированное мраморное святилище,
   Более, чем Ортигия, дорогое сердцу Феба.
   Машина Sol divine взлетела на крышу;
   В то время как складные двери из слоновой кости - жемчужина искусства —
  
  Показал, — вот это, сброшенные галлы с Парнаса;
   Это, горестное положение убитых детей Ниобы;
   Последнее, между его матерью и сестрой, воспевал
   Пифийский бог в развевающихся одеждах.
  
  
  
  
  
  
  
  XXIV.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Qui videt, is peccat: qui te non viderit ergo.
  
  КТО видит тебя, грешит; кто не видит тебя, свободен
   От всякого искушения: отведи наши глаза от тебя.
   Синтия, зачем искать сомнительные знания Пренесте?
   Или Телегоний Тускулум? — нет, больше,
   Скажи на милость, зачем ехать в Геркулесов Тибур?
   Зачем так часто ходить по древней Аппиевой дороге?
   Хотел бы ты, когда будет свободное время, прогуляться со мной!
   Ибо люди призывают меня усомниться в тебе, когда видят, как
   Ты, поклонница, бродишь с зажженными факелами
   И несешь священные огни в рощу Тривии.
  
  Ha! Портик Помпея теперь наводит на тебя тоску,
   Тенью от колонн и пурпурным гобеленом —
   Наши тесно посаженные плоскости в ровный ряд,
   Ручьи, что текут из спящего Маро,
   И ливни Тритонов, обрушивающиеся на город,
   С внезапными всплесками и мягко журчащим звуком.
  
  Бедный простофиля! твой секрет раскрыт; такие путешествия кричат —
   Ты улетаешь не от города, а от моего взгляда.
   Тщетны все твои усилия — тщетны твои замыслы;
   Я слишком хорошо знаю, Какой тяжелый труд ты совершаешь.
   Что касается меня, то это ерунда; но твоя добрая слава
   пострадает пропорционально твоей вине.
  
  В последнее время до моих ушей дошел отвратительный слух —
   По всему городу разнеслась позорная история.
   “Злой язык, которому ты, конечно, никогда не поверишь;
   За вознаграждение ярмарка скандал все же получила”.
   Тебя никогда не обвиняли В смешивании ядов;
   Феб, ты будешь свидетелем, что эти руки чисты!
   Одну-две ночи порезвиться я бы не стал осуждать;
   Такие пустячные ошибки никогда не вызывают у меня гнева.
  
  Хелен ушла из дома, чтобы разжечь пламя незнакомца,
   Но была возвращена обратно и жила, освобожденная от вины.
   Венера, хотя однажды и отдала свою любовь Марсу,
   не стала менее почитаемой в вышних мирах.
   Нет, хотя Ида говорит, что когда-то любила
   И спала с пастухом Пэрисом в его пастве.
   Дриады Гамадрилов развлекались,
   Старый Силен, и сир Силен тоже, С
   Которым, о Парис! в Идейском гроте
   Ты собирал яблоки, часто принимая, как я понимаю, —
   Дары, полученные твоими руками от прекрасной Эноны.
  
  В таком скопище шлюх спрашивается, почему
   Эта девушка так богата? — чья? откуда такой огромный запас?
   О Рим! в наше время блаженства так много!
   Если хотя бы одна девушка нарушит золотое правило!
   Кто Татиана стоит и добродетельной Сабина дом
   ищет здесь, но в последнее время ступить в Риме.
   Ты скорее осушишь море, омывающее сушу,
   И сорвешь звезды в вышине смертной рукой,
   Чем заставишь наших служанок сдерживать свою любовь к греху —
   Обычай, который возник во времена правления Сатурна,
   И когда Девкалионов потоп перевернул мир,
   И с тех пор, как Девкалионов потоп прославился в древности.
  
  Где кровать, которую знали незапятнанной?
   Какая богиня когда-либо любила одного-единственного бога?
   Говорят, жена могущественного Миноса Эна,
   Молочно-белая фигура мрачного быка однажды сбила с пути истинного.
   И Даная, тоже окруженная медной стеной,
   Не смогла отказать великому Юпитеру, хотя прежде была целомудренна.
  
  Если греческий и латынь являются твоими образцами,
   я не буду судить тебя; живи, как хочешь, ради меня.
  
  
  
  
  
  
  
  XXV.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Tristia jam redeunt iterum solennia nobis.
  
  ЭТИ унылые торжества повторяются снова,
   И Синтия теперь дала обет десяти ночей покаяния;
   Ах, да пропадет Ио, которая с теплого берега Нила
   нашим авзонийским матронам посылала свои обряды!
  
  Та, кто так часто разлучала любовь с влюбленным,
   Всегда была отвратительной — кем бы она ни была.
   Ты, Ио, прежде тайно любившая Юпитера,
   , Несомненно, испытала трудности многих путей,
  
  В который раз стволом рога Юнона омрачила твое чело,
   И слила твои акценты в рев телки.
   Как часто дубовые листья до сих пор причиняли боль твоему рту,
   Твоим домом был сарай, когда наступало время выпаса скота!
  
  С тех пор, как Юпитер отозвал тебя из облика телицы,
   Стала ли ты надменным божеством?
   Был ли Египет с его смуглыми девушками слишком маленьким?
   Зачем ты проделал весь этот путь до Рима?
  
  Какая тебе выгода, если наши дамы лгут в одиночку?
   Снова на твоем челе вырастут рога,
   Суровый! или из нашего города ты улетишь:
   К Нилу Тайбер не проявил благосклонности.
  
  Но ты, слишком хорошо успокоенная всем моим горем,
   Синтия, в те ночи, которые когда-то были, чтобы дать волю любви.
   Вы слышите иль нет: нет; шалишь мои слова, хотя
   Icarion же рулит теперь очередь ленивой медведицей.
  
  Поздно, поздно ты пьешь — полночь не велит тебе вставать;
   И можешь ли ты продолжать играть в кости?
   Ах, погибнет тот, кто на виноградную лозу бросил взгляд,
   И первым испортил нектаром чистую воду!
  
  Твои аттические свиньи, Икарион, справедливо убиты;
   Ты знаешь, как горько дыхание вина:
   Вину, Эвритион, причиталась твоя смерть;
   Фракийскому соку, о Полифем! твой.
  
  Вино портит красоту, высасывает силы с годами;
   В вине женщина часто забывает о своем господине.
   Ах, я! как мало изменилась моя девочка,
   несмотря на то, что она много пьет! — пей, ты все еще очаровательна.
  
  Невредимые, хотя к твоим чашам низко склоняются венки,
   И с твоих губ медленно скатываются мои любовные лакомства:
   Пусть спелый фалернский вино течет свободнее,
   И нежнее пенится в золотой чаше.
  
  И все же, не желая ложиться в постель, одинокая дева идет своим путем,
   Любовь заставляет ее размышлять о запретных радостях;
   Сильнее тоскует сердце по отсутствующим друзьям:
   Даже о тех, кому надоедает долгое обладание.
  
  
  
  
  
  
  
  XXVI.
  
  ЛИНСЕЮ.
  
  Cur quisquam faciem dominae jam credat amico?
  
  ЗАЧЕМ доверять красоту любовницы другу?
   Так я чуть не потерял свою дорогую редкость.
   Я говорю испытанно: в любви кончается всякая вера;
   Каждый сам за себя когда-нибудь выиграет ярмарку.
  
  Любовь разрушает родственные связи, разлучает друзей, я думаю,
   And calls to baleful arms the happy band:
   A guest robbed Menelaus of his queen;
   Колхидская дева добивалась руки незнакомца.,,
  
  Линсей, мог бы ты так поступить с моей любимой?
   Лживый! разве твои руки не онемели при этом?
   Что? если бы она не была твердой и верной, как сталь,
   Смог Бы ты жить в такой мерзкой среде?
  
  Ударь меня ядом, забери мою жизнь;
   Но оставь, о, оставь мою госпожу во всем мне!
   Ты будешь моим самым дорогим, ближайшим товарищем, да,
   Все, что у меня есть, я отдаю тебе.
  
  О, держись от нее подальше и оставь ее в моей собственности!
   Я не могу смириться даже с Юпитером в качестве соперника здесь;
   О — страшусь самой своей тени, когда остаюсь один,
   И, глупец, часто дрожу от глупого страха.
  
  И все же по одной причине я пропускаю мимо ушей твою ошибку —
   Вино заставило течь твои слова в запутанных блужданиях;
   Никогда более наигранная хмурость не обманет мой взор,
   Для всех, даже для Линкея, теперь познавшего благословения любви.
  
  В старости мой Линчеус бредит, безумно влюбленный:
   Я рад, что ты тоже почитаешь богов, которых мы восхваляем:
   Чем теперь полезны твои глубокие сократовские знания,
   Или способность рассказывать о чудесных путях Природы?
  
  Или что ты изучаешь об афинских родах?
   Твой престарелый любимец не успокаивает сердца, истерзанные любовью.
   Избежал бы боли Антимаха и Гомера?
   Стройная девушка смотрит на богов с презрением.
  
  Здесь ни одна женщина не размышляет о мирских проблемах;
   Почему муки Луны от коней Феба могут быть —
   Если обитает судья за пределами стигийских просторов —
   Или удар молнии гремит по велению великих Небес.
  
  Темы для эсхиловского спектакля "Издалека":
   Разогни свои конечности, кружись в нежных танцах;
   Что украшает роковую колесницу Амфиарая,
   Или падение Капанея, порадовавшее великого Юпитера?
  
  Иди, подражай — и, конечно, так будет лучше —
   Коан Филета со своей измученной любовью музой;
   И из “Снов” немногословного Каллимаха
   .
  
  Расскажи, как этолийский прилив Ахелоя
   разгулялся, когда потерпел поражение в страшной любовной схватке,
   Или как по фригийской равнине коварно скользят
   волны Меандра и преграждают ему утомительный путь,
  
  И как одаренный речью скакун Адраста завоевал
   пальму первенства рядом со слезливой могилой Археморуса:
   Теперь в узкой канавке, суровый поэт, беги,
   И воспой пламя богов для твоего преддверия.
  
  Бык не подчиняется тяжелому плугу
   , Пока крепкое лассо не обвяжется вокруг его рогов;
   И ты не покорно подчиняешься рабскому луку любви —
   Беспокойный, я должен укротить и научить тебя.
  
  Узри меня, чье наследство было невелико,
   Рожденного не Для славы триумфов предков,
   Короля, коронованного Красотой в пиршественном зале,
   Благодаря тому же самому гению, которым ты пренебрегаешь.
  
  Позволь мне, кого любовь поразила до глубины души,
   томиться В венках вчерашнего вечера;
   Но об актианском берегу, охраняемом Фебом,
   И доблестных флотах Цезаря пусть воспоет Вергилий,
  
  Кто поднимает на бой Энея из Трои,
   И воздвигает стены песенного Лавиниума на высоте:
   Уступайте, римские писатели — барды Греции, уступайте дорогу —
   Произведение, которое скоро превзойдет славу "Илиады".
  
  Ты воспеваешь заповеди аскрейского мудреца,
   Какая равнина растет лучше, какая гора подходит для виноградной лозы
   Сорта, о Вергилий! это вполне могло заинтересовать
   пальцы Аполлона на его божественной лире.
  
  Ты поешь под сенью сосен Галаэса,
   Тирсис и Дафнис на своей истертой тростинке;
   И о том, как десять яблок могут соблазнить служанок,
   И зачать от немолочных сосков плененных девушек.
  
  Довольный, с яблоками, любит так дешево покупать!
   Таким пусть Титир споет, хотя и холодно и застенчиво:
   О счастливый Коридон! когда ты сможешь попытаться
   завоевать Алексиса справедливо — радость его хозяина.
  
  Хотя его овсяной-трубы он устал быть
   добрым гамадрилы-прежнему их обожаю бард,
   чьи штаммы очарует читателя ухо, он
   разучился или узнал в любви восхитительной знания.
  
  Ничуть не уступая в малом плане
   (По духу, возможно, не менее величественному по тону),
   Мелодичный лебедь покидает простоватую бухту,
   Без ленивого гусиного кудахтанья.
  
  В родственных темах щеголял и Варрон;
   Его “Ясон” закончен, от любви он взялся за лиру —
   Варрон, чья собственная Левкадия пронзила его насквозь
   Пламенем неугасимого огня.
  
  Это была тема теплых песен Катулла,
   Которая прославила его Лесбию больше, чем Елену;
   Узнавший об этом Кальв восхвалял Квинтилию,
   Оплакивал ее смерть и воспевал ее почетное имя.
  
  Сколько ран от презрения прекрасной Ликорис
   Бедный Галлус теперь омыт в потоке Леты!
   Но Синтия тоже доживет до нерожденных времен,
   Если слава только потворствует ее поэтической мечте.
  
  
  
  
  
  
  
  КНИГА IV.
  
  
  
  
  
  
  
  Я.
  
  БЕССМЕРТИЕ ПЕСНИ.
  
  Callimachi Manes et Coi sacra Philetae.
  
  ТЕНЬ Каллимаха! и ты, сладостный дух,
   Коан Филета! позволь мне растоптать твою рощу:
   Чиста твоя купель, и я, первый священник, всколыхнувший ее,
   "Средне-греческие хоры в латинских оргиях бродят".
  
  Скажи, где ты подстригала свои волосы — в каком зачарованном гроте?
   Как ты туда попала? пил какой божественный ручей?
   Уходи, бард, который сделал лагерь своим девизом!
   Гладкие от пемзы струятся мои нежные линии!
  
  Таким образом, Слава поднимает меня от Земли нижнего уровня;
   моя муза на цветок-коронованный коней в торжество барабанов;
   иметь в машине маленькие амуры Ревель;
   и толпы поэтов бегут позади мои колеса.
  
  Зачем гнать, ослабив поводья? О тщетные усилия!
   Крут холм Муз и широк путь:
   Многие пожелают, чтобы слава Рима сияла вечно,
   И Азиатская Бактра ограничила власть Империи:
  
  Но мирные обеты я приношу с зеленой горы Сун нехоженым путем
   ; теперь сплетите мягкие гирлянды,
   Вы, Девять! которые обитают у пегасейского фонтана:
   Этот грубый венок не подойдет к челу вашего поэта.
  
  Хотя теперь темная зависть грабит меня, двойная плата
   Ждет меня, когда я буду впадать в забытье в могиле:
   Время преумножает то, что было в минувшие века;
   И над могилой расцветают гораздо более прекрасные почести.
  
  Станьте свидетелем того, как закончилась утомительная осада пихтового коня -
   Ахилл борется с наводнением Скамандра —
   [Идейная Симойя, где ухаживали за юным Юпитером] —
   Равнины — колеса, трижды обагренные кровью Гектора —
  
  Деифоб, Полидамас, пророк Трои,
   Парис, почти безымянный на своей родной земле —
   Илионе — мы почти ничего не слышали об этом,
   И Троя, дважды ставшая добычей этейского героя.
  
  И великий Гомер, воспевший ее печальную историю,
   Прославился в устах людей;
   И Рим в нерожденные времена будет восхвалять мою славу:
   Когда я стану прахом: да, тогда я восторжествую.
  
  Аполлон улыбается; века не отвергнут меня,
   Или просто воздвигнут плиту над моими костями:
   Теперь я снова обращусь к своей старой теме,
   И взволную мою очаровательницу песнями любви.
  
  
  
  
  
  
  
  II.
  
  БЕССМЕРТИЕ ГЕНИЯ.
  
  Orphea delenisse feras et concita dicunt.
  
  Сказано, что ОРФЕЙ, взмахнув струнами фракийской лиры,
   Остановил стремительный поток и успокоил дикую скотину;
   Cithaeron’s rocks, to Thebes spontaneous leaping,
   .
  
  На взмыленных конях следовала Галатея,
   Под утесами Этны, песня одинокого Полифема:
   Разве не странно, что возлюбленный Вакха и Аполлона
   Ведет в плен свою девичью толпу?
  
  Хотя нет тенарианских блоков, поддерживающих мое жилище,
   И панели из слоновой кости не сияют между позолоченными балками;
   Никакие фруктовые сады не превосходят леса Феации,
   Нет высеченных гротов, где течет марсианская вода, —
  
  И все же песня принадлежит мне; мое напряжение захватывает сердце;
   В обмороке от танца тонет гибкая Муза вместе со мной, —
   О счастливая дева! чье имя украшает мои страницы,
   Каждая из них - вечный памятник тебе!
  
  Пирамиды, рассекающие украшенный драгоценными камнями портал небес;
   усыпанный звездами купол Элеаны Юпитер; гробница,
   В которой покоится богатый Мавсолус, - не бессмертны,
   И им не избежать неизбежной гибели.
  
  Всепожирающий огонь и дожди омрачат их великолепие —
   Тяжесть лет утянет мрамор вниз:
   Только имя Гения может сделать бессмертным,
   И вокруг чела увенчать неувядающую корону.
  
  
  
  
  
  
  
  III.
  
  ВИДЕНИЕ.
  
  Visus eram molli recubans Heliconis in umbra.
  
  ДУМАЛ Я, возлежа в мягкой тени Геликона,
   Там, Где бьет чистый источник Гиппокрена, —
   Твои цари, о Альба! и подвиги их закрепляя —
   Высокая задача, — Я ударил по мелодичным струнам;
  
  Я шевелил губами возле тех чудесных вод,
   Откуда отец Энний, изнывая от жажды, пил из былых времен,
   Затем пел о курианской и горацианской резне,
   И королевских трофеях, которые принес корабль Эмилия —
  
  Задержка Фабия, доказавшая гибель врага,
   Поле битвы при Каннах, небеса, перевернутые святыми обетами,
   Преследуемые Ларами Ганнибала из Рима,
   И Юпитер, спасенный гусиной нотой, когда сквозь ветви
  
  Из касталийского лавра выглядывал Феб,
   Склонившийся над своей золотой лирой возле грота и
   Обратившийся ко мне: “Глупец! ты бы выпил этот поток бесстрастно?
   Кто повелел тебе разжечь в струнах эпический огонь?
  
  “Проперций, отсюда нет места мечтам о славе;
   Твои крошечные колесики должны давить бархатный мед,
   Если служанка должна нести твои листовки в свою беседку,
   И читать их, одинокая, ожидающая своего возлюбленного.
  
  “Зачем пересекать свою границу, навстречу бессердечной опасности?
   Не утяжеляй лодку твоего гения:
   Одно весло должно разбить волну — другое задеть отмель:
   Тогда сохрани свой курс; посреди моря хмурятся огромные волны”.
  
  Пером из слоновой кости он показал мне на склоне холма, к которому
   Вела недавно проложенная во мху тропинка,
   Зеленый грот, усыпанный галькой со стороны ручья:
  
  
  Там, вылепленные из глины, стояли Девять и сир Силен;
   Твой тростник, о Пан Тегейских холмов!
   Там же и твои голубки, мои любимчики, всемогущая Венера!
   Окунули в озеро Горгоны свои фиолетовые клювы.
  
  Над своей особой работой каждая девушка задерживается,
   И ловко выполняет задачу, которая ей знакома лучше всего;
   Одна плетет тирс, другая ловкими пальцами
   Настраивает струны, третья обвивает розу.
  
  Произнесла одна из них мягким властным тоном —
   Каллиопа, как мне кажется, во всем своем очаровании:
   “Смело пари на лебеде белоснежной шестерни,
   Но никогда не мчись на коне под лязг оружия.
  
  “Не трубите в хриплый рог, возвещая битву,
   И не огораживайте воинствующими войсками эонийский приют;
   И не пойте в Лагере, где развевается знамя Мария,
   И Рим сокрушает мощь тевтонов;
  
  “Или как далеко Рейн, от которого пахнет свеванской кровью,
   Несет окровавленные тела по своему печальному течению:
   Ты споешь венок серенад, означающий
   Полуночный разгром, и мечту веселого гуляки -
  
  “Ты научишь молодежь открывать врата Красоты
   С помощью песни: с помощью песни грубый лорд соблазняет”.
   Она умолкла и вместе с водами, из которых пил бессмертный
   Филета, омыла все мои губы.
  
  
  
  
  
  
  
  IV.
  
  КАРТИНА ТРИУМФА ЦЕЗАРЯ.
  
  Arma Deus Caesar dites meditatur ad Indos.
  
  В богатую страну Инда, наш оружейный великий Цезарь, несущий
   Проекты кораблей, чтобы бороздить усыпанные жемчужинами глубины;
   Огромный приз! в далеких землях готовятся новые триумфы —
   Евфрат — Тигр будет под его властью.
  
  Пусть и с опозданием, но парфянин подчинится римлянину;
   Латинскому Юпитеру отдана парфянская добыча;
   Вперед! снарядите наш испытанный войной флот и для йомена
   Выведите вперед - его заслуженный дар — доблестного скакуна.
  
  Небеса улыбаются: отомстите за падение крассов и соберите
   Для Рима свежие гирлянды бессмертного залива;
   О роковые огни Весты! Марс, отец наш!
   Даруй, прежде чем я умру, рассвет славного дня
  
  Когда я буду смотреть на нагруженную трофеями колесницу Цезаря, на
   Его коней, которые часто раздражаются при виде аплодирующей толпы,
   И, прижимая к сердцу мою несравненную девушку,
   Пожирать титулы, которыми они щеголяют,
  
  О завоеванных городах, среди мириад читателей —
   Посмотрите на стрелы, которые нес летящий всадник, —
   солдатский лук в штанах и пленные вожди,
   Сидящие в цепях под руками, которые они носили.
  
  Сохрани свой род, о Венера! и когда-нибудь
   улыбкой на потомка Энея линия;
   пусть добыча корона воина смелого предприятия:
   поднять вдоль священной дороги будет моим!
  
  
  
  
  
  
  
  V.
  
  ВО СЛАВУ МИРНОЙ ЖИЗНИ.
  
  Pacis Amor Deus est: pacem veneramur amantes.
  
  ЛЮБОВЬ - бог мира: приз любителям мира.
   Моя ожесточенная война с Синтией никогда не утихнет.
   Но мечты о золоте accurst непутевого преследует душу мою,
   и не утолить мою жажду с драгоценностями чашу,
   плуг богатый кампания по склонам, или вздыхать палубе
   мне домой с бронзой, о Коринф! с твоего крушения.
  
  Первая земля! за беспорочного Прометея!
   О несчастная мечта о слишком беззаботной груди,
   Чтобы придать форму и не обращать на нее внимания! —
   Хотя здравый смысл был первым требованием человека.
  
  Теперь нас швыряет ветром по далеким морям,
   Мы ищем врага и добавляем новую войну к войне.
   Ты не понесешь сокровищ в подземные царства:
   Голым отправишься на темные плоты Ада, бедный дурачок.
   Победитель и побежденный в тенях встретятся,
   И консул Марий разделит место Югурты,
   Царь Крез близ Дуличианской Ириды будет:
   Что смерть - лучшая, которая приходит по велению Судьбы.
   В молодости на Геликоне я любил шпагатом
   руки в хороводах с мелодичным девять,
   теперь с полной чашей я бы мою душу, и строки
   навсегда в моей памяти розы весна;
   и, когда тупой возраст должен изгнать любовь-ласками,
   и полоса с белоснежным замки моего ворона локоны,
   О моя темная натура способа сканирования,
   и узнать какая сила управляет этой мирской план;
   Откуда ежемесячный Луны, где меркнет из виду,
   откуда заполняет ее округления рога с воском светлый;
   что Эурус судов; откуда ветер о'errun главная;
   откуда пухнут облака с неоскудевающей дождь;
   если день возложат землю по фальшборт низкий;
   почему капли дождя, дождливый, кормить фиолетовый лук;
   или почему Perrhaebian Пинд’ саммиты дрогнул,
   и соль его лучезарных коней в трауре завуалированный;
   Почему лаги Волопаса’ рулит и кружит Каретной;
   почему смеси в МАЗы свет плеяду поезд;
   почему океан не может оставить ее устойчивой сферы;
   почему четыре сезона часть подвижного год;
   Если судей и несчастные корчатся ниже;
   Если змея волосами изверги существовать в мирах горе;
   Алкмеон это фурии, Финея-голод-сон,
   руль, рок, жажду средь потока;
   Если три-рот Цербер охраняет врата мрака;
   и Tityos найти девять акров узкую комнату;
   или если какие-то басни преследовать бедолаг время,
   и кошмары прекратятся после погребального костра.
  
  Так заканчиваются мои дни: идите, воины, и
   верните знамена Красса в Италию.
  
  
  
  
  
  
  
  VI.
  
  ДИАЛОГ.
  
  Dic mihi de nostra, quae sentis, vera puella.
  
  PROPERTIUS.
  
  Расскажи мне ВСЕ, что ты знаешь о Синтии:
   Итак, Лигдамус, ты получишь свободу.
   Но не утруждай мое ухо необоснованными россказнями,
   Подробно описывающими то, во что, как ты думаешь, я хотел бы поверить.
  
  Все посланники истины должны быть непоколебимы;
   Еще больше истина должна восторжествовать у рабов из страха.
   Теперь расскажи мне все, что ты знаешь, от начала до конца, —
   Начни: с открытыми ушами я выпью эту историю.
  
  Видел ли ты когда-нибудь, как она плачет с растрепанными волосами,
   Слезы неудержимо текут из ее глаз?
   Ее кровать застелена, и все же там нет зеркала?
   Ее белоснежные руки без украшений?
  
  На ее руках свободно свисает траурное одеяние?
   В ногах ее кровати валялась шкатулка с драгоценностями,
   Закрытая и никем не замеченная, на полу спальни,
   В то время как над домом нависла мрачная тень?
  
  Видел ли ты, как ее рабы выполняют свои обязанности в печали —
   Она прядет, пока среди нее горничные;
   Клочком шерсти высушивает струящиеся слезы,
   И рассказывает о наших ссорах запинающимся языком?
  
  LYGDAMUS.
  
  “O Lygdamus! это был мой обещанный мед?
   - Это низко с его стороны, - сказала она, - так обращаться со мной;
   И он может заставить меня грустить без малейшего проступка,
   И заявить, что у моего сверстника нет дома!
  
  “Он рад, что я изнываю в одиночестве на расстеленном диване;
   Что ж, пусть он танцует от радости, когда я умру.
   Травами, а не милостями победила эта низменная девка,
   И нитью, закрученной колесом злой ведьмы.
  
  “Раздутая ядом жаба", найденная в зарослях ежевики,
   Змеиные кости, совиные перья, извлеченные из разрушающейся могилы,
   Шерстяные лоскутки, которыми было обернуто роковое ложе, -
   Такими жуткими заклинаниями она навлекла на него гибель.
  
  “И все же, если мои сны предвещают правду, встреться с ужасом мести,
   Пусть и поздно, у моих ног будет щедро оплачено;
   Тонкая паутина устилает их пустую постель,
   И Любовь спит всю ночь напролет, хотя за нее нежно молятся”.
  
  PROPERTIUS.
  
  Если серьезна та жалоба, с которой она обратилась к тебе,
   Возвращайся тем же путем, каким пришел, и поторопись,
   И передай эти слова со многими слезами от меня, —
   Этот гнев омрачил мою любовь, но никогда не причинял вреда —
  
  Это пламя, столь же яростное, как у нее, терзает мою жизнь,
   Но ни одну другую девушку я не соизволил сжечь;
   И если сладостный союз увенчает столь печальную борьбу,
   Взамен ты заработаешь через меня свою свободу.
  
  
  
  
  
  
  
  VII.
  
  О СМЕРТИ ПАЭТА.
  
  Ergo sollicitae tu causa, Pecunia, vitae!
  
  ДЕНЬГИ! — увы! от тебя какие беды исходят!
   Через тебя прежде нашего времени мы ступаем по пути смерти;
   Жестоко потворствуя человеческим порокам,
   Заботливый воспитатель и источник!
  
  Ты потопил Паэта в бушующем приливе,
   Когда он отплыл в порты Фариана;
   Ибо, следуя за тобой, он утонул в юношеской гордыне,
   И теперь он плывет, чтобы вдалеке выловить добычу.
  
  Ни одна мать-земля не смогла бы уплатить священные взносы,
   Или похоронить прахом сородичей остатки тебя:
   Теперь над твоими костями вьются морские птицы, да,
   Для могилы у тебя есть широкое Карпатское море.
  
  Пал Аквило, проклятие прекрасной Орифии,
   Какими великолепными трофеями пополнились твои запасы?
   Нептун, какую радость ты получаешь от кораблекрушения?
   На его судне не было команды из нечестивых людей.
  
  Паэт, зачем считать свои годы? зачем тщетно взывать к
   дорогой маме? По безбожным волнам тебя несет.
   Ибо в ту полуночную бурю все тросы,
   Которые привязывали тебя к скалам, оборвались, натерлись и износились.
  
  Эти берега, где затонул Аргиннус в расцвете сил,
   Свидетельствуют о глубине горя Агамемнона,
   Который из-за своей потери задержал флот, чтобы обречь
   Ифигению на гибель в нижних мирах.
  
  Идите, стройте изогнутые корабли, чтобы переполнить жадную могилу:
   Руками человека нанесен смертельный удар:
   Земля была слишком мала; затем мы добавили волну,
   И раздулись от путей Несчастья искусства.
  
  Может ли якорь удержать того, кого не смог удержать дом?
   Какие заслуги у того, кого может презирать его земля?
   Ветры пожнут все твои приобретения и сокровища:
   Ни один корабль не стареет: здесь находится сама гавань.
  
  Чтобы заманить торговца в ловушку, Природа смягчила главное:
   Тебе повезет, если хоть раз успех сопутствует тебе;
   Кафарей разделил корабли-завоеватели надвое,
   Когда шатающийся разрушил Грецию на бездорожье.
  
  Тогда мудрый Улисс, чье привычное умение
   Противостоять безжалостному океану не помогло,
   Пока поникший товарищ продолжал следовать за товарищем,
   Наконец оплакал потерю всего своего экипажа.
  
  Но если бы, удовлетворившись тем, что перевернул поле своего отца,
   Паэт хорошо взвесил мои слова предупреждения,
   Дерево на крыше, которое теперь было желанным гостем,
   Бедным, но упавшим на землю, не тронутую бурей.
  
  Не было пронзительного урагана, которого он научился бояться,
   Не было синяков от грубых тросов на его нежных руках,
   А лежал на теребинтовой или кедровой кровати,
   На мягкой подушке из разноцветных перьев.
  
  Волна вырвала с корнем его ногти;
   задыхающимся ртом он глотал ненавистный рассол;
   На одной маленькой доске мрачная ночь увидела, как его понесло:
   Чтобы раздавить его, объединилось так много бед.
  
  Со слезами он излил эту жалобу — свою последнюю молитву —
   , Прежде чем темная волна заглушила его последний вздох:
   “Вы страшитесь эгейских богов! вы, воздушные ветры!
   И волны, которые падают, уносят мою голову к смерти!
  
  “О, куда ты торопишься, столь юный?
   Нечестивыми руками я приблизил твои воды:
   На зазубренные безмятежные скалы я буду сброшен,
   Пронзенный, горе мне! клянусь трезубцем-копьем Нептуна.
  
  “Эй, приливы и отливы! О, перенеси меня на берег Италии;
   Достаточно, если только моя мать найдет мою глину”.
   Унесенный вихревыми волнами, он больше ничего не сказал —
   Это его последние слова и это его последний день.
  
  Вы, сотня нимф-нереид, рыщущих по майну,
   И, Фетида, ты, испытавшая материнское горе!
   (Тебе следовало снова поднять его поникший подбородок,
   Такой легкой ноши не знали твои руки,)
  
  Верни его тело: его жизнь в волне:
   Бедный песок, непрошенный, покров моего Паэта!
   И пусть моряк, скользящий над своей могилой,
   Заявит: “Твоя судьба может заставить дрогнуть самого смелого”.
  
  Но ты, ужасный Дух Северного Ветра,
   Никогда не увидишь, как мое полотно искушает твой порыв;
   В сладостной безопасности я, наконец, найду,
   У двери Синтии, мирную могилу.
  
  
  
  
  
  
  
  VIII.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Dulcis ad hesternas fuerat mihi rixa lucernas.
  
  СЛАДКОЙ была наша прошлая ночная ссора, Синтия моя,
   И насмешки, которые срывались с твоего неистового языка
   Зачем, любимая, опрокидываешь доску, когда одурела от вина,
   И в бешенстве швыряешь в меня наполненную до краев чашу?
  
  Приди, вцепись в мои локоны — будь смелой, тебе нечего бояться —
   И своими прекрасными ногтями разорви мое лицо,
   Угрожай поднятым факелом, чтобы опалить мои глаза,
   Разорви мою одежду и обнажи мою грудь.
  
  Так докажи, что твоя любовь искренна и сильна:
   Только в искренней любви так волнуются красавицы.
   Если женщина рассыплет яростные насмешки,
   И припадет к стопам ужасной Венеры в молитве —
  
  Или гулять с толпой настороженных надзирателей рядом,
   Или по улицам летать, как обезумевшая менада,
   Или вздрагивать во сне от частого страха,
   Или у портрета девушки всхлипывать и вздыхать, —
  
  По подобным мукам я могу судить о ее чувствах;
   Я знаю, что это верные признаки искренней любви.
   Девушку, которой ты не доверяешь, не трогает никакое оскорбление;
   Небеса послали моему врагу легкую любовницу!
  
  Друзья с незакушенной шеей могут видеть мои раны;
   Эти багровые отметины свидетельствуют о привязанности моей любви:
   В любви я бы горевал, иначе горе будет свидетелем;
   Пусть текут мои слезы или твои, милая,
  
  Когда ты безмолвно говоришь, нахмурив брови;
   Или пишешь пальцем то, чего не смеешь сказать;
   Я ненавижу сон, который не тревожит ни один вздох, я тоскую —
   Будь моей в любви разгневанной девушкой, да.
  
  Слаще было пламя Париса, когда среди отрядов
   воинственной Греции он мог услаждать свою любовь;
   Пока Аргос побеждает, пока мощь Гектора противостоит,
   В объятиях Елены он ведет славную битву.
  
  С тобой или с моими соперниками я буду вести непрерывную войну
   : нет мне покоя, пока ты рядом!
   Радуйся, что более прекрасная девушка не затмевает твою звезду:
   Иначе ты бы горевала: ты здесь Королева Красоты.
  
  А что касается тебя, желающего заманить мою девочку в ловушку, То
   Пусть свекровь и теща поплатятся за это:
   Если на твою долю выпало украденное блаженство одной ночи, то
   .
  
  
  
  
  
  
  
  IX.
  
  К МЕЦЕНАТУ.
  
  Maecenas, eques Etrusco de sanguine regum.
  
  МЕЦЕНАТ, рыцарь королевской тосканской крови,
   Довольный пределом своего состояния,
   Зачем заставляешь меня рисковать таким огромным потопом?
   Большие паруса не приспособлены для лая, как мои.
  
  Подло брать на себя непосильный груз,
   И, падая под ним в обморок, преклонять колена и уступать
   Не всем уготованы равные судьбы:
   В одиночку мы завоевываем пальму первенства на поле славы.
  
  Среди статуй, похожих на живые, возвышалось имя Лисиппа;
   И Каламида в группах блистали всадники;
   Его Венера принесла Апеллесу бессмертную славу;
   В меньших формах Паррасий стоит особняком;
  
  В красоте прекрасной сияют группы Наставников;
   Мис с легкостью изгибает крошечную тропинку Аканта;
   Юпитер Фидия из слоновой кости божественен;
   Паросский мрамор претендует на Праксителя;
  
  Некоторые вырывают пальмовый венок из элеанской колесницы;
   Другие быстрым шагом достигают славы;
   Этот человек за мир - рожденный для лагерей и войны
   Каждый по—прежнему следует посеянным Природой семенам.
  
  Ко всем правилам жизни, установленным тобою,
   Мое сердце, Меценат, я правильно сделал.
   Верного ученика ты найдешь во мне,
   Которого теперь должен затмить твой пример.
  
  Хотя, почитаемый, ты можешь владеть великим топором;
   Установи закон в стенах форума;
   Маршируй под остриями меданских копий по красному полю войны;
   И выставляй доспехи в своих залах;
  
  Хотя Цезарь всегда готов оказать помощь,
   И щедро предлагаемое богатство никогда не подводит, —
   Ты сжимаешься и смиренно ищешь нежной тени,
   И собственноручно укрепляешь свои пузатые паруса.
  
  В этом ты будешь соперничать с великим Камиллом;
   Да, каждый язык будет восхвалять тебя;
   Во славу Цезаря все еще будет лежать твой путь,
   И верность, истинный трофей, увенчает твою славу.
  
  С парусами я не рассеку вздувшуюся пучину:
   В безопасности, стоя на якоре у крошечного ручья, я поплыву;
   И не плачут тлеющие стены Кадмуса,
   Или поля с запекшейся кровью по обе стороны;
  
  И не воспевайте Скейские врата, башню Аполлона,
   И возвращение флота Греции спустя десять зим,
   Когда деревянный конь, приданое Минервы,
   Греческим лемехом разорвал бастионы Нептуна.
  
  Хватит ублажать милого Каллимаха,
   И ложится, как твой, О коанский поэт! ткать;
   Чтобы взволновать молодежь и зажечь ярмарку этим,
   Быть провозглашенным божественным и встречать почести.
  
  Но веди меня дальше; и тогда я наберусь смелости
   Воспеть, как в начале войны Всемогущий Юпитер
   С Коем и Оромедоном древности
   На горах Флегры боролся за небесную империю —
  
  Пой возвышенный Палатин, где пасся бычок —
   Зубчатые стены Рима укрепились благодаря убитому Рему —
   Королевские близнецы, которых вырастила волчица -
   И темы более возвышенные, чем эти, должен ли ты предопределять:
  
  Я воспою наши триумфы, одержанные на Востоке и Западе,
   парфянские валы, отброшенные назад при грязном отступлении,
   Форты Пелузия под натиском римской стали,
   И самоубийство Антония в результате поражения.
  
  Добрый покровитель моей юности, возьми поводья и уходи,
   И, уносясь прочь, ободряюще улыбнись мне.
   Ты воздаешь мне эту хвалу, и тебе я обязан
   Славой, которую пожну, подражая тебе.
  
  
  
  
  
  
  
  X.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  В ЕЕ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ.
  
  Mirabar, quidnam misissent mane Camenae.
  
  ЭТОЙ мамой я удивлялся, почему мелодичная Девятка
   встала перед моим диваном в "румянце восхода солнца";
   В день рождения Синтии они подали знак,
   И трижды громко хлопнули в ладоши, предвещая добро.
  
  Вы, ветры, успокойтесь; ни одно облачко не заслонит небо;
   Штиль на берегу, пусть спят грубые волны;
   Пусть печаль перестанет затуманивать взор скорбящего,
   И мраморная Ниоба забудет плакать.
  
  Пусть покинутые халкионы утихомирят свои скорбные крики,
   И не будут оплакивать потерянных Ити; и ты,
   Дорогой, с рождением счастливого предзнаменования, восстань,
   Поклоняйся богам, которые требуют твоего почитания сейчас.
  
  И сначала чистой водой смойте тусклый сон,
   Умелыми пальцами наведите блеск на твои блестящие волосы;
   Затем наденьте платье, впервые привлекшее мой взор любовью,
   И вокруг твоего чела наденьте цветочный венок.
  
  И молись, чтобы твои могущественные чары цвели вечно,
   И над моей головой твое правление оставалось верховным;
   На увенчанном короной алтаре пусть горят сладкие благовония,
   И веселое пламя озаряет все твое жилище.
  
  Затем разостлай стол; всю ночь осушай кубки;
   Из шкатулки муррина льется шафрановая эссенция;
   Танцуй, пока флейта не затаит дыхание, и не сдерживай
   Свой бессмысленный лепет, пока мы топчемся по полу.
  
  Пусть веселый пир напугает непрошеным сном,
   И вся соседняя улица зазвенит эхом,
   Тогда пусть кости тебе и мне укажут,
   Кого бог-мальчик поразит тяжелым крылом.
  
  Когда многие часы будут выпиты за чашей,
   И прекрасная королева любви протрубит приветственный клич,
   Давайте совершим ежегодные торжественные обряды любви,
   И так завершим праздник твоего дня рождения.
  
  
  
  
  
  
  
  XI.
  
  ОКОВЫ ЛЮБВИ.
  
  Quid mirare meam si versat femina vitam?
  
  ЧЕМУ удивляться, что женщина влияет на мою жизнь
   И делает меня банкротом, как предписывает ее воля?
   Зачем клеймить меня трусом, когда я избегаю борьбы,
   Неспособный сбросить свое ярмо и разорвать свои цепи?,,
  
  Моряк лучше разбирается в сгущающемся мраке,
   А раны научили солдата, чего бояться;
   Так и я в расцвете юности хвастался:
   Научись на своем опыте бояться близкой опасности.
  
  Под ярмом непреклонной Медеи остановились
   огнедышащие быки и засеяли войной весь мир,
   Сомкнули пасть зловещей змеи-стража,
   Чтобы дом Эсона мог заполучить золотое руно.
  
  Верхом на коне Пентесилея смело осмелилась
   Впервые пустить стрелу против греческого флота;
   Сняв свою золотую каску и обнажив лоб,
   Ее красота повергла победителя к ее ногам.
  
  И Омфала редко достигала такой красоты —
   Лидийская дева, купавшаяся в озере Гигес, —
   Что он, чьи столпы возвещали о восстановлении мира на земле,
   Трудился твердой рукой ради ее милости.
  
  Семирамида построила Вавилон, гордость Персии,
   И построила крепкие стены из кирпича,
   На которых могли встретиться и проехать две машины - ни одна сторона
   не задевала ось, когда они проезжали.
  
  Она повелела Евфрату расчленить каменистую равнину,
   Повелела Бактре стать теперь резиденцией империи —
   Но зачем обвинять героев, зачем богов?
   Юпитер позорит себя и всю свою семью.
  
  Почему я должен говорить о той, кто запятнала наш щит,
   чьими изнеженными рабами были ее избитые любовники;
   Которая просила найма проституток, чтобы Рим уступил ей
   Свои стены и свободу сената -
  
  Пала Александрия! логово коварства? и ты,
   Мемфис, для нас слишком часто бывает кровавой землей!
   Чей песок почерпнули три триумфа великого Помпея:
   Ни дня от тебя, о Рим! я сотру это клеймо.
  
  Лучше бы ты умер на Флегрейской равнине,
   Или преклонил шею под победоносным мечом Цезаря.
   Ты, мерзкая королева-блудница Канопуса, — единственное пятно,
   Оставленное нами после оплакиваемого нами рода старого Филиппа —
  
  Посмел натравить пса Анубиса на нашего Юпитера,
   И заставить гордые угрозы нашего Тибра - Нила снести,
   Военный козырь Рима для твоих звенящих жезлов убрать,
   Жалкими плотами напугать триремы Либурнии,
  
  Натяни свою вонючую марлю на чело тарпейца,
   Царствуют короли из мрамора и трофеи Мария:
   Что теперь с разбитым скипетром Тарквиния,
   Прозванного “Гордым”, если мы должны нести твою цепь?
  
  Торжествуй, о Рим! теперь спасенный, молись, чтобы Небеса сохранили
   жизнь Августа на многие последующие дни!
   И все же назад, к робкой волне Нила, далеко блуждающей по волнам
   Ты сбежала: О королева! твои руки были скованы Римом.
  
  Я видел, как священный аспид укусил твои руки,
   И над твоими конечностями бесшумно ворует сон смерти.
   Ты воскликнул: “Моя собственная хватка и объятия влюбленного, пропитанные вином,
   Как слабы, о Рим! пока Цезарь наблюдал за твоим благополучием”.
  
  Город на семи холмах, императрица мира,
  напуганная Войной, испугавшаяся угроз женщины! иди, мете
   Избалованный Ганнибал, гордый Сифакс сломя голову повержен,
   И слава Пирра трепещет у ее ног.
  
  Зияющая пропасть снискала Курцию славу;
   Храбрый Деций пришпорил своего коня, чтобы сокрушить врага;
   Вон та тропа свидетельствует о срубленном мосте Горация;
   Один римлянин взял свою фамилию от ворона.
  
  Эти воздвигнутые Небом стены - вечная забота Небес;
   Едва ли Юпитер, пока Цезарь в безопасности, может привести Рим в смятение.
   Где флот Сципиона? Штандарты Камилла где?
   А ты, о Босфор! добыча покойного Помпея?
  
  Левкадийский Феб зафиксирует разгром,
   Который запретил военно-морскому флоту страны больше не участвовать в походах.
   Но, моряк, направляясь к суше или отплывая,
   Вдохни имя Цезаря над широким Ионическим простором.
  
  
  
  
  
  
  
  XII.
  
  ПОСТУМУ.
  
  Postume, plorantem potuisti linquere Gallam.
  
  О, НЕУЖЕЛИ ты мог оставить свою Галлу рыдать здесь,
   Сражаясь с воинством Цезаря-победителя?
   Неужели парфянская добыча была тогда столь великолепна, что
   Перевесила непрестанную молитву твоей жены?
  
  Die, misers, die! и все, кто таким образом пренебрегает
   Верным партнером по кровавой битве;
   Уходи, безумец! закутайся в боевой плащ и осуши,
   Потрепанный Дорогой, волну своего шлема Аракса.
  
  Она будет тосковать, обезумев от праздного вздоха слухов,
   Чтобы эта твоя доблесть не принесла тебе горькой участи,
   Трепещущей парфянской славы в твоей смерти,
   Или облаченного в кольчугу воина на твоем позолоченном коне,
  
  И все, что она получает от тебя, - это полное доказательство;
   Ибо так возвращаются храбрецы, погибшие там:
   Трижды, четырежды благословленный безупречной любовью Галлы,
   Ты, Постум, заслуживаешь более холодной ярмарки.
  
  Что она будет делать, когда страхи больше не будут сдерживать,
   И соблазнительные ловушки Рима будут расставлены вокруг нее?
   Но уходи с миром: никаких подарков ее сердце не получит —
   Саму твою жестокость она забудет.
  
  Если судьба благополучно приведет тебя домой, я надеюсь, что
   Целомудренная Галла нежно обвится вокруг твоей шеи;
   Ты соединишь Улисса с его несравненной королевой,
   После стольких лет странствий, —
  
  Десятилетняя осада, вооруженные отряды киконийцев,
   Та'эн Исмар, выжженный взгляд Циклопа,
   Хитрости Цирцеи и земли лотосов,
   И травы, которые долго удерживали его благодаря магической мощи;
  
  Ужас в груди хриплой Сциллы и Харибды,
   Где попеременно раскалываются набегающие волны;
   Бычки Пламенеют для кормления Феба,
   Которые подгорают, когда их поджаривают на вертеле грабителя;
  
  Любящая ээйская дева ушла рыдать,
   Штормовые ночи и дни, когда он плыл по синеве,
   Путешествие к мрачной крепости тихих теней,
   К озеру Сирен приближалась оглушенная команда,
  
  И он снова натянул старый лук, чтобы убить
   банду поклонников и прекратить свои скитания.
   Это было хорошо; его жена дома по-прежнему оставалась непорочной:
   Вера твоей Галлы превосходит веру Пенелопы.
  
  
  
  
  
  
  
  XIII.
  
  О ЖЕНСКОЙ АЛЧНОСТИ.
  
  Quaeritis, uncle avidis nox sit pretiosa puellis.
  
  Ты спрашиваешь, почему порок стал таким дорогим,
   А казна, опустошенная похотью, оплакивает свои потери?
   Причина ясна и несомненна, насколько это возможно —
   Путь к роскоши слишком свободен.
   Индийский муравей посылает золото из пустотелого рудника,
   Жемчуг редчайшего блеска из Восточного океана;
   Кадмеан Тир красит свой пурпур; сын
   Of Araby sweet-scented cinnamon;
  Такие руки штурмом берут всех безупречных невест
  И жен, Пенелопа, со всей твоей гордостью..
   Облаченная в состояние расточительницы, гордо шествует дама,
   И перед нашими глазами выставляет напоказ позорную добычу.
   Проси все — отдай все — ибо стеснения теперь нет;
   Она застенчива — сделай ставку выше, и девушка выиграла.
  
  Благословен ваш погребальный обряд, вы, восточные рыцари!
   Которую вместе с ее конями озаряет румяное Утро;
   Ибо, когда над твоими гробницами засияют костры смерти,
   Окружите толпой своих любящих жен с распущенными локонами,
   Стремитесь к тому, кто первым ступит по стопам их мужей,
   И сочтете отказ самым горьким позором.
   Избранные ищут огня бесстрашной грудью,
   И умирают, припав опаленными губами к достоянию своих мужей.
   Здесь жены неверны; здесь мы никогда не докажем правоту
   Эвадны, любовь Пенелопеи.
  
  О счастливы были мирные юноши былых времен,
   Чьим единственным богатством были поля и сады;
   Их дарами были айва, сорванная с деревьев,
   И корзины, наполненные сочной ежевикой;
   Букеты фиалок с белыми лилиями,
   In wicker-baskets to their girls they sent;
   Grape-clusters wrapt in leaves ‘mong which they grew,
   Or speckled bird with plumes of changing hue;
   За что лесной поклонник беспрепятственно получал
   поцелуи красавицы в каком-нибудь потайном гроте.
   Затем влюбленные облачились в оленьи шкуры,
   И спали на ложе Природы — травянистой лужайке;
   Под раскачивающимися соснами было достаточно тени,
   И обнаженная нимфа, невредимая, наблюдала за происходящим.
   Обратно в пустой сарай идейского пастуха
   Стадо, которое самопроизвольно пасся, вел баран,
   И все сельские боги и богини
   Приветствовали улыбающиеся очаги радостными словами, подобными этим:
   “Кто ты такой, иди, поохотись на зайца, о парень!
   И если ты будешь искать птицу в моих владениях,
   Позови Пана присоединиться к тебе с окрестных скал,
   Будь то охота с удочкой или с собакой.
   Теперь рощи и святилища никто не посещает,
   Все поклоняются золоту с тех пор, как исчезло благочестие:
   Честь, право, закон теперь обмениваются на золото,
   И скоро сама порядочность будет продана.
  
  Посмотрите на молнию на пороге пифийского Феба, бьющую
   , Когда Бренн искал свое святилище, наклонившись к грабежу!
   Потрясла гору Парнас с ее лавровым венцом,
   И на галлов посыпались страшные градины.
   Виновный фракийский Полимнестор вскормил
   И убил юного Полидора из-за проклятого золота;
   Твои золотые браслеты, Эрифила, тоже,
   Амфиарай с его лошадьми убит.
  
  Я буду пророчествовать: О, будь моим тщетным предзнаменованием!
   Гордостью и богатством повержена моя страна — Рим.
   Я говорю правду: никто не обратил внимания — так было в старину
   С той, кто слишком хорошо предсказала беды Илиона;
   Одна она сказала, что Парис уничтожит
   Фригийское царство и твердыню - Трою.
   Ее безумие могло бы спасти ее дом и отца;
   Напрасно вдохновляли Небеса ее провидческие речи.
  
  
  
  
  
  
  
  XIV.
  
  ЖЕНСКИЙ СПОРТ В СПАРТЕ.
  
  Multa tuae, Sparte, miramur jura palaestrae.
  
  СПАРТА, мы восхищаемся законами твоей Палестры,
   Но больше мы ценим твои женские учебные заведения,
   Где тонко одетые девушки в играх стремятся
   Справиться с юношами в безупречных упражнениях.
  
  Там быстрый мяч ускользает от самых ловких рук;
   Кольцо на проволоке быстро вращается;
   У дальних ворот стоит запыленная девушка,
   И принимает сильные удары на поле для бокса.
  
  Она пристегивает цестус к своим нетерпеливым рукам,
   То крутит куоит, то шагает по владениям наездницы,
   Пристегивает к белоснежному боку свой меч и венчает
   Свою девственную голову полым медным шлемом.
  
  Купается, как амазонки с обнаженной грудью —
   отряд воинов — купаются в потопе Термодонта;
   Теперь взбирается на Тайгет с волосами, покрытыми инеем,
   Прочесывая холмы гончими местной крови.
  
  Медведи, как в былые времена на песках прекрасного Евротаса
   С юным боксером-близнецом и рыцарем-близнецорожденной
   Helen with naked breast the combat bore,
   .
  
  Следовательно, спартанский закон запрещает тайную любовь;
   Каждый на улице может искать поддержки у своей любимой.
   Никаких страхов — ни у кого нет повода для неодобрения надзирателя,
   Нет страшного гнева грубого мужа, которого можно было бы выждать.
  
  В помощи не нуждаюсь: твой костюм сшит лично;
   Никакое презрение не искупит твоего утомительного ожидания там;
   Никакие тирские облачения не обманут блуждающий взгляд;
   Никакие надушенные локоны, подстриженные с особой тщательностью.
  
  Пока здесь гуляют наши девушки в такой огромной толпе,
   Никто и пальцем не может пошевелить, чтобы привлечь внимание толпы;
   Он не знает, как смотреть или как говорить:
   По темному пути идет влюбленный.
  
  Но если, о Рим! тебе тоже следовало бы подражать
   спартанским состязаниям и спартанским законам,
   Как бы я благословлял тебя и с ликованием сердца
   Почитал бы тебя еще дороже именно за это!
  
  
  
  
  
  
  
  XV.
  
  СИНТИИ, ПО ПОВОДУ ЛИКИННЫ.
  
  Sic ego non ullos jam norim in amore tumultus.
  
  Итак, от страданий любви позволь мне теперь освободиться,
   Не проводить бессонную ночь вдали от тебя:
   Когда с моим мальчишеским платьем исчез мальчишеский стыд,
   И пришла свобода идти тропой любви,
   Ликинна, истинная, сведущая в искусстве нежности,
   Неподкупная, первой обучила мое совершенно неискушенное сердце.
   Но теперь, по прошествии почти трех лет, моя очаровательная Венера,
   я не помню и десяти слов между нами —
   Твоя любовь похоронила все; и в твое правление
   мое сердце не ощущало шелковой цепи чаровницы.
   Подумайте также о горькой ревности Дирции
   К бывшей любви Ликуса Антиопе —
   Как часто царица рвала ее прекрасные локоны,
   И покрывала царапинами ее нежные щеки, чтобы
   Обременять девушку тяжкими обязанностями, ах я!
   И велел каменистой земле быть ее подушкой;
   Оставил ее томиться в отвратительном мраке и не дал
   чаши воды ее изголодавшейся рабыне!
  
  “Юпитер, неужели ты никогда не облегчишь моих горестей? она плакала
   “Мои руки связаны раздражающими кандалами;
   Если ты бог, то подло оставлять свою любовь
   рабыней! К кому может обратиться раб, кроме Юпитера?”
   В одиночестве, собрав все свои силы, что еще остались,
   With both her hands she snaps the regal chains,
   Then scours with timid foot Cyllene’s height,
   Her wretched bed the frozen sward by night.
  В Часто пугаясь блуждающих звуков Асопуса,
   Ей кажется, что шаги ее хозяйки стучат по земле.
  
  Грубый Зетус и Амфион с нежной душой,
   Которых находит их мать, изгнаны из их паствы;
   И как, когда волны оставляют свою ярость позади,
   И Эврус больше не воюет со взрывом Нотуса,
   На безмолвном берегу слабее волнуются пески,
   Так девушка теряет сознание и страдает от путешествия.
   Хоть и поздно, приходит привязанность; их ошибка известна,
   Старик, ты достоин того, чтобы охранять самого Юпитера,
   Ты для его сыновей восстанавливаешь их дорогую мать;
   Они к плечу разъяренного быка
   Привязали кинжал жестоким ремнем,
   Несчастную жертву, которую нужно тащить за собой.
   Антиопа, признай Юпитера и смотри, как
   Гордый Дирс умрет за тебя тысячью смертей.
   Зетус, мед твой запятнан; Амфион, ты
   Льешь Свою хвалу с чела Арацинта.
  
  Тогда, Синтия, пощади свою невинную служанку;
   Ярость твоей страсти невозможно остановить;
   Пусть никогда рассказ обо мне не причинит боли твоим ушам:
   Сожжен на костре, могу ли я обожать только тебя!
  
  
  
  
  
  
  
  XVI.
  
  ПИСЬМО СИНТИИ.
  
  Nox media, et dominae mihi venit epistula nostrae.
  
  В полночь пришло письмо от моей любви,
   В котором меня просили поскорее отправиться в Тибур,
   Где возвышаются башни-близнецы с сияющими вершинами,
   И Анио прыгает в широкую лагуну.
  
  Что мне делать? Довериться ночному мраку,
   И в зубы вооруженным головорезам пойти?
   Но, если из-за страха я пренебрегу приказом моей любви,
   Ее гнев окажется страшнее, чем полуночный враг.
  
  Однажды я согрешил и был изгнан на год,
   На меня не легла нежная рука моей любви:
   Но тогда влюбленный очарован, ему нечего бояться,
   Хотя он прошел путь Скирона.
  
  Бродит он по пустыням Скифии, диким и широким,
   Ни один грубиян не причинит ему горя ради сладкой любви;
   Луна по-прежнему является его заботливым проводником,
   Звезды показывают ему суровый путь.
  
  Беспечный Купидон потрясает перед собой пылающим факелом;
   Разъяренный пес, разинувший пасть, чтобы укусить,
   Съеживается, когда влюбленный приближается к двери любимого;
   он в безопасности днем — в безопасности ночью.
  
  Какой негодяй стал бы пачкать свои руки такой чистой кровью?
   Lo! Венера составляет своему повелителю приятную компанию;
   Что, если мой путь к верному разрушению соблазнителен?
   Трижды желанной смертью для той, кого я люблю, будет смерть!
  
  Она принесет благовония, мою могилу с венками,
   И будет сидеть и смотреть рядом с моим глиняно-холодным ложем;
   Дай Бог, чтобы меня положили не рядом с оживленным путем,
   Где вечно ступают ноги, спешащие вперед!
  
  Отсюда бесчестие могилы возлюбленного:
   Позволь мне лежать одинокой под зеленым деревом,
   Или холмиком песка в одиноком мраке:
   Но не воздвигай мне придорожного памятника.
  
  
  
  
  
  
  
  XVII.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ БАХУСУ.
  
  Nunc, o Bacche, tuis humiles advolvimur aris.
  
  СМИРЕННО к твоим алтарям спешу я сейчас,
   Наполни мои паруса и унеси меня над морской водой:
   Бахус, ты можешь наказать надменную Венеру,
   И рассеять заботы любви вином!
  
  Твоей силой соединяются и расстаются влюбленные;
   Успокой мою встревоженную душу, ибо ты, как я —
   Свидетель Ариадны, — должно быть, страдала,
   Прежде чем твои рыси унесли ее в небо.
  
  В моих костях вечно горит старое пламя,
   Смерть или вино обречены исчезнуть;
   Трезвые ночи заставляют одиноких влюбленных ворочаться
   На своем ложе, обезумев от надежды и страха.
  
  Но если ты эту свирепую лихорадку развеешь,
   Усыпив мою усталую душу,
   Я посажу твои виноградные лозы, вырасту с аккуратными решетками,
   И буду беречь от рыскающих диких зверей.
  
  Наполняю чаны пурпурным суслом, и нежный
   Виноград никогда не испачкается моими ступающими ногами!
   И тебе, о рогатый бог! Я буду отдавать
   все свои оставшиеся дни.,,,,,,,,,,,,
  
  Я, названный твоим поэтом, воспою твою доблесть, —
   Воспою твое рождение, когда летели стрелы этнеан;
   Расскажу, как вооруженные отряды индейцев в бледности
   Бежали от твоей ужасной команды нисейцев;
  
  Пой ярость Ликурга, тщетную,
   При посадке твоего дерева радости;
   Пой о нечестивом Пенфее — тема, которая никогда не перестает радовать тебя, — убитого тремя менадами;
  ..................................;.
  
  Тирренские пираты, превратившиеся в дельфинов, прыгают
   С корабля, где выросла виноградная лоза;
   И твое сладкое дыхание струится по Наксосу,
   Откуда жители Наксоса пьют твое вино;
  
  Шея со светящимися гроздьями ягод плюща -
   Струящиеся локоны, тирский тюрбан обвивает
   плечи цвета слоновой кости, по которым струятся сладкие мази —
   Покрывало вокруг твоих белоснежных ног;
  
  Здесь, Dircaean нимфы мягкая tabours лихой,
   рога-копыта д Фавны с зияющими камыша в руке —
   нет, хриплым тарелки большие Cybebe лихой,
   башни короной, в середине Иды бродячие группы;
  
  Золотая чаша для совершения ответного подношения —
   Служащий священник перед твоим святилищем,
   Завершающий все обряды должным возлиянием,
   Из чаши, до краев наполненной пурпурным вином:
  
  Без всякого смирения я прогремлю этими темами,
   Как раскат из груди глубокомысленного Пиндара -
   Только разорви эти жестокие узы,
   Усыпи, О, усыпи мою ноющую голову!
  
  
  
  
  
  
  
  XVIII.
  
  СМЕРТЬ МАРЦЕЛЛА.
  
  Clausus ab umbroso qua ludit pontus Averno.
  
  ГДЕ отгороженный от тьмы Аверн резвится на волнах,
   И дымящиеся воды Байи согревают почву —
   Где лежит Мизен в своей песчаной могиле,
   И слышен звук дороги, вымощенной Геркулесовым трудом;
  
  Здесь — когда города земли почувствовали его сильную десницу,
   Громко ударили кимвалы в честь фиванского бога —
   Пали Байи, ныне чреватые тяжким злом!
   Какая зловещая сила ступила в твои воды?
  
  Здесь утонул в стигийских потоках цветок людей,
   И в твоем озере теперь бродит дух.
   Скажите, что же тогда дало ему звание или добродетель,
   Материнская забота и дом Цезаря из домов?
  
  Что — переполненные театры с гейскими навесами?
   Его работа, которую его мать выполнила с должным трудом?
   Он умер, не прожив и двадцати лет;
   В нем было так много добродетелей! его лет так мало!
  
  Иди, радуйся и мечтай о славных триумфах;
   Прислушайся к аплодисментам переполненных театров;
   Затмевай гордого Аттала; пусть драгоценности сверкают
   В великолепных играх — огонь заберет их всех.
  
  Здесь все — или богатые, или бедные — должны жить одинаково;
   Этот путь, хотя и ненавистный, все должны пройти вовремя,
   Трехглавый пес умоляет в молитве,
   И темный плот мрачного лодочника Ада поднимается.
  
  Хотя медь и сталь окутывают осторожного человека,
   Смерть вытаскивает его голову из-под кольчужной маски;
   Не помогают ни лицо прекрасного Нирея, ни мощь Ахиллеса,
   Или золото Креза, вылитое Пактолом.
  
  Такое горе охватило бессознательных греков прошлого,
   Когда вторая любовь дорого стоила великим Атридам;
   Но, о, пусть тот, кто до рокового берега
   Несет благословенные тени через мрачную равнину,
  
  Несите к своей цели безжизненную глину Марцелла,
   Тем же курсом, которым пошел владыка Сицилии,
   Храбрый Клавдий, и Цезарь уплыл
   С человеческих путей, чтобы украсить звездное небо!
  
  
  
  
  
  
  
  XIX.
  
  О ЖЕНСКОМ НЕДЕРЖАНИИ МОЧИ.
  
  Obicitur totiens a te mihi nostra libido.
  
  Ты часто дразнишь меня моим горячим желанием;
   Поверь мне, тебя сжигает более яростный огонь.
   Когда однажды ты рванул поводья и отказался от контроля,
   Ты не знаешь, как обуздать свою пораженную душу:
   Скорее погаснет огонь в горящем зерне,
   И реки снова возьмут свои истоки,
   Сирт станет спокойным портом, а дикие Малеи уступят
   спокойный берег, а бедный моряк защитит тебя,
   Чем смерть остановит твою безумную карьеру,
   И обуздает ярость твоей порочной груди.
   Ло! родившая критского быка брезгуют
   ставить ложные ели коровы-рога, ее цели;
   Salmonis горения для Энипей руки,
   дал речной бог ее девичьи прелести;
   правила экстракты мирры оставил ее престарелый отец кровать
   для экрана под новорожденного оставляет ее эдакой голове:
   почему имя Медеи любовь, которая превратилась в ненависть,
   ее и убил младенца глаголет матери ИРЛ, чтобы насытить?
   Или Клитемнестра, чье нечестивое пламя
   Сделало царский дом Пелопса позором Микен?
   Сцилла, вся в огне красоты Миноса,
   Берегла яркий локон, потеря которого дискредитировала ее родителя.
   О роковое приданое для любящей девушки,
   Любовная измена открыла твои врата, о несчастный король!
   Будьте счастливее, ваши факелы, будущие невесты!
   Привязанная к критскому кораблю, девушка плывет верхом.
   И все же Минос кротко восседает внизу в качестве судьи,
   Справедливо — хотя и победоносно — по отношению к своему поверженному врагу.
  
  
  
  
  
  
  
  ХХа.
  
  ПРИГЛАШЕНИЕ.
  
  Credis eum jam posse tuae meminisse figurae,
  
  Vidisti a lecto quem dare vela tuo?
  
  ДУМАЕШЬ ли ты, что тот, кто недавно покинул твою постель,
   все еще помнит твой несравненный облик?
   О жестокосердный! оставить свою любовь ради золота!
   Стоила ли вся широкая Африка тех слез, которые ты пролил?
  
  И ты уповаешь на вышних богов!
   Это всего лишь пустая мечта, я думаю;
   Бедная простая девушка, вполне вероятно, что сейчас
   Его сердце тоскует по другой любви.
  
  Красота и искусство целомудренной Минервы принадлежат тебе,
   И тебе яркий блеск придают гнедые твоего деда;
   Счастлива твоя судьба, если у тебя есть один настоящий друг:
   Я буду верен — спеши сюда и будь моей.
  
  
  
  
  
  
  
  XXb.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Nox mihi prima venit; primae date tempora noctis.
  
  ПРОДЛЕВАЙ — скоро наступит наша первая счастливая ночь;
   О леди Луна! продли свое долгожданное пребывание;
   И Ты, удлиняющий свой летний луч,
   Феб, сократи часы затянувшегося света
  
  Сначала мы должны создать лигу, изложить наши права,
   И законы, к которым мы сами можем апеллировать.
   Сам Великий Возлюбленный скрепит наш завет;
   Ты наш свидетель, многоцветная корона Ночи!
  
  Сколько часов я должен тянуть этот разговор,
   Прежде чем Венера призовет к восхитительному поединку Любви!
   Тем не менее, когда никакие узы союза прочно не скрепляют,
   Боги не мстят за ночные обиды.
  
  И вскоре каприз разорвет все узы,
   Наложенные в неуправляемый час похоти;
   Пусть наши первые брачные предзнаменования дадут нам силу
   Сохранять нашу любовь по-прежнему живой, наши сердца по-прежнему верными.
  
  Тогда пусть тот, кто пренебрегает святыней, кого
   Призывают утвердить веру, которую он исповедует,
   Или нарушить священные брачные обряды,
   Почувствует все горести несвоевременного рождения союза.
  
  Не забывай о его грехах, будь распущенной и скандальной,
   Не открывай перед ним по ночам свою решетку,
   Или дай ему, хотя бы он плакал, один луч надежды:
   Пусть он все еще любит и никогда не вкусит плодов любви!
  
  
  
  
  
  
  
  XXI.
  
  ПОСВЯЩАЕТСЯ СИНТИИ.
  
  Magnum iter ad doctas proficisci cogor Athenas.
  
  Я должен ехать ДАЛЕКО, чтобы узнать Афины,
   Чтобы сбросить на этом долгом пути свой груз забот,
   Который растет от постоянного присутствия здесь Синтии,
   Где Любовь все еще жиреет на самом обильном угощении.
   Я перепробовала все способы отпугнуть его от себя,
   Но он все равно давит на меня со всех сторон.
   Я звоню — не вижу ее; если я это сделаю, то
   обнаружу, что она холодно отшатывается от меня.
   Осталась одна надежда: любовь под другими небесами
   Будет далека от меня, как Синтия от моих глаз.
  
  Теперь, товарищи, оттолкните наше судно от берега,
   Готовьтесь к своей очереди парами у весел;
   Теперь поднимите на высоту мачты белоснежный брезент,
   И рассекайте волну, пока дует попутный ветер.
   Прощай, башни Рима и друзья, которыми я здесь дорожил!
   А ты будь, кем хочешь, дева, когда-то такая дорогая!
   А пока я оседлаю гостя волн грубой Адрии,
   И подам в суд на богов, которые гремят во время прилива,
   Пока на груди спокойных вод Лехея,
   Ионического креста, не успокоится моя усталая лодка.
   Мои ноги! преодолей все трудности, которые еще остались,
   Там, где Коринфский перешеек разделяет океаны надвое;
   Затем, достигнув берегов Пирейской бухты,
   Я поднимусь по склонам утомительного пути Тесея.
  
  Там платоническими знаниями я очищу свою душу;
   Мудрец Эпикур, в твоих садах прогуляйся;
   Великий Демосфен восхищенно сядет;
   И, умный Менандр, пригуби свое искрометное остроумие:
   Some picture find that may enchant mine eye,
   Or chiselled work in bronze or ivory;
   Or lapse of years, or else the severing brine,
   In some calm nook will heal these wounds of mine...................................................................
   Или я умру, не испытав низменной любви,
   И, дождавшись положенного Природой времени, уйду с честью.
  
  
  
  
  
  
  
  XXII.
  
  К ТУЛЛУ.
  
  Frigida tam multos placuit tibi Cyzicus annos.
  
  Так долго ледяной Кизик, мой Тулл, радовал тебя,
   Где "под узким перешейком вздымаются волны дикой Пропонтиды"!
   Вырезали ли Диндимус и Кибела из священной виноградной лозы,
   Путь, по которому кони Плутона шли с прекрасной Прозерпиной,
   И города Атамантической Эллы, значит, такие прелестные для тебя?
   И, Тулл, неужели ты никогда не испытываешь ко мне ни малейшего нежного сожаления?
  
  Хотя сейчас небо-подшипник "Атлас" были с тобой с удовольствием по этой,
   и все-ужас голова Медузы отрезать от Персей руку,
   и Гериона киосков, и, в пыли, следы Геракла
   с огромными Антей борьба; и весь Гесперид;
   и хоть ты был в Клив Колхидская Фазисе с твоей команды,
   и отслеживать ход этой ярмарки корабль, который когда-то на Пелион выросла,
   Когда тесаные в лодку-как формировать эрст-никогда не посещал сосны,
   водить на Argonautic нырнул, проплыл вверх по скале-заперта рассол;
   хотя ты должен получить Ортиджия парус, и искать Cayster берег,
   а где Найл воды в море в семи обширных каналы льют,
   не все чудеса мира могут спариваться римской земле,
   где природа все ее лакомые прелести и посыпанный щедрая рука.
  
  Земля гораздо более пригодна для военных подвигов, чем склонная к злодеяниям,
   Щеки Славы никогда не покраснеют, о Рим! чтобы рассказать твою историю;
   Мы всегда сильны в милосердии, как храбры в оружии, И мы стоим,
   И в час победы ярость не направляет нашу руку.
  
  Здесь ли Дева Anio потока; здесь сладко Clitumnus река
   из Умбрии холма; здесь Марция’ Рилл — работа будет длиться вечно;
   Албан озера и Nemorensian питаются родственные волны;
   и целебный поток, который пьют с Поллуксом зарядное устройство дал.
   Здесь нет hornéd ползают змеи, под чешуей agleam
   ни с невиданные монстры Италия воды кишат;
   здесь мать не греши лязг цепей, наши Девы боятся,
   ни от Ausonian застолий ли Феб, дрожа всем телом, спрятать голову;
   здесь никогда не роковой пожары полыхали, чтобы убить отсутствующих,
   как когда-то мать, окруженный что уничтожение ее сына;
   Вот дикарь Bacchants никогда не охотиться на Пенфея на дереве,
   Ни оленя для девичьей режут скорость наших флотов над морем;
   здесь Джуно никогда с кривыми рогами имеет засвечен соперника чела,
   или, раздираемый опасаясь ревности превратила ее в корову,
   никаких пыток-деревья Синис здесь, ни Скирон пород уныния,
   ни уступая ветки на землю, наклонился, чтобы работа Бендера дум.
   Здесь, Тулл, твой Родной холм, твоя мимолетная прекрасная обитель;
   Здесь, соответствующий твоему рангу, ты все еще можешь идти дорогой чести;
   Здесь будут очаровывать твои речи, и Рим даст тебе жену,
   И надежду, что ты еще увидишь детей своих детей.
  
  
  
  
  
  
  
  XXIII.
  
  ПОТЕРЯННЫЕ ТАБЛИЧКИ.
  
  Ergo tam doctae nobis periere tabellae.
  
  МОИ маленькие умные таблички исчезли,
   А вместе с ними и все хорошее, что на них было написано;
   Мои руки от постоянного использования так износили их, что
   их репутация была высока, запечатана она или нет.
   Без моего присутствия они могли бы успокоить ярмарку;
   И нашептывать нежные сказки, не будь меня рядом.
   Их спинки не украшали дорогие золотые петли —
   дерево самшита было обычным, а воск - плохим.
   Такими, какими они были, они навсегда остались,
   И да, для меня это стало благоприятным результатом.
   Возможно, они несли такое послание: “Эй, отставший!
   Я зол на тебя за вчерашнюю задержку.
   Очаровала ли тебя еще какая-нибудь красивая девушка?
   Ты был занят распространением лжи обо мне?”
   Или вот это: “Сегодня мы поужинаем вместе,
   Проведем ночь, и Любовь увенчает вино”;
   И веселая девушка может найти любую шутку,
   Если у нее возникнет желание поболтать с кем-нибудь часок.
   Горе мне! наконец-то у них хранятся какие-то скупые счета,
   И, несомненно, лежат под бессердечными гроссбухами;
   Тот, кто вернет их мне, получит мое золото:
   Кто бы за золото сохранил бедные самшитовые бумажки?
   Мальчик, прикрепи на каком—нибудь столбе этот мой счет,
   С адресом: “Проперций, Эсквилин”.
  
  
  
  
  
  
  
  XXIV.
  
  ГОРДОСТЬ СИНТИИ.
  
  Falsa est ista tuae, mulier, fiducia formae.
  
  ДОВЕРЬСЯ своей красоте! женщина, это сон;
   Казалось бы, мои некогда любящие глаза растоптали твою гордыню;
   Ослепленный любовью, я воздал тебе чудесную хвалу -
   Теперь мне стыдно, что я принижал тебя в своих объятиях.
   В тебе я превозносил все разнообразие граций,
   Хотя, Любовь знает, хорошеньким личиком твое никогда не было;
   Сравнивал твой цвет с румяной мамой,
   Пока пигменты украшали твои безжизненные щеки, —
   Соблазненный чарами, которых не могли удержать мои друзья,
   Или фессалийская ведьма, которую смыло океаном.
   Эту историю из меня не вытянули ни огонь, ни пытки;
   Потерпевший крушение в Эгейском море, я признался, что это правда.
   Из горнила падшей Любви тогда я почувствовал боль,
   И мои руки были скованы цепями за спиной;
   Но мой обвитый корабль наконец достиг порта —
   Теперь я очистил Сирты и бросил якорь.
   Устав от бушующего моря, я начинаю приходить в себя,
   И мои старые шрамы снова стали целыми.
   О Разум! если ты - Божественная Сила,
   я посвящаю себя пред твоим святилищем;
   Ибо все молитвы, которые я возносил к Небесам,
   Остались Без Внимания, но были глухи к Юпитеру.
  
  
  
  
  
  
  
  XXV.
  
  ПРОЩАЙ.
  
  Risus eram positis inter convivia mensis.
  
  СИНТИЯ, на банкетах люди смеялись надо мной;
   я был мишенью для всех их насмешек.
   Целых пять лет я был верен тебе:
   Теперь ты будешь грызть ногти и лить горькие слезы.
  
  Отсюда твои слезы! они часто обманывали меня раньше;
   Я предполагаю, что это какое-то бессердечное мошенничество, когда они текут рекой.
   Я буду плакать, прощаясь навсегда,
   Но моя глубокая ошибка остановит поток горя.
  
  Наше иго было легким, но ты не хотел быть верным.
   Прощай, о порог! там, где я привык стоять
   И умолять, пока ты не заплачешь; О дверь! прощай,
   Рядом со мной никогда не дрожала сердитая рука.
  
  Прячь, как хочешь, свои годы, будь твоими темными заботами!
   Глубокие морщины стирают всю твою красоту!
   Тогда пожелай перебирать каждый серебристый локон, пока в
   укоряющее зеркало смотрит на твое нахмуренное лицо!
  
  В свою очередь, изгой, страдающий от гордого презрения,
   И с возрастом оплакивающий ошибки прошлого.
   Я пел эти роковые проклятия в своей манере;
   Ужаснись тогда гибели твоей красоты — наконец-то твоей участи.
  
  
  
  
  
  
  
  КНИГА V.
  
  
  
  
  
  
  
  Я.
  
  РАННИЙ РИМ.
  
  Hoc, quodcumque vides, hospes, qua maxima Roma est.
  
  НЕЗНАКОМЕЦ, это место — то, что ты видишь, — где стоит Императорский Рим,
   Было холмом и травой до того, как Эней покинул свой фригийский дом;
   И где для Феба, бога флотов, возвышается священный Палатин,
   На горных пастбищах лежали изгнанные коровы Эвандера.
  
  Для богов из глины, которых они создавали, быстро росли эти золотые храмы";
   Тогда святилища — творение рук нехитрых — не считались позором.
   С голой скалы обычно срывался тарпейский Юпитер,
   И Тайбер приветствовал на своем пути наших волов в роще.
   Вон там, наверху, на возвышении, где стоит скромный коттедж Ремуса,
   Один очаг был всей империей Близнецов в былые дни.
   Вон в том высоком здании сената, сверкающем сверстниками с пурпурными галунами,
   Когда-то наши деревенские отцы были облачены в косматые шкуры.
   Собрались тогда старые квириты, предупрежденные резким звуком горна нитерда;
   Часто избранная “Сотня” проводила свой совет на болоте.
   Над сводчатым театром не висело утягивающего живот полотна:
   Не было шафрановых духов, их приятный аромат распространялся по сцене.
   Никто не заботился о том, чтобы искать чужих богов, когда, с намерением души,
   Люди в страхе и трепете склонялись перед своими родными обрядами;
   Но ежегодно они с зажженным сеном оказывали должную честь,
   Так же, как с лошадиной кровью мы теперь возобновляем ее очистительные обряды.
   Бедная Веста тогда радовалась ослам, увенчанным пшеничным хлебом,
   И скудные подношения к ее святилищу вели изголодавшиеся бычки.
   Откормленными свиньями они расчищали маленькие перекрестки, а простые парни
   Предлагали внутренности ягненка под деревенские звуки свирели.
   Одетый в кожу йомен взмахнул своими колючими ремнями, и так начались
   права похотливого Люперка из древнего клана Фабиан.
   Грубый солдат никогда не ходил на войну в сверкающих доспехах:
   Обугленный кол был всем, что у него было, чтобы прикрыть свою обнаженную грудь
   Первый из своих лагерей Ликмо в капюшоне разбил на воле:
   Большая часть правления Татия прошла в загоне.
   Отсюда родились Титии, отважные Рамнеси и Луцересы, сыновья тяжелого труда;
   Отсюда наш основатель торжествующе мчится на своих четырех белых конях по земле.
  
  Бовиллы, ныне пригород, тогда, по-моему, были далеко от Рима,
   И путешествие в Фидены было утомительным;
   Могущественной тогда была Альба, возникшая благодаря предзнаменованию молочно-белой свиньи,
   тогда Габии были могущественным городом, хотя сейчас превратились в руины без крыши.
   Римский отпрыск не оставил ему в наследство ничего, кроме имени,
   И все же ему не стыдно хвастаться волчицей, своей приемной матерью.
   Тем лучше, Троя, что твоих изгнанных богов ты отправила на берег Лация;
   Смотри! с какими предзнаменованиями до сих пор несло корабль Дарданов!
   Даже тогда, предзнаменование было справедливо, что многие коварный враг
   ломился от указанных деревянной лошади может не работать ее горе,
   когда к сыну на шею вцепилась, что мы все дрожали, и пламя
   тех, филиал плечи боялись обгореть, хотя, монтажа круглый, он пришел.
  
  Затем последовал доблестный Деций, последовал стойкий и верный Брут,
   И Венера сама понесла руки Цезаря над синевой океана —
   Руки, которые вскоре с победой должны были обвить возрождающуюся Трою:
   Счастливая земля приняла твоих богов, лулус, любимый мальчик!
   Если дрожь Сивилла треноги на Авернус ничего божественного
   поля должны быть для Remus на очищенную священный Авентин:
   или если Trojan девичья процедить, поздно ратифицирована в правде,
   гремели указанных в возрасте от Приама, диаметр священной печатью истины:
  
  “Повернись, и ты падешь, о Троя! — в Риме, о Троя! ты встанешь на ноги;
   Сколько утомительных страданий на море и суше ждет тебя впереди!
   Поверни коня, о павшая твоя победа! Греки, Илионская земля будет жить;
   Оружие этому рассыпающемуся пеплу еще даст великий Юпитер”.
  
  О волчица, посланная с Марса, лучшая кормилица всех наших судеб, ты,
   Какие огромные стены выросли теперь вокруг нас из твоего молока!
   Эти стены, о которых я мечтаю, в этом моем напеве спели бы словами любви:
   О, горе мне, что мелодия должна быть такой скромной!
   Но тем не менее каждый ручеек песни, льющийся из моей скромной груди,
   Который всегда будет литься, моя любимая земля, моя страна, будет твоей!
  
  Пусть Энний обвьет свои стихи грубо сделанным венком,
   О Вакх! дай мне листья с твоего искомого плюща,
   Чтобы Умбрия прославилась в моих произведениях — гордая Умбрия, дом
   того, кто будет носить имя римского Каллимаха.
  
  Пусть все, кто увидит эти величественные башни, поднимающиеся над долинами,
   Измерят их словами барда и скажут: “Там гений наполнил свою чашу”.
  
  Прислушайся, о Рим! для тебя я пою — для тебя возникают мои мелодии;
   Вы, граждане, подавайте справедливые предзнаменования! Шахтное предприятие "Небесная корона"!
   Я пою о священных обрядах, днях и древних названиях мест;
   К цели, мой доблестный конь, хотя гонка и трудна!
  
  “Опрометчивый, своенравный юноша! ах, куда тебя ведут?
   Твоя прялка никогда не расплетет запутавшуюся нить.
   Твоя песня будет стоить тебе слез: Аполлон раздражается;
   Лютня презирает; ты заслужишь лишь печальные сожаления.
   Верные доказательства я привожу из надежных источников — ни один провидец не
   не умеет перемещать звезды на медной сфере.
   Отцом моего отца был Архит, моим - Гороп,
   меня зовут Хорос; от Конона идет наш род.
   Я никогда не позорил свою родню — боги свидетели! —
   И истина всегда была для меня превыше всего.
   Теперь провидцы обретают Небеса; даже Юпитер продается,
   And all the planets on the sphere, for gold;
   The lucky beams of Jove and greedy Mars;
   And Saturn’s orb, most baleful of the stars;
   The fateful Fishes and the Lion brave;
   And Capricorn, that wades the Western wave.
  , Когда Аррия несколько дней назад вела своих сыновей —
   Вопреки воле Небес она надела на них доспехи —
   Я сказал, что они никогда больше не увидят своего домашнего очага,
   И теперь их могилы подтверждают правду, которую я сказал.
   Луперк, прикрывая разрубленную голову своего скакуна,
   забыл о себе, и скакун упал замертво;
   While, in the camp his standard guarding well,
  Галл, прежде чем упал его окровавленный орел..
   Обреченные юноши! гордая мать отправила тебя в могилу;
   Хотя я читал: "исполни мою волю, твоя неминуемая гибель".
   Когда муки Люцины Чинары тоже затянулись,
   Которая тщетно взывала о помощи,
   я сказал: "Принеси обет, и Юнона успокоится".
   Она родила ребенка, и я перенес пальму первенства.
  
  “Таких истин ты не почерпнешь в песчаном святилище Юпитера,
   И еще не почерпнешь во внутренностях, наполненных божественной судьбой;
   Ты никогда не прочтешь их в "вороновом крыле",
   И не извлекешь из призрака, выжатого из волшебных вод.
   Сначала просканируй Небесный путь и прочери звездное небо,
   Исследуй пять зон — в них лежит истина.
   Печальным доказательством является Калхас, который в былые времена
   Спускал с безопасных скал корабли на берегу Авлиды,
   Погружался в ущелье Атрид девичьей шеи,
   И повелевал своему окровавленному полотну искушать волну.
   Греки не вернулись; разрушенная Троя, утоли
   Свои печали и посмотри на залив Эвбеи:
   С наступлением темноты Науплий взмахивает мстительным пламенем;
   Волны захватывают Грецию со всей ее добычей.
   Гордый "Аякс"! растлевай — люби редкую жрицу,
   Которую Паллада посмела сорвать с тебя ее одеяние.
  
  “Вот и вся история: к твоим звездам я отправлюсь;
   А теперь терпеливо выслушай рассказ о своем горе.
   Тебя родила Старая Умбрия — место известное —
   Скажи, я прав? это твоя родина? —
   Где, влажные от росы, лежат низменные равнины Мевании,
   Где умбрийское озеро покрывается паром от летних дождей,
   Где возвышается стена над крутым холмом Асисиум,
   Стена, которую твой гений сделает еще благороднее?
   Слишком рано ты предал покою кости своего отца,
   Вынужденный жить стесненными средствами, угнетенный;
   Ибо все твои поля, по которым когда-то ступало много бычков,
   Были сметены безжалостной мерной палкой.
   Золотая игрушка, которую ты носил с рождения, покорилась тебе,
   Ты облачился в тогу у материнского очага;
   Тогда Феб очаровал твою поэтическую душу вдали От
   яростных раскатов грома шумного бара.
   Будь элегией — нелегкая задача — твое поле,
   И всем другим подавай пример.
   С бескровным оружием в войнах Венеры ты пройдешь,
   И к Купидонам окажешься готовым врагом.
   Ибо все плоды всего твоего утомительного труда —
   Thy glory-wreaths a single maid will spoil;
   Though from thy chin the firm-fixed hook thou shake,
   ’Tis vain — the claw a firmer hold will take.
   Твой свет и тьма подчинятся ее зову,
   Ты не прольешь ни слезинки, пока она не прикажет ей упасть.
   Ни охрана, ни запертые двери не удержат ее внутри;
   Достаточно щелочки, если она решила согрешить.
   Хотя твоя кора должна оседлать бушующую волну,
   Хотя вся безоружная ты встретишь удар врага,
   Да, хотя земля содрогнется и в центре ее появятся трещины,
   Ты в безопасности — остерегайся зловещей спины Рака”.
  
  
  
  
  
  
  
  II.
  
  VERTUMNUS.
  
  Quid mirare meas tot in uno corpore formas?
  
  ПОЧЕМУ мои бесчисленные формы вызывают у тебя удивление?
   Перечислите врожденные черты бога Вертумнуса.
   Я тосканец, уроженец Тосканы, но я не жалею, что
   оставил заботы очагов Волсинии посреди войны.
   Мне нравится эта толпа; святилище из слоновой кости не для меня:
   Достаточно, если я увижу Римский форум.
   Здесь когда-то протекал Тибр, и, говорят, на лихих отмелях был слышен плеск
   весел.
   Он изменил свой курс, чтобы доставить удовольствие своим сыновьям:
   Поэтому меня зовут Вертумн, гласит одна история;
   В то время как другие ясно показывают мое имя и титул
   В подношениях фруктов нового года.
   Для меня виноградные гроздья окрашены в фиолетовый цвет,
   И колосья набухают молочными зернами,
   Здесь лежат сладкие вишни и осенние сливы,
   И ягоды покраснели под летним лучом.
   Яблоневыми венками прививщик приносит свои обеты,
   Когда груши приносят плоды на ветвях, которые не желают этого делать.
  
  Рассказывать подобные истории - сущий грех;
   Мое имя имеет совсем другое происхождение.
   Я должен знать о себе, и я
   наверняка смогу лучше всего рассказать свою историю.      
  
  По своей природе я ношу все формы, которые мне подходят;
   Меняй меня сколько хочешь, я все равно буду красивой.
   В мантии Коана ты разглядываешь обаятельную служанку;
   Одетую В тогу, кто скажет, что я не мужчина?
   Дай мне косу и обвяжи мой лоб сеном,
   Ты поклянешься, что я сегодня косил траву.
   Когда-то я носил оружие и приобрел немалую известность,
   Тогда я был жнецом с корзиной на макушке.
   Не склонен к дракам: венком обвей мое чело,
   Ты будешь кричать, что я сейчас опьянен.
   Наденьте на мою голову тюрбан, и я появлюсь в образе Вакха;
   Дайте мне лиру, и у вас будет Феб;
   Сети — я охотник; охотничью удочку, и вот!
   Я иду, как фавн, ловящий пернатую дичь.
   Как возничий я фигурирую на дистанции,
   Или прыгун, быстро перепрыгивающий с лошади на лошадь;
   Ловлю рыбу удочкой; распустив тунику,
   я выставляю вдоль дороги ель-коробейницу;
   Как пастух, опираюсь на посох; или несу
   Roses in baskets through the thoroughfare.
  . Зачем добавлять — можно сказать, мою величайшую славу —
   Великолепные дары сада, которые я создаю своими руками?
   Бледно-зеленый огурец, круглобрюхая тыква
   И брокколи с хрустящей корочкой обеспечены?
  
  Да, каждый луговой цветок, венчающий мое чело ярким венком,
   Чахнет Здесь, выдыхая свою благоухающую жизнь.
  
  Так я, хоть и один, все еще постоянно меняющийся, стал
   Носить в римской речи свое настоящее имя;
   И, Рим, ты оказываешь честь моим тосканцам, встречай -
   История, подтвержденная “тосканской” улицей.
   Когда Ликомедий пришел с подмогой и разбил
   сабинянские орды, которые привел сюда свирепый Татий,
   я увидел, как их ряды дротиков дрогнули,
   враг повергся в бегство.
   Даруй, Повелитель богов, мирным толпам Рима вечно ходить
   Перед моими ногами взад и вперед!
  
  Осталось шесть строк: если ты спешишь сбежать,
   я тебя не задержу; эта жара завершает мой рассказ:
   Я был кленовым пнем, грубо обтесанным и простым,
   Бог, почитаемый, хотя и бедный, до правления Нумы.
   Здесь, отлитая из бронзы, стоит твоя работа, Мамуриус;
   Пусть Оскан земной осветит твои искусные руки,
   Которые создали одну форму, выражающую так много форм!
   Работа одна, почести за нее бесчисленны.
  
  
  
  
  
  
  
  III.
  
  АРЕТУЗА - ЛИКОТЕ.
  
  Haec Arethusa suo mittit mandata Lycotae.
  
  Моим Ликотам сейчас я посылаю эту строчку,
   Если та, что так часто бывает вдали, все еще может быть моей.
   Если во время чтения появится какое-нибудь пятно,
   Знай, что это вызвано моими слезами;
   Или если после прочтения останутся какие-то кривые буквы,
   Это всего лишь знак моей умирающей руки.
  
  Ты снова ушел — из Бактры, едва освободившись,
   И Невротический враг с его закованным в кольчугу конем,
   И зимние геты, и кельт с раскрашенной колесницей,
   И окутанные сумерками сыны далеких восточных берегов.
   Это ли та свадебная радость, в которой ты клялся мне,
   Когда я впервые подарила тебе это юное горячее сердце?
   Несомненно, мой брачный факел, его зловещий огонь,
   Вспыхнул от углей какого-нибудь тлеющего погребального костра!
   Моя светлая волна была из стигийских просторов,
   Мой венок растрепался, рядом нет бога благословения!
   На все врата боги разбрызгали мои клятвы;
   Я соткала Четыре плаща, а ты не вернулся.
  
  Будь проклят тот, кто сошел с безупречных деревьев бледнолицых,
   И соединил хриплые кости, чтобы издать дикий вопль рога!
   Он достойнее Окнуса, чтобы щипать траву,
   И вечно кормить изголодавшегося осла.
  
  Портит ли корсет твои нежные плечи,
   Или древко копья натирает твои руки, непривычные к войне?
   Это лучше, чем если бы девичий зуб оставил
   На твоей дорогой шее шрам, заставляющий меня горевать.
   Говорят, ты худая и бледная: О, пусть твой цвет
   Обусловлен нежными мыслями только обо мне! Когда ева ведет меня в тоскливую ночь,
   Я целую руки, которые ты оставила, и думаю о тебе;
   Волнуюсь, если покрывало неровно ложится,
   Или утренняя птица забывает прокукарекать.
   Зимними ночами я выполняю для тебя задание,
   Нарезаю для их челноков нити тирской краски;
   Теперь постарайся изучить русло неприрученных Араксов,
   Как далеко забегает парфянский конь без воды;
   Изучай на раскрашенной карте каждое место, чтобы найти,
   И постичь план всеведущего разума Бога;
   Каждую замерзшую область и каждую залитую солнцем землю,
   И шторм, который дует на берег дорогой Италии. .
   Одна сестра подбадривает меня: медсестра, заботливо побледневшая,
   Клянется, что плохая погода удерживает тебя — бездельничай, сказка!
  
  Ипполит был вооружен — ах, как благословенна судьба!
   Обнаженная грудь, ее нежная головка скрыта шлемом.
   О, если бы для римских девушек лагерь был свободен,
   Будь я рядом с тобой, я разделил бы с тобой его труд!
   И мои ноги не остановятся в холодных степях Скифии,
   С реками, скованными ледяной цепью зимы.
   Всякая любовь, пусть и великая, любовь супружеского стыда;
   Великая Венера раздувает этот факел, поддерживая его пламя.
   К чему служат твои пурпурные одеяла из пунических земель?
   Эти жидкокристаллические самоцветы, украшающие мои руки?
  
  Здесь все по-прежнему; я думаю, что редко раз в месяц,
   закрытая дверь Ларов теперь открывается.
   Моя единственная радость - скулеж моей комнатной собачки Главцис:
   Она утверждает, что делит с тобой постель, которая когда-то была твоей.
   Цветы украшают святилища, вербена устилает дорожки;
   Савайн потрескивает в ярком пламени очага.
   Если на соседнем насесте кричит сова-визгун,
   Или капли вина освещают луч потрескивающей свечи,
   В этот день годовалых ягнят приносят в жертву,
   А священники в рясах злорадствуют над неожиданным призом.
  
  О, не считай столь огромной добычей добычу Бактры,
   Или полотняные флаги надушенного вождя таена,
   Когда льется свинцовый град из перекрученных пращей
   И звенят предательские луки на летящих конях.
   Но — итак, побежденные враги Парфии прикрывают
   За колесницей победителя бескровное копье —
   О, сохрани свою свадебную верность незапятнанной!
   Таким, только таким образом, я желаю тебе вернуться домой;
   Тогда к воротам Капены я принесу твое оружие,
   И напишу ниже: “Радостное подношение жены”.
  
  
  
  
  
  
  
  IV.
  
  ЛЕГЕНДА О ТАРПЕЕ.
  
  Tarpeium nemus et Tarpeiae turpe sepulcrum.
  
  Я спою "Рощу Тарпеи" и "гробницу позора",
   И о том, как произошел захват крепости Юпитера.
  
  Увитые плющом скалы скрывали лесной уголок,
   Ветви которого создавали музыку для журчащего ручья —
   лиственный дом Сильвануса, где сладкая свирель
   Созывала овец на водопой от полуденной жары.
   Татий окружил этот источник кленовой оградой,
   И укрепил свой лагерь валами.
   Чем же тогда был Рим, когда там был враг Сабинян,
   Сотрясавший гордые скалы Юпитера гулким ревом трубы,
   И стрелы сабинян лежали на собственном форуме Рима,
   Законами которого сегодня правят покоренные народы?
   Холмами были ее крепостные валы, а теперь и тот источник,
   Из которого пил боевой конь, окружавший стены курии.
   Для служения Весте Тарпея носила
   Свою вымышленную урну на голове и наполняла ее там;
   И могла ли одна смерть искупить столь ужасную
   вину, Как ее, кто, Веста, мог предать твой огонь?
   Lo! Она замечает Татиуса на песчаной равнине,
   Чьи раскрашенные руки поднимаются над сверкающими шлемами.
   Ошеломленная его царственной осанкой и блеском доспехов,
   она роняет урну своими беспечными пальцами.
   Часто тогда она винила бледный луч безобидной луны,
   И притворялась, что купает свои локоны в ручье;
   Серебряными лилиями добивалась милой грации Нимф,
   Lest Roman spear should wound her Tatius’ face;
  Ранним утром Обрушила облачный покров на Капитолий;
  Вернулась, оборвав руки колючей ежевикой;;
   Эту безумную от любви сказку.
   о горе - отвращении Юпитера:
  
  “Вы, походные костры, палатки, где расположилась армия Татия,
   И доспехи сабинян, прекрасные в моих глазах,
   О, если бы я был у вас пленником,
   Мог бы только твой пленник, Татий, смотреть на тебя!
  
  “Вы, римские холмы и окруженный холмами Рим, прощайте!
   И, Веста, ты, с кем пребудет мой позор!
   Только этот конь доставит меня в его дом,
   Чью развевающуюся гриву расчесывают пальцы моего Татиуса.
   Что удивительного в том, что Сцилла, чьи прекрасные конечности в былые времена
   Превратились в свирепых псов, лишилась волос своего отца?
   Или тот, кого предал рогатый Минотавр,
   И нитью показал извилистый путь?
  
  “Служанки Рима возненавидят меня! О страшное пятно!
   Неверно выбранная жрица храма девственниц!
   Разве не странно, что огонь погас? — из милосердия обратимся;
   Капли моих слез утопили его, и он не горел.
  
  “Говорят, завтра в городе начнется война -
   Остерегайтесь покрытого колючками горного пути, покрытого росой,
   Скользкой тропы, по которой скрытые ручейки в предательской тишине скатываются по крутому склону.
  ""
  
  О, если бы я мог вдохнуть чары волшебной Музы,
   Я помог бы тебе, принц: трабея тебе очень идет,
   А не подлый ублюдок, плод проклятого чрева,
   вскормленный твердым сосцом волка, бесчеловечного.
  
  “Если я рожу тебе сыновей, наложницу или королеву,
   Я принесу тебе преданный Рим, не имея в виду никакого приданого.
   По крайней мере, ошибки сабинянок исправлены;
   Да, изнасилуй меня — возмездие было справедливым.
   Я тоже, как и они, могу прекратить кровавую драку;
   Придите, невесты, и мир увенчает день моей свадьбы.
   Кричи, Гименей, кричи! рев труб заглушает!
   Мое свадебное ложе утихомирит волны войны.
  
  “Теперь четвертый рог возвещает рассвет дня,
   Усталые звезды в океане гаснут;
   Приди в мягкий сон! приди, радужные сны этой ночью!
   Приди, Татий, нежный дух, порадуй мой взор!”
  
  Заговорила она и вытянула руки в прерывистом покое,
   И не снилось ей, что она прижимает к груди новых фурий;
   Ибо Веста, благословенная хранительница огней Илиона, пришла,
   Взрастила Ее безумие и добавила пламени к пламени.
   Как Вакханка возле стремительного взмаха Термодона
   Летит с обнаженной грудью, она покинула свою беспокойную подушку.
  
  Это был главный праздник Рима, высота Парилии,
   День рождения его стен. Каждый пастух
   Устраивает ежегодный пир на улицах,
   В то время как деревенские блюда источают аромат изысканного мяса,
   А подвыпившие толпы с перепачканными ногами прыгают
   .
  
  Стража на этот день ушла в отпуск;
   В лагере было тихо; трубы смолкли.
   Пришло время Тарпеи: она встречается с врагом;
   Договор скрепляет; она отправится в путь в качестве проводника.
  
  Несмотря на крутизну холма, праздник прояснил ситуацию:
   шумные собаки скоро падут под копьем Татия.
   Все погрузились в сон: только Юпитер бодрствовал
   , Чтобы увидеть справедливое возмездие, свершившееся за всю ее вину.
   Ворота преданы, и друзья, что спят, лежат,
   Она просит его сейчас назвать день свадьбы.
   Но Татий возненавидел это преступление и сказал:
   “Выходи замуж, моя королева; сюда взбирайся на мое царское ложе”.
   Поверх ее раздавленного тела он бросил руки своих товарищей —
   Достойное приданое, о дева! из-за твоей измены.
  
  Так появился холм, носящий имя Тарпеи,
   Который никогда не должен был запятнать свитки славы.
  
  
  
  
  
  
  
  V.
  
  АКАНТИС.
  
  Terra tuum spinis obducat, lena, sepulcrum.
  
  ЗЕМЛЯ оденет твою могилу, грязная ведьма, колючками вокруг,
   И пусть твоя тень утолит ненавистную тебе жажду,
   Гривы твои не успокоятся, и мстящий пес
   Thy mouldering bones with hungry growlings scare!
  
  Целомудренного Ипполита она могла бы склонить,
   И, как птичка из тюка на каждое брачное ложе,
   Заставила юную Пенелопу смягчиться,
   Забыть своего господа и похотливого Антиноя жениться.
  
  По желанию она заставляет летать сталь-магнит,
   Птица становится жестокой, а ее птенцы гибнут;
   В волшебном желобе, если она посеет коллинные травы,
   Твердая почва сметет бегущий ручей.
  
  Она осмелилась песней луна законами связать,
   Изменить свой облик и рыскать в волчьем обличье,
   И выколола глаза ревнивого мужа, чтобы ослепить,
   Безжалостным ногтем невинные глаза ворона.
  
  Она объединилась с совами, чтобы загнать меня в могилу,
   Собрала Гиппоманов, чтобы увенчать мои заботы,
   И таким образом разгладила свою работу, как нежная волна
   стирает каменистую дорогу непрекращающейся рябью:
  
  “Дева, если берег Востока очаровывает твое сердце золотыми сокровищами,
   И раковинами, которые великолепно сверкают под волнами Тирийского моря;
   Если одеяние Коса, где царствовал Эврипил, доставляет тебе удовольствие,
   И лоскутки древнего гобелена с ложа Аттала;
  
  “Или дорогие вазы, присланные Фивами из египетской реки Пальмира,
   Или сосуды из мирры, обжигаемые на парфянских кострах, — тогда отвергни честь,
   попирай всех небесных богов, будь лживее всех на свете,
   И нарушай законы целомудрия, которые не принесут тебе ничего взамен., Отвергнуть
  
  “Скажи, что ты жена — это окупается; придумывай всевозможные оправдания —
   Чем дольше ты откладываешь, тем сильнее разгорается пламя твоего любовника;
   Или, если он вздумает рвать на тебе волосы, его гнев найдет применение;
   Ибо, когда он попытается заключить перемирие, чтобы купить, более твердо настаивай на своих требованиях.
  
  “Наконец, когда ты честно пообещаешь и прикарманишь добычу,
   Притворись, что это праздник Исиды, и день должен быть чистым.
   Пусть я молю об апреле, и пусть гром циклы
   Громко звучит в твоих ушах, твой день рождения приходится на майские иды.
  
  Предположим, он сидит у твоих ног, сядь и напиши письмо,
   Или что—нибудь в этом роде - ты поймала его, если этот трюк должен его смутить;
   Укрась шею любовными укусами — и, имей в виду, чем больше, тем лучше —
   И позволь ему думать, что ты получила их в недавней любовной ссоре.
  
  “Не следуй по стопам Медеи и не потворствуй его желаниям;
   Она заслужила презрение, когда из любви к себе отказалась от своего сердца.
   Но лучше быть похожей на дорогую Таис, воспетую умным Менандром,
   Хорошенькую девушку, которая обманула хитрых гетов в пьесе.
  
  “Изучи настроение своего мужчины: если он любит петь,
   Побалуй его; осуши свою чашу, и польются ваши смешанные голоса;
   За дарителями пусть следит надзиратель, а за теми, кто не приносит подарков, Пусть он останется глухим и спит, прислонившись к запертой двери.
  ""
  
  “С солдатом, хотя и не созданным для любви, молю никогда не обижаться,
   Или с моряком с мозолистой ладонью, если он золотой ключик;
   Или с тем, с чьей варварской шеи когда-то свисал ярлык,
   Когда, нарисованный мелом, он по Форуму преследовал приговоренного к рабству.
  
  “Смотри на золото, а не на руку, которая приносит тебе плату;
   Что наполняет душу изголодавшегося поэта? — пустые слова - вот вся твоя плата.
   Прочь от барда, который не может одеть свою девушку в одежду Коана!
   Без вашего гонорара будьте глухи ко всей музыке его лиры.
  
  “Пока твоя кровь теплая, а морщины еще не говорят о годах печали,
   Живи, пока можешь; то, что принадлежит тебе сегодня, завтра может не продлиться долго:
   я видел, как розовые клумбы милого Пестума расцветают, а на следующий день
   Лепестки, окаменевшие и увядшие, сдуваются порывом южного ветра”.
  
  Когда таким образом Акантис пытался завладеть сердцем моей любимой, я съежился до кожи и костей.
   My darling’s heart, I shrank to skin and bone.
   Теперь я лежу кольчатым голубем на твоем алтаре;
   О Венера! примите подарок за оказанную услугу.
  
  Я видел, как ее кашель сотрясал морщинистую ведьму,
   Сквозь ее старые культи текла кровавая слизь
   Ее прогнившая душа дышала на жалкую тряпку,
   В сыром, лишенном огня, промерзшем логове горя.
  
  Украденная лента, чтобы перевязать ее растрепавшиеся волосы,
   Грязный выцветший тюрбан и собака, которую
   я никогда не смог бы обмануть или застать врасплох —
   Такой пышностью увенчался ее жалкий конец.
  
  Положите старый рассыпающийся кувшин поверх ее костей;
   Прижмите его, дикий инжир, со всей силой, на какую только способны;
   Вы, любовники, забросайте ее могилу зазубренными камнями,
   И, забрасывая ее, проклинайте ведьму.
  
  
  
  
  
  
  
  VI.
  
  БИТВА При АКЦИУМЕ.
  
  Sacra facit vates: sint ora faventia sacris.
  
  Бард приносит жертву: замолчите все;
   Перед моим святилищем пусть упадет пораженная телка;
   Пусть соперничают римские венки с плющом Коан,
   И римские урны, которые питают ручьи Кирены.
   Сладкий нард, сладкий фимиам - окажите мне теперь почести,
   Трижды обвейте вокруг очага шерстяное филе,
   Осыпьте блестящей росой новопостроенный алтарь,
   My ivory lute Mygdonian strains would pour.
   Следовательно, мошенничество! "под другими небесами пусть вина будет познана"
   Лавром целомудренным проложен свежий путь барда.
   Теперь храмом Палатинского Аполлона будет
   Моя тема: Каллиопа, это достойно тебя.
   Имя и славу великого Цезаря я воспеваю сегодня:
   Юпитер, пожалуйста, перечисли мой приток лэй.
  
  В тихой бухте на берегу Атамании,
   Где больше не бушуют дикие ионические волны,
   находится гавань, посвященная Фебу,
   Там, где возвышаются мысы Акциум —
   Дорогой памятник юлианскому флоту,
   Безопасное убежище для благочестивых моряков.
   Здесь встретились мира с оружием в руках; на траверзе залива
   два мощных флотов с разной судьбы лежали:
   один для Troy-родился Цезарь доблесть в связи,
   с все валы женщина подло бросил;
   в то время как Юпитер в нашей холст заполняется бризы мягкий,
   и баннеры учил завоевывать их земли.
  
  Едва Нереус успел изогнуть каждую линию полумесяцем,
   "Срединные волны ярко дрожали" под блеском доспехов,
   Когда Феб, покинув Делос, зафиксировал, пока —
   For angry waves once bore that wandering isle —
   O’er Caesar’s vessel stood ‘mid wondrous gleam
   Of flame like slanting torch’s wavy beam.
   Ни один ниспадающий локон не падал ему на шею
   Под мягкую музыку мелодичной раковины:
   Взгляд, от которого трепетала душа Атрида, который он носил,
   Когда Дориан устраивал жадные погребальные костры, которые он нес;
   Или когда, ужасаясь извивающимся кольцам Питона,
   Он убил его, когда мирная лира умолкла.
  
  “О альбанский спаситель мира!” - воскликнул он.
   - Август, твои троянские предки испытывали больше!
   Одержи победу на море: теперь земля твоя; за тебя
   Сражайся с моим добрым луком и заплечным арсеналом.
   Освободи землю от страха; твоя страна теперь
   полагается На тебя и обвивает молитвами твой корабль.
   Стой, и, я думаю, основателю Рима было бы лучше, если бы
   На Палатине никогда не видели стервятников.
   Слишком смело они управляются с веслами; О стыд, что на
   Этих волнах, великий принц, держится царственный парус!
   Не бойся их сотни весел, которые бьют по приливу:
   Встречные волны отмечают движение их галер.
   Вон те кентавры, которые швыряют камни, выставляя напоказ свои носы,
   - Это полые доски, они просто нарисованные ужасы.
  
  Причина нервирует солдатскую мощь,
   А стыд обезоруживает того, кто наносит удар не по праву.
   Настал час — вступайте в битву; Я сегодня
   поведу и увенчаю гнедым юлианский нос”.
   Он заговорил и израсходовал весь запас своего колчана, когда - о чудо!
   Копье нашего Цезаря почти соперничает с луком Феба.
   Клянусь Фебом, Рим побеждает: колеса шлюхи,
   И по Ионическому морю плывут ее разбитые кили.
  
  Гордый Цезарь кричит со своей идалийской звезды:
   “Бог доказывается богоподобными деяниями на войне”.
   Старый Тритон ликует, и все Нереиды поднимают
   хвалебные песни Вокруг флага свободы.
   Несомая на стремительной коре, блудница стремится к Нилу:
   Ей осталось только ненадолго задержаться.
   Это хорошо: жалкий триумф, что одна женщина ступает по
   улицам, по которым когда-то водили Югурту.
   Отсюда и возникло это святилище во имя Актиана Феба,
   На каждую стрелу которого приходило по десять вражеских кораблей.
  
  Хватит: победоносный Феб требует свою лиру,
   И опускает руки, чтобы присоединиться к мирному хору.
   В мягкую рощу, вы, облаченные в белые одежды жрецы, теперь идите;
   Пусть на мою шею упадут изящные венки из роз.
   Без краев налейте фалернское богатое и редкое,
   Трижды смочите мои волосы киликийским шафраном.
   Пусть вино вдохновит каждого гениального поэта на мечту:
   Фебу Вакх дарит свой самый радостный луч.
   Пусть один проследит за завоеваниями влажного сикамбрийца,
   Один - Кефейца Мероэ с его смуглой расой,
   Другой воспоет Парфию, которую поздно покинул:
   “Восстанови наши знамена: скоро ты уступишь свои собственные.
   Если Цезарь и пожалел чего-нибудь для дрожи Востока, то это всего лишь трофей, которым могут поделиться его сыновья.
   ’Tis but a trophy for his sons to share.
  
  Радуйся, Красс, если сможешь, среди песчаного мрака:
   Теперь над Евфратом мы можем искать твою могилу”.
  
  Так вино и песни будут веселить ночь, пока день
   не прольет свой розовый луч На мое веселье.
  
  
  
  
  
  
  
  VII.
  
  ПРИЗРАК СИНТИИ.
  
  Sunt aliquid Manes: letum non omnia finit.
  
  ДА, есть призраки: смерть, я думаю, не всему приходит конец.
   Зловещая тень вырывается из плена разорванной груды;
   На своем диване я увидел, как моя Синтия наклонилась,
   Поздно легла там, где доносится придорожный шепот Анио.
  
  Сны о мертвых нарушали мой сон; я оплакивал свое одинокое
   холодное ложе, когда видел, как она скользит —
   Те же волосы, те же глаза, что и в прошлые дни,
   Ее полуобгоревшая одежда прилипла к боку.
  
  На ее пальце все еще красовались кольцо и берилл,
   Наполовину сгоревшие; губы были влажными от озера Лета:
   Она дышала, как при жизни, но когда говорила, ее хрупкие и костлявые пальцы пронзительно стучали.
   Her frail and bony fingers as she spake.
  
  - Неверующий, - сказала она, - и все еще остающийся неверующим,
   Можешь ли ты уже погрузиться в сладкий сон?
   Разве ты забыл свои украденные свидания со мной,
   Которые Проводились каждую ночь на бодрствующей улице Субурры?
  
  “Разве ты забыла, что мое окно стало шире
   От хитрых ночных уловок, и как я подошел бы
   И протащил бы себя через него на веревке, а внизу скользнул
   Рука за рукой к твоей шее?
  
  “Часто на камнях мы лежали в обличье любви,
   И искали уединенные уголки для дорогих влюбленных;
   Увы, наша тайная связь! чью сладкую ложь
   Разносили блуждающие ветры, которые не хотели слышать!
  
  “Когда я закрывал глаза, ни один пронзительный голос не мог умолять;
   Я выиграл бы один день, если бы ты только позвал меня вовремя:
   Для меня ни один часовой не пронзал раздвоенный тростник;
   ".
  
  “Кто видел, как ты низко кланялся на моих похоронах?
   Или обожжешь слезой свое соболиное облачение?
   Если бы тебе не хотелось уходить за ворота,
   Ты мог бы приказать им помедленнее нести мои носилки.
  
  “О тебе не молились ветры, раздувающие мой погребальный костер;
   Ни один шиповник не подпитывал мое пламя; неблагодарный! ты мог бы посыпать меня
   Дешевыми гиацинтами и засыпать
   Мой призрак свежеприготовленным бочонком - этого ты не желал!
  
  “Для Лигдамуса дай теперь железу раскалиться;
   Я почувствовал, что в чашу подмешали наркотик — раскали клеймо докрасна;
   Пусть Номас, ведьма, откажется от своих заклинаний слюны -
   Горящая плитка покажет ее виноватую руку.
  
  “Трулль, которая недавно бродила по ночным улицам,
   Now sails along in gold-embroidered gown,
   And with a double task of wool requites
   Служанке, которая превозносит мои чары или старую славу.В
  
  “Бедняжка Петале должна нести башмак и цепь,
   Потому что она пришла с гирляндами на мою могилу,
   И, схватив за волосы мою Лалаге таэн,
   Размахнулась и дала пощечину за то, что подала в суд от моего имени.
  
  “Ты позволил ей расплавить мой золотой образ,
   И из моего пылающего костра получить приданое;
   Но все же за все, что принадлежит мне, я не хмурюсь:
   Долгим в твоих стихах и славным было мое правление.
  
  “О, клянусь безвозвратной песней рока! —
   Так стонет тройная гончая нежным голосом —
   Я все еще был верен: если нет, то напротив моей могилы
   Пусть гадюки шипят и устраиваются на моих костях.
  
  “(В темной волне были построены два старых дома,
   И все должны, наконец, достичь рокового берега;.
   Одному принадлежит мерзкая тень Клитемнестры,
   И безумной матери Минотавра.
  
  Увитая цветами кора для более счастливых миров окружена,
   Елисейскими розовыми беседками, овеваемыми мягким бризом,
   Где звучат струнная лира и круглые тарелки,
   А лидийские лютни радуют митридатный оркестр.
  
  “Андромеда и Гипермнестра там —
   Влюбленные жены — рассказывают свою знаменитую историю;
   Одна плачет, ее нежные руки все в синяках и обнажены,
   Материнская гордость обрекла ее на падение оков —
  
  “И невинные руки, которые вполне могли бы быть избавлены от
   ужасов замерзших камней, которые они представляют:
   Другая рассказывает о преступлении, на которое отважились ее сестры,
   И о сильной слабости ее супружеской груди.
  
  “Так на любовь жизни смерть роняет исцеляющую слезу:
   У тебя было много недостатков, но я скрываю их все;
   Все же перечисли мое последнее желание, если ты все еще хочешь слышать:
   Магия Хлорис не держит тебя в плену.
  
  “Пусть моя няня Парфения не хочет, когда состарится, —
   Ее дом был открыт, а гонорар невелик, —
   Nor darling Latris, named from service, hold
   ".
  
  “Сожги все, что ты написал, во славу мою;
   Зачем хранить их теперь, когда я больше не твой?
   Моя могила из полосы плюща, чьи бьющиеся побеги
   И плетеные локоны обвивают мои нежные кости.
  
  “Где Анио пенится среди яблоневых рощ,
   И белый блеск слоновой кости всегда ясен
   Благодаря благосклонности тибуртинского Геркулеса,
   Сзади колонна с надписью "Встречай",
  
  Но кратко и так, чтобы привлечь внимание
   путника, спешащего из города;
   “В земле Тибура лежит золотая Цинтия:
   Отсюда твой банк, о Анио!" пожинал плоды славы.’
  
  “Не отвергай сны, покидающие врата рога;
   Ибо, приходя оттуда, мечты любви становятся правдой:
   Ночь освобождает плененные тени, и, возвращенные на землю,
   Ночью мы вновь предстаем взору смертных.
  
  Затем бродит собака за ужасным борном,
   Спущенная с цепи, запирающей адские врата;
   До утра, пока простые призывы Лета не вернутся,
   Когда странный лодочник пересчитает свой призрачный груз.
  
  “Позволь другим обнять тебя сейчас, скоро ты снова будешь моей”
   Со мной ты будешь жить, и кость будет тереться о кость".
   Таким тоном звучали ее жалобные упреки:
   Я пыталась ухватить призрак — он исчез.
  
  
  
  
  
  
  
  VIII.
  
  СЮРПРИЗ.
  
  Disce, quid Esquilias hac nocte fugarit aquosas.
  
  Теперь узнайте, как Марши Эсквилин был напуган прошлой ночью,
   Когда все соседи по нью-парку в отчаянии выбежали на улицу.
  
  Стены Ланувиума долго оставались под присмотром престарелого дракона,
   И многие отправляются туда, чтобы увидеть зрелище, которое так редко можно увидеть.
   Священный путь резко ведет вниз, в его бездонное логово,
   Через которое послан — О прекрасная дева! остерегайся всех столь мрачных троп —
   Дань уважения этой голодной змее, востребованная с наступлением года,
   В то время, когда она корчится и шипит в глубоком темном подземелье.
   Таковы обряды, на которые девушки идут с бледными лицами,
   Когда опрометчиво кладут в пасть змеи свои беспомощные руки.
   Если это предлагает горничная, то еду он быстро проглатывает,
   Пока в нежных руках девственницы трясется сама корзинка.
   Если они целомудренны, они вскоре возвращаются и обнимают за шею дорогих родителей,
   А деревенские жители радостно восклицают: “Это будет плодотворный год”.
  
  С двумя пони, подстриженными хвостом и гривой, моя Синтия поехала туда;
   Она возложила вину на имя Юноны, но паутину Венеры сплела сама.
   О Аппиева Дорога! объяви, какой веселой в триумфе была тогда она,
   Когда она прогрохотала по твоей неровной мостовой с летающими колесами;
   В то время как из таверны вне поля зрения доносились звуки перебранки,
   Если не из-за меня, то по крайней мере с ущербом для моей славы:
   Ибо, наклонившись вперед к шесту, достойная созерцания скандальная история,
   Она дерзко управляла поводьями по неровной дороге.
  
  Машину этого бритого щеголя с шелковыми подушками я сейчас оставляю вне поля зрения,
   И собак молосской породы в ярко сверкающих ошейниках;
   Скоро он набьет свою продажную шкуру грязной едой с призового ринга,
   И отвратительные бакенбарды отрастут на тех щеках, которые сейчас гладкие и голые.
  
  Поскольку она так часто оставляла меня в таком состоянии, а за границей все равно оставалась,
   я подумал, что сменю лагерь и попробую другой для разнообразия.
  
  На Авентине, недалеко от святилища Диан, живет Филлис, которая, без сомнения,
   Скучна, когда трезва; в выпивке она очаровательна повсюду.
   В роще Тарпеи есть Тейя, и девушки красивее ее нет;
   Но потом, когда она согрета вином, она становится добычей не для одного.
   Что ж, я решил пригласить их в дом и провести с ними ночь,
   В беседках удовольствий, чтобы собрать цветы и насладиться восторгом.
   Мы отправились в оранжерею; для троих там был установлен диван.
   Интересно, как сидела троица? Я сел между этой парой.
   Мы Lygdamus для официанта — лето Кристалл-Сервис; вино
   производят из Метимна, с привкусом скипидара;
   цыганка флейтист; Филлис играла в кости в очаровательном стиле,
   такой подтянутый и опрятный, с улыбкой так сладко, как розы сыпались время;
   карлик кроме того, съежилась в его конечности, кряжистый вещь,
   кто бросил его толстыми, короткими руками, и сделала полым самшита кольцо.
   Но, хотя лампы часто подправляли, пламя горело плохо,
   И в конце концов стол упал с ножек лицевой стороной вверх.
   И хотя я часто бросал кости на удачу,
   по какой-то неблагоприятной случайности проклятые тузы всегда выпадали.
   Они пели, это было напрасно; обнажали свои чары — я все равно что был слеп:
   Горе мне! Я всегда думал только о вратах Ланувиума, —
   Когда внезапно дверные косяки затряслись, петли заскрипели, послышался
   шепот у двери, как будто кто-то входил —
   Это была Синтия! хлопанье листьев разлетелось в стороны — это было не напрасное предзнаменование —
   Не с тщательно продуманной прической, но красивая в ярости.
   Из моих онемевших пальцев кубок выпал на пол,
   Мои губы, хотя и были пропитаны розовым вином, покрылись мертвенной бледностью.
   Ее глаза сверкают огнем, она бредит так, как может только женщина: Я думаю,
   В захваченном городе никогда прежде не было такой сцены.
   Она вонзает свои гневные ногти в лицо Филлис, в то время как, бледнея от страха,
   Громко Тейя кричит: “Из тех прудов быстро принесите сюда воду”.
   Спящие римляне в испуге открывают глаза, и все до единого,
   торопливо бегут по улице, чтобы посмотреть на полуночную драку.
   Дрожащая пара, со взъерошенными волосами и в свободно развевающихся туниках,
   Несутся по мрачному переулку к ближайшему магазину, который они видят.
   Теперь Синтия наслаждается разгромом; возвращается, битва продолжается,
   И своими лисьими руками наносит мне пощечины, которые причиняют боль!
   Она кусает меня в шею — вот отметина — пока не потечет кровь;
   Но все равно мои глаза, которые были виноваты, получают самые тяжелые удары.
   И когда у нее устали руки и она отомстила всем до последнего,
   Беднягу Лигдамуса, который прятался под задними лапами мягкотелой,
   выкатывают, и он смиренно просит о помощи, преклонив колено.
   “Бедняжка, - воскликнул я, - это напрасно”; Здесь, с тобой, я всего лишь пленник“.
   Я умоляюще протянул руки, прося мира, и, постепенно растроганный,
   Она наконец позволила мне коснуться своих ног и сказала такими словами:
  
  “Если ты хочешь получить прощение за то зло, которое ты совершил,
   Then list to my conditions as I name them one by one:
   Ne’er more in fine attire thou’lt stroll in Pompey’s pillar’d shade,
   Nor seek the lustful Forum with the combat’s sand o’erlaid;
   Nor stare around the theatre, neck bent from side to side,
   Туда, где сидят женщины, и не будешь бездельничать на широко открытых носилках.
   И прежде всего, пусть Лигдамус, причина всей моей боли,
   Будет продан и будет тащить на обеих ногах позорную цепь раба.
  
  Таковы были выдвинутые условия: я ответил: “Леди, я согласен”.
   Она гордо улыбнулась, увидев, как я склонился под ее строгим указом.
   Она прокоптила каждое неудачное место, где побывали мои незнакомки-нимфы,
   А затем водой из источника дочиста вымыла весь порог.
   Платье и капюшон, которые я надел, она велела мне переодеть еще раз,
   И трижды окропила горящей серой всю мою голову.
   Окуривание закончено, она сменила постельное белье простыню за простыней:
   После нашей ссоры мы снова лежали в постели в сладком согласии.
  
  
  
  
  
  
  
  IX.
  
  ГЕРКУЛЕС И КАКУС.
  
  Amphitryoniades qua tempestate juvencos.
  
  КОГДА, Эритея, из твоих стойл Алкид увел коров,
   Он забрел на высокие холмы поросшего бычками Палатина,
   И, усталый, оставил свое усталое стадо у озера Велабрум,
   Где над грудью нерожденного города курсировала лодка лодочника.
   И там, с Какусом, неверным хозяином, его паства осталась невредимой;
   Ибо вскоре безбожный грабитель запятнал кражей святыню Юпитера.
   В ужасном логове обитал этот Какус — ужасный обитатель,
   Который изрыгал из трех разинутых пастей три пламени живого огня.
   И чтобы на этом месте не осталось следов такого акта тюкования,
   Он развернул волов и потащил их к пещере за хвост.
   Небеса увидели кражу: волы замычали: кипя от ярости,
   Он ускорился и разнес надвое безжалостную дверь грабителя.
   Крепким суком он ударил его по тройному челу и свалил его наземь,
   И сказал: “Идите, быки Геркулеса, последний труд моей дубины, идите:
   Идите, быки, дважды искомые и дважды моя добыча, благословляйте своими падениями ваш дом;
   Благородный Форум еще увенчает пастбища, по которым вы бродите”.
  
  Он заговорил: язык его пересох; ручьи не бьют из изобильной земли;
   Издалека он слышит на бауэри-глэйд звон девичьего веселья.
   Это тайная роща Бона Деа, где текут блестящие фонтаны,
   И девы совершают ужасные обряды, о которых мужчина, возможно, никогда не узнает.
   Врата были увиты пурпуром, святилище пылало благоухающим пламенем,
   Келья была увита ветвями тополя, где певчие птицы распевали свои песни.
  
  С косматой бородой, весь перепачканный пылью, герой поспешил сюда,
   И словами, подобающими богу перед порогом, взмолился:
   “Молю вас, вы, кто резвится в этом священном гроте, соизвольте
   Открыть усталому человеку свой гостеприимный храм.
   Жаждущий я брожу, и вокруг твоего дома журчат фонтаны;
   Достаточно того, что моя полая ладонь может поднять из того источника.
   Слышали ли вы когда-нибудь о том, чью спину когда-то нес могучий мир,
   По имени Алсидес, возвращенный землей? Он умоляет тебя перед твоей дверью.
   Кто не знает, какие отважные подвиги совершала дубина Геркулеса,
   И стрелы по свирепым чудовищам наносились, и никогда не напрасно?
   Кто не знает его — единственного человека, пронзившего стигийский мрак?
   Примите его: земля вряд ли даст место усталому герою.
   Хотя здесь теперь совершались священные обряды раздражительной Юноны,
   Какой бы суровой ни была мачеха, она никогда не отказывала своим водам.
   Но если моя внешность, эта львиная шкура, покрытая щетиной, и волосы,
   выгоревшие под палящим ливийским солнцем, должны пугать какую-нибудь девушку,
   Однажды я исполняла обязанности рабыни в тирианской палла дресте,
   И, как все остальные, выполняла свою повседневную работу лидийской прялкой.
   Эта мохнатая грудь моя была тогда мягко обтянута;
   И хотя руки мои были грубыми и твердыми, я была умной девушкой”.
   Так говорил Алкид, и святая жрица так ответила,
   Ее седые волосы были перевязаны редкой лентой насыщенного пурпура:
  
  “О, пощади свои глаза! иди, чужеземец, покинь эту ужасную рощу, прочь!
   В безопасности перелети этот порог, пока ты не можешь больше оставаться.
   Этот алтарь, спрятанный посреди зеленого леса и загражденный от человеческой ноги,
   Да, подтверждает его святость, и страшен этот запрет.
   Как дорого заплатил провидец Тиресий, когда увидел облик Паллады,
   В какое время она омывала свои крепкие конечности — ее покровительство было отложено в сторону!
   Небеса даруют тебе другие источники, кроме этих: этот ручеек течет
   По уединенному тайному руслу, предназначенному только для девичьих нужд”.
  
  Она закончила: его плечом, затем мрачными столбами, которые он потряс, —
   И запертая на засов дверь не могла заглушить дикую ярость его мучительной жажды.
   И после того, как он утолил свою жажду и осушил реку досуха,
   С еще влажными губами он запретил секс на всю вечность:
  
  “Теперь на пути судьбы я достигаю этого уголка земной почвы
   и едва нахожу приют, когда изнемогаю от тяжелого труда.
   Этот алтарь, который я посвящаю для поиска моих бычков —
   Этот могучий алтарь, воздвигнутый моими руками, — в последующие годы
   Не позволяй женщине входить и никогда не смотри на его поклонение,
   Из страха, что жажда великого Алсидеса останется безнаказанной”.
  
  Радуйся, святой Отец! враждебная Юнона улыбается тебе сегодня;
   О святой Отец! соблаговоли благосклонно улыбнуться мне,
   Ты, кто очистил мир от зла своей сильной рукой,
   Которого сабиняне называли “Святым” и почитали как божество.
  
  
  
  
  
  
  
  X.
  
  JUPITER FERETRIUS.
  
  Nunc Fovis incipiam causas aperire Feretri.
  
  Теперь от феретрианского Юпитера будет моя кровь,
   И три трофея от трех храбрых вождей таена.
   Тяжел холм, но слава волнует мою душу:
   Я бы сорвал свой венок с нелегкого холма.
  
  Первым был ты, Квирин, повелитель Рима,
   Сразивший врага и доставивший его доспехи домой.
   Когда Кейнин Акрон проходил через наши ворота,
   Твое победоносное копье сразило коня и всадника.
   Акрон из рода великого Алсидеса, который поспешил
   Вырваться из своей крепости и распространить передачу ужасов,
   Осмелился надеяться вырвать оружие, которое было у нашего героя,
   Но оставил свои собственные глубокие пятна алой крови.
   Теперь перед полыми башнями Он занес копье
   ; но Юпитер скрепил клятву Квирина:
   “Твоя жертва, Юпитер, не падет в этот день”.
   Таков был обет: жертва Юпитера лежала распростертая.
  
  Таким путем к завоеванию шел Квирин —
   Его лагерем было поле, его палаткой - открытый воздух.
   Он прекрасно умел управлять конем или управлять плугом,
   его лоб украшал лохматый шлем из волчьей шкуры,
   У него не было блестящего щита с пестрым чубуком,
   В то время как забитых бычков снабжал его крепкий орешек.
  
  Затем Cossus приходит, с убитого Tolumnius’ портить,
   когда Вейи это завоевание было делом маются,
   где войны пересекли Тибр приливами и отливами; наши дальние рейды
   Nomentum по Валес и кора расступилась полянах.
   О древние Вейи! некогда великое королевство,
   Ее форум украшало золотое государственное кресло;
   Теперь там трубят в рога ленивых пастухов,
   И собирают урожай с ее убитых воинов.
   На надвратной башне стоял вождь Вейи,
   И вел переговоры с врагом в надменном настроении.
   В то время как таран с медным наконечником теперь сотрясал полуразрушенную стену -
   Рабочие укрылись под каминной полкой —
   Восклицает Коссус: “Герою лучше держаться равнины”.
   Затем те воины быстро выбрали свою позицию вдвоем.
   Боги были с нами: вот! Толумний истекает кровью,
   И с окровавленными шеями сбивает римских коней.
  
  Затем Клавдий сокрушил рейнцев, и а-филд
   Понес от огромного Бритомарта его бельгийский щит,
   Который провозгласил Рейн своим родоначальником; издалека прославился
   метанием дротиков из своей летающей машины.
   В то время как вождь шотландцев продолжал раздавать свои дротики,
   С его разрубленной шеи упала золотая цепь.
  
  Feretrius’ храм сейчас занимает эти трофеи трех,
   так называемых, поскольку главный поражает главный черт возьми указа;
   или, поскольку на плече домой добычу, взятую у них чуть-чуть,
   чтобы “Юпитер носителем” Роза вы алтаря ярмарка.
  
  
  
  
  
  
  
  XI.
  
  КОРНЕЛИЯ.
  
  Desine, Paulle, meum lacrimis urgere sepulcrum.
  
  O PAULUS! не смущай больше мою могилу слезами;
   Никакие молитвы не открывают врата гробницы;
   Когда мертвые ступят на адский пол,
   Зарешеченными встанут несокрушимые двери рока.
  
  Хотя ужасный король темного зала и услышал бы твою молитву,
   Она была напрасной: глухие берега будут пить твои слезы все это время.
   Молитвы возносят небеса ввысь: но заплати лодочнику за проезд,
   Мрачные ворота закрываются за темной сваей.
  
  Так пели скорбные трубы, когда моя голова
   Опустилась на носилки перед безжалостными кострами.
   Что же тогда дало мне брачное ложе Павла,
   И триумфальные машины моих доблестных предков?
  
  Каковы все залоги моей честной славы?
   Хотя во всех моих жилах текла благороднейшая кровь Рима,
   Скажи, это смягчило недовольство Парка?
   Lo! теперь пятью пальцами поднимите мои бедные останки.
  
  О тьма проклятых! О угрюмый мер!
   И каждая волна, которая захлестывает мои заплетающиеся ноги!
   Хоть и слишком юный, но непорочный, пришел я сюда:
   Пусть Плутон мягко отнесется к Моей нежной тени.
  
  Или, если в качестве судьи председательствует Эакус,
   С урной перед собой, в нижних мирах,
   присяжные позволяют ему рисовать, а затем решают
   Мою судьбу бесконечного блага или горя.
  
  Судилище пусть разделят его братья,
   А Эвмениды со стальными сердцами
   Встанут во дворе рядом с креслом Миноса.
   Отдыхай, Сизиф; замри, колесо Иксиона.
  
  Пей, волна, - передразнил Тантал; и не огрызайся сегодня
   На тень, падший пес! заглушите решетки и цепи мрака
   Я буду умолять; если это ложь, на мои плечи ляжет
   Вечный труд урны — гибель Сестер.
  
  Если все трофеи предков снискали славу, то
   царства Нумантии провозглашают деяния моих отцов;
   Как заливы, линия моей матери, Либос, корона:
   Каждый дом опирается на заслуженные титулы.
  
  Я сняла девичье платье: я была невестой;
   Прическа матроны скрывала мои заплетенные волосы;
   Слишком рано, о Павел! обреченный покинуть тебя:
   Я был лишь твоим, о чем объявит мой надгробный камень.
  
  Свидетели, наши предки, чей прах почитает Рим,
   , Под чьими именами остриженная Африка оплакивает свое падение,
   Кто великолепием ваших победоносных копий
   Поразил Испанию, Антиоха, гордого Ганнибала,
  
  И Персес, гордящийся огромной душой, которая изливалась
   В его великом отце Ахилле, и мощью
   того еще более великого предка, который сокрушил
   Твою гордыню, Аверн, и твои царства Ночи!
  
  Ни один цензор не нарушал закон, чтобы скрыть мой позор;
   Твой очаг действительно был святыней чести;
   Я не порочил твое безупречное имя;
   Твой дом был благородным — я образец для подражания.
  
  Годы не изменили меня; я прожил безупречную жизнь —
   От брака до его завершения наша слава в безопасности:
   Природа, моя кровь с врожденной добродетелью смешана —
   Никакие страхи не могли сделать мое бесхитростное сердце чище.
  
  Хоть и суров вердикт урны, но никогда
   Мое присутствие не посрамит чистейшую девственницу:
   Не Клавдию, коронованную жрицу Кибеби раритетную,
   Которая своим поясом вела за собой отстающую Даму,
  
  Или та, чье льняное одеяние — когда Веста искала
   вверенный огонь — повелело возникнуть живому пламени.
   Я никогда не приносил тебе, милая мать, горя:
   Что, кроме моей судьбы, было бы у тебя в противном случае?
  
  Моя беда — слезы матери; горе города;
   Даже скорбь Цезаря освящает мой гроб;
   Рим видел, как могущественный бог с плачем уходил,
   И оплакивал достойную сестру-пэра своей дочери.
  
  Хотя я был молод, я носил почетное одеяние матроны;
   Смерть не в пустом жилище принесла свою награду:
   Мои мальчики! мое утешение, когда меня больше не будет в живых, -
   Ты держал меня в своих руках и закрыл мне глаза.
  
  Дважды мой брат занимал курульное кресло,
   был консулом еще до того, как закончились дни его сестры.
   Помни о своем цензоре, милая дочь, терпи;
   Поддержи его честь: выходи замуж, как я, только за одного.
  
  С потомством поддерживаем нашу линию: барк на плаву;
   Я с радостью ухожу, так что многие оплакивают мою гибель:
   Последний триумф жены, и что самое замечательное,
   Сладкий фимиам славы поднимается над ее могилой.
  
  Павел, я вверяю тебе наши обещания;
   Выжженный в моих костях огонь все еще дышит материнской заботой.
   Тогда исполни материнские обязанности за меня;
   Пока что весь груз должен быть на твоих плечах.
  
  Поцелуй их, поцелуй за их мать; осуши
   Их детские слезы: теперь все бремя на твоих плечах.
   Никогда не позволяй им видеть твои слезы или слышать твои вздохи,
   Но с улыбкой отвергай свою печаль.
  
  Достаточно того, что ты стонешь усталыми ночами,
   И тщетно добиваешься возвращения моего подобия в видениях;
   Все же шепчи моему портрету, когда остаешься один,
   Как будто губы могут снова ответить тебе.
  
  Если в этих залах появится другая королева,
   И новая мать займет ложе вашей матери,
   Дети мои, никогда не позволяйте себе хмуриться,
   Но почитайте ту, на которой решил жениться ваш отец.
  
  Так твои манеры завоюют ее нежную грацию,
   И, несомненно, она ответит взаимностью на любовь;
   И не хвали слишком сильно свою мать ей в лицо,
   Опасаясь, что ее грудь воспылает ревностью.
  
  Но если мой образ все еще будет занимать его мысли,
   И Паулюс осыплет мой прах столь редкой любовью,
   О, научись наблюдать за угасающим возрастом твоего отца,
   И огради его усталое овдовевшее сердце от забот!
  
  Прибавь Небес к твоим годам, на которые я надеялся,
   И пусть ваши жизни, мой престарелый Павел, будут радостными!
   Это хорошо: я никогда не надевал траурных одежд,
   И все мои дети собрались вокруг моих носилок.
  
  Мое дело закрыто. Каждый плачущий свидетель, восстаньте,
   Поскольку смерть вознаграждает, потери жизни хорошо возмещаются.
   Небеса ждут чистых сердцем: будь моим призом,
   Чтобы с триумфом воспарить в царство дня.
  
  
  
  Латинский текст
  
  
  
  Аудитория Мецената на Эсквилинском холме — Меценат разбил свои знаменитые сады, первые сады в эллинистико-персидском садовом стиле на Эсквилине, на вершине Сербской стены и прилегающего к ней некрополя, недалеко от садов Ламии. Проперций, вероятно, был завсегдатаем садов.
  
  
  СОДЕРЖАНИЕ ЛАТИНСКОГО ТЕКСТА
  
  
  
  В этом разделе электронной книги читатели могут ознакомиться с оригинальным латинским текстом Элегий Проперция. Возможно, вы захотите добавить эту страницу в закладки для дальнейшего использования.
  
  Содержание
  
  LIBER PRIMVS
  
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIIIA
  VIIIB
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  XXII
  LIBER SECVNDVS
  
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIIIb
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIIIa
  XVIIIb
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  XXIIa
  XXIIb
  XXIII
  XXIVa
  XXIVb
  XXV
  XXVIa
  XXVIb
  XXVII
  XXVIIIIA
  XXVIIIb
  XXVIIIc
  XXIXa
  XXIXb
  XXXa
  XXXb
  XXXI
  XXXII
  XXXIIIa
  XXXIIIb
  XXXIV
  XXXIVb
  LIBER TERTIVS
  
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  XXII
  XXIII
  XXIV
  XXV
  LIBER QVARTVS
  
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
   
  
  
  
  
  
  
  LIBER PRIMVS
  
  
  
  
  
  
  
  Я
  
  Cynthia prima suis miserum me cepit ocellis,
       contactum nullis ante cupidinibus.
   tum mihi constantis deiecit lumina fastus
       et caput impositis pressit Amor pedibus,
   donec me docuit castas odisse puellas   5
       improbus, et nullo vivere consilio.
   ei mihi, iam toto furor hic non deficit anno,
       cum tamen adversos cogor habere deos.
   Milanion nullos fugiendo, Tulle, labores
       saevitiam durae contudit Iasidos.   10
   nam modo Partheniis amens errabat in antris,
       rursus in hirsutas ibat et ille feras;
   ille etiam Hylaei percussus vulnere rami
       saucius Arcadiis rupibus ingemuit.
   ergo velocem potuit domuisse puellam:   15
       tantum in amore fides et benefacta valent.
   in me tardus Amor non ullas cogitat artes,
       nec meminit notas, ut prius, ire vias.
   at vos, deductae quibus est pellacia lunae
       et labor in magicis sacra piare focis,   20
   en agedum dominae mentem convertite nostrae,
       et facite illa meo palleat ore magis!
   tunc ego crediderim Manes et sidera vobis
       posse Cytinaeis ducere carminibus.
   aut vos, qui sero lapsum revocatis, amici,   25
       quaerite non sani pectoris auxilia.
   fortiter et ferrum saevos patiemur et ignes,
       sit modo libertas quae velit ira loqui.
   ferte per extremas gentes et ferte per undas,
       qua non ulla meum femina norit iter.   30
   vos remanete, quibus facili deus annuit aure,
       sitis et in tuto semper amore pares.
   nam me nostra Venus noctes exercet amaras,
       et nullo vacuus tempore defit Amor.
   hoc, moneo, vitate malum: sua quemque moretur   35
       cura, neque assueto mutet amore torum.
   quod si quis monitis tardas adverterit aures,
       heu referet quanto verba dolore mea!
  
  
  
  
  
  
  
  II
  
  Quid iuvat ornato procedere, vita, capillo
       et tenuis Coa veste movere sinus,
   aut quid Orontea crines perfundere murra,
       teque peregrinis vendere muneribus,
   naturaeque decus mercato perdere cultu,   5
       nec sinere in propriis membra nitere bonis?
   crede mihi, non ulla tuaest medicina figurae:
       nudus Amor formam non amat artificem.
   aspice quos summittat humus non fossa colores,
       ut veniant hederae sponte sua melius,   10
   surgat et in solis formosior arbutus antris,
       et sciat indocilis currere lympha vias.
   litora nativis praefulgent picta lapillis,
       et volucres nulla dulcius arte canunt.
   non sic Leucippis succendit Castora Phoebe,   15
       Pollucem cultu non Helaira soror;
   non, Idae et cupido quondam discordia Phoebo,
       Eueni patriis filia litoribus;
   nec Phrygium falso traxit candore maritum
       avecta externis Hippodamia rotis:   20
   sed facies aderat nullis obnoxia gemmis,
       qualis Apelleis est color in tabulis.
   non illis studium fuco conquirere amantes:
       illis ampla satis forma pudicitia.
   non ego nunc vereor ne sis tibi vilior istis:   25
       uni si qua placet, culta puella sat est;
   cum tibi praesertim Phoebus sua carmina donet
       Aoniamque libens Calliopea lyram,
   unica nec desit iucundis gratia verbis,
       omnia quaeque Venus, quaeque Minerva probat.   30
   his tu semper eris nostrae gratissima vitae,
       taedia dum miserae sint tibi luxuriae.
  
  
  
  
  
  
  
  III
  
  Qualis Thesea iacuit cedente carina
       languida desertis Cnosia litoribus;
   qualis et accubuit primo Cepheia somno
       libera iam duris cotibus Andromede;
   nec minus assiduis Edonis fessa choreis   5
       qualis in herboso concidit Apidano:
   talis visa mihi mollem spirare quietem
       Cynthia consertis nixa caput manibus,
   ebria cum multo traherem vestigia Baccho,
       et quaterent sera nocte facem pueri.   10
   hanc ego, nondum etiam sensus deperditus omnis,
       molliter impresso conor adire toro;
   et quamvis duplici correptum ardore iuberent
       hac Amor hac Liber, durus uterque deus,
   subiecto leviter positam temptare lacerto   15
       osculaque admota sumere tarda manu,
   non tamen ausus eram dominae turbare quietem,
       expertae metuens iurgia saevitiae;
   sed sic intentis haerebam fixus ocellis,
       Argus ut ignotis cornibus Inachidos.   20
   et modo solvebam nostra de fronte corollas
       ponebamque tuis, Cynthia, temporibus;
   et modo gaudebam lapsos formare capillos;
       nunc furtiva cavis poma dabam manibus:
   omnia quae ingrato largibar munera somno,   25
       munera de prono saepe voluta sinu;
   et quotiens raro duxti suspiria motu,
       obstupui vano credulus auspicio,
   ne qua tibi insolitos portarent visa timores,
       neve quis invitam cogeret esse suam:   30
   donec diversas praecurrens luna fenestras,
       luna moraturis sedula luminibus,
   compositos levibus radiis patefecit ocellos.
       sic ait in molli fixa toro cubitum:
   ‘tandem te nostro referens iniuria lecto   35
       alterius clausis expulit e foribus?
   namque ubi longa meae consumpsti tempora noctis,
       languidus exactis, ei mihi, sideribus?
   o utinam talis perducas, improbe, noctes,
       me miseram qualis semper habere iubes!   40
   nam modo purpureo fallebam stamine somnum,
       rursus et Orpheae carmine, fessa, lyrae;
   interdum leviter mecum deserta querebar
       externo longas saepe in amore moras:
   dum me iucundis lassam Sopor impulit alis.   45
       illa fuit lacrimis ultima cura meis.’
  
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  Quid mihi tam multas laudando, Basse, puellas
       mutatum domina cogis abire mea?
   quid me non pateris vitae quodcumque sequetur
       hoc magis assueto ducere servitio?
   tu licet Antiopae formam Nycteidos, et tu   5
       Spartanae referas laudibus Hermionae,
   et quascumque tulit formosi temporis aetas;
       Cynthia non illas nomen habere sinat:
   nedum, si levibus fuerit collata figuris,
       inferior duro iudice turpis eat.   10
   haec sed forma mei pars est extrema furoris;
       sunt maiora, quibus, Basse, perire iuvat:
   ingenuus color et motis decor artubus et quae
       gaudia sub tacita discere veste libet.
   quo magis et nostros contendis solvere amores,   15
       hoc magis accepta fallit uterque fide.
   non impune feres: sciet haec insana puella
       et tibi non tacitis vocibus hostis erit;
   nec tibi me post haec committet Cynthia nec te
       quaeret; erit tanti criminis illa memor,   20
   et te circum omnis alias irata puellas
       differet: heu nullo limine carus eris.
   nullas illa suis contemnet fletibus aras,
       et quicumque sacer, qualis ubique, lapis.
   non ullo gravius temptatur Cynthia damno   25
       quam sibi cum rapto cessat amore decus,
   praecipue nostro. maneat sic semper, adoro,
       nec quicquam ex illa quod querar inveniam!
   invide, tu tandem voces compesce molestas   29(1.5.1)
       et sine nos cursu, quo sumus, ire pares!   30(1.5.2)
  
  
  
  
  
  
  
  V
  
  Прошу прощения, сумасшедший? meae sentire furores?
       infelix, properas ultima nosse mala,
   et miser ignotos vestigia ferre per ignes,
       et bibere e tota toxica Thessalia.
   non est illa vagis similis collata puellis:
       molliter irasci non sciet illa tibi.
   quod si forte tuis non est contraria votis,
       at tibi curarum milia quanta dabit!   10
   non tibi iam somnos, non illa relinquet ocellos:
       illa ferox animis alligat una viros.
   a, mea contemptus quotiens ad limina curres,
       cum tibi singultu fortia verba cadent,
   et tremulus maestis orietur fletibus horror,   15
       et timor informem ducet in ore notam,
   et quaecumque voles fugient tibi verba querenti,
       nec poteris, qui sis aut ubi, nosse miser!
   tum grave servitium nostrae cogere puellae
       discere et exclusum quid sit abire domum;   20
   nec iam pallorem totiens mirabere nostrum,
       aut cur sim toto corpore nullus ego.
   nec tibi nobilitas poterit succurrere amanti:
       nescit Amor priscis cedere imaginibus.
   quod si parva tuae dederis vestigia culpae,   25
       quam cito de tanto nomine rumor eris!
   non ego tum potero solacia ferre roganti,
       cum mihi nulla mei sit medicina mali;
   sed pariter miseri socio cogemur amore
       alter in alterius mutua flere sinu.   30
   quare, quid possit mea Cynthia, desine, Galle,
       quaerere: non impune illa rogata venit.
  
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  Non ego nunc Hadriae vereor mare noscere tecum,
       Tulle, neque Aegaeo ducere vela salo,
   cum quo Rhipaeos possim conscendere montes
       ulteriusque domos vadere Memnonias;
   sed me complexae remorantur verba puellae,   5
       mutatoque graves saepe colore preces.
   illa mihi totis argutat noctibus ignes,
       et queritur nullos esse relicta deos;
   illa meam mihi iam se denegat, illa minatur
       quae solet ingrato tristis amica viro.   10
   his ego non horam possum durare querelis:
       ah pereat, si quis lentus amare potest!
   an mihi sit tanti doctas cognoscere Athenas
       atque Asiae veteres cernere divitias,
   ut mihi deducta faciat convicia puppi   15
       Cynthia et insanis ora notet manibus,
   osculaque opposito dicat sibi debita vento,
       et nihil infido durius esse viro?
   tu patrui meritas conare anteire secures,
       et vetera oblitis iura refer sociis.   20
   nam tua non aetas umquam cessavit amori,
       semper at armatae cura fuit patriae;
   et tibi non umquam nostros puer iste labores
       afferat et lacrimis omnia nota meis!
   me sine, quem semper voluit fortuna iacere,   25
       huic animam extremam reddere nequitiae.
   multi longinquo periere in amore libenter,
       in quorum numero me quoque terra tegat.
   non ego sum laudi, non natus idoneus armis:
       hanc me militiam fata subire volunt.   30
   at tu, seu mollis qua tendit Ionia, seu qua
       Lydia Pactoli tingit arata liquor,
   seu pedibus terras seu pontum remige carpes,
       ibis et accepti pars eris imperii:
   tum tibi si qua mei veniet non immemor hora,   35
       vivere me duro sidere certus eris.
  
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  Dum tibi Cadmeae dicuntur, Pontice, Thebae
       armaque fraternae tristia militiae,
   atque, ita sim felix, primo contendis Homero
       (sint modo fata tuis mollia carminibus),
   nos, ut consuemus, nostros agitamus amores,   5
       atque aliquid duram quaerimus in dominam;
   nec tantum ingenio quantum servire dolori
       cogor et aetatis tempora dura queri.
   hic mihi conteritur vitae modus, haec mea famast,
       hinc cupio nomen carminis ire mei.   10
   me laudent doctae solum placuisse puellae,
       Pontice, et iniustas saepe tulisse minas;
   me legat assidue post haec neglectus amator,
       et prosint illi cognita nostra mala.
   te quoque si certo puer hic concusserit arcu — 15
       quo nollem nostros me violasse deos! —
   longe castra tibi, longe miser agmina septem
       flebis in aeterno surda iacere situ;
   et frustra cupies mollem componere versum,
       nec tibi subiciet carmina serus Amor.   20
   tum me non humilem mirabere saepe poetam,
       tunc ego Romanis praeferar ingeniis.
   [nec poterunt iuvenes nostro reticere sepulcro
       ‘ardoris nostri magne poeta iaces.’]
   tu cave nostra tuo contemnas carmina fastu:   25
       saepe venit magno faenore tardus Amor.
  
  
  
  
  
  
  
  VIIIA
  
  Tune igitur demens, nec te mea cura moratur?
       an tibi sum gelida vilior Illyria?
   et tibi iam tanti, quicumquest, iste videtur,
       ut sine me vento quolibet ire velis?
   tune audire potes vesani murmura ponti   5
       fortis, et in dura nave iacere potes?
   tu pedibus teneris positas fulcire pruinas,
       tu potes insolitas, Cynthia, ferre nives?
   o utinam hibernae duplicentur tempora brumae,
       et sit iners tardis navita Vergiliis,   10
   nec tibi Tyrrhena solvatur funis harena,
       neve inimica meas elevet aura preces
   et me defixum vacua patiatur in ora   15
       crudelem infesta saepe vocare manu!
   sed quocumque modo de me, periura, mereris,
       sit Galatea tuae non aliena viae;
   atque ego non videam talis subsidere ventos,   13
       cum tibi provectas auferet unda rates,
   ut te felici post victa Ceraunia remo   19
       accipiat placidis Oricos aequoribus.
   nam me non ullae poterunt corrumpere, de te
       quin ego, vita, tuo limine verba querar;
   nec me deficiet nautas rogitare citatos
       ‘dicite, quo portu clausa puella meast?’,
   et dicam ‘licet Artaciis considat in oris,   25
       et licet Hylaeis, illa futura meast.’
  
  
  
  
  
  
  
  VIIIB
  
  Hic erit! hic iurata manet! rumpantur iniqui!
       vicimus: assiduas non tulit illa preces.
   falsa licet cupidus deponat gaudia livor:
       destitit ire novas Cynthia nostra vias.   30
   illi carus ego et per me carissima Roma
       dicitur, et sine me dulcia regna negat.
   illa vel angusto mecum requiescere lecto
       et quocumque modo maluit esse mea,
   quam sibi dotatae regnum vetus Hippodamiae,   35
       et quas Elis opes apta pararat equis.
   quamvis magna daret, quamvis maiora daturus,
       non tamen illa meos fugit avara sinus.
   hanc ego non auro, non Indis flectere conchis,
       sed potui blandi carminis obsequio.   40
   sunt igitur Musae, neque amanti tardus Apollo,
       quis ego fretus amo: Cynthia rara meast!
   nunc mihi summa licet contingere sidera plantis:
       sive dies seu nox venerit, illa meast!
   nec mihi rivalis certos subducet amores:   45
       ista meam norit gloria canitiem.
  
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  Dicebam tibi venturos, irrisor, amores,
       nec tibi perpetuo libera verba fore:
   ecce iaces supplexque venis ad iura puellae,
       et tibi nunc quaevis imperat empta modo.
   non me Chaoniae vincant in amore columbae   5
       dicere, quos iuvenes quaeque puella domet.
   me dolor et lacrimae merito fecere peritum:
       atque utinam posito dicar amore rudis!
   quid tibi nunc misero prodest grave dicere carmen
       aut Amphioniae moenia flere lyrae?   10
   plus in amore valet Mimnermi versus Homero:
       carmina mansuetus lenia quaerit Amor.
   i quaeso et tristis istos sepone libellos,
       et cane quod quaevis nosse puella velit!
   quid si non esset facilis tibi copia! nunc tu   15
       insanus medio flumine quaeris aquam.
   necdum etiam palles, vero nec tangeris igni:
       haec est venturi prima favilla mali.
   tum magis Armenias cupies accedere tigres
       et magis infernae vincula nosse rotae,   20
   quam pueri totiens arcum sentire medullis
       et nihil iratae posse negare tuae.
   nullus Amor cuiquam facilis ita praebuit alas,
       ut non alterna presserit ille manu.
   nec te decipiat, quod sit satis illa parata:   25
       acrius illa subit, Pontice, si qua tuast,
   quippe ubi non liceat vacuos seducere ocellos,
       nec vigilare alio limine cedat Amor.
   qui non ante patet, donec manus attigit ossa:
       quisquis es, assiduas tu fuge blanditias!   30
   illis et silices et possint cedere quercus,
       nedum tu possis, spiritus iste levis.
   quare, si pudor est, quam primum errata fatere:
       dicere quo pereas saepe in amore levat.
  
  
  
  
  
  
  
  X
  
  O iucunda quies, primo cum testis amori
       affueram vestris conscius in lacrimis!
   o noctem meminisse mihi iucunda voluptas,
       o quotiens votis illa vocanda meis,
   cum te complexa morientem, Galle, puella   5
       vidimus et longa ducere verba mora!
   quamvis labentis premeret mihi somnus ocellos
       et mediis caelo Luna ruberet equis,
   non tamen a vestro potui secedere lusu:
       tantus in alternis vocibus ardor erat.   10
   sed quoniam non es veritus concredere nobis,
       accipe commissae munera laetitiae:
   non solum vestros didici reticere dolores,
       est quiddam in nobis maius, amice, fide.
   possum ego diversos iterum coniungere amantes,   15
       et dominae tardas possum aperire fores;
   et possum alterius curas sanare recentis,
       nec levis in verbis est medicina meis.
   Cynthia me docuit, semper quae cuique petenda
       quaeque cavenda forent: non nihil egit Amor.   20
   tu cave ne tristi cupias pugnare puellae,
       neve superba loqui, neve tacere diu;
   neu, si quid petiit, ingrata fronte negaris,
       neu tibi pro vano verba benigna cadant.
   irritata venit, quando contemnitur illa,   25
       nec meminit iustas ponere laesa minas:
   at quo sis humilis magis et subiectus amori,
       hoc magis effectu saepe fruare bono.
   is poterit felix una remanere puella,
       qui numquam vacuo pectore liber erit.
  
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  Ecquid te mediis cessantem, Cynthia, Baiis,
       qua iacet Herculeis semita litoribus,
   et modo Thesproti mirantem subdita regno
       proxima Misenis aequora nobilibus,
   nostri cura subit memores adducere noctes?   5
       ecquis in extremo restat amore locus?
   an te nescio quis simulatis ignibus hostis
       sustulit e nostris, Cynthia, carminibus,
   ut solet amoto labi custode puella,   15
       perfida communis nec meminisse deos?
   atque utinam mage te remis confisa minutis   9
       parvula Lucrina cumba moretur aqua,
   aut teneat clausam tenui Teuthrantis in unda
       alternae facilis cedere lympha manu,
   quam vacet alterius blandos audire susurros
       molliter in tacito litore compositam!
   non quia perspecta non es mihi cognita fama,   17
       sed quod in hac omnis parte timetur amor.
   ignosces igitur, si quid tibi triste libelli
       attulerint nostri: culpa timoris erit.   20
   ah mihi non maior carae custodia matris
       aut sine te vitae cura sit ulla meae!
   tu mihi sola domus, tu, Cynthia, sola parentes,
       omnia tu nostrae tempora laetitiae.
   seu tristis veniam seu contra laetus amicis,   25
       quicquid ero, dicam ‘Cynthia causa fuit.’
   tu modo quam primum corruptas desere Baias:
       multis ista dabunt litora discidium,
   litora quae fuerunt castis inimica puellis:
       ah pereant Baiae, crimen amoris, aquae!
  
  
  
  
  
  
  
  XII
  
  Quid mihi desidiae non cessas fingere crimen,
       quod faciat nobis Cynthia, Roma, moram?
   tam multa illa meo divisast milia lecto,
       quantum Hypanis Veneto dissidet Eridano;
   nec mihi consuetos amplexu nutrit amores   5
       Cynthia, nec nostra dulcis in aure sonat.
   olim gratus eram: non ullo tempore cuiquam
       contigit ut simili posset amare fide.
   invidiae fuimus: num me deus obruit? an quae
       lecta Prometheis dividit herba iugis?   10
   non sum ego qui fueram: mutat via longa puellas.
       quantus in exiguo tempore fugit amor!
   nunc primum longas solus cognoscere noctes
       cogor et ipse meis auribus esse gravis.
   felix, qui potuit praesenti flere puellae   15
       (non nihil aspersus gaudet Amor lacrimis),
   aut, si despectus, potuit mutare calores
       (sunt quoque translato gaudia servitio).
   mi neque amare aliam neque ab hac desistere fas est:
       Cynthia prima fuit, Cynthia finis erit.
  
  
  
  
  
  
  
  XIII
  
  Tu, quod saepe soles, nostro laetabere casu,
       Galle, quod abrepto solus amore vacem.
   at non ipse tuas imitabor, perfide, voces:
       fallere te numquam, Galle, puella velit.
   dum tibi deceptis augetur fama puellis,   5
       certus et in nullo quaeris amore moram,
   perditus in quadam tardis pallescere curis
       incipis, et primo lapsus abire gradu.
   haec erit illarum contempti poena doloris:
       multarum miseras exiget una vices.   10
   haec tibi vulgaris istos compescet amores,
       nec nova quaerendo semper amicus eris.
   haec non sum rumore malo, non augure doctus;
       vidi ego: me quaeso teste negare potes?
   vidi ego te toto vinctum languescere collo   15
       et flere iniectis, Galle, diu manibus,
   et cupere optatis animam deponere labris,
       et quae deinde meus celat, amice, pudor.
   non ego complexus potui diducere vestros:
       tantus erat demens inter utrosque furor.   20
   не содержащая sic Haemonio Salmonida mixtus Enipeo
       Taenarius facili pressit amore deus,
   nec sic caelestem flagrans amor Herculis Heben
       sensit ab Oetaeis gaudia prima rogis.
   una dies omnis potuit praecurrere amantes:   25
       nam tibi non tepidas subdidit illa faces,
   nec tibi praeteritos passast succedere fastus,
       nec sinet: addictum te tuus ardor aget.
   nec mirum, cum sit Iove dignae proxima Ledae
       et Ledae partu gratior, una tribus;   30
   illa sit Inachiis et blandior heroinis,
       illa suis verbis cogat amare Iovem.
   tu vero quoniam semel es periturus amore,
       utere: non alio limine dignus eras.
   qui tibi sit felix, quoniam novus incidit, error;   35
       et quotcumque voles, una sit ista tibi.
  
  
  
  
  
  
  
  XIV
  
  Tu licet abiectus Tiberina molliter unda
       Lesbia Mentoreo vina bibas opere,
   et modo tam celeris mireris currere lintres
       et modo tam tardas funibus ire rates;
   et nemus omne satas intendat vertice silvas,   5
       urgetur quantis Caucasus arboribus;
   non tamen ista meo valeant contendere amori:
       nescit Amor magnis cedere divitiis.
   nam sive optatam mecum trahit illa quietem,
       seu facili totum ducit amore diem,   10
   tum mihi Pactoli veniunt sub tecta liquores,
       et legitur Rubris gemma sub aequoribus;
   tum mihi cessuros spondent mea gaudia reges:
       quae maneant, dum me fata perire volent!
   nam quis divitiis adverso gaudet Amore?   15
       nulla mihi tristi praemia sint Venere!
   illa potest magnas heroum infringere vires,
       illa etiam duris mentibus esse dolor:
   illa neque Arabium metuit transcendere limen
       nec timet ostrino, Tulle, subire toro,   20
   et miserum toto iuvenem versare cubili:
       quid relevant variis serica textilibus?
   quae mihi dum placata aderit, non ulla verebor
       regna vel Alcinoi munera despicere.
  
  
  
  
  
  
  
  XV
  
  Saepe ego multa tuae levitatis dura timebam,
       hac tamen excepta, Cynthia, perfidia.
   aspice me quanto rapiat fortuna periclo!
       tu tamen in nostro lenta timore venis;
   et potes hesternos manibus componere crines   5
       et longa faciem quaerere desidia,
   nec minus Eois pectus variare lapillis,
       ut formosa novo quae parat ire viro.
   at non sic Ithaci digressu mota Calypso
       desertis olim fleverat aequoribus:   10
   multos illa dies incomptis maesta capillis
       sederat, iniusto multa locuta salo,
   et quamvis numquam post haec visura, dolebat
       illa tamen, longae conscia laetitiae.
   nec sic Aesoniden rapientibus anxia ventis   17
       Hypsipyle vacuo constitit in thalamo:
   Hypsipyle nullos post illos sensit amores,
       ut semel Haemonio tabuit hospitio.   20
   coniugis Euadne miseros elata per ignes
       occidit, Argivae fama pudicitiae.
   Alphesiboea suos ultast pro coniuge fratres,   15
       sanguinis et cari vincula rupit amor.
   quarum nulla tuos potuit convertere mores,   23
       tu quoque uti fieres nobilis historia.
   desine iam revocare tuis periuria verbis,
       Cynthia, et oblitos parce movere deos;
   audax ah nimium, nostro dolitura periclo,
       si quid forte tibi durius inciderit!
   alta prius retro labentur flumina ponto,
       annus et inversas duxerit ante vices,   30
   quam tua sub nostro mutetur pectore cura:
       sis quodcumque voles, non aliena tamen.
   tam tibi ne viles isti videantur ocelli,
       per quos saepe mihi credita perfidiast!
   hos tu iurabas, si quid mentita fuisses,   35
       ut tibi suppositis exciderent manibus:
   et contra magnum potes hos attollere Solem,
       nec tremis admissae conscia nequitiae?
   quis te cogebat multos pallere colores
       et fletum invitis ducere luminibus?   40
   quis ego nunc pereo, similis moniturus amantes
       non ullis tutum credere blanditiis.
  
  
  
  
  
  
  
  XVI
  
  Quae fueram magnis olim patefacta triumphis,
       ianua Patriciae vota Pudicitiae,
   cuius inaurati celebrarunt limina currus,
       captorum lacrimis umida supplicibus,
   nunc ego, nocturnis potorum saucia rixis,   5
       pulsata indignis saepe queror manibus,
   et mihi non desunt turpes pendere corollae
       semper et exclusi signa iacere faces.
   nec possum infamis dominae defendere voces,
       nobilis obscenis tradita carminibus;   10
   nec tamen illa suae revocatur parcere famae,
       turpior et saecli vivere luxuria.
   has inter gravius cogor deflere querelas,
       supplicis a longis tristior excubiis.
   ille meos numquam patitur requiescere postes,   15
       arguta referens carmina blanditia:
   ‘ianua vel domina penitus crudelior ipsa,
       quid mihi tam duris clausa taces foribus?
   cur numquam reserata meos admittis amores,
       nescia furtivas reddere mota preces?   20
   nullane finis erit nostro concessa dolori,
       turpis et in tepido limine somnus erit?
   me mediae noctes, me sidera prona iacentem,
       frigidaque Eoo me dolet aura gelu.
   o utinam traiecta cava mea vocula rima   27
       percussas dominae vertat in auriculas!
   sit licet et saxo patientior illa Sicano,
       sit licet et ferro durior et chalybe,   30
   non tamen illa suos poterit compescere ocellos,
       surget et invitis spiritus in lacrimis.
   nunc iacet alterius felici nixa lacerto,
       at mea nocturno verba cadunt Zephyro.
   sed tu sola mei, tu maxima causa doloris,   35
       victa meis numquam, ianua, muneribus,
   tu sola humanos numquam miserata dolores   25
       respondes tacitis mutua cardinibus.
   te non ulla meae laesit petulantia linguae;   37
       quae solet irato dicere tanta ioco,
   ut me tam longa raucum patiare querela
       sollicitas trivio pervigilare moras?   40
   at tibi saepe novo deduxi carmina versu,
       osculaque innixus pressa dedi gradibus.
   ante tuos quotiens verti me, perfida, postes,
       debitaque occultis vota tuli manibus!’
   haec ille et si quae miseri novistis amantes,   45
       et matutinis obstrepit alitibus.
   sic ego nunc dominae vitiis et semper amantis
       fletibus alterna differor invidia.
  
  
  
  
  
  
  
  XVII
  
  Et merito, quoniam potui fugisse puellam,
       nunc ego desertas alloquor alcyonas.
   nec mihi Cassiope salvo visura carinam,
       omniaque ingrato litore vota cadunt.
   quin etiam absenti prosunt tibi, Cynthia, venti:   5
       aspice, quam saevas increpat aura minas.
   nullane placatae veniet fortuna procellae?
       haecine parva meum funus harena teget?
   tu tamen in melius saevas converte querelas:
       sat tibi sit poenae nox et iniqua vada.   10
   an poteris siccis mea fata reposcere ocellis,
       ossaque nulla tuo nostra tenere sinu?
   ah pereat, quicumque rates et vela paravit
       primus et invito gurgite fecit iter!
   nonne fuit levius dominae pervincere mores   15
       (quamvis dura, tamen rara puella fuit),
   quam sic ignotis circumdata litora silvis
       cernere et optatos quaerere Tyndaridas?
   illic si qua meum sepelissent fata dolorem,
       ultimus et posito staret amore lapis,   20
   illa meo caros donasset funere crines,
       molliter et tenera poneret ossa rosa;
   illa meum extremo clamasset pulvere nomen,
       ut mihi non ullo pondere terra foret.
   at vos, aequoreae formosa Doride natae,   25
       candida felici solvite vela choro:
   si quando vestras labens Amor attigit undas,
       mansuetis socio parcite litoribus.
  
  
  
  
  
  
  
  XVIII
  
  Haec certe deserta loca et taciturna querenti,
       et vacuum Zephyri possidet aura nemus.
   hic licet occultos proferre impune dolores,
       si modo sola queant saxa tenere fidem.
   unde tuos primum repetam, mea Cynthia, fastus?   5
       quod mihi das flendi, Cynthia, principium?
   qui modo felicis inter numerabar amantes,
       nunc in amore tuo cogor habere notam.
   quid tantum merui? quae te mihi crimina mutant?
       an nova tristitiae causa puella tuae?   10
   sic mihi te referas, levis, ut non altera nostro
       limine formosos intulit ulla pedes.
   quamvis multa tibi dolor hic meus aspera debet,
       non ita saeva tamen venerit ira mea,
   ut tibi sim merito semper furor, et tua flendo   15
       lumina deiectis turpia sint lacrimis.
   an quia parva damus mutato signa colore,
       et non ulla meo clamat in ore fides?
   vos eritis testes, si quos habet arbor amores,
       fagus et Arcadio pinus amica deo.   20
   ah quotiens vestras resonant mea verba sub umbras,
       scribitur et teneris Cynthia corticibus!
   ah tua quot peperit nobis iniuria curas,
       quae solum tacitis cognita sunt foribus!
   omnia consuevi timidus perferre superbae   25
       iussa neque arguto facta dolore queri.
   pro quo continui montes et frigida rupes
       et datur inculto tramite dura quies;
   et quodcumque meae possunt narrare querelae,
       cogor ad argutas dicere solus aves.   30
   sed qualiscumque’s, resonent mihi ‘Cynthia’ silvae,
       nec deserta tuo nomine saxa vacent.
  
  
  
  
  
  
  
  XIX
  
  Non ego nunc tristis vereor, mea Cynthia, Manes,
       nec moror extremo debita fata rogo;
   sed ne forte tuo careat mihi funus amore,
       hic timor est ipsis durior exsequiis.
   non adeo leviter nostris puer haesit ocellis,   5
       ut meus oblito pulvis amore vacet.
   illic Phylacides iucundae coniugis heros
       non potuit caecis immemor esse locis,
   sed cupidus falsis attingere gaudia palmis
       Thessalis antiquam venerat umbra domum.   10
   illic quidquid ero, semper tua dicar imago:
       traicit et fati litora magnus amor.
   illic formosae veniant chorus heroinae,
       quas dedit Argivis Dardana praeda viris:
   quarum nulla tua fuerit mihi, Cynthia, forma   15
       gratior et (Tellus hoc ita iusta sinat)
   quamvis te longae remorentur fata senectae,
       cara tamen lacrimis ossa futura meis.
   quae tu viva mea possis sentire favilla!
       tum mihi non ullo mors sit amara loco.   20
   quam vereor, ne te contempto, Cynthia, busto
       abstrahat a nostro pulvere iniquus Amor,
   cogat et invitam lacrimas siccare cadentis!
       flectitur assiduis certa puella minis.
   quare, dum licet, inter nos laetemur amantes:   25
       non satis est ullo tempore longus amor.
  
  
  
  
  
  
  
  XX
  
  Hoc pro continuo te, Galle, monemus amore,
       quod tibi ne vacuo defluat ex animo:
   saepe imprudenti fortuna occurrit amanti:
       crudelis Minyis sic erat Ascanius.
   est tibi non infra specie, non nomine dispar,   5
       Theiodamanteo proximus ardor Hylae:
   huic tu, sive leges Umbrae rate flumina silvae,
       sive Aniena tuos tinxerit unda pedes,
   sive Gigantei spatiabere litoris ora,
       sive ubicumque vago fluminis hospitio,   10
   Nympharum semper cupidas defende rapinas
       (non minor Ausoniis est amor Adryasin);
   ne tibi sit duros montes et frigida saxa,
       Galle, neque expertos semper adire lacus.
   quae miser ignotis error perpessus in oris   15
       Herculis indomito fleverat Ascanio.
   namque ferunt olim Pagasae navalibus Argo
       egressam longe Phasidos isse viam,
   et iam praeteritis labentem Athamantidos undis
       Mysorum scopulis applicuisse ratem.   20
   hic manus heroum, placidis ut constitit oris,
       mollia composita litora fronde tegit.
   at comes invicti iuvenis processerat ultra
       raram sepositi quaerere fontis aquam.
   hunc duo sectati fratres, Aquilonia proles   25
       (nunc superat Zetes, nunc superat Calais),
   oscula suspensis instabant carpere plantis,
       oscula et alterna ferre supina fuga.
   ille sed extrema pendentes ludit in ala
       et volucris ramo summovet insidias.   30
   iam Pandioniae cessit genus Orithyiae:
       ah dolor! ibat Hylas, ibat Hamadryasin.
   hic erat Arganthi Pege sub vertice montis,
       grata domus Nymphis umida Thyniasin,
   quam supra nulli pendebant debita curae   35
       roscida desertis poma sub arboribus,
   et circum irriguo surgebant lilia prato
       candida purpureis mixta papaveribus.
   quae modo decerpens tenero pueriliter ungui
       proposito florem praetulit officio,   40
   et modo formosis incumbens nescius undis
       errorem blandis tardat imaginibus.
   tandem haurire parat demissis flumina palmis
       innixus dextro plena trahens umero.
   cuius ut accensae Dryades candore puellae   45
       miratae solitos destituere choros
   prolapsum et leviter facili traxere liquore,
       tum sonitum rapto corpore fecit Hylas.
   cui procul Alcides ter ‘Hyla!’ respondet: at illi
       nomen ab extremis montibus aura refert.   50
   his, o Galle, tuos monitus servabis amores,
       formosum ni vis perdere rursus Hylan.
  
  
  
  
  
  
  
  XXI
  
  Tu, qui consortem properas evadere casum,
       miles ab Etruscis saucius aggeribus,
   quid nostro gemitu turgentia lumina torques?
       pars ego sum vestrae proxima militiae.
   sic te servato possint gaudere parentes,   5
       haec soror acta tuis sentiat e lacrimis:
   Gallum per medios ereptum Caesaris enses
       effugere ignotas non potuisse manus;
   et quaecumque super dispersa invenerit ossa
       montibus Etruscis, haec sciat esse mea.
  
  
  
  
  
  
  
  XXII
  
  Qualis et unde genus, qui sint mihi, Tulle, Penates,
       quaeris pro nostra semper amicitia.
   si Perusina tibi patriae sunt nota sepulcra,
       Italiae duris funera temporibus,
   cum Romana suos egit discordia cives — 5
       sic mihi praecipue, pulvis Etrusca, dolor,
   tu proiecta mei perpessa’s membra propinqui,
       tu nullo miseri contegis ossa solo —
   proxima suppositos contingens Umbria campos
       me genuit terris fertilis uberibus.
  
  
  
  
  
  
  
  LIBER SECVNDVS
  
  
  
  
  
  
  
  Я
  
  QVAERITIS, unde mihi totiens scribantur amores,
       unde meus veniat mollis in ore liber.
   non haec Calliope, non haec mihi cantat Apollo.
       ingenium nobis ipsa puella facit.
   sive illam Cois fulgentem incedere cogis,
       hac totum e Coa veste volumen erit;
   seu vidi ad frontem sparsos errare capillos,
       gaudet laudatis ire superba comis;
   sive lyrae carmen digitis percussit eburnis,
       miramur, facilis ut premat arte manus;
   seu cum poscentis somnum declinat ocellos,
       invenio causas mille poeta novas;
   seu nuda erepto mecum luctatur amictu,
       tum vero longas condimus Iliadas;
   seu quidquid fecit sive est quodcumque locuta,
       maxima de nihilo nascitur historia.
   quod mihi si tantum, Maecenas, fata dedissent,
       ut possem heroas ducere in arma manus,
   non ego Titanas canerem, non Ossan Olympo
       impositam, ut caeli Pelion esset iter,
   nec veteres Thebas, nec Pergama nomen Homeri,
       Xerxis et imperio bina coisse vada,
   regnave prima Remi aut animos Carthaginis altae,
       Cimbrorumque minas et bene facta Mari:
   bellaque resque tui memorarem Caesaris, et tu
       Caesare sub magno cura secunda fores.
   nam quotiens Mutinam aut civilia busta Philippos
       aut canerem Siculae classica bella fugae,
   eversosque focos antiquae gentis Etruscae,
       et Ptolomaeei litora capta Phari,
   aut canerem Aegyptum et Nilum, cum attractus in urbem
       septem captivis debilis ibat aquis,
   aut regum auratis circumdata colla catenis,
       Actiaque in Sacra currere rostra Via;
   te mea Musa illis semper contexeret armis,
       et sumpta et posita pace fidele caput:
   Theseus infernis, superis testatur Achilles,
       hic Ixioniden, ille Menoetiaden.
  
  * * * * * * *
  
  sed neque Phlegraeos Iovis Enceladique tumultus
       intonet angusto pectore Callimachus,
   nec mea conveniunt duro praecordia versu
       Caesaris in Phrygios condere nomen avos.
   navita de ventis, de tauris narrat arator,
       enumerat miles vulnera, pastor ovis;
   nos contra angusto versantes proelia lecto:
       qua pote quisque, in ea conterat arte diem.
   laus in amore mori: laus altera, si datur uno
       posse frui: fruar o solus amore meo!
   si memini, solet illa levis culpare puellas,
       et totam ex Helena non probat Iliada.
   seu mihi sunt tangenda novercae pocula Phaedrae,
       pocula privigno non nocitura suo,
   seu mihi Circaeo pereundum est gramine, sive
       Colchis Iolciacis urat aena focis,
   una meos quoniam praedata est femina sensus,
       ex hac ducentur funera nostra domo.
   omnis humanos sanat medicina dolores:
       solus amor morbi non amat artificem.
   tarda Philoctetae sanavit crura Machaon,
       Phoenicis Chiron lumina Phillyrides,
   et deus exstinctum Cressis Epidaurius herbis
       restituit patriis Androgeona focis,
   Mysus et Haemonia iuvenis qua cuspide vulnus
       senserat, hac ipsa cuspide sensit opem.
   hoc si quis vitium poterit mihi demere, solus
       Tantalea poterit tradere poma manu;
   dolia virgineis idem ille repleverit urnis,
       ne tenera assidua colla graventur aqua;
   idem Caucasia solvet de rupe Promethei
       bracchia et a medio pectore pellet avem.
   quandocumque igitur vitam mea fata reposcent,
       et breve in exiguo marmore nomen ero,
   Maecenas, nostrae spes invidiosa iuventae,
       et vitae et morti gloria iusta meae,
   si te forte meo ducet via proxima busto,
       esseda caelatis siste Britanna iugis,
   taliaque illacrimans mutae iace verba favillae:
       ‘Huic misero fatum dura puella fuit.’
  
  
  
  
  
  
  
  II
  
  LIBER eram et vacuo meditabar vivere lecto;
       at me composita pace fefellit Amor.
   cur haec in terris facies humana moratur?
       Iuppiter, ignosco pristina furta tua.
   fulva coma est longaeque manus, et maxima toto
       corpore, et incedit vel Iove digna soror,
   aut cum Dulichias Pallas spatiatur ad aras,
       Gorgonis anguiferae pectus operta comis;
   qualis et Ischomache Lapithae genus heroine,
       Centauris medio grata rapina mero;
   Mercurio satis fertur Boebeidos undis
       virgineum Brimo composuisse latus.
   cedite iam, divae, quas pastor viderat olim
       Idaeis tunicas ponere verticibus!
   hanc utinam faciem nolit mutare senectus,
       etsi Cumaeae saecula vatis aget!
  
  
  
  
  
  
  
  III
  
  ‘Qvi nullum tibi dicebas iam posse nocere,
       haesisti, cecidit spiritus ille tuus!
   vix unum potes, infelix, requiescere mensem,
       et turpis de te iam liber alter erit.’
   quaerebam, sicca si posset piscis harena
       nec solitus ponto vivere torvus aper;
   aut ego si possem studiis vigilare severis:
       differtur, numquam tollitur ullus amor.
   nec me tam facies, quamvis sit candida, cepit
       (lilia non domina sint magis alba mea;
   ut Maeotica nix minio si certet Hibero,
       utque rosae puro lacte natant folia),
   nec de more comae per levia colla fluentes,
       non oculi, geminae, sidera nostra, faces,
   nec si qua Arabio lucet bombyce puella
       (non sum de nihilo blandus amator ego):
   quantum quod posito formose saltat Iaccho,
       egit ut euhantis dux Ariadna choros,
   et quantum, Aeolio cum temptat carmina plectro,
       par Aganippeae ludere docta lyrae;
   et sua cum antiquae committit scripta Corinnae,
       carmina quae quivis non putat aequa suis.
   num tibi nascenti primis, mea vita, diebus
       candidus argutum sternuit omen Amor?
   haec tibi contulerunt caelestia munera divi,
       haec tibi ne matrerm forte dedisse putes.
   non non humani partus sunt talia dona:
       ista decem menses non peperere bona.
   gloria Romanis una es tu nata puellis:
       Romana accumbes prima puella Iovi,
   nec semper nobiscum humana cubilia vises;
       post Helenam haec terris forma secunda redit.
   hac ego nunc mirer si flagret nostra iuventus?
       pulchrius hac fuerat, Troia, perire tibi.
   olim mirabar, quod tanti ad Pergama belli
       Europae atque Asiae causa puella fuit:
   nunc, Pari, tu sapiens et tu, Menelae, fuisti,
       tu quia poscebas, tu quia lentus eras.
   digna quidem facies, pro qua vel obiret Achilles;
       vel Priamo belli causa probanda fuit.
   si quis vult fama tabulas anteire vetustas,
       hic dominam exemplo ponat in arte meam:
   sive illam Hesperiis, sive illam ostendet Eois,
       uret et Eoos, uret et Hesperios.
   his saltem ut tenear iam finibus! aut mihi, si quis,
       acrior, ut moriar, venerit alter amor!
   ac veluti primo taurus detractat aratra,
       post venit assueto mollis ad arva iugo,
   sic primo iuvenes trepidant in amore feroces,
       dehinc domiti post haec aequa et iniqua ferunt.
   turpia perpessus vates est vincla Melampus,
       cognitus Iphicli surripuisse boves;
   quem non lucra, magis Pero formosa coegit,
       mox Amythaonia nupta futura domo.
  
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  MVLTA prius dominae delicta queraris oportet,
       saepe roges aliquid, saepe repulsus eas,
   et saepe immeritos corrumpas dentibus unguis,
       et crepitum dubio suscitet ira pede!
   nequiquam perfusa meis unguenta capillis,
       ibat et expenso planta morata gradu.
   non hic herba valet, non hic nocturna Cytaeis,
       non Perimedaeae gramina cocta manus;
   nam cui non ego sum fallaci praemia vati?
       quae mea non decies somnia versat anus?
   quippe ubi nec causas nec apertos cernimus ictus,
       unde tamen veniant tot mala caeca via est;
   non eget hic medicis, non lectis mollibus aeger,
       huic nullum caeli tempus et aura nocet;
   ambulat‹et subito mirantur funus amici!
       sic est incautum, quidquid habetur amor.
   hostis si quis erit nobis, amet ille puellas:
       gaudeat in puero, si quis amicus erit.
   tranquillo tuta descendis flumine cumba:
       quid tibi tam parvi litoris unda nocet?
   alter saepe uno mutat praecordia Verbo,
       altera vix ipso sanguine mollis erit.
  
  
  
  
  
  
  
  V
  
  Hoc verum est, tota te ferri, Cynthia, Roma,
       et non ignota vivere nequitia?
   haec merui sperare? dabis mihi, perfida, poenas;
       et nobis aliquo, Cynthia, ventus erit.
   inveniam tamen e multis fallacibus unam,
       quae fieri nostro carmine nota velit,
   nec mihi tam duris insultet moribus et te
       vellicet: heu sero flebis amata diu.
   nunc est ira recens, nunc est discedere tempus:
       si dolor afuerit, crede, redibit amor.
   non ita Carpathiae variant Aquilonibus undae,
       nec dubio nubes vertitur atra Noto,
   quam facile irati verbo mutantur amantes:
       dum licet, iniusto subtrahe colla iugo.
   nec tu non aliquid, sed prima nocte, dolebis;
       omne in amore malum, si patiare, leve est.
   at tu per dominae Iunonis dulcia iura
       parce tuis animis, vita, nocere tibi.
   non solum taurus ferit uncis cornibus hostem,
       verum etiam instanti laesa repugnat ovis.
   nec tibi periuro scindam de corpore vestis,
       nec mea praeclusas fregerit ira fores,
   nec tibi conexos iratus carpere crinis,
       nec duris ausim laedere pollicibus:
   rusticus haec aliquis tam turpia proelia quaerat,
       cuius non hederae circuiere caput.
   scribam igitur, quod non umquam tua deleat aetas,
       ‘Cynthia, forma potens; Cynthia, verba levis.’
   crede mihi, quamvis contemnas murmura famae,
       hic tibi pallori, Cynthia, versus erit.
  
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  NON ita complebant Ephyraeae Laidos aedis,
       ad cuius iacuit Graecia toea fores;
   turba Menandreae fuerat nec Thaidos olim
       tanta, in qua populus lusit Erichthonius;
   nec quae deletas potuit cormponere Thebas,
       Phryne tam multis facta beata viris.
   quin etiam falsos fingis tibi saepe propinquos,
       oscula nec desunt qui tibi iure ferant.
   me iuvenum pictae facies, me nomina laedunt,
       me tener in cunis et sine voce puer;
   me laedet, si multa tibi dabit oscula mater,
       me soror et cum quae dormit amica simul:
   omnia me laedent: timidus sum (ignosce timori)
       et miser in tunica suspicor esse virum.
   his olim, ut fama est, vitiis ad proelia ventum est,
       his Troiana vides funera principiis;
   aspera Centauros eadem dementia iussit
       frangere in adversum pocula Pirithoum.
   cur exempla petam Graium? tu criminis auctor
       nutritus duro, Romule, lacte lupae:
   tu rapere intactas docuisti impune Sabinas:
       per te nunc Romae quidlibet audet Amor.
   felix Admeti coniunx et lectus Vlixis,
       et quaecumque viri femina limen amat!
   templa Pudicitiae quid opus statuisse puellis,
       si cuivis nuptae quidlibet esse licet?
   quae manus obscenas depinxit prima tabellas
       et posuit casta turpia visa domo,
   illa puellarum ingenuos eorrupit ocellos
       nequitiaeque suae noluit esse rudis.
   a gemat, in terris, ista qui protulit arte
       turpia sub tacita condita laetitia!
   non istis olim variabant tecta figuris:
       tum paries nullo crimine pictus erat.
   sed non immerito! velavit aranea fanum
       et mala desertos occupat herba deos.
   quos igitur tibi custodes, quae limina ponam,
       quae numquam supra pes inimicus eat?
   nam nihil invitae tristis custodia prodest:
       quam peccare pudet, Cynthia, tuta sat est.
   nos uxor numquam, numquam seducet amica:
       semper amica mihi, semper et uxor eris.
  
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  GAVISA est certe sublatam Cynthia legem,
       qua quondam edicta flemus uterque diu,
   ni nos divideret: quamvis diducere amantis
       non queat invitos Iuppiter ipse duos.
   "У магнуса Цезаря". Оседлал Магнуса Цезаря в армии:
   ничтожные роды в любви валентины.
   nam citius paterer caput hoc discedere collo
       quam possem nuptae perdere more faces,
   aut ego transirem tua limina clausa maritus,
       respiciens udis prodita luminibus.
   a mea tum qualis caneret tibi tibia somnos,
       tibia, funesta tristior illa tuba!
   unde mihi Parthis natos praebere triumphis?
       nullus de nostro sanguine miles erit.
   quod si vera meae comitarent castra puellae,
       non mihi sat magnus Castoris iret equus.
   hinc etenim tantum meruit mea gloria nomen,
       gloria ad hibernos lata Borysthenidas.
   tu mihi sola places: placeam tibi, Cynthia, solus:
       hic erit et patrio nomine pluris amor.
  
  
  
  
  
  
  
  VIII
  
  ERIPITVR nobis iam pridem cara puella:
       et tu me lacrimas fundere, amice, vetas?
   nullae sunt inimicitiae nisi amoris acerbae:
       ipsum me iugula, lenior hostis ero.
   possum ego in alterius positam spectare lacerto?
       nec mea dicetur, quae modo dicta mea est?
   omnia vertuntur: certe vertuntur amores:
       vinceris aut vincis, haec in amore rota est.
   magni saepe duces, magni cecidere tyranni,
       et Thebae steterant altaque Troia fuit.
   munera quanta dedi vel qualia carmina feci!
       illa tamen numquam ferrea dixit ‘Amo.’
   ergo iam multos nimium temerarius annos,
       improba, qui tulerim teque tuamque domum?
   ecquandone tibi liber sum visus? an usque
       in nostrum iacies verba superba caput?
   sic igitur prima moriere aetate, Properti?
       sed morere; interitu gaudeat illa tuo!
   exagitet nostros Manis, sectetur et umbras,
       insultetque rogis, calcet et ossa mea!
   quid? non Antigonae tumulo Boeotius Haemon
       corruit ipse suo saucius ense latus,
   et sua cum miserae permiscuit ossa puellae,
       qua sine Thebanam noluit ire domum?
   sed non effugies: mecum moriaris oportet;
       hoc eodem ferro stillet uterque cruor.
   quamvis ista mihi mors est inhonesta futura:
       mors inhonesta quidem, tu moriere tamen.
   ille etiam abrepta desertus coniuge Achilles
       cessare in tectis pertulit arma sua.
   viderat ille fuga, stratos in litore Achivos,
       fervere et Hectorea Dorica castra face;
   viderat informem multa Patroclon harena
       porrectum et sparsas caede iacere comas,
   omnia formosam propter Briseida passus:
       tantus in erepto saevit amore dolor.
   at postquam sera captiva est reddita poena,
       fortem illum Haemoniis Hectora traxit equis.
   inferior multo cum sim vel matre vel armis,
       mirum, si de me iure triumphat Amor?
  
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  ISTE quod est, ego saepe fui: sed fors et in hora
       hoc ipso eiecto carior alter erit.
   Penelope poterat bis denos salva per annos
       vivere, tam multis femina digna procis;
   coniugium falsa poterat differre Minerva,
       nocturno solvens texta diurna dolo;
   visura et quamvis numquam speraret Vlixem,
       illum exspectando facta remansit anus.
   nec non exanimem amplectens Briseis Achillem
       candida vesana verberat ora manu;
   et dominum lavit maerens captiva cruentum,
       propositum flavis in Simoenta vadis,
   foedavitque comas, et tanti corpus Achilli
       maximaque in parva sustulit ossa manu;
   cum tibi nec Peleus aderat nec caerula mater,
       Scyria nec viduo Deidamia toro.
   tunc igitur veris gaudebat Graecia nuptis,
       tunc etiam felix inter et arma pudor.
   at tu non una potuisti nocte vacare,
       impia, non unum sola manere diem!
   quin etiam multo duxistis pocula risu:
       forsitan et de me verba fuere mala.
   hic etiam petitur, qui te prius ante reliquit:
       di faciant, isto capta fruare viro!
   haec mihi vota tuam propter suscepta salutem,
       cum capite hoc Stygiae iam poterentur aquae,
   et lectum flentes circum staremus amici?
       hic ubi tum, pro di, perfida, quisve fuit?
   quid si longinquos retinerer miles ad Indos,
       aut mea si staret navis in Oceano?
   sed vobis facile est verba et componere fraudes:
       hoc unum didicit femina semper opus.
   non sic incerto mutantur flamine Syrtes,
       nec folia hiberno tam tremefacta Noto,
   quam cito feminea non constat foedus in ira,
       sive ea causa gravis sive ea causa levis.
   nunc, quoniam ista tibi placuit sententia, cedam:
       tela, precor, pueri, promite acuta magis,
   figite certantes atque hanc mihi solvite vitam!
       sanguis erit vobis maxima palma meus.
   sidera sunt testes et matutina pruina
       et furtim misero ianua aperta mihi,
   te nihil in vita nobis acceptius umquam:
       nunc quoque erit, quamvis sis inimica, nihil.
   nec domina ulla meo ponet vestigia lecto:
       solus ero, quoniam non licet esse tuum.
   atque utinam, si forte pios eduximus annos,
       ille vir in medio fiat amore lapis!
  
  * * * * * * *
  
  non ob regna magis diris cecidere sub armis
       Thebani media non sine matre duces,
   quam, mihi si media liceat pugnare puella,
   mortem ego non fugiam morte subire tua.
  
  
  
  
  
  
  
  X
  
  SED tempus lustrare aliis Helicona choreis,
       et campum Haemonio iam dare tempus equo.
   iam libet et fortis memorare ad proelia turmas
       et Romana mei dicere castra ducis.
   quod si deficiant vires, audacia certe
       laus erit: in magnis et voluisse sat est.
   aetas prima canat Veneres, extrema tumultus:
       bella canam, quando scripta puella mea est.
   nunc volo subducto gravior procedere vultu,
       nunc aliam citharam me mea Musa docet.
   surge, anima, ex humili; iam, carmine, sumite vires;
       Pierides, magni nunc erit oris opus.
   iam negat Euphrates equitem post terga tueri
       Parthorum et Crassos se tenuisse dolet:
   India quin, Auguste, tuo dat colla triumpho,
       et domus intactae te tremit Arabiae;
   et si qua extremis tellus se subtrahit oris,
       sentiat illa tuas postmodo capta manus!
   haec ego castra sequar; vates tua castra canendo
       magnus ero: servent hunc mihi fata diem!
   at caput in magnis ubi non est tangere signis,
       ponitur hac imos ante corona pedes;
   sic nos nunc, inopes laudis conscendere carmen,
       pauperibus sacris vilia tura damus.
   nondum etiam Ascraeos norunt mea carmina fontis,
       sed modo Permessi flumine lavit Amor.
  
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  SCRIBANT de te alii vel sis ignota licebit:
       laudet, qui sterili semina ponit humo.
   omnia, crede mihi, tecum uno munera lecto
       auferet extremi funeris atra dies;
   et tua transibit contemnens ossa viator,
       nec dicet ‘Cinis hic docta puella fuit.’
  
  
  
  
  
  
  
  XII
  
  QVICVMQVE ille fuit, puerum qui pinxit Amorem,
       nonne putas miras hunc habuisse manus?
   is primum vidit sine sensu vivere amantis,
       et levibus curis magna perire bona.
   idem non frustra ventosas addidit alas,
       fecit et humano corde volare deum:
   scilicet alterna quoniam iactamur in unda,
       nostraque non ullis permanet aura locis.
   et merito hamatis manus est armata sagittis,
       et pharetra ex umero Cnosia utroque iacet:
   ante ferit quoniam, tuti quam cernimus hostem,
       nec quisquam ex illo vulnere sanus abit.
   in me tela manent, manet et puerilis imago:
       sed certe pennas perdidit ille suas;
   evolat heu nostro quoniam de pectore nusquam,
       assiduusque meo sanguine bella gerit.
   quid tibi iucundum est siccis habitare medullis?
       si pudor est, alio traice tela una!
   intactos isto satius temptare veneno:
       non ego, sed tenuis vapulat umbra mea.
   quam si perdideris, quis erit qui talia cantet,
       (haec mea Musa levis gloria magna tua est),
   qui caput et digitos et lumina nigra puellae,
       et canat ut soleant molliter ire pedes?
  
  
  
  
  
  
  
  XIII
  
  NON tot Achaemeniis armantur etrusca sagittis
       spicula quot nostro pectore fixit Amor.
   hic me tam gracilis vetuit contemnere Musas,
       iussit et Ascraeum sic habitare nemus,
   non ut Pieriae quercus mea verba sequantur,
       aut possim Ismaria ducere valle feras,
   sed magis ut nostro stupefiat Cynthia versu:
       tunc ego sim Inachio notior arte Lino.
   non ego sum formae tantum mirator honestae,
       nec si qua illustris femina iactat avos:
   me iuvet in gremio doctae legisse puellae,
       auribus et puris scripta probasse mea.
   haec ubi contigerint, populi confusa valeto
       fabula: nam domina iudice tutus ero.
   quae si forte bonas ad pacem verterit auris,
       possum inimicitias tunc ego ferre Iovis.
  
  
  
  
  
  
  
  XIIIb
  
  QVANDOCVMQVE igitur nostros mors claudet ocellos,
       accipe quae serves funeris acta mei.
   nec mea tunc longa spatietur imagine pompa
       nec tuba sit fati vana querela mei;
   nec mihi tunc fulcro sternatur lectus eburno,
       nec sit in Attalico mors mea nixa toro.
   desit odoriferis ordo mihi lancibus, adsint
       plebei parvae funeris exsequiae.
   sat mea sat magna est, si tres sint pompa libelli,
       quos ego Persephonae maxima dona feram.
   tu vero nudum pectus lacerata sequeris,
       nec fueris nomen lassa vocare meum,
   osculaque in gelidis pones suprema labellis,
       cum dabitur Syrio munere plenus onyx.
   deinde, ubi suppositus cinerem me fecerit ardor
       accipiat Manis parvula testa meos,
   et sit in exiguo laurus super addita busto,
       quae tegat exstincti funeris umbra locum,
   et duo sint versus: QVI NVNC IACET HORRIDA PVLVIS,
       VNIVS HIC QVONDAM SERVVS AMORIS ERAT.
   nec minus haec nostri notescet fama sepulcri,
       quam fuerant Pthii busta cruenta viri.
   tu quoque si quando venies ad fata, memento,
       hoc iter ad lapides cana veni memores.
   interea cave sis nos aspernata sepultos:
       non nihil ad verum conscia terra sapit.
   atque utinam primis animam me ponere cunis
       iussisset quaevis de Tribus una Soror!
   nam quo tam dubiae servetur spiritus horae?
       Nestoris est visus post tria saecla cinis:
   cui si longaevae minuisset fata senectae
       Gallicus Iliacis miles in aggeribus,
   non ille Antilochi vidisset corpus humari,
       diceret aut ‘O mors, cur mihi sera venis?’
   tu tamen amisso non numquam flebis amico:
       fas est praeteritos semper amare viros.
   testis, qui niveum quondam percussit Adonem
       venantem Idalio vertice durus aper,
   illis formosum iacuisse paludibus; illuc
       diceris effusa tu, Venus, isse coma.
   sed frustra mutos revocabis, Cynthia, Manis:
       nam mea qui poterunt ossa minuta loqui?
  
  
  
  
  
  
  
  XIV
  
  NON ita Dardanio gavisus Atrida triumpho est,
       cum caderent magnae Laomedontis opes;
   nec sic errore exacto laetatus Vlixes,
       cum tetigit carae litora Dulichiae;
   nec sic Electra, salvum cum aspexit Oresten,
       cuius falsa tenens fleverat ossa soror;
   nec sic incolumem Minois Thesea vidit,
       Daedalimn lino cum duce rexit iter;
   quanta ego praeterita collegi gaudia nocte:
       immortalis ero, si altera talis erit.
   at dum demissis supplex cervicibus ibam,
       dicebar sicco vilior esse lacu.
   nec mihi iam fastus opponere quaerit iniquos,
       nec mihi ploranti lenta sedere potest.
   atque utinam non tam sero mihi nota fuisset
       condicio! cineri nunc medicina datur.
   alltc pedes caecis lucebat semita nobis:
       scilicet insano nemo in amore videt.
   hoc sensi prodesse magis: contemnite, amantes!
       sic hodie veniet, si qua negavit heri.
   pulsabant alii frustra dominamque vocabant:
       mecum habuit positum lenta puella caput.
   haec mihi devictis potior victoria Parthis,
       haec spolia, haec reges, haec mihi currus erunt.
   magna ego dona tua figam, Cytherea, columna,
       taleque sub nostro nomine carmen erit:
   HAS PONO ANTE TVAS TIBI, DIVA, PROPERTIVS AEDIS
       EXVVIAS, TOTA NOCTE RECEPTVS AMANS.
   nunc a te, mea lux, veniet mea litore navis
       servato, an mediis sidat onusta vadis.
   quod si forte aliqua nobis mutabere culpa,
       vestibulum iaceam mortuus ante tuum!
  
  
  
  
  
  
  
  XV
  
  O me felicem! o nox mihi candida! et o tu
       lectule deliciis facte beate meis!
   quam multa apposita narramus verba lucerna,
       quantaque sublato lumine rixa fuit!
   nam modo nudatis mecum est luctata papillis,
       interdum tunica duxit operta moram.
   illa meos somno lapsos patefecit ocellos
       ore suo et dixit ‘Sicine, lente, iaces?’
   quam vario amplexu mutamus bracchia! quantum
       oscula sunt labris nostra morata tuis!
   non iuvat in caeco Venerem corrumpere motu:
       si nescis, oculi sunt in amore duces.
   ipse Paris nuda fertur periisse Lacaena,
       cum Menelaeo surgeret e thalamo;
   nudus et Endymion Phoebi cepisse sororem
       dicitur et nudae concubuisse deae.
   quod si pertendens animo vestita cubaris,
       scissa veste meas experiere manus:
   quin etiam, si me ulterius provexerit ira,
       ostendes matri bracchia laesa tuae.
   necdum inclinatae prohibent te ludere mammae:
       viderit haec, si quam iam peperisse pudet.
   dum nos fata sinunt, oculos satiemus amore:
       nox tibi longa venit, nec reditura dies.
   atque utinam haerentis sic nos vincire catena
       velles, ut numquam solveret ulla dies!
   exemplo iunctae tibi sint in amore columbae,
       masculus et totum femina coniugium.
   errat, qui finem vesani quaerit amoris:
       verus amor nullum novit habere modum.
   terra prius falso partu deludet arantis,
       et citius nigros Sol agitabit equos,
   fluminaque ad caput incipient revocare liquores,
       aridus et sicco gurgite piscis erit,
   quam possim nostros alio transferre dolores:
       huius ero vivus, mortuus huius ero.
   quod mihi secum talis concedere noctes
       illa velit, vitae longus et annus erit.
   si dabit haec multas, fiam immortalis in illis:
       nocte una quivis vel deus esse potest.
   qualem si cuncti cuperent decurrere vitam
       et pressi multo membra iacere mero,
   non ferrum crudele neque esset bellica navis,
       nec nostra Actiacum verteret ossa mare,
   nec totiens propriis circum oppugnata triumphis
       lassa foret crinis solere Roma suos.
   haec certe merito poterunt laudare minores:
       laeserunt nullos pocula nostra deos.
   tu modo, dum lucet, fructum ne desere vitae!
       omnia si dederis oscula, pauca dabis.
   ac veluti folia arentis liquere corollas,
       quae passim calathis strata natare vides,
   sic nobis, qui nunc magnum spiramus amantes,
       forsitan includet crastina fata dies.
  
  
  
  
  
  
  
  XVI
  
  PRAETOR ab Illyricis venit modo, Cynthia, terris,
       maxima praeda tibi, maxima cura mihi.
   non potuit saxo vitam posuisse Cerauno?
       о, Нептун, тиби квалиа, не бойся!
   nunc sine me plena fiunt convivia mensa,
       nunc sine me tota ianua nocte patet.
   quare, si sapis, oblatas ne desere messis
       et stolidum pleno vellere carpe pecus;
   deinde, ubi consumpto restabit munere pauper,
       dic alias iterum naviget Illyrias!
   Cynthia non sequitur fascis nec curat honores,
       semper amatorum ponderat una sinus.
   at tu nunc nostro, Venus, o succurre dolori,
       rumpat ut assiduis membra libidinibus!
   ergo muneribus quivis mercatur amorem?
       Iuppiter, indigna merce puella perit.
   semper in Oceanum mittit me quaerere gemmas,
       et iubet ex ipsa tollere dona Tyro.
   atque utinam Romae nemo esset dives, et ipse
       straminea posset dux habitare casa!
   numquam Venales essent ad munus amicae,
       atque una fieret cana puella domo;
   numquam septenas noctes seiuncta cubares,
       candida tam foedo bracchia fusa viro,
   non quia peccarim (testor te), sed quia vulgo
       formosis levitas semper amica fuit.
   barbarus exclusis agitat vestigia lumbis‹
       et subito felix nunc mea regna tenet!
   aspice quid donis Eriphyla invenit amaris,
       arserit et quantis nupta Creusa malis.
   nullane sedabit nostros iniuria fletus?
       an dolor hic vitiis nescit abesse tuis?
   tot iam abiere dies, cum me nec cura theatri
       nec tetigit Campi, nec mea mensa iuvat.
   at pudeat certe, pudeat!‹nisi forte, quod aiunt,
       turpis amor surdis auribus esse solet.
   cerne ducem, modo qui fremitu complevit inani
       Actia damnatis aequora militibus:
   hunc infamis arnor versis dare terga carinis
       iussit et extremo quaerere in orbe fugam.
   Caesaris haec virtus et gloria Caesaris haec est:
       illa, qua vicit, condidit arma manu.
   sed quascumque tibi vestis, quoscumque smaragdos,
       quosve dedit flavo lumine chrysolithos,
   haec videam rapidas in vanum ferre procellas:
       quae tibi terra, velim, quae tibi fiat aqua.
   non semper placidus periuros ridet amantis
       Iuppiter et surda neglegit aure preces.
   vidistis toto sonitus percurrere caelo,
       fulminaque aetheria desiluisse domo:
   non haec Pleiades faciunt neque aquosus Orion,
       nec sic de nihilo fulminis ira cadit;
   periuras tunc ille solet punire puellas,
       deceptus quoniam flevit et ipse deus.
   quare ne tibi sit tanti Sidonia vestis,
       ut timeas, quotiens nubilus Auster erit.
  
  
  
  
  
  
  
  XVII
  
  MENTIRI noctem, promissis ducere amantem,
       hoc erit infectas sanguine habere manus!
   horum ego sum vates, quotiens desertus amaras
       explevi noctes, fractus utroque toro.
   vel tu Tantalea moveare ad flumina sorte,
       ut liquor arenti fallat ab ore sitim;
   vel tu Sisyphios licet admirere labores,
       difficile ut toto monte volutet onus;
   durius in terris nihil est quod vivat amante,
       nec, modo si sapias, quod minus esse velis.
   quem modo felicem invidia admirante ferebant,
       nunc decimo admittor vix ego quoque die.
   nunc iacere e duro corpus iuvat, impia, saxo,
       sumere et in nostras trita venena manus;
   nec licet in triviis sicca requiescere luna,
       aut per rimosas mittere verba fores.
   quod quamvis ita sit, dominam mutare cavebo:
       tum flebit, cum in me senserit esse fidem.
  
  
  
  
  
  
  
  XVIIIa
  
  ASSIDVAE multis odium peperere querelae:
       frangitur in tacito femina saepe viro.
   si quid vidisti, semper vidisse negato!
       aut si quid doluit forte, dolere nega!
  
  
  
  
  
  
  
  XVIIIb
  
  quid mea si canis aetas candesceret annis,
       et faceret scissas languida ruga genas?
   at non Tithoni spernens Aurora senectam
       desertum Eoa passa iacere domo est:
   illum saepe suis decedens fovit in ulnis
       quam prius adiunctos sedula lavit equos;
   illum ad vicinos cum amplexa quiesceret Indos,
       maturos iterum est questa redire dies;
   illa deos currum conscendens dixit iniquos,
       invitum et terris praestitit officium.
   cui maiora senis Tithoni gaudia vivi,
       quam gravis amisso Memnone luctus erat.
   cum sene non puduit talem dormire puellam
       et canae totiens oscula ferre comae.
   at tu etiam iuvenem odisti me, perfida, cum sis
       ipsa anus haud longa curva futura die.
   quin ego deminuo curam, quod saepe Cupido
       huic malus esse solet, cui bonus ante fuit.
  
  
  
  
  
  
  
  XVIII
  
  NUNC etiam infectos demens imitare Britannos,
       ludis et externo tincta nitore caput?
   ut natura dedit, sic omnis recta figura est:
       turpis Romano Belgicus ore color.
   illi sub terris fiant mala multa puellae,
       quae mentita suas vertit inepta comas!
   deme: mihi certe poteris formosa videri,
       mi formosa sat es, si modo saepe venis.
   an si caeruleo quaedam sua tempora fuco
       tinxerit, idcirco caerula forma bona est?
   cum tibi nec frater nec sit tibi filius ullus,
       frater ego et tibi sim filius unus ego.
   ipse tuus semper tibi sit custodia lectus,
       nec nimis ornata fronte sedere velis.
   credam ego narranti, noli committere, famae:
       et terram mmor transilit et maria.
  
  
  
  
  
  
  
  XIX
  
  ETSI me invito discedis, Cynthia, Roma,
       laetor quod sine me devia rura coles.
   nullus erit castis iuvenis corruptor in agris,
       qui te blanditiis non sinat esse probam;
   nulla neque ante tuas orietur rixa fenestras,
       nec tibi clamatae somnus amarus erit.
   sola eris et solos spectabis, Cynthia, montis
       et pecus et finis pauperis agricolae.
   illic te nulli poterunt corrumpere ludi,
       fanaque peccatis plurima causa tuis.
   illic assidue tauros spectabis arantis,
       et vitem docta ponere falce comas;
   atque ibi rara feres inculto tura sacello,
       haedus ubi agrestis corruet ante focos;
   protinus et nuda choreas imitabere sura;
       omnia ab externo sint modo tuta viro.
   ipse ego venabor: iam nunc me sacra Dianae
       suscipere et Veneris ponere vota iuvat.
   incipiam captare feras et reddere pinu
       cornua et audaces ipse monere canis;
   non tamen ut vastos ausim temptare leones
       aut celer agrestis comminus ire sues.
   haec igitur mihi sit lepores audacia mollis
       excipere et structo figere avem calamo,
   qua formosa suo Clitumnus flumina luco
       integit, et niveos abluit unda boves.
   tu quotiens aliquid conabere, vita, memento
       venturum paucis me tibi Luciferis.
   hic me nec solae poterunt avertere silvae,
       nec vaga muscosis flumina fusa iugis,
   quin ego in assidua mutem tua nomina lingua:
       absenti nemo non nocuisse velit.
  
  
  
  
  
  
  
  XX
  
  QVID fles abducta gravius Briseide? quid fles
       anxia captiva tristius Andromacha?
   quidve mea de fraude deos, insana, fatigas?
       quid quereris nostram sic cecidisse fidem?
   non tam nocturna volucris funesta querela
       Attica Cecropiis obstrepit in foliis,
   nec tantum Niobe, bis sex ad busta superba,
       sollicito lacrimans defluit a Sipylo.
   me licet aeratis astringant bracchia nodis,
       sint tua vel Danaes condita membra domo,
   in te ego et aeratas rumpam, mea vita, catenas,
       ferratam Danaes transiliamque domum.
   de te quodcumque, ad surdas mihi dicitur auris:
       tu modo ne dubita de gravitate mea.
   ossa tibi iuro per matris et ossa parentis
       (si fallo, cinis heu sit mihi uterque gravis!)
   me tibi ad extremas mansurum, vita, tenebras:
       ambos una fides auferet, una dies.
   quod si nec nomen nec me tua forma teneret,
       posset servitium mite tenere tuum.
   septima iam plenae deducitur orbita lunae,
       cum de me et de te compita nulla tacent:
   interea nobis non numquam ianua mollis,
       non numquam lecti copia facta tui.
   nec mihi muneribus nox ulla est empta beatis:
       quidquid eram, hoc animi gratia magna tui.
   cum te tam multi peterent, tu me una petisti:
       possum ego naturae non meminisse tuae?
   tum me vel tragicae vexetis Erinyes, et me
       inferno damnes, Aeace, iudicio,
   atque inter Tityi volucris mea poena vagetur,
       tumque ego Sisyphio saxa labore geram!
   nec tu supplicibus me sis venerata tabellis:
       ultima talis erit quae mea prima fides.
   hoc mihi perpetuo ius est, quod solus amator
       nec cito desisto nec temere incipio.
  
  
  
  
  
  
  
  XXI
  
  A QVANTVM de me Panthi tibi pagina finxit,
       tantum illi Pantho ne sit amica Venus!
   sed tibi iam videor Dodona verior augur.
       uxorem ille tuus pulcher amator habet!
   tot noctes periere: nihil pudet? aspice, cantat
       liber: tu nimium credula, sola iaces.
   et nunc inter eos tu sermo es, te ille superbus
       dicit se invito saepe fuisse domi.
   dispeream, si quicquam aliud quam gloria de te
       quaeritur: has laudes ille maritus habet.
   Colchida sic hospes quondam decepit Iason:
       eiecta est (tenuit namque Creusa) domo.
   sic a Dulichio iuvene est elusa Calypso:
       vidit amatorem pandere vela suum.
   a nimium faciles aurem praebere puellae,
       discite desertae non temere esse bonae!
   huic quoque, qui restat, iam pridem quaeritur alter
       experta in primo, stulta, cavere potes.
   nos quocumque loco, nos omni tempore tecum
       sive aegra pariter sive valellte sumus.
  
  
  
  
  
  
  
  XXIIa
  
  Scis here mi multas pariter placuisse puellas;
       scis mihi, Demophoon, multa venire mala.
   nulla meis frustra lustrantur compita plantis;
       o nimis exitio nata theatra meo,
   sive aliquis molli diducit candida gestu
       bracchia, seu varios incinit ore modos!
   interea nostri quaerunt sibi vulnus ocelli,
       candida non tecto pectore si qua sedet,
   sive vagi crines puris in frontibus errant,
       Indica quos medio vertice gemma tenet.
   quae si forte aliquid vultu mihi dura negarat,
       frigida de tota fronte cadebat aqua.
   quaeris, Demophoon, cur sim tam mollis in omnis?
       quod quaeris, ‘quare’ non habet ullus amor.
   cur aliquis sacris laniat sua bracchia cultris
       et Phrygis insanos caeditur ad numeros?
   uni cuique dedit vitium natura creato:
       mi fortuna aliquid semper amare dedit.
   me licet et Thamyrae cantoris fata sequantur,
       numquam ad formosas, invide, caecus ero.
   sed tibi si exilis videor tenuatus in artus,
       falleris: haud umquam est culta labore Venus.
   percontere licet: saepe est experta puella
       officium tota nocte valere meum.
   Iuppiter Alcmenae geminas requieverat Arctos,
       et caelum noctu bis sine rege fuit;
   nec tamen idcirco languens ad fulmina venit:
       nullus amor vires eripit ipse suas.
   quid? cum e complexu Briseidos iret Achilles,
       num fugere minus Thessala tela Phryges?
   quid? ferus Andromachae lecto cum surgeret Hector?
       цены на bella Mycenaeae вне времени?
   ille vel hic classis poterant vel perdere muros:
       hic ego Pelides, hic ferus Hector ego.
   aspice uti caelo modo sol modo luna ministret:
       sic etiam nobis una puella parum est.
   altera me cupidis teneat foveatque lacertis,
       altera si quando non sinit esse locum;
   aut si forte irata meo sit facta ministro,
       ut sciat esse aliam, quae velit esse mea!
   nam melius duo defendunt retinacula navim,
       tutius et geminos anxia mater alit.
  
  
  
  
  
  
  
  XXIIb
  
  AVT si es dura, nega: sin es non dura, venito!
       quid iuvat haec nullo ponere verba loco?
   hic unus dolor est ex omnibus acer amanti,
       speranti subito si qua venire negat.
   quanta illum toto versant suspiria lecto,
       cum recipi, quae non venerit, ipsa vetat?
   et rursus puerum quaerendo audita fatigat,
       quem, quae scire timet, quaerere fata iubet.
  
  
  
  
  
  
  
  XXIII
  
  CVI fugienda fuit indocti semita vulgi,
       ipsa petita lacu nunc mihi dulcis aqua est.
   ingenuus quisquam alterius dat munera servo,
       ut promissa suae verba ferat dominae?
   et quaerit totiens ‘Quaenam nunc porticus illam
       integit?’ et ‘Campo quomovet illa pedes?’
   deinde, ubi pertuleris, quos dicit fama labores
       Herculis, ut scribat ‘Muneris ecquid habes?’
   cernere uti possis vultum custodis amari,
       captus et immunda saepe latere casa?
   quam care semel in toto nox vertitur anno!
       a pereant, si quos ianua clausa iuvat!
   contra, reiecto quae libera vadit amictu,
       custodum et nullo saepta timore, placet?
   cui saepe immundo Sacra conteritur Via socco,
       nec sinit esse moram, si quis adire velit;
   differet haec numquam, nec poscet garrula, quod
       astrictus ploret saepe dedisse pater,
   nec dicet ‘ Timeo, propera iam surgere, quaeso:
       infelix, hodie vir mihi rure venit.’
   et quas Euphrates et quas mihi misit Orontes,
       me iuerint: nolim furta pudica tori;
   libertas quoniam nulli iam restat amanti:
       nullus liber erit, si quis amare volet.
  
  
  
  
  
  
  
  XXIVa
  
  ‘TV loqueris, cum sis iam noto fabula libro
       et tua sit toto Cynthia lecta foro?’
   cui non his verbis aspergat tempora sudor?
       aut pudor ingenuus, aut reticendus amor
   quod si tam facilis spiraret Cynthia nobis,
       non ego nequitiae dicerer esse caput,
   nec sic per totam infamis traducerer urbem,
       urerer et quamvis, nomine verba darem.
   quare ne tibi sit mirum me quaerere vilis:
       parcius infamant: num tibi causa levis?
  
  * * * * * * *
  
  et modo pavonis caudae flabella superbae
       et manibus dura frigus habere pila,
   et cupit iratum talos me poscere eburnos,
       quaeque nitent Sacra vilia dona Via.
   a peream, si me ista movent dispendia, sed me
       fallaci dominae iam pudet esse iocum!
  
  
  
  
  
  
  
  XXIVb
  
  HOC erat in primis quod me gaudere iubebas?
       tam te formosam non pudet esse levem?
   una aut altera nox nondum est in amore peracta,
       et dicor lecto iam gravis esse tuo.
   me modo laudabas et carmina nostra legebas:
       ille tuus pennas tam cito vertit amor?
   contendat mecum ingenio, contendat et arte,
       in primis una discat amare domo:
   si libitum tibi erit, Lernaeas pugnet ad hydras
       et tibi ab Hesperio mala dracone ferat,
   taetra venena libens et naufragus ebibat undas,
       et numquam pro te deneget esse miser:
   (quos utinam in nobis, vita, experiare labores!)
       iam tibi de timidis iste protervus erit,
   qui nunc se in tumidum iactando venit honorem:
       discidium vobis proximus annus erit.
   at me non aetas mutabit tota Sibyllae,
       non labor Alcidae, non niger ille dies.
   tu mea compones et dices ‘Ossa, Properti,
       haec tua sunt? eheu tu mihi certus eras,
   certus eras eheu, quamvis nec sanguine avito
       nobilis et quamvis non ita dives eras.’
   nil ego non patiar, numquam me iniuria mutat:
       ferre ego formosam nullum onus esse puto.
   credo ego non paucos ista periisse figura,
       credo ego sed multos non habuisse fidem.
   parvo dilexit spatio Minoida Theseus,
       Phyllida Demophoon, hospes uterque malus.
   iam tibi Iasonia nota est Medea carina
       et modo servato sola relicta viro.
   dura est quae multis simulatum fingit amorem,
       et se plus uni si qua parare potest.
   noli nobilibus, noli conferre beatis:
       vix venit, extremo qui legat ossa die.
   hi tibi nos erimus: sed tu potius precor ut me
       demissis plangas pectora nuda comis.
  
  
  
  
  
  
  
  XXV
  
  VNICA nata meo pulcherrima cura dolori,
       excludit quoniam sors mea ‘saepe veni,’
   ista meis fiet notissima forma libellis,
       Calve, tua venia, pace, Catulle, tua.
   miles depositis annosus secubat armis,
       grandaevique negant ducere aratra boves,
   putris et in vacua requiescit navis harena,
       et vetus in templo bellica parma vacat:
   at me ab amore tuo deducet nulla senectus,
       sive ego Tithonus sive ego Nestor ero.
   nonne fuit satius duro servire tyranno
       et gemere in tauro, saeve Perille, tuo?
   Gorgonis et satius fuit obdurescere vultu,
       Caucasias etiam si pateremur avis.
   sed tamen obsistam. teritur robigine mucro
       ferreus et parvo saepe liquore silex:
   at nullo dominae teritur sub crimine amor, qui
       restat et immerita sustinet aure minas.
   ultro contemptus rogat, et peccasse fatetur
       laesus, et invitis ipse redit pedibus.
   tu quoque, qui pleno fastus assumis amore,
       credule, nulla diu femina pondus habet.
   an quisquam in mediis persolvit vota procellis.
       cum saepe in portu fracta carina natet?
   aut prius infecto deposcit praemia cursu,
       septima quam metam triverit arte rota?
   mendaces ludunt flatus in amore secundi:
       si qua venit sero, magna ruina venit.
   tu tamen interea, quamvis te diligat illa,
       in tacito cohibe gaudia clausa sinu.
   namque in armore suo semper sua maxima cuique
       nescio quo pacto verba nocere solent.
   quamvis te persaepe vocet, semel ire memento:
       invidiam quod habet, non solet esse diu.
   at si saecla forent antiquis grata puellis,
       essem ego quod nunc tu: tempore vincor ego.
   non tamen ista meos mutabunt saecula mores:
       unus quisque sua noverit ire via.
   at, vos qui officia in multos revocatis amores,
       quantus sic cruciat lumina vestra dolor!
   vidistis pleno teneram candore puellam,
        vidistis fuscam, ducit uterque color;
   vidistis quandam Argiva prodire figura,
       vidistis nostras, utraque forma rapit;
   illaque plebeio vel sit sandycis amictu:
       haec atque illa mali vulneris una via est.
   cum satis una tuis insomnia portet ocellis,
       una sat est cuivis femina multa mala.
  
  
  
  
  
  
  
  XXVIa
  
  VIDI te in somnis fracta, mea vita, carina
       Ionio lassas ducere rore manus,
   et quaecumque in me fueras mentita fateri,
       nec iam umore gravis tollere posse comas,
   qualem purpureis agitatam fluctibus Hellen,
       aurea quam molli tergore vexit ovis.
   quam timui, ne forte tuum mare nomen haberet,
       atque tua labens navita fleret aqua!
   quae tum ego Neptuno, quae tum cum Castore fratri,
       quaeque tibi excepi, iam dea, Leucothoe!
   at tu vix primas extollens gurgite palmas
       saepe meum nomen iam peritura vocas.
   quod si forte tuos vidisset Glaucus ocellos,
       esses Ionii facta puella maris,
   et tibi ob invidiam Nereides increpitarent,
       candida Nesaee, caerula Cymothoe.
   sed tibi subsidio delphinum currere vidi,
       qui, puto, Arioniam vexerat ante lyram.
   iamque ego conabar summo me mittere saxo,
       cum mihi discussit talia visa metus.
  
  
  
  
  
  
  
  XXVIb
  
  NUNC admirentur quod tam mihi pulchra puella
       serviat et tota dicar in urbe potens!
   non, si Cambysae redeant et flumina Croesi,
       dicat ‘ De nostro surge, poeta, toro.’
   nam mea cum recitat, dicit se odisse beatos:
       carmina tam sancte nulla puella colit.
   multum in amore fides, multum constantia prodest:
       qui dare multa potest, multa et amare potest
  
  * * * * * * *
  
  seu mare per longum mea cogitet ire puella,
       hanc sequar et fidos una aget aura duos.
   unum litus erit sopitis unaque tecto
       arbor, et ex una saepe bibemus aqua;
   et tabula una duos poterit componere amantis,
       prora cubile mihi seu mihi puppis erit.
   omnia perpetiar: saevus licet urgeat Eurus ;
       velaque in incertum frigidus Auster agat;
   quicumque et venti miserum vexastis Vlixem
       et Danaum Euboico litore mille ratis;
   et qui movistis duo litora, cum ratis Argo
       dux erat ignoto missa columba mari.
   illa meis tantum non umquam desit ocellis,
       incendat navem Iuppiter ipse licet.
   certe isdem nudi pariter iactabimur oris.
       me licet unda ferat, te modo terra tegat.
   sed non Neptunus tanto crudelis amori,
       Neptunus fratri par in amore Iovi:
   testis Amymone, latices dum ferret, in arvis
       compressa, et Lernae pulsa tridente palus.
   iam deus amplexu votum persolvit, at illi
       aurea divinas urna profudit aquas.
   crudelem et Borean rapta Orithyia negavit:
       hic deus et terras et maria alta domat
   crede mihi, nobis mitescet Scylla, nec umquam
       alternante vacans vasta Charybdis aqua;
   ipsaque sidera erunt nullis obscura tenebris,
       purus et Orion, purus et Haedus erit.
   quod mihi si ponenda tuo sit corpore vita,
       exitus hic nobis non inhonestus erit.
  
  
  
  
  
  
  
  XXVII
  
  AT VOS incertam, mortales, funeris horam
       quaeritis, et qua sit mors aditura via;
   quaeritis et caelo Phoenicum inventa sereno,
       quae sit stella homini commoda quaeque mala!
   seu pedibus Parthos sequimur seu classe Britannos,
       et maris et terrae caeca pericla viae;
   rursus et obiectum flemus caput esse tumultu
       cum Mavors dubias miscet utrimque manus;
  
  * * * * * * *
  
  praeterea domibus flammam domibusque ruinas,
       neu subeant labris pocula nigra tuis.
   solus amans novit, quando periturus et a qua
       morte, neque hic Boreae flabra neque arma timet.
   iam licet et Stygia sedeat sub harundine remex,
       cernat et infernae tristia vela ratis:
   si modo clamantis revocaverit aura puellae,
       concessum nulla lege redibit iter.
  
  
  
  
  
  
  
  XXVIIIIA
  
  IVPPITER, affectae tandem miserere puellae:
       tam formosa tuum mortua crimen erit.
   hoc tibi vel poterit coniunx ignoscere Iuno:
       frangitur et Iuno, si qua puella perit.
   venit enim tempus, quo torridus aestuat aer,
       incipit et sicco fervere terra Cane.
   sed non tam ardoris culpa est neque crimina caeli
       quam totiens sanctos non habuisse deos.
   hoc perdit miseras, hoc perdidit ante puellas:
       quidquid iurarunt, ventus et unda rapit.
   num sibi collatam doluit Venus? illa peraeque
       prae se formosis invidiosa dea est.
   an contempta tibi Iunonis templa Pelasgae?
       Palladis aut oculos ausa negare bonos?
   semper, formosae, non nostis parcere verbis.
       hoc tibi lingua nocens, hoc tibi forma dedit.
   sed tibi vexatae per multa pericula vitae
       extremo venit mollior hora die.
   Io versa caput primos mugiverat annos:
       nunc dea, quae Nili flumina vacca bibit.
   Ino etiam prima terris aetate vagata est:
       hanc miser implorat navita Leucothoen.
   Andromede monstris fuerat devota marinis:
       haec eadem Persei nobilis uxor erat.
   Callisto Arcadios erraverat ursa per agros:
       haec nocturna suo sidere vela regit.
   quod si forte tibi properarint fata quietem,
       illa sepulturae fata beata tuae,
   narrabis Semelae, quo sit formosa periclo,
       credet et illa, suo docta puella malo;
   et tibi Maeonias omnis heroidas inter
       primus erit nulla non tribuente locus.
   nunc, utcumque potes, fato gere saucia morem:
       et deus et durus vertitur ipse dies.
  
  
  
  
  
  
  
  XXVIIIb
  
  DEFICIVNT magico torti sub carmine rhombi,
       et iacet exstincto laurus adusta foco;
   et iam Luna negat totiens descendere caelo,
       nigraque funestum concinit omen avis.
   una ratis fati nostros portabit amores
       caerula ad infernos velificata lacus.
   sed non unius, quaeso, miserere duorum!
       vivam, si vivet; si cadet illa, cadam.
   pro quibus optatis sacro me carmine damno:
       scribam ego ‘Per magnum est salva puella Iovem’;
   ante tuosque pedes illa ipsa operata sedebit,
       narrabitque sedens longa pericla sua.
  
  
  
  
  
  
  
  XXVIIIc
  
  HAEC tua, Persephone, maneat clementia, nec tu,
       Persephonae coniunx, saevior esse velis.
   sunt apud infernos tot milia formosarum:
       pulchra sit in superis, si licet, una locis!
   vobiscum est Iope, vobiscum candida Tyro,
       vobiscum Europe nec proba Pasiphae,
   et quot Troia tulit vetus et quot Achaia formas,
       et Thebae et Priami diruta regna senis:
   et quaecumque erat in numero Romana puella,
       occidit: has omnis ignis avarus habet.
   nec forma aeternum aut cuiquam est fortuna perennis:
       longius aut propius mors sua quemque manet.
   tu quoniam es, mea lux, magno dimissa periclo,
       munera Dianae debita redde choros,
   redde etiam excubias divae nunc, ante iuvencae;
       votivas noctes, ei mihi solve decem!
  
  
  
  
  
  
  
  XXIXa
  
  HESTERNA, mea lux, cum potus nocte vagarer,
       nec me servorum duceret ulla manus,
   obvia nescio quot pueri mihi turba minuta
       venerat (hos vetuit me numerare timor);
   quorum alii faculas, alii retinere sagittas,
       pars etiam visa est vincla parare mihi.
   sed nudi fuerant. quorum lascivior unus,
       ‘Arripite hunc,’ inquit, ‘iam bene nostis eum
   hic erat, hunc mulier nobis irata locavit.’
       dixit, et in collo iam mihi nodus erat.
       . . .
   hic alter iubet на среднем топливе, по крайней мере,
       ‘Intereat, qui nos non putat esse deos!
   haec te non meritum totas exspectat in horas:
       at tu nescio quas quaeris, inepte, fores.
   quae cum Sidoniae nocturna ligamina mitrae
       solverit atque oculos moverit illa gravis,
   afflabunt tibi non Arabum de gramine odores,
       sed quos ipse suis fecit Amor manibus.
   parcite iam, fratres, iam certos spondet amores;
       et iam ad mandatam venimus ecce domum.’
   atque ita me iniecto dixerunt rursus amictu:
       ‘I nunc et noctes disce manere domi.’
  
  
  
  
  
  
  
  XXIXb
  
  MANE erat, et volui, si sola quiesceret illa,
       visere: at in lecto Cynthia sola fuit.
   obstipui: non illa mihi formosior umquam
       visa, neque ostrina cum fuit in tunica,
   ibat et hinc castae narratum somnia Vestae,
       neu sibi neve mihi quae nocitura forent:
   talis visa mihi somno dimissa recenti.
       heu quantum per se candida forma valet!
   ‘Quid tu matutinus,’ ait ‘speculator amicae,
       me similem vestris moribus esse putas?
   non ego tam facilis: sat erit mihi cognitus unus,
       vel tu vel si quis verior esse potest.
   apparent non ulla toro vestigia presso,
       signa volutantis nec iacuisse duos.
   aspice ut in toto nullus mihi corpore surgat
       spiritus admisso notus adulterio.’
   dixit, et opposita propellens savia dextra
       prosilit in laxa nixa pedem solea.
   sic ego tarn sancti custos deludor amoris:
       ex illo felix nox mihi nulla fuit.
  
  
  
  
  
  
  
  XXXa
  
  ЧТО значит быть слабым? nulla est fuga: tu licet usque
       ad Tanain fugias, usque sequetur Amor.
   non si Pegaseo vecteris in aere dorso,
       nec tibi si Persei moverit ala pedes;
   vel si te sectae rapiant talaribus aurae,
       nil tibi Mercurii proderit alta via
   instat semper Amor supra caput, instat amanti,
       et gravis ipse super libera colla sedet.
   excubat ille acer custos et tollere numquam
       te patietur humo lumina capta semel.
   et iam si pecces, deus exorabilis ille est
       si modo praesentis viderit esse preces.
  
  
  
  
  
  
  
  XXXb
  
  ISTA senes licet accusent convivia duri:
       nos modo propositum, vita, teramus iter
   illorum antiquis onerantur legibus aures:
       hic locus est in quo, tibia docta, sones,
   quae non iure vado Maeandri iacta natasti,
       turpia cum faceret Palladis ora tumor.
   non tamen immerito! Phrygias nunc ire per undas
       et petere Hyrcani litora nota maris,
   spargere et alterna communis caede Penatis
       et ferre ad patrios praemia dira Lares!
   una contentum pudeat me vivere amica?
       hoc si crimen erit, crimen Amoris erit:
   mi nemo obiciat. libeat tibi, Cynthia, mecum
       rorida muscosis antra tenere iugis.
   illic aspicies scopulis haerere Sorores
       et canere antiqui dulcia furta Iovis,
   ut Semela est combustus, ut est deperditus Io,
       denique ut ad Troiae tecta volarit avis.
   quod si nemo exstat qui vicerit Alitis arma,
       communis culpae cur reus unus agor?
   nec tu Virginibus reverentia moveris ora:
       hic quoque non nescit quid sit amare chorus;
   si tamen Oeagri quaedam compressa figura
       Bistoniis olim rupibus accubuit.
   hic ubi me prima statuent in parte choreae,
       et medius docta cuspide Bacchus erit,
   tum capiti sacros patiar pendere corymbos:
       nam sine te nostrum non valet ingenium.
  
  
  
  
  
  
  
  XXXI
  
  QVAERIS, cur veniam tibi tardior? aurea Phoebi
       porticus a magno Caesare aperta fuit.
   tantam erat in speciem Poenis digesta columnis,
       inter quas Danai femina turba senis.
   hic equidem Phoebo visus mihi pulchrior ipso
       marmoreus tacita carmen hiare lyra;
   atque aram circum steterant armenta Myronis,
       quattuor artificis, vivida signa, boves.
   tum medium claro surgebat marmore templum,
       et patria Phoebo carius Ortygia:
   in quo Solis erat supra fastigia currus;
       et valvae, Libyci nobile dentis opus,
   altera deiectos Parnasi vertice Gallos,
       altera maerebat funera Tantalidos.
   deinde inter matrem deus ipse interque sororem
       Pythius in longa carmina veste sonat.
  
  
  
  
  
  
  
  XXXII
  
  QUI videt, is peccat: qui te non viderit ergo,
       non cupiet: facti lumina crimen habent.
   nam quid Praenesti dubias, o Cynthia, sortis,
       quid petis Aeaei moenia Telegoni?
   cur ita te Herculeum deportant esseda Tibur?
       Appia cur totiens te via Lanuvium?
   hoc utinam spatiere loco, quodcumque vacabis,
       Cynthia’ sed tibi me credere turba vetat,
   cum videt accensis devotam currere taedis
       in nemus et Triviae lumina ferre deae.
   scilicet umbrosis sordet Pompeia columnis
       porticus, aulaeis nobilis Attalicis,
   et platanis creber pariter surgentibus ordo,
       flumina sopito quaeque Marone cadunt,
   et leviter nymphis tota crepitantibus urbe
       cum subito Triton ore recondit aquam.
   falleris, ista tui furtum via monstrat amoris:
       non urbem, demens, lumina nostra fugis!
   nil agis, insidias in me componis inanis,
       tendis iners docto retia nota mihi.
   sed de me minus est: famae iactura pudicae
       tanta tibi miserae, quanta meretur, erit.
   nuper enim de te nostras me laedit ad auris
       rumor, et in tota non bonus urbe fuit.
   sed tu non debes inimicae credere linguae:
       semper formosis fabula poena fuit.
   non tua deprenso damnata est fama veneno:
       testis eris puras, Phoebe, videre manus.
   sin autem longo nox una aut altera lusu
       consumpta est, non me crimina parva movent.
   Tyndaris externo patriam mutavit amore,
       et sine decreto viva reducta domum est.
   ipsa Venus fertur corrupta libidine Martis,
       nec minus in caelo semper honesta fuit.
   quamvis Ida Parim pastorem dicat amasse
       atque inter pecudes accubuisse deam,
   hoc et Hamadryadum spectavit turba sororum
       Silenique senes et pater ipse chori;
   cum quibus Idaeo legisti poma sub antro,
       supposita excipiens, Nai, caduca manu.
   an quisquam in tanto stuprorum examine quaerit
       ‘Cur haec tam dives? quis dedit? unde dedit?’
   o nimium nostro felicem tempore Romam,
       si contra mores una puella facit!
   haec eadem ante illam iam impune et Lesbia fecit:
       quae sequitur, certe est invidiosa minus.
   qui quaerit Tatios veteres durosque Sabinos,
       hic posuit nostra nuper in urbe pedem.
   tu prius et fluctus poteris siccare marinos,
       altaque mortali deligere astra manu,
   quam facere, ut nostrae nolint peccare puellae:
       hic mos Saturno regna tenente fuit,
   et cum Deucalionis aquae fluxere per orbem,
       et post antiquas Deucalionis aquas.
   dic mihi, quis potuit lectum servare pudicum,
       quae dea cum solo vivere sola deo?
   uxorem quondam magni Minois, ut aiunt,
       corrupit torui candida forma bovis;
   nec minus aerato Danae circumdata muro
       non potuit magno casta negare Iovi.
   quod si tu Graias es tuque imitata Latinas,
       semper vive meo libera iudicio!
  
  
  
  
  
  
  
  XXXIIIa
  
  TRISTIA iam redeunt iterum sollemnia nobis:
       Cynthia iam noctes est operata decem.
   atque utinam pereant, Nilo quae sacra tepente
       misit matronis Inachis Ausoniis!
   quae dea tam cupidos totiens divisit amantis,
       quaecumque illa fuit, semper amara fuit.
   tu certe Iovis occultis in amoribus, Io,
       sensisti multas quid sit inire vias,
   cum te iussit habere puellam cornua Iuno
       et pecoris duro perdere verba sono.
   a quotiens quernis laesisti frondibus ora,
       mandisti et stabulis arbuta pasta tuis!
   an, quoniam agrestem detraxit ab ore figuram
       Iuppiter, idcirco facta superba dea es?
   an tibi non satis est fuscis Aegyptus alumnis?
       cur tibi tam longa Roma petita via?
   quidve tibi prodest viduas dormire puellas?
       sed tibi, crede mihi, cornua rursus erunt,
   aut nos e nostra te, saeva, fugabimus urbe:
       cum Tiberi Nilo gratia nulla fuit.
   at tu, quae nostro nimium placata dolore es,
       noctibus his vacui ter faciamus iter.
  
  
  
  
  
  
  
  XXXIIIb
  
  NON audis et verba sinis mea ludere, cum iam
       flectant Icarii sidera tarda boves.
   lenta bibis: mediae nequeunt te frangere noctes.
       an nondum est talos mittere lassa manus?
   a pereat, quicumque meracas repperit uvas
       corrupitque bonas nectare primus aquas!
   Icare, Cecropiis merito iugulate colonis,
       pampineus nosti quam sit amarus odor!
   tuque o Eurytion vino Centaure peristi,
       nec non Ismario tu, Polypheme, mero.
   vino forma perit, vino corrumpitur aetas,
       vino saepe suum nescit amica virum.
   me miserum, ut multo nihil est mutata Lyaeo!
       iam bibe: formosa es: nil tibi vina nocent,
   cum tua praependent demissae in pocula sertae,
       et mea deducta carmina voce legis.
   largius effuso madeat tibi mensa Falerno,
       spumet et aurato mollius in calice.
   nulla tamen lecto recipit se sola libenter:
       est quiddam, quod vos quaerere cogat Amor.
   semper in absentis felicior aestus amantis:
       elevat assiduos copia longa viros.
  
  
  
  
  
  
  
  XXXIV
  
  CVR quisquam faciem dominae iam credat Amori?
       sic erepta mihi paene puella mea est.
   expertus dico, nemo est in amore fidelis:
       formosam raro non sibi quisque petit.
   polluit ille deus cognatos, solvit amicos,
       et bene concordis tristia ad arma vocat.
   hospes in hospitium Menelao venit adulter:
       Colchis et ignotum nonne secuta virum est?
   Lynceu, tune meam potuisti, perfide, curam
       tangere? nonne tuae tum cecidere manus?
   quid si non constans illa et tam certa fuisset?
       posses in tanto vivere flagitio?
   tu mihi vel ferro pectus vel perde veneno:
       a domina tantum te modo tolle mea.
   te socium vitae, te corporis esse licebit,
       te dominum admitto rebus, amice, meis:
   lecto te solum, lecto te deprecor uno:
       rivalem possum non ego ferre Iovem.
   ipse meas solus quod nil est, aemulor umbras,
       stultus, quod stulto saepe timore tremo.
   una tamen causa est, qua crimina tanta remitto,
       errabant multo quod tua verba mero.
   sed numquam vitae fallet me ruga severae:
       omnes iam norunt quam sit amare bonum.
  
  
  
  
  
  
  
  XXXIVb
  
  LYNCEVS ipse meus seros insanit amores!
       solum te nostros laetor adire deos.
   quid tua Socraticis tibi nunc sapientia libris
       proderit aut rerum dicere posse vias?
   aut quid Erechthei tibi prosunt carmina lecta?
       nil iuvat in magno vester amore senex.
   tu satius memorem Musis imitere Philitan
       et non inflati somnia Callimachi.
   nam rursus licet Aetoli referas Acheloi,
       fluxerit ut magno fractus amore liquor,
   atque etiam ut Phrygio fallax Maeandria campo
       errat et ipsa suas decipit unda vias,
   qualis et Adrasti fuerit vocalis Arion,
       tristis ad Archemori funera victor equus:
   non Amphiareae prosint tibi fata quadrigae
       aut Capanei magno grata ruina Iovi.
   desine et Aeschyleo componere verba coturno,
       desine, et ad mollis membra resolve choros.
   incipe iam angusto versus includere torno,
       inque tuos ignis, dure poeta, veni.
   tu non Antimacho, non tutior ibis Homero:
       despicit et magnos recta puella deos.
   sed non ante gravis taurus succumbit aratro,
       cornua quam validis haeserit in laqueis,
   nec tu iam duros per te patieris amores:
       trux tamen a nobis ante domandus eris.
   harum nulla solet rationem quaerere mundi,
       nec cur fraternis Luna laboret equis,
   nec si post Stygias aliquid restabit erumpnas,
       nec si consulto fulmina missa tonent.
   aspice me, cui parva domi fortuna relicta est
       nullus et antiquo Marte triumphus avi,
   ut regnem mixtas inter conviva puellas
       hoc ego, quo tibi nunc elevor, ingenio!
   me iuvet hesternis positum languere corollis,
       quem tetigit iactu certus ad ossa deus.
   Actia Vergilium custodis litora Phoebi,
       Caesaris et fortis dicere posse ratis,
   qui nunc Aeneae Troiani suscitat arma
       iactaque Lavinis moenia litoribus.
   cedite Romani scriptorcs, cedite Grai!
       nescio quid maius nascitur Iliade.
   tu canis umbrosi subter pineta Galaesi
       Thyrsin et attritis Daphnin harundinibus,
   utque decem possint corrumpere mala puellas
       missus et impressis haedus ab uberibus.
   felix, qui vilis pomis mercaris amores!
       huic licet ingratae Tityrus ipse canat.
   felix intactum Corydon qui temptat Alexin
       agricolae domini carpere delicias!
   quamvis ille sua lassus requiescat avena,
       laudatur facilis inter Hamadryadas.
   tu canis Ascraei veteris praecepta poetae,
       quo seges in campo, quo viret uva iugo.
   tale facis carmen docta testudine quale
       Cynthius impositis temperat articulis.
   non tamen haec ulli venient ingrata legenti,
       sive in amore rudis sive peritus erit.
   nec minor hic animis, ut sit minor ore, canorus
       anseris indocto carmine cessit olor.
   haec quoque perfecto ludebat Iasone Varro,
       Varro Leucadiae maxima flamma suae;
   haec quoque lascivi cantarunt scripta Catulli,
       Lesbia quis ipsa notior est Helena;
   haec etiam docti confessa est pagina Calvi,
       cum caneret miserae funera Quintiliae.
   et modo formosa quam multa Lycoride Gallus
       mortuus inferna vulnera lavit aqua!
   Cynthia quin etiam versu laudata Properti,
       hos inter si me ponere Fama volet.
  
  
  
  
  
  
  
  LIBER TERTIVS
  
  
  
  
  
  
  
  Я
  
  Callimachi Manes et Coi sacra Philitae,
       in vestrum, quaeso, me sinite ire nemus.
   primus ego ingredior puro de fonte sacerdos
       Itala per Graios orgia ferre choros.
   dicite, quo pariter carmen tenuastis in antro
       quove pede ingressi? quamve bibistis aquam?
   ah valeat, Phoebum quicumque moratur in armis!
       exactus tenui pumice versus eat,
   quo me Fama levat terra sublimis, et a me
       nata coronatis Musa triumphat equis,
   et mecum in curru parvi vectantur Amores,
       scriptorumque meas turba secuta rotas.
   quid frustra immissis mecum certatis habenis?
       non datur ad Musas currere lata via.
   multi, Roma, tuas laudes annalibus addent,
       qui finem imperii Bactra futura canent.
   sed, quod pace legas, opus hoc de monte Sororum
       detulit intacta pagina nostra via.
   mollia, Pegasides, date vestro serta poetae:
       non faciet capiti dura corona meo.
   at mihi quod vivo detraxerit invida turba,
       post obitum duplici faenore reddet Honos;
   omnia post obitum fingit maiora vetustas:
       maius ab exsequiis nomen in ora venit.
   nam quis equo pulsas abiegno nosceret arces,
       fluminaque Haemonio comminus isse viro,
   Idaeum Simoenta Iovis cum prole Scamandro,
       Hectora per campos ter maculasse rotas?
   Deiphobumque Helenumque et Pulydamantis in armis
       qualemcumque Parim vix sua nosset humus.
   exiguo sermone fores nunc, Ilion, et tu
       Troia bis Oetaei numine capta dei.
   nec non ille tui casus memorator Homerus
       posteritate suum crescere sensit opus;
   meque inter seros laudabit Roma nepotes:
       illum post cineres auguror ipse diem.
   ne mea contempto lapis indicet ossa sepulcro
       provisumst Lycio vota probante deo.
  
  
  
  
  
  
  
  II
  
  Carminis interea nostri redeamus in orbem,
       gaudeat ut solito tacta puella sono.
   Orphea delenisse feras et concita dicunt
       flumina Threicia sustinuisse lyra;
   saxa Cithaeronis Thebanam agitata per artem
       sponte sua in muri membra coisse ferunt;
   quin etiam, Polypheme, fera Galatea sub Aetna
       ad tua rorantis carmina flexit equos:
   miremur, nobis et Baccho et Apolline dextro,
       turba puellarum si mea verba colit?
   quod non Taenariis domus est mihi fulta columnis,
       nec camera auratas inter eburna trabes,
   nec mea Phaeacas aequant pomaria silvas,
        non operosa rigat Marcius antra liquor;
   at Musae comites et carmina cara legenti,
       nec defessa choris Calliopea meis.
   fortunata, meo si qua’s celebrata libello!
       carmina erunt formae tot monumenta tuae.
   nam neque pyramidum sumptus ad sidera ducti,
       nec Iovis Elei caelum imitata domus,
   nec Mausolei dives fortuna sepulcri
       mortis ab extrema condicione vacant.
   aut illis flamma aut imber subducet honores,
       annorum aut tacito pondere victa ruent.
   at non ingenio quaesitum nomen ab aevo
       excidet: ingenio stat sine morte decus.
  
  
  
  
  
  
  
  III
  
  Visus eram molli recubans Heliconis in umbra,
       Bellerophontei qua fluit umor equi,
   reges, Alba, tuos et regum facta tuorum,
       tantum operis, nervis hiscere posse meis;
   parvaque iam magnis admoram fontibus ora
       (unde pater sitiens Ennius ante bibit,
   et cecinit Curios fratres et Horatia pila,
       regiaque Aemilia vecta tropaea rate,
   victricisque moras Fabii pugnamque sinistram
       Cannensem et versos ad pia vota deos,
   Hannibalemque Lares Romana sede fugantis,
       anseris et tutum voce fuisse Iovem),
   cum me Castalia speculans ex arbore Phoebus
       sic ait aurata nixus ad antra lyra:
   ‘quid tibi cum tali, demens, est flumine? quis te
       carminis heroi tangere iussit opus?
   non hinc ulla tibi sperandast fama, Properti:
       mollia sunt parvis prata terenda rotis;
   ut tuus in scamno iactetur saepe libellus,
       quem legat exspectans sola puella virum.
   cur tua praescriptos evectast pagina gyros?
       non est ingenii cumba gravanda tui.
   alter remus aquas alter tibi radat harenas,
       tutus eris: medio maxima turba marist.’
   dixerat, et plectro sedem mihi monstrat eburno,
       quo nova muscoso semita facta solost.
   hic erat affixis viridis spelunca lapillis,
       pendebantque cavis tympana pumicibus,
   orgia Musarum et Sileni patris imago
       fictilis et calami, Pan Tegeaee, tui;
   et Veneris dominae volucres, mea turba, columbae
       tingunt Gorgoneo punica rostra lacu;
   diversaeque novem sortitae iura Puellae
       exercent teneras in sua dona manus:
   haec hederas legit in thyrsos, haec carmina nervis
       aptat, at illa manu texit utraque rosam.
   e quarum numero me contigit una dearum
       (ut reor a facie, Calliopea fuit):
   ‘contentus niveis semper vectabere cycnis,
       nec te fortis equi ducet ad arma sonus.
   nil tibi sit rauco praeconia classica cornu
        flare, nec Aonium tingere Marte nemus;
   aut quibus in campis Mariano proelia signo
       stent et Teutonicas Roma refringat opes,
   barbarus aut Suebo perfusus sanguine Rhenus
       saucia maerenti corpora vectet aqua.
   quippe coronatos alienum ad limen amantes
       nocturnaeque canes ebria signa morae,
   ut per te clausas sciat excantare puellas,
       qui volet austeros arte ferire viros.’
   talia Calliope, lymphisque a fonte petitis
       ora Philitea nostra rigavit aqua.
  
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  Arma deus Caesar dites meditatur ad Indos,
       et freta gemmiferi findere classe maris.
   magna, Quiris, merces: parat ultima terra triumphos;
       Tigris et Euphrates sub tua iura fluent;
   sera, sed Ausoniis veniet provincia virgis;
       assuescent Latio Partha tropaea Iovi.
   ite agite, expertae bello, date lintea, prorae,
       et solitum, armigeri, ducite munus, equi!
   omina fausta cano. Crassos clademque piate!
       ite et Romanae consulite historiae!
   Mars pater, et sacrae fatalia lumina Vestae,
       ante meos obitus sit precor illa dies,
   qua videam spoliis oneratos Caesaris axes,
       et subter captos arma sedere duces,
   tela fugacis equi et bracati militis arcus,
       ad vulgi plausus saepe resistere equos,
   inque sinu carae nixus spectare puellae
       incipiam et titulis oppida capta legam!
   ipsa tuam serva prolem, Venus: hoc sit in aevum,
       cernis ab Aenea quod superesse caput.
   praeda sit haec illis, quorum meruere labores:
       me sat erit Sacra plaudere posse Via.
  
  
  
  
  
  
  
  V
  
  Pacis Amor deus est, pacem veneramur amantes:
       sat mihi cum domina proelia dura mea.
   nec mihi mille iugis Campania pinguis aratur,
       nec bibit e gemma divite nostra sitis,
   nec tamen inviso pectus mihi carpitur auro,
       nec mixta aera paro clade, Corinthe, tua.
   o prima infelix fingenti terra Prometheo!
       ille parum caute pectoris egit opus.
   corpora disponens mentem non vidit in arto:
       recta animi primum debuit esse via.
   nunc maris in tantum vento iactamur, et hostem
       quaerimus, atque armis nectimus arma nova.
   haud ullas portabis opes Acherontis ad undas:
       nudus in inferna, stulte, vehere rate.
   victor cum victo pariter miscetur in umbris:
       consule cum Mario, capte Iugurtha, sedes.
   Lydus Dulichio non distat Croesus ab Iro:
       optima mors, carpta quae venit ante die.
   me iuvat in prima coluisse Helicona iuventa
       Musarumque choris implicuisse manus;
   me iuvat et multo mentem vincire Lyaeo,
       et caput in verna semper habere rosa.
   atque ubi iam Venerem gravis interceperit aetas,
       sparserit et nigras alba senecta comas,
   tum mihi naturae libeat perdiscere mores,
       quis deus hanc mundi temperet arte domum,
   qua venit exoriens, qua deficit, unde coactis
       cornibus in plenum menstrua luna redit,
   unde salo superant venti, quid flamine captet
       Eurus, et in nubes unde perennis aqua;
   sit ventura dies mundi quae subruat arces,
       purpureus pluvias cur bibit arcus aquas,
   aut cur Perrhaebi tremuere cacumina Pindi,
       solis et atratis luxerit orbis equis,
   cur serus versare boves et plaustra Bootes,
       Pleiadum spisso cur coit igne chorus,
   curve suos fines altum non exeat aequor,
       plenus et in partes quattuor annus eat;
   sub terris sint iura deum et tormenta reorum,
       num rota, num scopuli, num sitis inter aquas,
   aut Alcmaeoniae furiae aut ieiunia Phinei,
       Tisiphones atro si furit angue caput,
   num tribus infernum custodit faucibus antrum
       Cerberus, et Tityo iugera pauca novem,
   an ficta in miseras descendit fabula gentes,
       et timor haud ultra quam rogus esse potest.
   exitus hic vitae superet mihi: vos, quibus arma
       grata magis, Crassi signa referte domum.
  
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  Dic mihi de nostra quae sensti vera puella:
       sic tibi sint dominae, Lygdame, dempta iuga.
   omnis enim debet sine vano nuntius esse,
       maioremque metu servus habere fidem.
   nunc mihi, si qua tenes, ab origine dicere prima
       incipe: suspensis auribus ista bibam.
   num me laetitia tumefactum fallis inani,
       haec referens, quae me credere velle putas?
   sicin eram incomptis vidisti flere capillis?
       illius ex oculis multa cadebat aqua?
   nec speculum in strato vidisti, Lygdame, lecto,
       scriniaque ad lecti clausa iacere pedes,
   ac maestam teneris vestem pendere lacertis?
       ornabat niveas nullane gemma manus?
   tristis erat domus, et tristes sua pensa ministrae
       carpebant, medio nebat et ipsa loco,
   umidaque impressa siccabat lumina lana,
       rettulit et querulo iurgia nostra sono?
   ‘haec te teste mihi promissast, Lygdame, merces?
       est poena et servo rumpere teste fidem.
   ille potest nullo miseram me linquere facto,
       et qualem nolo dicere habere domi?
   gaudet me vacuo solam tabescere lecto?
       si placet, insultet, Lygdame, morte mea.
   non me moribus illa, sed herbis improba vicit
       staminea rhombi ducitur ille rota.
   illum turgentis sanie portenta rubetae
       et lecta exsuctis anguibus ossa trahunt,
   et strigis inventae per busta iacentia plumae,
       cinctaque funesto lanea vitta toro.
   si non vana canunt mea somnia, Lygdame, testor,
       poena erit ante meos sera sed ampla pedes;
   putris et in vacuo texetur aranea lecto:
       noctibus illorum dormiet ipsa Venus.’
   quae tibi si veris animis est questa puella,
       hac eadem rursus, Lygdame, curre via,
   et mea cum multis lacrimis mandata reporta,
       iram, non fraudes esse in amore meo,
   me quoque consimili impositum torquerier igni:
       iurabo bis sex integer esse dies.
   quod mihi si e tanto felix concordia bello
       exstiterit, per me, Lygdame, liber eris.
  
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  Ergo sollicitae tu causa, pecunia, vitae!
       per te immaturum mortis adimus iter;
   tu vitiis hominum crudelia pabula praebes;
       semina curarum de capite orta tuo.
   tu Paetum ad Pharios tendentem lintea portus
       obruis insano terque quaterque mari.
   nam dum te sequitur, primo miser excidit aevo
       et nova longinquis piscibus esca natat.
   quod si contentus patrio bove verteret agros,
       verbaque duxisset pondus habere mea,
   viveret ante suos dulcis conviva Penates,
       pauper, at in terra nil nisi fleret opes.
   noluit hoc Paetus, stridorem audire procellae
       et duro teneras laedere fune manus,
   sed thyio thalamo aut Oricia terebintho
       effultum pluma versicolore caput.
   hunc parvo ferri vidit nox improba ligno,
       et miser invisam traxit hiatus aquam;
   huic fluctus vivo radicitus abstulit ungues:
       Paetus ut occideret, tot coiere mala.
   flens tamen extremis dedit haec mandata querelis
       cum moribunda niger clauderet ora liquor:
   ‘di maris Aegaei quos sunt penes aequora, venti,
       et quaecumque meum degravat unda caput,
   quo rapitis miseros primae lanuginis annos?
       attulimus longas in freta vestra comas.
   ah miser alcyonum scopulis affligar acutis!
       in me caeruleo fuscina sumpta deost.
   at saltem Italiae regionibus evehat aestus:
       hoc de me sat erit si modo matris erit.’
   subtrahit haec fantem torta vertigine fluctus;
       ultima quae Paeto voxque diesque fuit.
   Paete, quid aetatem numeras? quid cara natanti
       mater in ore tibist? non habet unda deos.
   et mater non iusta piae dare debita terrae
       nec pote cognatos inter humare rogos,
   sed tua nunc volucres astant super ossa marinae,
       nunc tibi pro tumulo Carpathium omne marest.
   infelix Aquilo, raptae timor Orithyiae,
       quae spolia ex illo tanta fuere tibi?
   aut quidnam fracta gaudes, Neptune, carina?
       portabat sanctos alveus ille viros.
   o centum aequoreae Nereo genitore puellae,
       et tu, materno tacta dolore, Theti;
   vos decuit lasso supponere bracchia mento:
       non poterat vestras ille gravare manus.
   reddite corpus, aquae! positast in gurgite vita;
       Paetum sponte tua, vilis harena, tegas;
   et quotiens Paeti transibit nauta sepulcrum,
       dicat ‘et audaci tu timor esse potes.’
   ite, rates curvate et leti texite causas:
       ista per humanas mors venit acta manus.
   terra parum fuerat fatis, adiecimus undas:
       fortunae miseras auximus arte vias.
   ancora te teneat, quem non tenuere penates?
       quid meritum dicas, cui sua terra parumst?
   ventorumst, quodcumque paras: haud ulla carina
       consenuit, fallit portus et ipse fidem.
   nam tibi nocturnis ad saxa ligata procellis
       omnia detrito vincula fune cadunt.
   sunt Agamemnonias testantia litora curas,
       quae notat Argynni poena Athamantiadae.
   [hoc iuvene amisso classem non solvit Atrides,
       pro qua mactatast Iphigenia mora.]
   natura insidians pontum substravit avaris:
       ut tibi succedat, vix semel esse potest.
   saxa triumphalis fregere Capherea puppes,
       naufraga cum vasto Graecia tracta salost.
   paulatim socium iacturam flevit Ulixes,
       in mare cui soliti non valuere doli.
   at tu, saeve Aquilo, numquam mea vela videbis:
       ante fores dominae condar oportet iners.
  
  
  
  
  
  
  
  VIII
  
  Dulcis ad hesternas fuerat mihi rixa lucernas
       vocis et insanae tot maledicta tuae.
   tu vero nostros audax invade capillos
       et mea formosis unguibus ora nota,
   tu minitare oculos subiecta exurere flamma,
       fac mea rescisso pectora nuda sinu!
   cum furibunda mero mensam propellis et in me
       proicis insana cymbia plena manu,
   nimirum veri dantur mihi signa caloris:
       nam sine amore gravi femina nulla dolet.
   quae mulier rabida iactat convicia lingua,
       haec Veneris magnae volvitur ante pedes.
   custodum grege seu circa se stipat euntem,
       seu sequitur medias, maenas ut icta, vias,
   seu timidam crebro dementia somnia terrent,
       seu miseram in tabula picta puella movet,
   his ego tormentis animi sum verus haruspex,
       has didici certo saepe in amore notas.
   non est certa fides, quam non in iurgia vertas:
       hostibus eveniat lenta puella meis.
   in morso aequales videant mea vulnera collo:
       me doceat livor mecum habuisse meam.
   aut in amore dolere volo aut audire dolentem,
       sive meas lacrimas sive videre tuas,
   tecta superciliis si quando verba remittis,
       aut tua cum digitis scripta silenda notas.
   odi ego quos numquam pungunt suspiria somnos:
       semper in irata pallidus esse velim.
   dulcior ignis erat Paridi, cum Graia per arma
       Tynaridi poterat gaudia ferre suae:
   dum vincunt Danai, dum restat barbarus Hector,
       ille Helenae in gremio maxima bella gerit.
   aut tecum aut pro te mihi cum rivalibus arma
       semper erunt: in te pax mihi nulla placet.
   gaude, quod nullast aeque formosa: doleres,
       si qua foret: nunc sis iure superba licet.
   at tibi, qui nostro nexisti retia lecto,
       sit socer aeternum nec sine matre domus!
   cui nunc si qua datast furandae copia noctis,
       offensa illa mihi, non tibi amica, dedit.
  
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  Maecenas, eques Etrusco de sanguine regum,
       intra fortunam qui cupis esse tuam,
   quid me scribendi tam vastum mittis in aequor?
       non sunt apta meae grandia vela rati.
   turpest, quod nequeas, capiti committere pondus
       et pressum inflexo mox dare terga genu.
   omnia non pariter rerum sunt omnibus apta,
       palma nec ex aequo ducitur ulla iugo.
   gloria Lysippost animosa effingere signa;
       exactis Calamis se mihi iactat equis;
   in Veneris tabula summam sibi poscit Apelles;
       Parrhasius parva vindicat arte locum;
   argumenta magis sunt Mentoris addita formae;
       at Myos exiguum flectit acanthus iter;
   Phidiacus signo se Iuppiter ornat eburno;
       Praxitelen propria vendit ab urbe lapis.
   est quibus Eleae concurrit palma quadrigae,
       est quibus in celeris gloria nata pedes;
   hic satus ad pacem, hic castrensibus utilis armis:
       naturae sequitur semina quisque suae.
   at tua, Maecenas, vitae praecepta recepi,
       cogor et exemplis te superare tuis.
   cum tibi Romano dominas in honore secures
       et liceat medio ponere iura foro;
   vel tibi Medorum pugnacis ire per hastas,
       atque onerare tuam fixa per arma domum;
   et tibi ad effectum vires det Caesar, et omni
       tempore tam faciles insinuentur opes;
   parcis et in tenuis humilem te colligis umbras:
       velorum plenos subtrahis ipse sinus.
   crede mihi, magnos aequabunt ista Camillos
       iudicia, et venies tu quoque in ora virum.
   non ego velifera tumidum mare findo carina:
       tota sub exiguo flumine nostra morast.
   non flebo in cineres arcem sedisse paternos
       Cadmi, nec semper proelia clade pari;
   nec referam Scaeas et Pergama, Apollinis arces,
       et Danaum decimo vere redisse rates,
   moenia cum Graio Neptunia pressit aratro
       victor Palladiae ligneus artis equus.
   inter Callimachi sat erit placuisse libellos
       et cecinisse modis, Coe+ poeta, tuis.
   haec urant pueros, haec urant scripta puellas
       meque deum clament et mihi sacra ferant!
   te duce vel Iovis arma canam caeloque minantem
       Coeum et Phlegraeis Eurymedonta iugis;
   eductosque pares silvestri ex ubere reges,
       ordiar et caeso moenia firma Remo,
   celsaque Romanis decerpta palatia tauris,
       crescet et ingenium sub tua iussa meum;
   prosequar et currus utroque ab litore ovantis,
       Parthorum astutae tela remissa fugae,
   claustraque Pelusi Romano subruta ferro,
       Antonique gravis in sua fata manus.
   mollia tu coeptae fautor cape lora iuventae,
       dexteraque immissis da mihi signa rotis.
   hoc mihi, Maecenas, laudis concedis, et a test
       quod ferar in partis ipse fuisse tuas.
  
  
  
  
  
  
  
  X
  
  Mirabar, quidnam visissent mane Camenae,
       ante meum stantes sole rubente torum.
   natalis nostrae signum misere puellae
       et manibus faustos ter crepuere sonos.
   transeat hic sine nube dies, stent aere venti,
       ponat et in sicco molliter unda minas.
   aspiciam nullos hodierna luce dolentis,
       et Niobae lacrimas supprimat ipse lapis;
   alcyonum positis requiescant ora querelis;
       increpet absumptum nec sua mater Ityn.
   tuque, o cara mihi, felicibus edita pennis,
       surge et poscentis iusta precare deos.
   at primum pura somnum tibi discute lympha,
       et nitidas presso pollice finge comas;
   dein qua primum oculos cepisti veste Properti
       indue, nec vacuum flore relinque caput;
   et pete, qua polles, ut sit tibi forma perennis,
       inque meum semper stent tua regna caput.
   inde coronatas ubi ture piaveris aras,
       luxerit et tota flamma secunda domo,
   sit mensae ratio, noxque inter pocula currat,
       et crocino nares murreus ungat onyx.
   tibia continuis succumbat rauca choreis,
       et sint nequitiae libera verba tuae,
   dulciaque ingratos adimant convivia somnos;
       publica vicinae perstrepat aura viae:
   sit sors et nobis talorum interprete iactu,
       quem gravius pennis verberet ille puer.
   cum fuerit multis exacta trientibus hora,
       noctis et instituet sacra ministra Venus,
   annua solvamus thalamo sollemnia nostro,
       natalisque tui sic peragamus iter.
  
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  Quid mirare, meam si versat femina vitam
       et trahit addictum sub sua iura virum,
   criminaque ignavi capitis mihi turpia fingis,
       quod nequeam fracto rumpere vincla iugo?
   ventorum melius praesagit navita morem,
       vulneribus didicit miles habere metum.
   ista ego praeterita iactavi verba iuventa:
       tu nunc exemplo disce timere meo.
   Colchis flagrantis adamantina sub iuga tauros
       egit et armigera proelia sevit humo,
   custodisque feros clausit serpentis hiatus,
       iret ut Aesonias aurea lana domos.
   ausa ferox ab equo quondam oppugnare sagittis
       Maeotis Danaum Penthesilea rates;
   aurea cui postquam nudavit cassida frontem,
       vicit victorem candida forma virum.
   Omphale in tantum formae processit honorem,
       Lydia Gygaeo tincta puella lacu,
   ut, qui pacato statuisset in orbe columnas,
       tam dura traheret mollia pensa manu.
   Persarum statuit Babylona Semiramis urbem,
       ut solidum cocto tolleret aggere opus,
   et duo in adversum mitti per moenia currus
       nec possent tacto stringere ab axe latus;
   duxit et Euphraten medium, quam condidit, arcis,
       iussit et imperio subdere Bactra caput.
   nam quid ego heroas, quid raptem in crimina divos?
       Iuppiter infamat seque suamque domum.
   quid, modo quae nostris opprobria nexerit armis,
       et, famulos inter femina trita suos,
   coniugii obsceni pretium Romana poposcit
       moenia et addictos in sua regna Patres?
   noxia Alexandria, dolis aptissima tellus,
       et totiens nostro Memphi cruenta malo,
   tris ubi Pompeio detraxit harena triumphos —
       tollet nulla dies hanc tibi, Roma, notam.
   issent Phlegraeo melius tibi funera campo,
       vel tua si socero colla daturus eras.
   scilicet incesti meretrix regina Canopi,
       una Philippeo sanguine adusta nota,
   ausa Iovi nostro latrantem opponere Anubim,
       et Tiberim Nili cogere ferre minas,
   Romanamque tubam crepitanti pellere sistro,
       baridos et contis rostra Liburna sequi,
   foedaque Tarpeio conopia tendere saxo,
       iura dare et statuas inter et arma Mari!
   quid nunc Tarquinii fractas iuvat esse secures,
       nomine quem simili vita superba notat,
   si mulier patienda fuit? cane, Roma, triumphum
       et longum Augusto salva precare diem!
   fugisti tamen in timidi vaga flumina Nili:
       accepere tuae Romula vincla manus.
   bracchia spectasti sacris admorsa colubris,
       et trahere occultum membra soporis iter.
   ‘Non hoc, Roma, fui tanto tibi cive verenda!’
       dixit et assiduo lingua sepulta mero.
   septem urbs alta iugis, toto quae praesidet orbi,
       non humana deicienda manu.
   haec di condiderunt, haec di quoque moenia servant:
       vix timeat salvo Caesare Roma Iovem.
   nunc ubi Scipiadae classes, ubi signa Camilli,
       aut modo Pompeia, Bospore, capta manu?
   Hannibalis spolia et victi monumenta Syphacis,
       et Pyrrhi ad nostros gloria fracta pedes?
   Curtius expletis statuit monumenta lacunis,
       admisso Decius proelia rupit equo,
   Coclitis abscissos testatur semita pontes,
       est cui cognomen corvus habere dedit:
   Leucadius versas acies memorabit Apollo:
       tanti operis bellum sustulit una dies.
   at tu, sive petes portus seu, navita, linques,
       Caesaris in toto sis memor Ionio.
  
  
  
  
  
  
  
  XII
  
  Postume, plorantem potuisti linquere Gallam,
       miles et Augusti fortia signa sequi?
   tantine ulla fuit spoliati gloria Parthi,
       ne faceres Galla multa rogante tua?
   si fas est, omnes pariter pereatis avari,
       et quisquis fido praetulit arma toro!
   tu tamen iniecta tectus, vesane, lacerna
       potabis galea fessus Araxis aquam.
   illa quidem interea fama tabescet inani,
       haec tua ne virtus fiat amara tibi,
   neve tua Medae laetentur caede sagittae,
       ferreus armato neu cataphractus equo,
   neve aliquid de te flendum referatur in urna:
       sic redeunt, illis qui cecidere locis.
   последняя четверть в каста феликс, о Постум, Галла!
       moribus his alia coniuge dignus eras.
   quid faciet nullo munita puella timore,
       cum sit luxuriae Roma magistra suae?
   sed securus eas: Gallam non munera vincent,
       duritiaeque tuae non erit illa memor.
   nam quocumque die salvum te fata remittent,
       pendebit collo Galla pudica tuo.
   Postumus alter erit miranda coniuge Ulixes:
       non illi longae tot nocuere morae,
   castra decem annorum, et Ciconum mors, Ismara capta,
       exustaeque tuae nox, Polypheme, genae,
   et Circae fraudes, lotosque herbaeque tenaces,
       Scyllaque et alternas scissa Charybdis aquas,
   Lampeties Ithacis veribus mugisse iuvencos
       (paverat hos Phoebo filia Lampetie),
   et thalamum Aeaeae flentis fugisse puellae,
       totque hiemis noctes totque natasse dies,
   nigrantisque domos animarum intrasse silentum,
       Sirenum surdo remige adisse lacus,
   et veteres arcus leto renovasse procorum,
       errorisque sui sic statuisse modum.
   nec frustra, quia casta domi persederat uxor.
       vincit Penelopes Aelia Galla fidem.
  
  
  
  
  
  
  
  XIII
  
  Quaeritis, unde avidis nox sit pretiosa puellis,
       et Venere exhaustae damna querantur opes.
   certa quidem tantis causa et manifesta ruinis:
       luxuriae nimium libera facta viast.
   Inda cavis aurum mittit formica metallis,
       et venit e Rubro concha Erycina salo,
   et Tyros ostrinos praebet Cadmea colores,
       cinnamon et multi pistor odoris Arabs.
   haec etiam clausas expugnant arma pudicas
       quaeque gerunt fastus, Icarioti, tuos.
   matrona incedit census induta nepotum
       et spolia opprobrii nostra per ora trahit.
   nullast poscendi, nullast reverentia dandi,
       aut si quast, pretio tollitur ipsa mora.
   felix Eois lex funeris una maritis,
       quos Aurora suis rubra colorat equis!
   namque ubi mortifero iactast fax ultima lecto,
       uxorum fusis stat pia turba comis,
   et certamen habent leti, quae viva sequatur
       coniugium: pudor est non licuisse mori.
   ardent victrices et flammae pectora praebent,
       imponuntque suis ora perusta viris.
   hoc genus infidum nuptarum, hic nulla puella
       nec fida Euadne nec pia Penelope.
   felix agrestum quondam pacata iuventus,
       divitiae quorum messis et arbor erant!
   illis munus erat decussa Cydonia ramo,
       et dare puniceis plena canistra rubis,
   nunc violas tondere manu, nunc mixta referre
       lilia vimineos lucida per calathos,
   et portare suis vestitas frondibus uvas
       aut variam plumae versicoloris avem.
   his tum blanditiis furtiva per antra puellae
       oscula silvicolis empta dedere viris.
   hinnulei pellis stratos operibat amantes,
       altaque nativo creverat herba toro,
   pinus et incumbens laetas circumdabat umbras;
       nec fuerat nudas poena videre deas.
   corniger Arcadii vacuam pastoris in aulam
       dux aries saturas ipse reduxit oves;
   dique deaeque omnes, quibus est tutela per agros,
       praebebant vestri verba benigna foci:
   ‘et leporem, quicumque venis, venaberis, hospes,
       et si forte meo tramite quaeris avem:
   et me Pana tibi comitem de rupe vocato,
       sive petes calamo praemia, sive cane.’
   at nunc desertis cessant sacraria lucis:
       aurum omnes victa iam pietate colunt.
   auro pulsa fides, auro venalia iura,
       aurum lex sequitur, mox sine lege pudor.
   torrida sacrilegum testantur limina Brennum,
       dum petit intonsi Pythia regna dei:
   at mox laurigero concussus vertice diras
       Gallica Parnasus sparsit in arma nives.
   te scelus accepto Thracis Polymestoris auro
       nutrit in hospitio non, Polydore, pio.
   tu quoque ut auratos gereres, Eriphyla, lacertos,
       delapsis nusquamst Amphiarau+s equis.
   proloquar (atque utinam patriae sim verus haruspex!):
       frangitur ipsa suis Roma superba bonis.
   certa loquor, sed nulla fides; neque vilia quondam
       verax Pergameis maenas habenda mali:
   sola Parim Phrygiae fatum componere, sola
       fallacem Troiae serpere dixit equum.
   ille furor patriae fuit utilis, ille parenti:
       expertast veros irrita lingua deos.
  
  
  
  
  
  
  
  XIV
  
  Multa tuae, Sparte, miramur iura palaestrae,
       sed mage virginei tot bona gymnasii,
   quod non infamis exercet corpore ludos
       inter luctantis nuda puella viros,
   cum pila velocis fallit per bracchia iactus,
       increpat et versi clavis adunca trochi,
   pulverulentaque ad extremas stat femina metas,
       et patitur duro vulnera pancratio:
   nunc ligat ad caestum gaudentia bracchia loris,
       missile nunc disci pondus in orbe rotat,
   et modo Taygeti, crinis aspersa pruina,
       sectatur patrios per iuga longa canes:
   gyrum pulsat equis, niveum latus ense revincit,
       virgineumque cavo protegit aere caput,
   qualis Amazonidum nudatis bellica mammis
       Thermodontiacis turba lavatur aquis;
   qualis et Eurotae Pollux et Castor harenis,
       hic victor pugnis, ille futurus equis,
   inter quos Helene nudis capere arma papillis
       fertur nec fratres erubuisse deos.
   lex igitur Spartana vetat secedere amantes,
       et licet in triviis ad latus esse suae,
   nec timor aut ullast clausae tutela puellae,
       nec gravis austeri poena cavenda viri.
   nullo praemisso de rebus tute loquaris
       ipse tuis: longae nulla repulsa morae.
   nec Tyriae vestes errantia lumina fallunt,
       est neque odoratae cura molesta comae.
   at nostra ingenti vadit circumdata turba,
       nec digitum angustast inseruisse via;
   nec quae sit facies nec quae sint verba rogandi
       invenias: caecum versat amator iter.
   quod si iura fores pugnasque imitata Laconum,
       carior hoc esses tu mihi, Roma, bono.
  
  
  
  
  
  
  
  XV
  
  Sic ego non ullos iam norim in amore tumultus
       nec veniat sine te nox vigilanda mihi,
   fabula nulla tuas de nobis concitet aures;
        te solam et lignis funeris ustus amem.
   ut mihi praetexti pudor est relevatus amictus
       et data libertas noscere amoris iter,
   illa rudis animos per noctes conscia primas
       imbuit, heu nullis capta Lycinna datis!
   tertius (haud multo minus est) cum ducitur annus,
       vix memini nobis verba coisse decem.
   cuncta tuus sepelivit amor, nec femina post te
       ulla dedit collo dulcia vincla meo.
   at tu non meritam parcas vexare Lycinnam:
       nescit vestra ruens ira referre pedem.
   testis erit Dirce tam vano crimine saeva,
       Nycteos Antiopen accubuisse Lyco.
   ah quotiens pulchros vulsit regina capillos,
       molliaque immitis fixit in ora manus!
   ah quotiens famulam pensis oneravit iniquis,
       et caput in dura ponere iussit humo!
   saepe illam immundis passast habitare tenebris,
       vilem ieiunae saepe negavit aquam.
   Iuppiter, Antiopae nusquam succurris habenti
       tot mala? corrumpit dura catena manus.
   si deus es, tibi turpe tuam servire puellam:
       invocet Antiope quem nisi vincta Iovem?
   sola tamen, quaecumque aderant in corpore vires,
       regalis manicas rupit utraque manu.
   inde Cithaeronis timido pede currit in arces.
       nox erat, et sparso triste cubile gelu.
   saepe vago Asopi sonitu permota fluentis
       credebat dominae pone venire pedes.
   et durum Zethum et lacrimis Amphiona mollem
       expertast stabulis mater abacta suis.
   ac veluti, magnos cum ponunt aequora motus,
       Eurus et adversus desinit ire Noto,
   litore sollicito sonitus rarescit harenae,
       sic cadit inflexo lapsa puella genu.
   sera, tamen pietas: natis est cognitus error.
       digne Iovis natos qui tueare senex,
   tu reddis pueris matrem; puerique trahendam
       vinxerunt Dircen sub trucis ora bovis.
   Antiope, cognosce Iovem: tibi gloria Dirce
       ducitur in multis mortem habitura locis.
   prata cruentantur Zethi, victorque canebat
       paeana Amphion rupe, Aracynthe, tua.
  
  
  
  
  
  
  
  XVI
  
  Nox media, et dominae mihi venit epistula nostrae:
       Tibure me missa iussit adesse mora,
   candida qua geminas ostendunt culmina turres,
       et cadit in patulos nympha Aniena lacus.
   quid faciam? obductis committam mene tenebris
       ut timeam audacis in mea membra manus?
   at si distulero haec nostro mandata timore,
       nocturno fletus saevior hoste mihi.
   peccaram semel, et totum sum pulsus in annum:
       in me mansuetas non habet illa manus.
   nec tamen est quisquam, sacros qui laedat amantes:
        Скиронис опосредует свой законный гнев через.
   quisquis amator erit, Scythicis licet ambulet oris,
       nemo adeo ut feriat barbarus esse volet.
   sanguine tam parvo quis enim spargatur amantis
       improbus, et cuius sit comes ipsa Venus?
   luna ministrat iter, demonstrant astra salebras,
       ipse Amor accensas praecutit ante faces,
   saeva canum rabies morsus avertit hiantis:
       huic generi quovis tempore tuta viast.
   quod si certa meos sequerentur funera cursus,
       tali mors pretio vel sit emenda mihi.
   afferet haec unguenta mihi sertisque sepulcrum
       ornabit custos ad mea busta sedens.
   di faciant, mea ne terra locet ossa frequenti
       qua facit assiduo tramite vulgus iter!
   post mortem tumuli sic infamantur amantum.
       me tegat arborea devia terra coma,
   aut humer ignotae cumulis vallatus harenae:
       non iuvat in media nomen habere via.
  
  
  
  
  
  
  
  XVII
  
  Nunc, o Bacche, tuis humiles advolvimur aris:
       da mihi pacato vela secunda, pater.
   tu potes insanae Veneris compescere fastus,
       curarumque tuo fit medicina mero.
   per te iunguntur, per te solvuntur amantes:
       tu vitium ex animo dilue, Bacche, meo.
   te quoque enim non esse rudem testatur in astris
       lyncibus ad caelum vecta Ariadna tuis.
   hoc mihi, quod veteres custodit in ossibus ignes,
       funera sanabunt aut tua vina malum.
   semper enim vacuos nox sobria torquet amantes;
       spesque timorque animos versat utroque modo.
   quod si, Bacche, tuis per fervida tempora donis
       accersitus erit somnus in ossa mea,
   ipse seram vites pangamque ex ordine colles,
       quos carpant nullae me vigilante ferae.
   dum modo purpureo spument mihi dolia musto,
       et nova pressantis inquinet uva pedes,
   quod superest vitae per te et tua cornua vivam,
       virtutisque tuae, Bacche, poeta ferar.
   dicam ego maternos Aetnaeo fulmine partus,
       Indica Nysaeis arma fugata choris,
   vesanumque nova nequiquam in vite Lycurgum,
       Pentheos in triplicis funera rapta greges,
   curvaque Tyrrhenos delphinum corpora nautas
       in vada pampinea desiluisse rate,
   et tibi per mediam bene olentia flumina Diam,
       unde tuum potant Naxia turba merum.
   candida laxatis onerato colla corymbis
       cinget Bassaricas Lydia mitra comas,
   levis odorato cervix manabit olivo,
       et feries nudos veste fluente pedes.
   mollia Dircaeae pulsabunt tympana Thebae,
       capripedes calamo Panes hiante canent,
   vertice turrigero iuxta dea magna Cybebe
        tundet ad Idaeos cymbala rauca choros.
   ante fores templi, cratere antistes et auro
       libatum fundens in tua sacra merum,
   haec ego non humili referam memoranda coturno,
       qualis Pindarico spiritus ore tonat:
   tu modo servitio vacuum me siste superbo,
       atque hoc sollicitum vince sopore caput.
  
  
  
  
  
  
  
  XVIII
  
  Clausus ab umbroso qua tundit pontus Averno
       fumida Baiarum stagna tepentis aquae,
   qua iacet et Troiae tubicen Misenus harena,
       et sonat Herculeo structa labore via;
   hic ubi, mortalis dexter cum quaereret urbes,
       cymbala Thebano concrepuere deo —
   at nunc invisae magno cum crimine Baiae,
       quis deus in vestra constitit hostis aqua? —
   Marcellus Stygias vultum demisit in undas,
       errat et inferno spiritus ille lacu.
   quid genus aut virtus aut optima profuit illi
       mater, et amplexum Caesaris esse focos?
   aut modo tam pleno fluitantia vela theatro,
       et per mirantis omina festa manus?
   occidit, et misero steterat vicesimus annus:
       tot bona tam parvo clausit in orbe dies.
   i nunc, tolle animos et tecum finge triumphos,
       stantiaque in plausum tota theatra iuvent;
   Attalicas supera vestes, atque ostra smaragdis
       gemmea sint Indis: ignibus ista dabis.
   sed tamen huc omnes, huc primus et ultimus ordo:
       est mala, sed cunctis ista terenda viast.
   exoranda canis tria sunt latrantia colla,
       scandendast torvi publica cumba senis.
   nec forma aeternum aut cuiquamst fortuna perennis:
       longius aut propius mors sua quemque manet.
   ille licet ferro cautus se condat et aere,
       mors tamen inclusum protrahit inde caput.
   Nirea non facies, non vis exemit Achillem,
       Croesum aut, Pactoli quas parit umor, opes.
   at tibi nauta, pias hominum quo traicit umbras,
       huc animae portet corpus inane tuae:
   qua Siculae victor telluris Claudius et qua
       Caesar, ab humana cessit in astra via.
  
  
  
  
  
  
  
  XIX
  
  Obicitur totiens a te mihi nostra libido:
       crede mihi, vobis imperat ista magis.
   vos, ubi contempti rupistis frena pudoris,
       nescitis captae mentis habere modum.
   flamma per incensas citius sedetur aristas,
       fluminaque ad fontis sint reditura caput,
   et placidum Syrtes portum et bona litora nautis
       praebeat hospitio saeva Malea suo,
   quam possit vestros quisquam reprehendere cursus
       et rabidae stimulos frangere nequitiae.
   testis, Cretaei fastus quae passa iuvenci
       induit abiegnae cornua falsa bovis;
   testis Thessalico flagrans Salmonis Enipeo,
       quae voluit liquido tota subire deo.
   crimen et illa fuit, patria succensa senecta
       arboris in frondes condita Myrrha novae.
   nam quid Medeae referam, quo tempore matris
       iram natorum caede piavit amor?
   quidve Clytaemestrae, propter quam tota Mycenis
       infamis stupro stat Pelopea domus?
   tuque, o, Minoa venumdata, Scylla, figura
       tondes purpurea regna paterna coma.
   hanc igitur dotem virgo desponderat hosti!
       Nise, tuas portas fraude reclusit amor.
   at vos, innuptae, felicius urite taedas:
       pendet Cretaea tracta puella rate.
   non tamen immerito Minos sedet arbiter Orci:
       victor erat quamvis, aequus in hoste fuit.
  
  
  
  
  
  
  
  XX
  
  Credis eum iam posse tuae meminisse figurae,
       vidisti a lecto quem dare vela tuo?
   durus, qui lucro potuit mutare puellam!
       tantine, ut lacrimes, Africa tota fuit?
   у ту стулты адео? tu fingis inania verba:
       forsitan ille alio pectus amore terat.
   est tibi forma potens, sunt castae Palladis artes,
       splendidaque a docto fama refulget avo,
   fortunata domus, modo sit tibi fidus amicus.
       fidus ero: in nostros curre, puella, toros!
   tu quoque, qui aestivos spatiosius exigis ignes,
       Phoebe, moraturae contrahe lucis iter.
   nox mihi prima venit! primae da tempora nocti!
       longius in primo, Luna, morare toro.
   quam multae ante meis cedent sermonibus horae
       dulcia quam nobis concitet arma Venus!
   foedera sunt ponenda prius signandaque iura
       et scribenda mihi lex in amore novo.
   haec Amor ipse suo constringet pignora signo:
       testis sidereae torta corona deae.
   namque ubi non certo vincitur foedere lectus,
       non habet ultores nox vigilanda deos,
   et quibus imposuit, solvit mox vincla libido:
       contineant nobis omina prima fidem.
   ergo, qui tactis haec foedera ruperit aris,
       pollueritque novo sacra marita toro,
   illi sint quicumque solent in amore dolores,
       et caput argutae praebeat historiae,
   nec flenti dominae patefiant nocte fenestrae:
       semper amet, fructu semper amoris egens.
  
  
  
  
  
  
  
  XXI
  
  Magnum iter ad doctas proficisci cogor Athenas
       ut me longa gravi solvat amore via.
   crescit enim assidue spectando cura puellae:
       ipse alimenta sibi maxima praebet amor.
   omnia sunt temptata mihi, quacumque fugari
       posset: at exsomnis me premit ipse deus.
   vix tamen aut semel admittit, cum saepe negarit:
        seu venit, extremo dormit amicta toro.
   unum erit auxilium: mutatis Cynthia terris
       quantum oculis, animo tam procul ibit amor.
   nunc agite, o socii, propellite in aequora navem,
       remorumque pares ducite sorte vices,
   iungiteque extremo felicia lintea malo:
       iam liquidum nautis aura secundat iter.
   Romanae turres et vos valeatis, amici,
       qualiscumque mihi tuque, puella, vale!
   ergo ego nunc rudis Hadriaci vehar aequoris hospes,
       cogar et undisonos nunc prece adire deos.
   deinde per Ionium vectus cum fessa Lechaeo
       sedarit placida vela phaselus aqua,
   quod superest, sufferre, pedes, properate laborem,
       Isthmos qua terris arcet utrumque mare.
   inde ubi Piraei capient me litora portus,
       scandam ego Theseae bracchia longa viae.
   illic vel stadiis animum emendare Platonis
       incipiam aut hortis, docte Epicure, tuis;
   persequar aut studium linguae, Demosthenis arma,
       libaboque tuos, culte Menandre, sales;
   aut certe tabulae capient mea lumina pictae,
       sive ebore exactae, seu magis aere, manus.
   et spatia annorum et longa intervalla profundi
       lenibunt tacito vulnera nostra sinu:
   seu moriar, fato, non turpi fractus amore;
       atque erit illa mihi mortis honesta dies.
  
  
  
  
  
  
  
  XXII
  
  Frigida tam multos placuit tibi Cyzicus annos,
       Tulle, Propontiaca qua fluit isthmos aqua,
   Dindymis et sacra fabricata in vite Cybebe,
       raptorisque tulit quae via Ditis equos?
   si te forte iuvant Helles Athamantidos urbes,
       nec desiderio, Tulle, movere meo,
   si tibi olorigeri visendast ora Caystri,
       et quae serpentis temperat unda vias;
   tu licet aspicias caelum omne Atlanta gerentem,
       sectaque Persea Phorcidos ora manu,
   Geryonis stabula et luctantum in pulvere signa
       Herculis Antaeique, Hesperidumque choros;
   tuque tuo Colchum propellas remige Phasim,
       Peliacaeque trabis totum iter ipse legas,
   qua rudis Argoa natat inter saxa columba
       in faciem prorae pinus adacta novae:
   omnia Romanae cedent miracula terrae.
       natura hic posuit, quidquid ubique fuit.
   armis apta magis tellus quam commoda noxae:
       Famam, Roma, tuae non pudet historiae.
   nam quantum ferro tantum pietate potentes
       stamus: victricis temperat ira manus.
   hic, Anio Tiburne, fluis, Clitumnus ab Umbro
       tramite, et aeternum Marcius umor opus,
   Albanus lacus et foliis Nemorensis abundans,
       potaque Pollucis nympha salubris equo.
   at non squamoso labuntur ventre cerastae,
        Itala portentis nec furit unda novis;
   non hic Andromedae resonant pro matre catenae,
       nec tremis Ausonias, Phoebe fugate, dapes,
   nec cuiquam absentes arserunt in caput ignes
       exitium nato matre movente suo;
   Penthea non saevae venantur in arbore Bacchae,
       nec solvit Danaas subdita cerva rates;
   cornua nec valuit curvare in paelice Iuno
       aut faciem turpi dedecorare bove;
  
  * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
  
  arboreasque cruces Sinis, et non hospita Grais
       saxa, et curtatas in fera fata trabes.
   haec tibi, Tulle, parens, haec est pulcherrima sedes,
       hic tibi pro digna gente petendus honos,
   hic tibi ad eloquium cives, hic ampla nepotum
       spes et venturae coniugis aptus amor.
  
  
  
  
  
  
  
  XXIII
  
  Ergo tam doctae nobis periere tabellae,
       scripta quibus pariter tot periere bona!
   has quondam nostris manibus detriverat usus,
       qui non signatas iussit habere fidem.
   illae iam sine me norant placare puellas,
       et quaedam sine me verba diserta loqui.
   non illas fixum caras effecerat aurum:
       vulgari buxo sordida cera fuit.
   qualescumque mihi semper mansere fideles,
       semper et effectus promeruere bonos.
   forsitan haec illis fuerunt mandata tabellis:
       ‘irascor, quoniam’s, lente, moratus heri.
   an tibi nescio quae visast formosior? an tu
       non bona de nobis crimina ficta iacis?’
   aut dixit: ‘venies hodie, cessabimus una:
       hospitium tota nocte paravit Amor,’
   et quaecumque volens reperit non stulta puella
       garrula, cum blandis dicitur hora dolis.
   me miserum, his aliquis rationem scribit avarus
       et ponit duras inter ephemeridas!
   quas si quis mihi rettulerit, donabitur auro:
       quisenta velit?
   i puer, et citus haec aliqua propone columna,
       et dominum Esquiliis scribe habitare tuum.
  
  
  
  
  
  
  
  XXIV
  
  Falsast ista tuae, mulier, fiducia formae,
       olim oculis nimium facta superba meis.
   noster amor talis tribuit tibi, Cynthia, laudes:
       versibus insignem te pudet esse meis.
   mixtam te varia laudavi saepe figura,
       ut, quod non esses, esse putaret amor;
   et color est totiens roseo collatus Eoo,
       cum tibi quaesitus candor in ore foret:
   quod mihi non patrii poterant avertere amici,
       eluere aut vasto Thessala saga mari,
   hoc ego — non ferro, non igne coactus, at ipsa
       naufragus Aegaea (vera fatebor) aqua.
   correptus saevo Veneris torrebar aeno;
        vinctus eram versas in mea terga manus.
   ecce coronatae portum tetigere carinae,
       traiectae Syrtes, ancora iacta mihist.
   nunc demum vasto fessi resipiscimus aestu,
       vulneraque ad sanum nunc coiere mea.
   Mens Bona, si qua dea’s, tua me in sacraria dono!
       exciderunt surdo tot mea vota Iovi.
  
  
  
  
  
  
  
  XXV
  
  Risus eram positis inter convivia mensis,
       et de me poterat quilibet esse loquax.
   quinque tibi potui servire fideliter annos:
       ungue meam morso saepe querere fidem.
   nil moveor lacrimis: ista sum captus ab arte;
       semper ab insidiis, Cynthia, flere soles.
   flebo ego discedens, sed fletum iniuria vincit:
       tu bene conveniens non sinis ire iugum.
   limina iam nostris valeant lacrimantia verbis,
       nec tamen irata ianua fracta manu.
   at te celatis aetas gravis urgeat annis,
       et veniat formae ruga sinistra tuae!
   vellere tum cupias albos a stirpe capillos,
       iam speculo rugas increpitante tibi,
   exclusa inque vicem fastus patiare superbos,
       et quae fecisti facta queraris anus!
   has tibi fatalis cecinit mea pagina diras:
       eventum formae disce timere tuae!
  
  
  
  
  
  
  
  LIBER QVARTVS
  
  
  
  
  
  
  
  Я
  
  “hoc, quodcumque uides, hospes, qua maxima Roma est,
       ante Phrygem Aenean collis et herba fuit;
   atque ubi Nauali stant sacra Palatia Phoebo,
       Euandri profugae concubuere boues.
   fictilibus creuere deis haec aurea templa,
       nec fuit opprobrio facta sine arte casa;
   Tarpeiusque pater nuda de rupe tonabat,
       et Tiberis nostris aduena bubus erat.
   qua gradibus domus ista Remi se sustulit, olim
       unus erat fratrum maxima regna focus.
   curia, praetexto quae nunc nitet alta senatu,
       pellitos habuit, rustica corda, Patres.
   bucina cogebat priscos ad uerba Quiritis:
       centum illi in prato saepe senatus erat.
   nec sinuosa cauo pendebant uela theatro,
       pulpita sollemnis non oluere crocos.
   nulli cura fuit externos quaerere diuos,
       cum tremeret patrio pendula turba sacro,
   annuaque accenso celebrante Parilia faeno,
       qualia nunc curto lustra nouantur equo.
   Vesta coronatis pauper gaudebat asellis,
       ducebant macrae uilia sacra boues.
   parua saginati lustrabant compita porci,
       pastor et ad calamos exta litabat ouis.
   uerbera pellitus saetosa mouebat arator,
       unde licens Fabius sacra Lupercus habet.
   nec rudis infestis miles radiabat in armis:
       miscebant usta proelia nuda sude.
   prima galeritus posuit praetoria Lycmon,
       magnaque pars Tatio rerum erat inter ouis.
   hinc Tities Ramnesque uiri Luceresque Soloni,
       quattuor hinc albos Romulus egit equos.
   quippe suburbanae parua minus urbe Bouillae
       et, qui nunc nulli, maxima turba Gabi.
   et stetit Alba potens, albae suis omine nata,
       ac tibi Fidenas longa erat isse uia.
   nil patrium nisi nomen habet Romanus alumnus:
       sanguinis altricem non pudet esse lupam.
   huc melius profugos misisti, Troia, Penatis;
       heu quali uecta est Dardana puppis aue!
   iam bene spondebant tunc omina, quod nihil illam
       laeserat abiegni uenter apertus equi,
   cum pater in nati trepidus ceruice pependit,
       et uerita est umeros urere flamma pios.
   tunc animi uenere Deci Brutique secures,
       uexit et ipsa sui Caesaris arma Venus,
   arma resurgentis portans uictricia Troiae:
       felix terra tuos cepit, Iule, deos,
   si modo Auernalis tremulae cortina Sibyllae
       dixit Auentino rura pianda Remo,
   aut si Pergameae sero rata carmina uatis
       longaeuum ad Priami uera fuere caput:
   “uertite equum, Danai! мужской уинцит! Илия теллус
       uiuet, et huic cineri Iuppiter arma dabit.”
   optima nutricum nostris lupa Martia rebus,
       qualia creuerunt moenia lacte tuo!
   moenia namque pio coner disponere uersu:
       ei mihi, quod nostro est paruus in ore sonus!
   sed tamen exiguo quodcumque e pectore riui
       fluxerit, hoc patriae seruiet omne meae.
   Ennius hirsuta cingat sua dicta corona:
       mi folia ex hedera porrige, Bacche, tua,
   ut nostris tumefacta superbiat Vmbria libris,
       Vmbria Romani patria Callimachi!
   scandentis quisquis cernit de uallibus arces,
       ingenio muros aestimet ille meo!
   Roma, faue, tibi surgit opus, date candida ciues
       omina, et inceptis dextera cantet auis!
   sacra diesque canam et cognomina prisca locorum:
       has meus ad metas sudet oportet equus.”
  
  ХОРОС
  
  “quo ruis imprudens, uage, dicere fata, Properti?
       non sunt a dextro condita fila colo.
   accersis lacrimas cantans, auersus Apollo:
       poscis ab inuita uerba pigenda lyra.
   certa feram certis auctoribus, aut ego uates
       nescius aerata signa mouere pila.
   я создаю Archytae suboles Babylonius Orops
       Horon, et a proauo ducta Conone domus.
   di mihi sunt testes non degenerasse propinquos,
       inque meis libris nil prius esse fide.
   nunc pretium fecere deos et (fallitur auro
       Iuppiter) obliquae signa iterata rotae
   felicesque Iouis stellas Martisque rapaces
       et graue Saturni sidus in omne caput;
   quid moueant Pisces animosaque signa Leonis,
       lotus et Hesperia quid Capricornus aqua.
   [dicam: “Troia cades, et Troica Roma, resurges;”
       et maris et terrae longa sepulcra canam.]
   dixi ego, cum geminos produceret Arria natos
       (illa dabat natis arma uetante deo):
   non posse ad patrios sua pila referre Penatis:
       nempe meam firmant nunc duo busta fidem.
   quippe Lupercus, equi dum saucia protegit ora,
       heu sibi prolapso non bene cauit equo;
   Gallus at, in castris dum credita signa tuetur,
       concidit ante aquilae rostra cruenta suae:
   fatales pueri, duo funera matris auarae!
       uera, sed inuito, contigit ista fides.
   idem ego, cum Cinarae traheret Lucina dolores,
       et facerent uteri pondera lenta moram,
   “Iunonis facito uotum impetrabile” dixi:
       illa parit: libris est data palma meis!
   hoc neque harenosum Libyae Iouis explicat antrum,
       aut sibi commissos fibra locuta deos,
   aut si quis motas cornicis senserit alas,
       umbraue quae magicis mortua prodit aquis:
   aspicienda uia est caeli uerusque per astra
       trames, et ab zonis quinque petenda fides.
   exemplum graue erit Calchas: namque Aulide soluit
       ille bene haerentis ad pia saxa ratis;
   idem Agamemnoniae ferrum ceruice puellae
       tinxit, et Atrides uela cruenta dedit;
   nec rediere tamen Danai: tu diruta fletum
       supprime et Euboicos respice, Troia, sinus!
   Nauplius ultores sub noctem porrigit ignis,
       et natat exuuiis Graecia pressa suis.
   uictor Oiliade, rape nunc et dilige uatem,
       quam uetat auelli ueste Minerua sua!
   hactenus historiae: nunc ad tua deuehar astra;
       incipe tu lacrimis aequus adesse nouis.
   Vmbria te notis antiqua Penatibus edit —
       mentior? an patriae tangitur ora tuae? —
   qua nebulosa cauo rorat Meuania campo,
       et lacus aestiuis intepet Vmber aquis,
   scandentisque Asis consurgit uertice murus,
       murus ab ingenio notior ille tuo.
   ossaque legisti non illa aetate legenda
       patris et in tenuis cogeris ipse lares:
   nam tua cum multi uersarent rura iuuenci,
       abstulit excultas pertica tristis opes.
   mox ubi bulla rudi dimissa est aurea collo,
       matris et ante deos libera sumpta toga,
   tum tibi pauca suo de carmine dictat Apollo
       et uetat insano uerba tonare Foro.
   at tu finge elegos, fallax opus: haec tua castra! -
       scribat ut exemplo cetera turba tuo.
   militiam Veneris blandis patiere sub armis,
       et Veneris Pueris utilis hostis eris.
   nam tibi uictrices quascumque labore parasti,
       eludit palmas una puella tuas:
   et bene cum fixum mento discusseris uncum,
       nil erit hoc: rostro te premet ansa tuo.
   illius arbitrio noctem lucemque uidebis:
       gutta quoque ex oculis non nisi iussa cadet.
   nec mille excubiae nec te signata iuuabunt
       limina: persuasae fallere rima sat est.
   nunc tua uel mediis puppis luctetur in undis,
       uel licet armatis hostis inermis eas,
   uel tremefacta cauo tellus diducat hiatum:
       octipedis Cancri terga sinistra time!”
  
  
  
  
  
  
  
  II
  
  quid mirare meas tot in uno corpore formas,
       accipe Vertumni signa paterna dei.
   Tuscus ego Tuscis orior, nec paenitet inter
       proelia Volsinios deseruisse focos.
   haec me turba iuuat, nec templo laetor eburno:
       Romanum satis est posse uidere Forum.
   hac quondam Tiberinus iter faciebat, et aiunt
       remorum auditos per uada pulsa sonos:
   at postquam ille suis tantum concessit alumnis,
       Vertumnus uerso dicor ab amne deus.
  
  * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
  
  seu, quia uertentis fructum praecepimus anni,
       Vertumni rursus credidit esse sacrum.
   prima mihi uariat liuentibus uua racemis,
       et coma lactenti spicea fruge tumet;
   hic dulcis cerasos, hic autumnalia pruna
       cernis et aestiuo mora rubere die;
   insitor hic soluit pomosa uota corona,
       cum pirus inuito stipite mala tulit.
   mendax fama, noces: alius mihi nominis index:
       de se narranti tu modo crede deo.
   opportuna mea est cunctis natura figuris:
       in quamcumque uoles uerte, decorus ero.
   indue me Cois, fiam non dura puella:
       meque uirum sumpta quis neget esse toga?
   da falcem et torto frontem mihi comprime faeno:
       iurabis nostra gramina secta manu.
   arma tuli quondam et, memini, laudabar in illis:
       corbis et imposito pondere messor eram.
   sobrius ad lites: at cum est imposta corona,
       clamabis capiti uina subisse meo.
   cinge caput mitra, speciem furabor Iacchi;
       furabor Phoebi, si modo plectra dabis.
   cassibus impositis uenor: sed harundine sumpta
       fautor plumoso sum deus aucupio.
   est etiam aurigae species Vertumnus et eius
       traicit alterno qui leue pondus equo.
   suppetat hic, piscis calamo praedabor, et ibo
       mundus demissis institor in tunicis.
   pastorem ad baculum possum curuare uel idem
       sirpiculis medio puluere ferre rosam.
   nam quid ego adiciam, de quo mihi maxima fama est,
       hortorum in manibus dona probata meis?
   caeruleus cucumis tumidoque cucurbita uentre
       me notat et iunco brassica uincta leui;
   nec flos ullus hiat pratis, quin ille decenter
       impositus fronti langueat ante meae.
   at mihi, quod formas unus uertebar in omnis,
       nomen ab euentu patria lingua dedit;
   et tu, Roma, meis tribuisti praemia Tuscis,
       (unde hodie Vicus nomina Tuscus habet),
   tempore quo sociis uenit Lycomedius armis
       atque Sabina feri contudit arma Tati.
   uidi ego labentis acies et tela caduca,
       atque hostis turpi terga dedisse fugae.
   sed facias, diuum Sator, ut Romana per aeuum
       transeat ante meos turba togata pedes.
   sex superant uersus: te, qui ad uadimonia curris,
       non moror: haec spatiis ultima creta meis.
   stipes acernus eram, properanti falce dolatus,
       ante Numam grata pauper in urbe deus.
   at tibi, Mamurri, formae caelator aenae,
       tellus artifices ne terat Osca manus,
   qui me tam docilis potuisti fundere in usus.
       unum opus est, operi non datur unus honos.
  
  
  
  
  
  
  
  III
  
  haec Arethusa suo mittit mandata Lycotae,
       cum totiens absis, si potes esse meus.
   si qua tamen tibi lecturo pars oblita derit,
       haec erit e lacrimis facta litura meis:
   aut si qua incerto fallet te littera tractu,
       signa meae dextrae iam morientis erunt.
   te modo uiderunt iteratos Bactra per ortus,
       te modo munito Sericus hostis equo,
   hibernique Getae, pictoque Britannia curru,
       ustus et Eoa decolor Indus aqua.
   haecne marita fides et parce auia noctes,
       cum rudis urgenti bracchia uicta dedi?
   quae mihi deductae fax omen praetulit, illa
       traxit ab euerso lumina nigra rogo;
   et Stygio sum sparsa lacu, nec recta capillis
       uitta data est: nupsi non comitante deo.
   omnibus heu portis pendent mea noxia uota:
       texitur haec castris quarta lacerna tuis.
   occidat, immerita qui carpsit ab arbore uallum
       et struxit querulas rauca per ossa tubas,
   dignior obliquo funem qui torqueat Ocno,
       aeternusque tuam pascat, aselle, famem!
   dic mihi, num teneros urit lorica lacertos?
       num grauis imbellis atterit hasta manus?
   haec noceant potius, quam dentibus ulla puella
       det mihi plorandas per tua colla notas!
   diceris et macie uultum tenuasse: sed opto
       e desiderio sit color iste meo.
   at mihi cum noctes induxit uesper amaras,
       si qua relicta iacent, osculor arma tua;
   tum queror in toto non sidere pallia lecto,
       lucis et auctores non dare carmen auis.
   noctibus hibernis castrensia pensa laboro
       et Tyria in clauos uellera secta tuos;
   et disco, qua parte fluat uincendus Araxes,
       quot sine aqua Parthus milia currat equus;
   cogor et e tabula pictos ediscere mundos,
       qualis et haec docti sit positura dei,
   quae tellus sit lenta gelu, quae putris ab aestu,
       uentus in Italiam qui bene uela ferat.
   assidet una soror, curis et pallida nutrix
       peierat hiberni temporis esse moras.
   феликс Ипполит! nuda tulit arma papilla
       et texit galea barbara molle caput.
   Romanis utinam patuissent castra puellis!
       essem militiae sarcina fida tuae,
   nec me tardarent Scythiae iuga, cum Paper altas
       Africus in glaciem frigore nectit aquas.
   omnis amor magnus, sed aperto in coniuge maior:
       hanc Venus, ut uiuat, uentilat ipsa facem.
   nam mihi quo Poenis ter purpura fulgeat ostris
       crystallusque meas ornet aquosa manus?
   omnia surda tacent, rarisque assueta kalendis
       uix aperit clausos una puella Lares,
   Claugidos et catulae uox est mihi grata querentis:
       illa tui partem uindicat una tori.
   flore sacella tego, uerbenis compita uelo,
       et crepat ad ueteres herba Sabina focos.
   siue in finitimo gemuit stans noctua tigno,
       seu uoluit tangi parca lucerna mero,
   illa dies hornis caedem denuntiat agnis,
       succinctique calent ad noua lucra popae.
   ne, precor, ascensis tanti sit gloria Bactris,
       raptaue odorato carbasa lina duci,
   plumbea cum tortae sparguntur pondera fundae,
       subdolus et uersis increpat arcus equis!
   sed (tua sic domitis Parthae telluris alumnis
       pura triumphantis hasta sequatur equos)
   incorrupta mei conserua foedera lecti!
       hac ego te sola lege redisse uelim:
   armaque cum tulero portae uotiua Capenae,
       subscribam: “saluo grata puella uiro.”
  
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  Tarpeium nemus et Tarpeiae turpe sepulcrum
       fabor et antiqui limina capta Iouis.
   lucus erat felix hederoso conditus antro,
       multaque natiuis obstrepit arbor aquis,
   Siluani ramosa domus, quo dulcis ab aestu
       fistula poturas ire iubebat ouis.
   hunc Tatius fontem uallo praecingit acerno,
       fidaque suggesta castra coronat humo.
   quid tum Roma fuit, tubicen uicina Curetis
       cum quateret lento murmure saxa Iouis?
   atque ubi nunc terris dicuntur iura subactis,
       stabant Romano pila Sabina Foro.
   murus erant montes: ubi nunc est curia saepta,
       bellicus ex illo fonte bibebat equus.
   hinc Tarpeia deae fontem libauit: at illi
       urgebat medium fictilis urna caput.
   et satis una malae potuit mors esse puellae,
       quae uoluit flammas fallere, Vesta, tuas?
   uidit harenosis Tatium proludere campis
       pictaque per flauas arma leuare iubas:
   obstipuit regis facie et regalibus armis,
       interque oblitas excidit urna manus.
   saepe illa immeritae causata est omina lunae,
       et sibi tingendas dixit in amne comas:
   saepe tulit blandis argentea lilia Nymphis,
       Romula ne faciem laederet hasta Tati.
   dumque subit primo Capitolia nubila fumo,
       rettulit hirsutis bracchia secta rubis,
   et sua Tarpeia residens ita fleuit ab arce
       uulnera, uicino non patienda Ioui:
   “ignes castrorum et Tatiae praetoria turmae
       et formosa oculis arma Sabina meis,
   o utinam ad uestros sedeam captiua Penatis,
       dum captiua mei conspicer ora Tati!
   Romani montes, et montibus addita Roma,
       et ualeat probro Vesta pudenda meo:
   ille equus, ille meos in castra reponet amores,
       cui Tatius dextras collocat ipse iubas!
   quid mirum in patrios Scyllam saeuisse capillos,
       candidaque in saeuos inguina uersa canis?
   prodita quid mirum fraterni cornua monstri,
       cum patuit lecto stamine torta uia?
   quantum ego sum Ausoniis crimen factura puellis,
       improba uirgineo lecta ministra foco!
   Pallados exstinctos si quis mirabitur ignis,
       ignoscat: lacrimis spargitur ara meis.
   cras, ut rumor ait, tota potabitur urbe:
       tu cape spinosi rorida terga iugi.
   lubrica tota uia est et perfida: quippe tacentis
       fallaci celat limite semper aquas.
   o utinam magicae nossem cantamina Musae!
       haec quoque formoso lingua tulisset opem.
   te toga picta decet, non quem sine matris honore
       nutrit inhumanae dura papilla lupae.
   hic, hospes, patria metuar regina sub aula?
       dos tibi non humilis prodita Roma uenit.
   si minus, at raptae ne sint impune Sabinae:
       me rape et alterna lege repende uices!
   commissas acies ego possum soluere: nuptae
       uos medium palla foedus inite mea.
   adde Hymenaee modos, tubicen fera murmura conde:
       credite, uestra meus molliet arma torus.
   et iam quarta canit uenturam bucina lucem,
       ipsaque in Oceanum sidera lapsa cadunt.
   experiar somnum, de te mihi somnia quaeram:
       fac uenias oculis umbra benigna meis.”
   dixit, et incerto permisit bracchia somno,
       nescia se furiis accubuisse nouis.
   nam Vesta, Iliacae felix tutela fauillae,
       culpam alit et plures condit in ossa faces.
   illa ruit, qualis celerem prope Thermodonta
       Strymonis abscisso fertur aperta sinu.
   urbi festus erat (dixere Parilia patres),
       hic primus coepit moenibus esse dies,
   annua pastorum conuiuia, lusus in urbe,
       cum pagana madent fercula diuitiis,
   cumque super raros faeni flammantis aceruos
       traicit immundos ebria turba pedes.
   Romulus excubias decreuit in otia solui
       atque intermissa castra silere tuba.
   hoc Tarpeia suum tempus rata conuenit hostem:
       pacta ligat, pactis ipsa futura comes.
   mons erat ascensu dubius festoque remissus
       nec mora, uocalis occupat ense canis.
   omnia praebebant somnos: sed Iuppiter unus
       decreuit poenis inuigilare suis.
   prodiderat portaeque fidem patriamque iacentem,
       nubendique petit, quem uelit, ipsa diem.
   at Tatius (neque enim sceleri dedit hostis honorem)
       “nube” ait “et regni scande cubile mei!”
   dixit, et ingestis comitum super obruit armis.
       haec, uirgo, officiis dos erat apta tuis.
   a duce Tarpeia mons est cognomen adeptus:
       o uigil, iniustae praemia sortis habes.
  
  
  
  
  
  
  
  V
  
  terra tuum spinis obducat, lena, sepulcrum,
       et tua, quod non uis, sentiat umbra sitim;
   nec sedeant cineri Manes, et Cerberus ultor
       turpia ieiuno terreat ossa sono!
   docta uel Hippolytum Veneri mollire negantem,
       concordique toro pessima semper auis,
   Penelopen quoque neglecto rumore mariti
       nubere lasciuo cogeret Antinoo.
   illa uelit, poterit magnes non ducere ferrum,
       et uolucris nidis esse nouerca suis.
   quippe et, Collinas ad fossam mouerit herbas,
       stantia currenti diluerentur aqua:
   audax cantatae leges imponere lunae
       et sua nocturno fallere terga lupo,
   posset ut intentos astu caecare maritos,
       cornicum immeritas eruit ungue genas;
   consuluitque striges nostro de sanguine, et in me
       hippomanes fetae semina legit equae.
   exorabat opus uerbis, ceu blanda perure
       saxosamque ferat sedula culpa uiam:
   “si te Eoa Dorozantum iuuat aurea ripa
       et quae sub Tyria concha superbit aqua,
   Eurypylique placet Coae textura Mineruae,
       sectaque ab Attalicis putria signa toris,
   seu quae palmiferae mittunt uenalia Thebae,
       murreaque in Parthis pocula cocta focis;
   sperne fidem, prouolue deos, mendacia uincant,
       frange et damnosae iura pudicitiae!
   et simulare uirum pretium facit: utere causis!
       maior dilata nocte recurret amor.
   si tibi forte comas uexauerit, utilis ira:
       post modo mercata pace premendus erit.
   denique ubi amplexu Venerem promiseris empto,
       fac simules puros Isidis esse dies.
   ingerat Aprilis Iole tibi, tundat Amycle
       natalem Mais Idibus esse tuum.
   supplex ille sedet ñ posita tu scribe cathedra
       квидлибет! has artis si pauet ille, tenes!
   semper habe morsus circa tua colla recentis,
       litibus alternis quos putet esse datos.
   nec te Medeae delectent probra sequacis
       (nempe tulit fastus ausa rogare prior),
   sed potius mundi Thais pretiosa Menandri,
       cum ferit astutos comica moecha Getas.
   in mores te uerte uiri: si cantica iactat,
       i comes et uoces ebria iunge tuas.
   ianitor ad dantis uigilet: si pulset inanis,
       surdus in obductam somniet usque seram.
   nec tibi displiceat miles non factus amori,
       nauta nec attrita si ferat aera manu,
   aut quorum titulus per barbara colla pependit,
       cretati medio cum saluere foro.
   aurum spectato, non quae manus afferat aurum!
       uersibus auditis quid nisi uerba feres?
   [quid iuuat ornato procedere, uita, capillo
       et tenuis Coa ueste mouere sinus?]
   qui uersus, Coae dederit nec munera uestis,
       istius tibi sit surda sine arte lyra.
   dum uernat sanguis, dum rugis integer annus,
       utere, ne quid cras libet ab ore dies!
   uidi ego odorati uictura rosaria Paesti
       sub matutino cocta iacere Noto.”
   sed (cape torquatae, Venus o regina, columbae
       ob meritum ante tuos guttura secta focos)
   his animum nostrae dum uersat Acanthis amicae,
       per tenuem ossa sunt numerata cutem.
   uidi ego rugoso tussim concrescere collo,
       sputaque per dentis ire cruenta cauos,
   atque animam in tegetes putrem exspirare paternas:
       horruit algenti pergula curua foco.
   exsequiae fuerint rari furtiua capilli
       uincula et immundo pallida mitra situ,
   et canis, in nostros nimis experrecta dolores,
       cum fallenda meo pollice clatra forent.
   sit tumulus lenae curto uetus amphora collo:
       urgeat hunc supra uis, caprifice, tua.
   quisquis amas, scabris hoc bustum caedite saxis,
       mixtaque cum saxis addite uerba mala!
  
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  sacra facit uates: sint ora fauentia sacris,
       et cadat ante meos icta iuuenca focos.
   serta Philiteis certet Romana corymbis,
       et Cyrenaeas urna ministret aquas.
   costum molle date et blandi mihi turis honores,
       terque focum circa laneus orbis eat.
   spargite me lymphis, carmenque recentibus aris
       tibia Mygdoniis libet eburna cadis.
   ite procul fraudes, alio sint aere noxae:
       pura nouum uati laurea mollit iter.
   Musa, Palatini referemus Apollinis aedem:
       res est, Calliope, digna fauore tuo.
   Caesaris in nomen ducuntur carmina: Caesar
       dum canitur, quaeso, Iuppiter ipse uaces!
   est Phoebi fugiens Athamana ad litora portus,
       qua sinus Ioniae murmura condit aquae,
   Actia Iuleae pelagus monumenta carinae,
       nautarum uotis non operosa uia.
   huc mundi coiere manus: stetit aequore moles
       pinea, nec remis aequa fauebat auis.
   altera classis erat Teucro damnata Quirino,
       pilaque feminea turpiter acta manu:
   hinc Augusta ratis plenis Iouis omine uelis,
       signaque iam Patriae uincere docta suae.
   tandem aciem geminos Nereus lunarat in arcus,
       armorum et radiis picta tremebat aqua,
   cum Phoebus linquens stantem se uindice Delon
       (nam tulit iratos mobilis una Notos)
   astitit Augusti puppim super, et noua flamma
       luxit in obliquam ter sinuata facem.
   non ille attulerat crinis in colla solutos
       aut testudineae carmen inerme lyrae,
   sed quali aspexit Pelopeum Agamemnona uultu,
       egessitque auidis Dorica castra rogis,
   aut qualis flexos soluit Pythona per orbis
       serpentem, imbelles quem timuere lyrae.
   mox ait “o Longa mundi seruator ab Alba,
       Auguste, Hectoreis cognite maior auis,
   uince mari: iam terra tua est: tibi militat arcus
       et fauet ex umeris hoc onus omne meis.
   solue metu patriam, quae nunc te uindice freta
       imposuit prorae publica uota tuae.
   quam nisi defendes, murorum Romulus augur
       ire Palatinas non bene uidit auis.
   et nimium remis audent prope: turpe Latinis
       principe te fluctus regia uela pati.
   nec te, quod classis centenis remiget alis,
       terreat: inuito labitur illa mari:
   quodque uehunt prorae Centaurica saxa minantis,
       tigna caua et pictos experiere metus.
   frangit et attollit uires in milite causa;
       quae nisi iusta subest, excutit arma pudor.
   tempus adest, committe ratis! ego temporis auctor
       ducam laurigera Iulia rostra manu.”
   dixerat, et pharetrae pondus consumit in arcus:
       proxima post arcus Caesaris hasta fuit.
   uincit Roma fide Phoebi: dat femina poenas:
       sceptra per Ionias fracta uehuntur aquas.
   at pater Idalio miratur Caesar ab astro:
       “sum deus; est nostri sanguinis ista fides.”
   prosequitur cantu Triton, omnesque marinae
       plauserunt circa libera signa deae.
   illa petit Nilum cumba male nixa fugaci,
       hoc unum, iusso non moritura die.
   di melius! quantus mulier foret una triumphus,
       ductus erat per quas ante Iugurtha uias!
   Actius hinc traxit Phoebus monumenta, quod eius
       una decem uicit missa sagitta ratis.
   bella satis cecini: citharam iam poscit Apollo
       uictor et ad placidos exuit arma choros.
   candida nunc molli subeant conuiuia luco;
       blanditiaeque fluant per mea colla rosae,
   uinaque fundantur prelis elisa Falernis,
       terque lauet nostras spica Cilissa comas.
   ingenium positis irritet Musa poetis:
       Bacche, soles Phoebo fertilis esse tuo.
   ille paludosos memoret seruire Sycambros,
       Cepheam hic Meroen fuscaque regna canat,
   hic referat sero confessum foedere Parthum:
       “reddat signa Remi, mox dabit ipse sua:
   siue aliquid pharetris Augustus parcet Eois,
       differat in pueros ista tropaea suos.
   gaude, Crasse, nigras si quid sapis inter harenas:
       ire per Euphraten ad tua busta licet.”
   sic noctem patera, sic ducam carmine, donec
       iniciat radios in mea uina dies!
  
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  Sunt aliquid Manes: letum non omnia finit,
       luridaque euictos effugit umbra rogos.
   Cynthia namque meo uisa est incumbere fulcro,
       murmur ad extremae nuper humata uiae,
   cum mihi somnus ab exsequiis penderet amoris,
       et quererer lecti frigida regna mei.
   eosdem habuit secum quibus est elata capillos,
       eosdem oculos; lateri uestis adusta fuit,
   et solitum digito beryllon adederat ignis,
       summaque Lethaeus triuerat ora liquor.
   spirantisque animos et uocem misit: at illi
       pollicibus fragiles increpuere manus:
   “perfide nec cuiquam melior sperande puellae,
       in te iam uires somnus habere potest?
   iamne tibi exciderant uigilacis furta Suburae
       et mea nocturnis trita fenestra dolis?
   per quam demisso quotiens tibi fune pependi,
       alterna ueniens in tua colla manu!
   saepe Venus triuio commissa est, pectore mixto
       fecerunt tepidas pallia nostra uias.
   foederis heu taciti, cuius fallacia uerba
       non audituri diripuere Noti.
   at mihi non oculos quisquam inclamauit euntis:
       unum impetrassem te reuocante diem:
   nec crepuit fissa me propter harundine custos,
       laesit et obiectum tegula curta caput.
   denique quis nostro curuum te funere uidit,
       atram quis lacrimis incaluisse togam?
   si piguit portas ultra procedere, at illuc
       iussisses lectum lentius ire meum.
   cur uentos non ipse rogis, ingrate, petisti?
       cur nardo flammae non oluere meae?
   hoc etiam graue erat, nulla mercede hyacinthos
       inicere et fracto busta piare cado.
   Lygdamus uratur ñ candescat lamina uernae -
       sensi ego, cum insidiis pallida uina bibi ñ
   at Nomas ñ arcanas tollat uersuta saliuas;
       dicet damnatas ignea testa manus.
   quae modo per uilis inspecta est publica noctes,
       haec nunc aurata cyclade signat humum;
   et grauiora rependit iniquis pensa quasillis,
       garrula de facie si qua locuta mea est;
   nostraque quod Petale tulit ad monumenta coronas,
       codicis immundi uincula sentit anus;
   caeditur et Lalage tortis suspensa capillis,
       per nomen quoniam est ausa rogare meum.
   te patiente meae conflauit imaginis aurum,
       ardente e nostro dotem habitura rogo.
   non tamen insector, quamuis mereare, Properti:
       longa mea in libris regna fuere tuis.
   iuro ego Fatorum nulli reuolubile carmen,
       tergeminusque canis sic mihi molle sonet,
   me seruasse fidem. si fallo, uipera nostris
       sibilet in tumulis et super ossa cubet.
   nam gemina est sedes turpem sortita per amnem,
       turbaque diuersa remigat omnis aqua.
   unda Clytaemestrae stuprum uehit altera, Cressae
       portat mentitae lignea monstra bouis.
   ecce coronato pars altera rapta phaselo,
       mulcet ubi Elysias aura beata rosas,
   qua numerosa fides, quaque aera rotunda Cybebes
       mitratisque sonant Lydia plectra choris.
   Andromedeque et Hypermestre sine fraude maritae
       narrant historiae tempora nota suae:
   haec sua maternis queritur liuere catenis
       bracchia nec meritas frigida saxa manus;
   narrat Hypermestre magnum ausas esse sorores,
       in scelus hoc animum non ualuisse suum.
   sic mortis lacrimis uitae sancimus amores:
       celo ego perfidiae crimina multa tuae.
   sed tibi nunc mandata damus, si forte moueris,
       si te non totum Chloridos herba tenet:
   nutrix in tremulis ne quid desideret annis
       Parthenie: potuit, nec tibi auara fuit.
   deliciaeque meae Latris, cui nomen ab usu est,
       ne speculum dominae porrigat illa nouae.
   et quoscumque meo fecisti nomine uersus,
       ure mihi: laudes desine habere meas.
   pelle hederam tumulo, mihi quae praegnante corymbo
       mollia contortis alligat ossa comis.
   ramosis Anio qua pomifer incubat aruis,
       et numquam Herculeo numine pallet ebur,
   hic carmen media dignum me scribe columna,
       sed breue, quod currens uector ab urbe legat:
   “hic Tiburtina iacet aurea Cynthia terra:
       accessit ripae laus, Aniene, tuae.”
   nec tu sperne piis uenientia somnia portis:
       cum pia uenerunt somnia, pondus habent.
   nocte uagae ferimur, nox clausas liberat umbras,
       errat et abiecta Cerberus ipse sera.
   luce iubent leges Lethaea ad stagna reuerti:
       nos uehimur, uectum nauta recenset onus.
   nunc te possideant aliae: mox sola tenebo:
       mecum eris, et mixtis ossibus ossa teram.”
   haec postquam querula mecum sub lite peregit,
       inter complexus excidit umbra meos.
  
  
  
  
  
  
  
  VIII
  
  disce, quid Esquilias hac nocte fugarit aquosas,
       cum uicina nouis turba cucurrit agris.
   Lanuuium annosi uetus est tutela draconis,
       hic, ubi tam rarae non perit hora morae,
   qua sacer abripitur caeco descensus hiatu,
       qua penetrat (uirgo, tale iter omne caue!)
   ieiuni serpentis honos, cum pabula poscit
       annua et ex ima sibila torquet humo.
   talia demissae pallent ad sacra puellae,
       cum temere anguino creditur ore manus.
   ille sibi admotas a uirgine corripit escas:
       uirginis in palmis ipsa canistra tremunt.
   si fuerint castae, redeunt in colla parentum,
       clamantque agricolae “fertilis annus erit.”
   huc mea detonsis auecta est Cynthia mannis:
       causa fuit Iuno, sed mage causa Venus.
   Appia, dic quaeso, quantum te teste triumphum
       egerit effusis per tua saxa rotis!
   [turpis in arcana sonuit cum rixa taberna;
       si sine me, famae non sine labe meae.]
   spectaclum ipsa sedens primo temone pependit,
       ausa per impuros frena mouere locos.
   serica nam taceo uulsi carpenta nepotis
       atque armillatos colla Molossa canis,
   qui dabit immundae uenalia fata saginae,
       uincet ubi erasas barba pudenda genas.
   cum fieret nostro totiens iniuria lecto,
       mutato uolui castra mouere toro.
   Phyllis Auentinae quaedam est uicina Dianae,
       sobria grata parum: cum bibit, omne decet.
   altera Tarpeios est inter Teia lucos,
       candida, sed potae non satis unus erit.
   his ego constitui noctem lenire uocatis,
       et Venere ignota furta nouare mea.
   unus erat tribus in secreta lectulus herba.
       quaeris concubitus? inter utramque fui.
   Lygdamus ad cyathos, uitrique aestiua supellex
       et Methymnaei Graeca saliua meri.
   Nile, tuus tibicen erat, crotalistria phillis,
       haec facilis spargi munda sine arte rosa,
   nanus et ipse suos breuiter concretus in artus
       iactabat truncas ad caua buxa manus.
   sed neque suppletis constabat flamma lucernis,
       reccidit inque suos mensa supina pedes.
   me quoque per talos Venerem quaerente secundos
       semper damnosi subsiluere canes.
   cantabant surdo, nudabant pectora caeco:
       Lanuuii ad portas, ei mihi, solus eram;
   cum subito rauci sonuerunt cardine postes,
       et leuia ad primos murmura facta Laris.
   nec mora, cum totas resupinat Cynthia ualuas,
       non operosa comis, sed furibunda decens.
   pocula mi digitos inter cecidere remissos,
       palluerantque ipso labra soluta mero.
   fulminat illa oculis et quantum femina saeuit,
       spectaclum capta nec minus urbe fuit.
   Phyllidos iratos in uultum conicit unguis:
       territa uicinas Teia clamat aquas.
   lumina sopitos turbant elata Quiritis,
       omnis et insana semita nocte sonat.
   illas direptisque comis tunicisque solutis
       excipit obscurae prima taberna uiae.
   Cynthia gaudet in exuuiis uictrixque recurrit
       et mea peruersa sauciat ora manu,
   imponitque notam collo morsuque cruentat,
       praecipueque oculos, qui meruere, ferit.
   atque ubi iam nostris lassauit bracchia plagis,
       Lygdamus ad plutei fulcra sinistra latens
   eruitur, geniumque meum protractus adorat.
       Lygdame,nil potui: tecum ego captus eram.
   supplicibus palmis tum demum ad foedera ueni,
       cum uix tangendos praebuit illa pedes,
   atque ait “admissae si uis me ignoscere culpae,
       accipe, quae nostrae formula legis erit.
   tu neque Pompeia spatiabere cultus in umbra,
       nec cum lasciuum sternet harena Forum.
   colla caue inflectas ad summum obliqua theatrum,
       aut lectica tuae se det aperta morae.
   Lygdamus in primis, omnis mihi causa querelae,
       ueneat et pedibus uincula bina trahat.”
   indixit leges: respondi ego “legibus utar”.
       riserat imperio facta superba dato.
   dein, quemcumque locum externae tetigere puellae,
       suffiit, at pura limina tergit aqua,
   imperat et totas iterum mutare lucernas,
       terque meum tetigit sulpuris igne caput.
   atque ita mutato per singula pallia lecto
       respondi, et toto soluimus arma toro.
  
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  Amphitryoniades qua tempestate iuuencos
       egerat a stabulis, o Erythea, tuis,
   uenit ad inuictos pecorosa Palatia montis,
       et statuit fessos fessus et ipse boues,
   qua Velabra suo stagnabant flumine quoque
       nauta per urbanas uelificabat aquas.
   sed non infido manserunt hospite Caco
       incolumes: furto polluit ille Iouem.
   incola Cacus erat, metuendo raptor ab antro,
       per tria partitos qui dabat ora sonos.
   hic, ne certa forent manifestae signa rapinae,
       auersos cauda traxit in antra boues,
   nec sine teste deo: furem sonuere iuuenci,
       furis et implacidas diruit ira fores.
   Maenalio iacuit pulsus tria tempora ramo
       Cacus, et Alcides sic ait: “ite, boues,
   Herculis ite boues, nostrae labor ultime clauae,
       bis mihi quaesitae, bis mea praeda, boues,
   aruaque mugitu sancite Bouaria longo:
       nobile erit Romae pascua uestra Forum.”
   dixerat, et sicco torquet sitis ora palato,
       terraque non ullas feta ministrat aquas.
   sed procul inclusas audit ridere puellas,
       lucus ubi umbroso fecerat orbe nemus,
   femineae loca clausa deae fontesque piandos
       impune et nullis sacra retecta uiris.
   deuia puniceae uelabant limina uittae,
       putris odorato luxerat igne casa,
   populus et longis ornabat frondibus aedem,
       multaque cantantis umbra tegebat auis.
   huc ruit in siccam congesta puluere barbam,
       et iacit ante fores uerba minora deo:
   “uos precor, o luci sacro quae luditis antro,
       pandite defessis hospita fana uiris.
   fontis egens erro circaque sonantia lymphis;
       et caua succepto flumine palma sat est.
   audistisne aliquem, tergo qui sustulit orbem?
       ille ego sum: Alciden terra recepta uocat.
   quis facta Herculeae non audit fortia clauae
       et numquam ad uastas irrita tela feras,
   atque uni Stygias homini luxisse tenebras?
       [accipit: haec fesso uix mihi terra patet.]
   quodsi Iunoni sacrum faceretis amarae,
       non clausisset aquas ipsa nouerca suas.
   sin aliquem uultusque meus saetaeque leonis
       terrent et Libyco sole perusta coma,
   idem ego Sidonia feci seruilia palla
       officia et Lydo pensa diurna colo,
   mollis et hirsutum cepit mihi fascia pectus,
       et manibus duris apta puella fui.”
   talibus Alcides; at talibus alma sacerdos
       puniceo canas stamine uincta comas:
   “parce oculis, hospes, lucoque abscede uerendo;
       cede agedum et tuta limina linque fuga.
   interdicta uiris metuenda lege piatur
       quae se summota uindicat ara casa.
   magno Tiresias aspexit Pallada uates,
       fortia dum posita Gorgone membra lauat.
   di tibi dent alios fontis: haec lympha puellis
       auia secreti limitis unda fluit.”
   sic anus: ille umeris postis concussit opacos,
       nec tulit iratam ianua clausa sitim.
   at postquam exhausto iam flumine uicerat aestum,
       ponit uix siccis tristia iura labris:
   “angulus hic mundi nunc me mea fata trahentem
       accipit: haec fesso uix mihi terra patet.
   Maxima quae gregibus deuota est Ara repertis,
       ara per has” inquit “maxima facta manus,
   haec nullis umquam pateat ueneranda puellis,
       Herculis aeternum nec sit inulta sitis.”
   hunc, quoniam manibus purgatum sanxerat orbem,
       sic Sanctum Tatiae composuere Cures.
   Sancte pater salue, cui iam fauet aspera Iuno:
       Sancte, uelis libro dexter inesse meo.
  
  
  
  
  
  
  
  X
  
  nunc Iouis incipiam causas aperire Feretri
       armaque de ducibus trina recepta tribus.
   magnum iter ascendo, sed dat mihi gloria uires:
       non iuuat e facili lecta corona iugo.
   imbuis exemplum primae tu, Romule, palmae
       huius, et exuuio plenus ab hoste redis,
   tempore quo portas Caeninum Acrona petentem
       uictor in euersum cuspide fundis equum.
   Acron Herculeus Caenina ductor ab arce,
       Roma, tuis quondam finibus horror erat.
   hic spolia ex umeris ausus sperare Quirini
       ipse dedit, sed non sanguine sicca suo.
   hunc uidet ante cauas librantem spicula turris
       Romulus et uotis occupat ante ratis:
   “Iuppiter, haec hodie tibi uictima corruet Acron.”
       uouerat, et spolium corruit ille Ioui.
   urbis uirtutisque parens sic uincere sueuit,
       qui tulit a parco frigida castra lare.
   idem eques et frenis, idem fuit aptus aratris,
       et galea hirsuta compta lupina iuba.
   picta neque inducto fulgebat parma pyropo:
       praebebant caesi baltea lenta boues.
   necdum ultra Tiberim belli sonus, ultima praeda
       Nomentum et captae iugera terna Corae.
   Cossus at insequitur Veientis caede Tolumni,
       uincere cum Veios posse laboris erat;
   heu Veii ueteres! et uos tum regna fuistis,
       et uestro posita est aurea sella foro:
   nunc intra muros pastoris bucina lenti
       cantat, et in uestris ossibus arua metunt.
   forte super portae dux Veiens astitit arcem
       colloquiumque sua fretus ab urbe dedit:
   dumque aries murum cornu pulsabat aeno,
       uinea qua ductum longa tegebat opus,
   Cossus ait “forti melius concurrere campo.”
       nec mora fit, plano sistit uterque gradum.
   di Latias iuuere manus, desecta Tolumni
       ceruix Romanos sanguine lauit equos.
   Claudius a Rheno traiectos arcuit hostis,
       Belgica cum uasti parma relata ducis
   Virdomari. genus hic Rheno iactabat ab ipso,
       mobilis e rectis fundere gaesa rotis.
   illi ut uirgatis iaculans it ab agmine bracis
       torquis ab incisa decidit unca gula.
   nunc spolia in templo tria condita: causa Feretri,
       omine quod certo dux ferit ense ducem;
   seu quia uicta suis umeris haec arma ferebant,
       hinc Feretri dicta est ara superba Iouis.
  
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  desine, Paulle, meum lacrimis urgere sepulcrum:
       panditur ad nullas ianua nigra preces;
   cum semel infernas intrarunt funera leges,
       non exorato stant adamante uiae.
   te licet orantem fuscae deus audiat aulae:
       nempe tuas lacrimas litora surda bibent.
   uota mouent superos: ubi portitor aera recepit,
       obserat herbosos lurida porta rogos.
   sic maestae cecinere tubae, cum subdita nostrum
       detraheret lecto fax inimica caput.
   quid mihi coniugium Paulli, quid currus auorum
       profuit aut famae pignora tanta meae?
   non minus immitis habuit Cornelia Parcas:
       et sum, quod digitis quinque legatur, onus.
   damnatae noctes et uos, uada lenta, paludes,
       et quaecumque meos implicat unda pedes,
   immatura licet, tamen huc non noxia ueni:
       det Pater hic umbrae mollia iura meae.
   aut si quis posita iudex sedet Aeacus urna,
       in mea sortita uindicet ossa pila:
   assideant fratres, iuxta et Minoida sellam
       Eumenidum intento turba seuera foro:
   Sisyphe, mole uaces; taceant Ixionis orbes,
       fallax Tantaleus corripiare liquor;
   Cerberus et nullas hodie petat improbus umbras;
       et iaceat tacita laxa catena sera.
   ipsa loquor pro me: si fallo, poena sororum
       infelix umeros urgeat urna meos.
   si cui fama fuit per auita tropaea decori,
       Afra Numantinos regna loquuntur auos:
   altera maternos exaequat turba Libones,
       et domus est titulis utraque fulta suis.
   mox, ubi iam facibus cessit praetexta maritis,
       uinxit et acceptas altera uitta comas,
   iungor, Paulle, tuo sic discessura cubili:
       in lapide hoc uni nupta fuisse legar.
   testor maiorum cineres tibi, Roma, colendos,
       sub quorum titulis, Africa, tunsa iaces,
   et Persen proauo stimulantem pectus Achille,
       quique tuas proauo fregit Achille domos,
   me neque censurae legem mollisse nec ulla
       labe mea uestros erubuisse focos.
   non fuit exuuiis tantis Cornelia damnum:
       quin et erat magnae pars imitanda domus.
   nec mea mutata est aetas, sine crimine tota est:
       uiximus insignes inter utramque facem.
   mi natura dedit leges a sanguine ductas,
       nec possis melior iudicis esse metu.
   quaelibet austeras de me ferat urna tabellas:
       turpior assessu non erit ulla meo,
   uel tu, quae tardam mouisti fune Cybeben,
       Claudia, turritae rara ministra deae,
   uel cuius rasos cum Vesta reposceret ignis,
       exhibuit uiuos carbasus alba focos.
   nec te, dulce caput, mater Scribonia, laesi:
       in me mutatum quid nisi fata uelis?
   maternis laudor lacrimis urbisque querelis,
       defensa et gemitu Caesaris ossa mea.
   ille sua nata dignam uixisse sororem
       increpat, et lacrimas uidimus ire deo.
   et tamen emerui generosos uestis honores
       nec mea de sterili facta rapina domo.
   tu, Lepide, et tu, Paulle, meum post fata leuamen:
       condita sunt uestro lumina nostra sinu.
   uidimus et fratrem sellam geminasse curulem,
       consule quo, festo tempore, rapta soror.
   filia, tu specimen censurae nata paternae,
       fac teneas unum nos imitata uirum.
   et serie fulcite genus: mihi cumba uolenti
       soluitur aucturis tot mea facta meis.
   haec est feminei merces extrema triumphi,
       laudat ubi emeritum libera fama rogum.
   nunc tibi commendo communia pignora natos:
       haec cura et cineri spirat inusta meo.
   fungere maternis uicibus, pater: illa meorum
       omnis erit collo turba ferenda tuo.
   oscula cum dederis tua flentibus, adice matris:
       tota domus coepit nunc onus esse tuum.
   et si quid doliturus eris, sine testibus illis!
       cum uenient, siccis oscula falle genis!
   sat tibi sint noctes, quas de me, Paulle, fatiges,
       somniaque in faciem credita saepe meam:
   atque ubi secreto nostra ad simulacra loqueris,
       ut responsurae singula uerba iace.
   seu tamen aduersum mutarit ianua lectum,
       sederit et nostro cauta nouerca toro,
   coniugium, pueri, laudate et ferte paternum:
       capta dabit uestris moribus illa manus;
   nec matrem laudate nimis: collata priori
       uertet in offensas libera uerba suas.
   seu memor ille mea contentus manserit umbra
       et tanti cineres duxerit esse meos,
   discite uenturam iam nunc sentire senectam,
       caelibis ad curas nec uacet ulla uia.
   quod mihi detractum est, uestros accedat ad annos:
       prole mea Paullum sic iuuet esse senem.
   et bene habet: numquam mater lugubria sumpsi;
       uenit in exsequias tota caterua meas.
   causa perorata est. flentes me surgite, testes,
       dum pretium uitae grata rependit humus.
   moribus et caelum patuit: sim digna merendo,
       cuius honoratis ossa uehantur auis.
  
  
  
  Двойной текст
  
  
  
  "Вилла Мецената в Тиволи" Якоба Филиппа Хакерта, 1783 г.
  
  
  
  
  
  
  
  
  Реконструкция виллы Меценатов в Тиволи, Италия, 1713 г.
  
  
  ДВОЙНОЙ ТЕКСТ НА ЛАТИНИЦЕ И АНГЛИЙСКОМ
  
  
  
  Перевод Х. Э. Батлера
  
  Здесь читатели могут просмотреть раздел за разделом текст ЭлегийПроперция, чередуя латинский оригинал и английский перевод Батлера.
  Содержание
  
  ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ — КНИГА I
  
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIIIA
  VIIIB
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  XXII
  LIBER SECVNDVS — BOOK II
  
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  VIIIA
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIIIb
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIIIa
  XVIIIb
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  XXIIa
  XXIIb
  XXIII
  XXIVa
  XXIVb
  XXV
  XXVIa
  XXVIb
  XXVII
  XXVIIIIA
  XXIXa
  XXIXb
  ХХХ
  XXXI
  XXXII
  XXXIII
  XXXIV
  LIBER TERTIVS — BOOK III
  
  Я
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIIIA
  VIIB
  IX
  X
  XI
  XII
  XIII
  XIV
  XV
  XVI
  XVII
  XVIII
  XIX
  XX
  XXI
  XXII
  XXIII
  XXIV
  XXV
  КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ — LIBER QVARTVS - КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
  
  ИА
  IB
  II
  III
  IV
  V
  VI
  VII
  VIII
  IX
  X
  XI
   
  
  
  
  
  
  
  ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ — КНИГА I
  
  
  
  
  
  
  
  Я
  
  Cynthia prima suis miserum me cepit ocellis,
      contactum nullis ante cupidinibus.
  tum mihi constantis deiecit lumina fastus
      et caput impositis pressit Amor pedibus,
  donec me docuit castas odisse puellas   5
      improbus, et nullo vivere consilio.
  Я
  
  АХ! горе мне! впервые Синтия поймала меня в ловушку своими глазами; до тех пор мое сердце не знало огня страсти. Но затем Любовь заставила меня непоколебимо опустить гордый взгляд и с приросшими ногами склонить голову, пока своей жестокостью он не научил меня отвергать всех честных девушек и жить безрассудной жизнью.
   
  ei mihi, iam toto furor hic non deficit anno,
      cum tamen adversos cogor habere deos.
  Milanion nullos fugiendo, Tulle, labores
      saevitiam durae contudit Iasidos.   10
  nam modo Partheniis amens errabat in antris,
      rursus in hirsutas ibat et ille feras;
  ille etiam Hylaei percussus vulnere rami
      saucius Arcadiis rupibus ingemuit.
  ergo velocem potuit domuisse puellam:   15
      tantum in amore fides et benefacta valent.
  in me tardus Amor non ullas cogitat artes,
      nec meminit notas, ut prius, ire vias.
   
  7 Прошел год, а мое безумие не прекратилось, хотя мой костюм волей-неволей выдерживает хмурый взгляд небес. И все же Миланион не уклонялся, Тулл, от любых трудов, какими бы тяжелыми они ни были, и так покорил жестокое сердце неумолимой дочери Иаса. Ибо теперь он, обезумев от любви, бродил по парфенийским пещерам и встретился лицом к лицу с косматыми дикими созданиями. Более того, однажды жестоко сраженный дубиной Гилея, он застонал в агонии на скалах Аркадии. Так, наконец, он смог покорить быстроногую девушку; такова награда, которую молитвы и верное служение приносят за любовь. Но для меня слабоумная Любовь утратила свое ремесло и забывает идти теми путями, которыми когда-то ходила сама.
   
  at vos, deductae quibus est pellacia lunae
   и труд в фокусе священной магии, 20
  en agedum dominae mentem convertite nostrae,
      et facite illa meo palleat ore magis!
  tunc ego crediderim Manes et sidera vobis
      posse Cytinaeis ducere carminibus.
   
  19 Но вы, кто обольщаете сердца мужчин, выманивая луну с небес, и трудитесь, совершая ужасные обряды на магических алтарях, идите, измените сердце моей госпожи и сделайте ее щеки бледнее моих собственных. Тогда я поверю твоему утверждению, что ты обладаешь властью над звездами и реками, чтобы вести их, куда пожелаешь, с помощью колхидских чар.
   
  aut vos, qui sero lapsum revocatis, amici,   25
      quaerite non sani pectoris auxilia.
  fortiter et ferrum saevos patiemur et ignes,
      sit modo libertas quae velit ira loqui.
  ferte per extremas gentes et ferte per undas,
      qua non ulla meum femina norit iter.   30
  vos remanete, quibus facili deus annuit aure,
      sitis et in tuto semper amore pares.
  nam me nostra Venus noctes exercet amaras,
      et nullo vacuus tempore defit Amor.
   
  25 Или же вы, друзья мои, которые слишком поздно вспомнили бы меня с нисходящего склона, ищите все средства для больного сердца. Я храбро перенесу жестокое прижигание и удар ножом, если только смогу обрести свободу произносить слова, которые подсказывает мне гнев. Ах, унеси меня далеко через страны и моря, на край света, где ни одна женщина не сможет проследить мой путь. Пребывайте ли вы дома, на молитву которого бог легко выслушивает и отвечает “Да”, и любой другой делает равный ответ любви небезопасным. Против меня Венера, наша общая любовница, проводит ночи, полные горечи, и Любовь, у которой нет передышки, никогда не иссякает.
   
  hoc, moneo, vitate malum: sua quemque moretur   35
      cura, neque assueto mutet amore torum.
  quod si quis monitis tardas adverterit aures,
      heu referet quanto verba dolore mea!
   
  35 Влюбленные, я предупреждаю вас всех. Избавьтесь от горя, которое сейчас постигло меня: цепляйтесь каждый за свою возлюбленную и никогда не меняйтесь, когда любовь нашла свой дом. Но если кто-то слишком поздно прислушается к этим моим предупреждениям, ах! с какой мукой он будет вспоминать мои слова!
  
  
  
  
  
  
  II
  
  Quid iuvat ornato procedere, vita, capillo
      et tenuis Coa veste movere sinus,
  aut quid Orontea crines perfundere murra,
      teque peregrinis vendere muneribus,
  naturaeque decus mercato perdere cultu,   5
      nec sinere in propriis membra nitere bonis?
  crede mihi, non ulla tuaest medicina figurae:
      nudus Amor formam non amat artificem.
  aspice quos summittat humus non fossa colores,
      ut veniant hederae sponte sua melius,   10
  surgat et in solis formosior arbutus antris,
      et sciat indocilis currere lympha vias.
  litora nativis praefulgent picta lapillis,
      et volucres nulla dulcius arte canunt.
  II
  
  ЧТО заставляет тебя, свет моей жизни, выходить в свет с украшенными локонами и шуршать тонкими складками коанского шелка? Или есть какая-то польза от того, что ты обмакиваешь свои локоны в оронтскую мирру, выставляешь себя напоказ в подарках, которые приносят пришельцы, портишь благодать природы чарами, которые можно купить за золото, и не позволяешь своим членам сиять в славе, которая принадлежит им самим? Поверь мне, твое искусство не может сделать твой облик более прекрасным; Сама Любовь ходит обнаженной и ненавидит тех, кто создает ремесло красоты. Посмотрите, какие оттенки излучает прекрасная земля; это самые красивые источники дикого плюща на свете; прекраснее всего земляничное дерево, растущее в пещерах дикой природы, и совсем нетронутыми остаются каналы, по которым течет вода. Покрытые местной галькой берега манят наш взор, а птицы поют приятнее из-за отсутствия в них искусства.
   
  non sic Leucippis succendit Castora Phoebe,   15
      Pollucem cultu non Helaira soror;
  non, Idae et cupido quondam discordia Phoebo,
      Eueni patriis filia litoribus;
  nec Phrygium falso traxit candore maritum
      внешний вид гипподамии гнилой: 20
  sed facies aderat nullis obnoxia gemmis,
      qualis Apelleis est color in tabulis.
  non illis studium fuco conquirere amantes:
      illis ampla satis forma pudicitia.
  non ego nunc vereor ne sis tibi vilior istis:   25
      uni si qua placet, culta puella sat est;
  cum tibi praesertim Phoebus sua carmina donet
      Aoniamque libens Calliopea lyram,
  unica nec desit iucundis gratia verbis,
      omnia quaeque Venus, quaeque Minerva probat.   30
  his tu semper eris nostrae gratissima vitae,
      taedia dum miserae sint tibi luxuriae.
   
  15 Не искусством Фиби, дочь Левкиппа, воспламенила сердце Кастора, и не украшениями ее сестра Хилайра завоевала любовь Поллукса. Не так дочь Эвена стала невестой, за которую боролись старая Идас и страстный Феб; Гипподамия не фальшивым блеском привлекла на свою сторону своего супруга-фригийца, и ее увезли на чужих колесницах. Ни к каким драгоценностям не были прикованы их лица, чистые, как краски, сияющие на картинах Апеллеса. Они никогда не стремились собирать любовников по всей стране; для них было бы достаточно, если бы их красота была облечена целомудрием. Разве у меня не было тогда веских причин для страха? Ах, считай меня не дешевле, чем те мерзкие негодяи, которые ищут твоей любви! С одним истинным возлюбленным у девушки достаточно чести; поэтому, более всего, если Феб дарует тебе свой дар пения, а Каллиопе, ничто не мешает, подари лиру Эонии, и каждое веселое слово будет украшено чудесным очарованием, даже все, что любит Венера и все, что любит Минерва. Все это сделает тебя еще дороже моему сердцу, если ты только откажешься от своей ненавистной роскоши.
  
  
  
  
  
  
  III
  
  Qualis Thesea iacuit cedente carina
      languida desertis Cnosia litoribus;
  qualis et accubuit primo Cepheia somno
      libera iam duris cotibus Andromede;
  nec minus assiduis Edonis fessa choreis   5
      qualis in herboso concidit Apidano:
  talis visa mihi mollem spirare quietem
      Cynthia consertis nixa caput manibus,
  ebria cum multo traherem vestigia Baccho,
      et quaterent sera nocte facem pueri.   10
  III
  
  ПОДОБНО тому, как кносская дева лежала в обмороке на пустынном берегу, в то время как ладья Тесея стремительно уносилась прочь, или как Андромеда, дитя Цефея, погрузилась в свой первый сон, освободившись наконец от жесткого каменного ложа, или как фракийская менада, не менее разгоряченная бесконечным танцем, погрузилась в дремоту на травянистых берегах Апидана, точно так же, мне показалось, Синтия дышала духом нежного покоя, подперев голову дрожащими руками, когда Я вернулся домой, волоча шатающиеся ноги, опьяненный большими глотками вина, а рабы трясли своими догорающими факелами во мраке давно прошедшей ночи.
   
  hanc ego, nondum etiam sensus deperditus omnis,
      molliter impresso conor adire toro;
  et quamvis duplici correptum ardore iuberent
      hac Amor hac Liber, durus uterque deus,
  subiecto leviter positam temptare lacerto   15
      osculaque admota sumere tarda manu,
  non tamen ausus eram dominae turbare quietem,
      expertae metuens iurgia saevitiae;
  sed sic intentis haerebam fixus ocellis,
      Argus ut ignotis cornibus Inachidos.   20
  et modo solvebam nostra de fronte corollas
      ponebamque tuis, Cynthia, temporibus;
  et modo gaudebam lapsos formare capillos;
      nunc furtiva cavis poma dabam manibus:
  omnia quae ingrato largibar munera somno,   25
      munera de prono saepe voluta sinu;
  et quotiens raro duxti suspiria motu,
      obstupui vano credulus auspicio,
  ne qua tibi insolitos portarent visa timores,
      neve quis invitam cogeret esse suam:   30
   
  11  Еще не все мои чувства были подавлены, и я попытался приблизиться к ней там, где она лежала, и слегка прижался к ее кушетке. И хотя двойное безумие овладело мной, и два неумолимых бога вина и любви наседали то с одной, то с другой стороны, нежными прикосновениями я попытался обнять ее там, где она лежала, и протянутой рукой принять страстные поцелуи; все же я не осмелился нарушить покой моей госпожи (ибо я боялся горьких упреков этого жестокого языка, которые так часто терпел я), но устремил на нее свой неутомимый взор, даже когда Аргус впился взглядом в странное рогатое чело дочери моего отца. Инахус. И теперь я снял венки со своего лба и возложил их, Синтия, на твою голову, и теперь радовался, что привел в порядок твои выбившиеся локоны; и украдкой, впалыми руками, угощал тебя яблоками, и в твой неблагодарный сон расточал все дары, дары в изобилии изливались из моей груди, когда я склонялся над тобой. И если временами ты шевелился и вздыхал, я вздрагивал от страха (хотя тщетным было предзнаменование, заставившее меня поверить), что ночные видения приносили тебе странные ужасы или что какой-то фантомный любовник заставил тебя принадлежать ему против твоей воли.
   
  donec diversas praecurrens luna fenestras,
      luna moraturis sedula luminibus,
  compositos levibus radiis patefecit ocellos.
      sic ait in molli fixa toro cubitum:
   
  31 Но, наконец, луна, скользнувшая мимо окон к ее ложу, услужливая луна с затяжным светом, открыла ее крепко зажмуренные глаза своими нежными лучами. Затем, облокотившись на мягкую кушетку, она воскликнула:
   
  ‘tandem te nostro referens iniuria lecto   35
      alterius clausis expulit e foribus?
  namque ubi longa meae consumpsti tempora noctis,
      languidus exactis, ei mihi, sideribus?
  o utinam talis perducas, improbe, noctes,
      me miseram qualis semper habere iubes!   40
  nam modo purpureo fallebam stamine somnum,
      rursus et Orpheae carmine, fessa, lyrae;
  interdum leviter mecum deserta querebar
      externo longas saepe in amore moras:
  dum me iucundis lassam Sopor impulit alis.   45
      illa fuit lacrimis ultima cura meis.’
   
  35 “Наконец чужое презрение выгнало тебя вон, закрыло перед тобой двери и снова привело домой, в мою постель. Ибо где ты проводил долгие часы ночи, которые были обещаны мне, ты, что приходишь ко мне измученный, когда звезды — ах, я! — исчезают с неба? Да претерпишь ты, жестокое сердце, долгие мучительные ночи, какие ты всегда велишь хранить мне с разбитым сердцем. Ибо только сейчас я пробуждала свои глаза ото сна пурпурным бройдерством, а затем, утомленная работой, музыкой лиры Орфея. И время от времени, оставленный таким одиноким, я тихонько стонал про себя, что ты часто задерживаешься в объятиях другого, пока, наконец, я не опустился на землю, и сон не обмахнул мои конечности ласковыми крыльями. Это была моя последняя мысль среди слез”.
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  Quid mihi tam multas laudando, Basse, puellas
      mutatum domina cogis abire mea?
  quid me non pateris vitae quodcumque sequetur
      hoc magis assueto ducere servitio?
  tu licet Antiopae formam Nycteidos, et tu   5
      Spartanae referas laudibus Hermionae,
  et quascumque tulit formosi temporis aetas;
      Cynthia non illas nomen habere sinat:
  nedum, si levibus fuerit collata figuris,
      inferior duro iudice turpis eat.   10
  haec sed forma mei pars est extrema furoris;
      sunt maiora, quibus, Basse, perire iuvat:
  ingenuus color et motis decor artubus et quae
      gaudia sub tacita discere veste libet.
  IV
  
  ПОЧЕМУ, Басс, восхваляя красоту стольких красавиц, ты побуждаешь меня изменить свой образ действий и покинуть мою госпожу? Почему ты не позволяешь мне провести время в ее оковах, к которым мое сердце становится все более приученным, что бы ни приготовило мне будущее? Ты можешь восхвалять красоту Антиопы, дочери Никтея, прелести спартанки Гермионы и всех девушек, рожденных веком красоты; но Синтия померкла бы перед их славой; еще меньше, если бы ее сравнили с более заурядными красавицами, самый суровый судья признал бы ее менее прекрасной. Но даже ее стройные формы - лишь малая часть того, что сводит меня с ума. Но в ней есть еще большее очарование, ради которого, Басс, умереть от страсти - моя радость. Естественный цвет, изящество, порожденное мастерством во многих искусствах, и радости, секрет которых хранит ее ложе.
   
  quo magis et nostros contendis solvere amores,   15
      hoc magis accepta fallit uterque fide.
  non impune feres: sciet haec insana puella
      et tibi non tacitis vocibus hostis erit;
  nec tibi me post haec committet Cynthia nec te
      quaeret; erit tanti criminis illa memor,   20
  et te circum omnis alias irata puellas
      differet: heu nullo limine carus eris.
  nullas illa suis contemnet fletibus aras,
      et quicumque sacer, qualis ubique, lapis.
  non ullo gravius temptatur Cynthia damno   25
      quam sibi cum rapto cessat amore decus,
  praecipue nostro. maneat sic semper, adoro,
      nec quicquam ex illa quod querar inveniam!
  invide, tu tandem voces compesce molestas   29(1.5.1)
      et sine nos cursu, quo sumus, ire pares!   30(1.5.2)
   
  15 Чем больше ты стремишься разрушить нашу любовь, тем больше любой из нас обманывает твое ремесло с непоколебимой верностью. И ты не останешься беззащитным из-за этого; обезумевшая девушка узнает, что ты натворил, и никакими нежными криками не докажет, что ты враг, и Синтия впредь не доверит меня твоей заботе и не будет искать твоего общества; такое преступление, как твое, она запомнит навсегда, и в своем гневе будет порочить тебя на ухо каждой красавице; отныне, увы! ни один порог не примет тебя радушно. Ни один алтарь не будет слишком смиренным свидетелем ее слез, ни одно священное изображение, несмотря на его святость, не сможет не узнать ее горя. Никакая потеря не трогает Синтию так глубоко, как когда у нее крадут сердце возлюбленного и Купидон расправляет свои крылья; глубже всего ее горе, если она теряет мою любовь. Ах, пусть она всегда, я молюсь, пребудет такой, и пусть я никогда не найду в ней ничего такого, что заставило бы меня горевать.
  
  
  
  
  
  
  V
  
  Прошу прощения, сумасшедший? meae sentire furores?
      infelix, properas ultima nosse mala,
  et miser ignotos vestigia ferre per ignes,
      et bibere e tota toxica Thessalia.
  non est illa vagis similis collata puellis:
      molliter irasci non sciet illa tibi.
  quod si forte tuis non est contraria votis,
      at tibi curarum milia quanta dabit!   10
  non tibi iam somnos, non illa relinquet ocellos:
      illa ferox animis alligat una viros.
  a, mea contemptus quotiens ad limina curres,
      cum tibi singultu fortia verba cadent,
  et tremulus maestis orietur fletibus horror,   15
      et timor informem ducet in ore notam,
  et quaecumque voles fugient tibi verba querenti,
      nec poteris, qui sis aut ubi, nosse miser!
  V
  
  ЗАВИСТНИК, прекрати теперь, наконец, свои непрошеные молитвы и позволь нам идти рука об руку по пути, по которому мы сейчас ступаем. Чего бы ты хотел, безумец? Стал бы ты страдать от безумия, подобного моему? Бедняга, ты спешишь познакомиться с худшим из зол, наступить на скрытый огонь своей печали и выпить весь запас яда в Фессалии. Если бы ты сравнивал ее, она не похожа на тех твоих легкомысленных возлюбленных; ее гнев - вещь нелегкая. Нет, даже если, возможно, она не совсем неодобрительно отнесется к твоим молитвам, все же какой мир заботы она принесет тебе! Она больше не позволит тебе спать, а твоим глазам блуждать по своему желанию; она, как никто другой, может сковать неукротимое сердце. Ах, как часто ты будешь прибегать к моим дверям отвергнутым поклонником, когда твоя храбрая речь сменится рыданиями, и холодная дрожь и горькие рыдания охватят тебя, когда страх прочертит обезображивающие морщины на твоем лице, и слова, которые ты хотел бы произнести, умрут на твоих губах посреди твоих жалоб, и ты больше не сможешь сказать, бедняга, кто ты и где ты!
   
  tum grave servitium nostrae cogere puellae
      discere et exclusum quid sit abire domum;   20
  nec iam pallorem totiens mirabere nostrum,
      aut cur sim toto corpore nullus ego.
  nec tibi nobilitas poterit succurrere amanti:
      nescit Amor priscis cedere imaginibus.
  quod si parva tuae dederis vestigia culpae,   25
      quam cito de tanto nomine rumor eris!
  non ego tum potero solacia ferre roganti,
      cum mihi nulla mei sit medicina mali;
  sed pariter miseri socio cogemur amore
      alter in alterius mutua flere sinu.   30
  quare, quid possit mea Cynthia, desine, Galle,
      quaerere: non impune illa rogata venit.
   
  19 Тогда тебе придется узнать, как горько нести ярмо моей госпожи и что значит возвращаться домой, когда ее двери заперты. Больше ты не будешь так часто удивляться бледности моего лица и тому, почему все мое тело превратилось в ничто. И твое высокое происхождение не поможет тебе в твоей любви: Любовь презирает уступать древним предкам. Но если ты подашь хоть малейший признак неверия, как скоро твое имя, столь могущественное сейчас, станет просто притчей во языцех! Тогда я не смогу утешить тебя, когда ты придешь просить о помощи, ибо мое собственное горе неизлечимо; но мы будем вынуждены, товарищи по любви и горю, проливать слезы сочувствия либо на груди другого. Посему прекрати, Галл, стремиться познать силу моей Синтии. Тяжелую дань платят они в ответ на молитву тех, к кому она приходит.
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  Non ego nunc Hadriae vereor mare noscere tecum,
      Tulle, neque Aegaeo ducere vela salo,
  cum quo Rhipaeos possim conscendere montes
      ulteriusque domos vadere Memnonias;
  sed me complexae remorantur verba puellae,   5
      mutatoque graves saepe colore preces.
  illa mihi totis argutat noctibus ignes,
      et queritur nullos esse relicta deos;
  illa meam mihi iam se denegat, illa minatur
      quae solet ingrato tristis amica viro.   10
  his ego non horam possum durare querelis:
      ah pereat, si quis lentus amare potest!
  an mihi sit tanti doctas cognoscere Athenas
      atque Asiae veteres cernere divitias,
  ut mihi deducta faciat convicia puppi   15
      Cynthia et insanis ora notet manibus,
  osculaque opposito dicat sibi debita vento,
  VI
  
  ТУЛЛ, теперь я не боюсь ни бросать вызов Адриатическим волнам вместе с тобой, ни расправлять свои паруса на материке Эгейского моря; с тобой я мог бы взобраться на Рипейские высоты или пройти дальше дома Мемнона. Но слова моей госпожи, когда она повисает у меня на шее, ее настойчивые молитвы, ее меняющийся цвет лица - все это удерживает меня. Всю ночь она пронзительно протестует против своей любви и сокрушается, что осталась одинокой и что боги исчезли с небес. Какой бы моей она ни была, она не уступит и использует все те угрозы, которые обиженная любовница использует по отношению к разгневанному любовнику. Я и часа не смогу прожить среди таких жалоб, как эти; погибни человек, который осмеливается любить бесстрастно! Стоит ли мне тратить время на посещение ученых Афин или на созерцание древних богатств Азии, чтобы Синтия могла упрекать меня, когда моя лодка будет спущена на воду, и марать свое лицо страстными руками, и кричать, что она обязана поцелуями ветру, который задерживает меня в пути, и что нет ничего более жестокого, чем неверный любовник?
   
      et nihil infido durius esse viro?
  tu patrui meritas conare anteire secures,
      et vetera oblitis iura refer sociis.   20
  nam tua non aetas umquam cessavit amori,
      semper at armatae cura fuit patriae;
  et tibi non umquam nostros puer iste labores
      afferat et lacrimis omnia nota meis!
  me sine, quem semper voluit fortuna iacere,   25
      huic animam extremam reddere nequitiae.
  multi longinquo periere in amore libenter,
      in quorum numero me quoque terra tegat.
  non ego sum laudi, non natus idoneus armis:
      hanc me militiam fata subire volunt.   30
   
  19 Стремись превзойти заслуженное правление твоего дяди и восстановить союзникам их давно забытые права. Ибо твоя юность никогда не уступала любви, и твоя забота всегда была об оружии твоей страны. Никогда проклятый мальчишка не сможет навлечь на тебя такие печали, как моя, и все муки, которые хорошо знакомы моим слезам! Позволь мне, кому Судьба когда-либо желала лежать ниц, отдать свою жизнь, послушный худшему, чего может потребовать ее распутство. Многие с радостью погибли в судорогах любви, которые они вынашивали так долго, и, когда земля закружит меня по кругу, позволь мне быть одним из них. Природа не приспособила меня ни к славе, ни к оружию; Любовь - это единственная война, для которой предназначила меня Судьба.
   
  at tu, seu mollis qua tendit Ionia, seu qua
      Ликер Лидия Пактоли тингит арата,
  seu pedibus terras seu pontum remige carpes,
      ibis et accepti pars eris imperii:
  tum tibi si qua mei veniet non immemor hora,   35
      vivere me duro sidere certus eris.
   
  31 Но ты, будь то там, где мягкая Иония раскинула свои берега, или там, где ручей Пактола впадает в пашни Лидии, бродишь ли ты по земле пешком или отправляешься бороздить море веслами и становишься одним из тех, кто правит, и любим теми, кем они правят, — тогда ты будешь уверен, если придет момент вспомнить обо мне, что я все еще живу под зловещей звездой.
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  Dum tibi Cadmeae dicuntur, Pontice, Thebae
      armaque fraternae tristia militiae,
  atque, ita sim felix, primo contendis Homero
      (sint modo fata tuis mollia carminibus),
  nos, ut consuemus, nostros agitamus amores,   5
      atque aliquid duram quaerimus in dominam;
  nec tantum ingenio quantum servire dolori
      cogor et aetatis tempora dura queri.
  VII
  
  Пока ты поешь, Понтий, о Кадмейских Фивах и ожесточенной войне братских раздоров, и — да улыбнутся мне небеса, когда я говорю правду — соперничаешь с Гомером за венец песни (если только Судьба будет благосклонна к твоим стихам), я, по своему обыкновению, все еще предаюсь своей любви и ищу какой-нибудь способ смягчить жестокость моей госпожи. Я вынужден скорее служить своему горю, чем своему уму, и оплакивать трудности, выпавшие на долю моей юности.
   
  hic mihi conteritur vitae modus, haec mea famast,
      hinc cupio nomen carminis ire mei.   10
  me laudent doctae solum placuisse puellae,
      Pontice, et iniustas saepe tulisse minas;
  me legat assidue post haec neglectus amator,
      et prosint illi cognita nostra mala.
  te quoque si certo puer hic concusserit arcu — 15
      quo nollem nostros me violasse deos! —
  longe castra tibi, longe miser agmina septem
      flebis in aeterno surda iacere situ;
  et frustra cupies mollem componere versum,
      nec tibi subiciet carmina serus Amor.   20
   
  9 Так прошла вся моя жизнь: в этом моя слава: это титул на славу, на который я претендую за свою песню. Пусть моей единственной похвалой будет то, что я угодил сердцу ученой девушки и часто терпел ее несправедливые угрозы. Отныне пусть забытые любовники усердно читают мои слова, и пусть им будет полезно узнать, какие горести были у меня. Ты тоже, если мальчик поразит тебя безошибочной стрелой — но пусть боги, которым я служу, уготовят тебе другую участь, — будешь рыдать от горя, что семь твоих воинов отброшены в сторону и лежат немыми в вечном пренебрежении, и напрасно ты будешь желать писать нежные песни о страсти; Любовь, пришедшая так поздно, никогда не вдохновит твою песню.
   
  tum me non humilem mirabere saepe poetam,
      tunc ego Romanis praeferar ingeniis.
  [nec poterunt iuvenes nostro reticere sepulcro
      ‘ardoris nostri magne poeta iaces.’]
  tu cave nostra tuo contemnas carmina fastu:   25
      saepe venit magno faenore tardus Amor.
   
  21 Тогда ты будешь восхищаться мной как незаурядным певцом; тогда ты поставишь меня выше римских бардов; и юноши волей-неволей будут восклицать над моей могилой: “Могущественный певец нашей страсти, неужели ты так низко пал?” Остерегайся же, чтобы в своей гордыне ты не отвергла мою песню. Любовь, которая приходит поздно, часто требует тяжелой платы.
  
  
  
  
  
  
  VIIIA
  
  Tune igitur demens, nec te mea cura moratur?
      an tibi sum gelida vilior Illyria?
  et tibi iam tanti, quicumquest, iste videtur,
      ut sine me vento quolibet ire velis?
  tune audire potes vesani murmura ponti   5
      fortis, et in dura nave iacere potes?
  tu pedibus teneris positas fulcire pruinas,
      tu potes insolitas, Cynthia, ferre nives?
  o utinam hibernae duplicentur tempora brumae,
      et sit iners tardis navita Vergiliis,   10
  nec tibi Tyrrhena solvatur funis harena,
      neve inimica meas elevet aura preces
  et me defixum vacua patiatur in ora   15
      crudelem infesta saepe vocare manu!
  VIII
  
  Значит, ты сошел с ума? Неужели отсутствие заботы обо мне останавливает тебя? Разве я значу для тебя меньше, чем холодная Иллирия? И ценишь ли ты этого негодяя, кто бы он ни был, так высоко, что готова оставить меня и улететь в его объятия при любом порыве ветра? Можешь ли ты невозмутимо выносить рев бушующей пучины? можешь ли ты устроить себе ложе на жесткой корабельной скамье? или прижать нежными ногами упавший иней? или терпеть, моя Синтия, незнакомые снега? Ах, если бы штормы зимнего сезона удвоились, а восход Плеяд задержался, чтобы моряк мог бездействовать, и канаты никогда не были отвязаны от Тирренского берега, и жестокий бриз не пролил света на мои молитвы к тебе; и все же пусть я никогда не увижу, как утихнут эти ветры, когда твой барк выйдет в море и волна унесет его далеко, оставив меня прикованным к берегу, трясущим сжатыми руками и взывающим к твоей жестокости.
   
  sed quocumque modo de me, periura, mereris,
      sit Galatea tuae non aliena viae;
  atque ego non videam talis subsidere ventos,   13
      cum tibi provectas auferet unda rates,
  ut te felici post victa Ceraunia remo   19
      accipiat placidis Oricos aequoribus.
  nam me non ullae poterunt corrumpere, de te
      quin ego, vita, tuo limine verba querar;
  nec me deficiet nautas rogitare citatos
      ‘dicite, quo portu clausa puella meast?’,
  et dicam ‘licet Artaciis considat in oris,   25
      et licet Hylaeis, illa futura meast.’
   
  17 И все же, неверующий, чего бы ты ни заслуживал от меня, пусть Галатея улыбнется на твоем пути. Проплыви мимо керавнийских утесов с удачным плаванием на веслах, и пусть Орикос, наконец, примет тебя в своей спокойной гавани. Ибо никогда любовь какой-либо девушки не заставит меня произнести у твоего порога мою горькую жалобу на тебя, свет моей жизни; и я не перестану расспрашивать моряков, когда они спешат мимо: “Скажите мне, в каком порту нашла приют моя любовь?” и я воскликну: “Хотя она и останется на берегах Артасии или там, где обитают гилеи, все же она будет моей!”
  
  
  
  
  
  
  VIIIB
  
  Hic erit! hic iurata manet! rumpantur iniqui!
      vicimus: assiduas non tulit illa preces.
  falsa licet cupidus deponat gaudia livor:
      destitit ire novas Cynthia nostra vias.   30
  illi carus ego et per me carissima Roma
      dicitur, et sine me dulcia regna negat.
  illa vel angusto mecum requiescere lecto
      et quocumque modo maluit esse mea,
  quam sibi dotatae regnum vetus Hippodamiae,   35
      et quas Elis opes apta pararat equis.
  quamvis magna daret, quamvis maiora daturus,
      non tamen illa meos fugit avara sinus.
  hanc ego non auro, non Indis flectere conchis,
      sed potui blandi carminis obsequio.   40
  sunt igitur Musae, neque amanti tardus Apollo,
      quis ego fretus amo: Cynthia rara meast!
  nunc mihi summa licet contingere sidera plantis:
      sive dies seu nox venerit, illa meast!
  nec mihi rivalis certos subducet amores:   45
      ista meam norit gloria canitiem.
  VIIIA
  
  ОНА так и не ушла! Она поклялась и остается! Пусть те, кто желает мне зла, лопнут от зависти! Мы победили! Она осталась глуха к его настойчивой молитве! Теперь пусть их жадная ревность откажется от своей радости! Моя Синтия перестала идти новыми путями и странностями. Она любит меня, и ради меня любит она Рим, большинство городов, и восклицает: “Без тебя царство не было бы сладким”. Она предпочла лежать в моих объятиях, хотя ложе было бедным и узким, и быть моей, чего бы это ни стоило, вместо того, чтобы наслаждаться древним царством, которое было приданым Гипподамии, и всем богатством, которое Элис завоевала благодаря своим коням. Какими бы великими ни были его дары и еще более великими были его обещания, алчность не могла выманить ее из моей груди. Не золотом и не жемчугами Инда завоевал я ее, но почтением чарующей песни. Итак, Музы - могущественные девы, и Аполлон не замедлит прийти на помощь влюбленному; полагаясь на их помощь, я преследую свою любовь; и несравненная Синтия принадлежит мне. Теперь мне дано ступить на самые высокие звезды небес; будь то ночь или день, она принадлежит мне; теперь никакой соперник не украдет моей любви; это твердо. Слава сегодняшнего дня увенчает мою голову, когда она побелеет от поля.
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  Dicebam tibi venturos, irrisor, amores,
      nec tibi perpetuo libera verba fore:
  ecce iaces supplexque venis ad iura puellae,
      et tibi nunc quaevis imperat empta modo.
  non me Chaoniae vincant в книге amore columbae 5
      dicere, quos iuvenes quaeque puella domet.
  me dolor et lacrimae merito fecere peritum:
      atque utinam posito dicar amore rudis!
  quid tibi nunc misero prodest grave dicere carmen
      aut Amphioniae moenia flere lyrae?   10
  плюс в противостоянии камердинера Мимнерми и Гомеро:
      carmina mansuetus lenia quaerit Amor.
  IX
  
  НАСМЕШНИК, я когда-нибудь говорил тебе, что любовь найдет тебя и что ты не всегда должен быть свободен высказывать свои мысли. Смотри, теперь ты затаился и ходишь умоляющим по воле женщины, а теперь какая-то незнакомая девушка, всего лишь вчера купленная за твое золото, властвует над тобой. Голуби Чаонии не смогли бы лучше меня предугадать, каких юношей порабощает каждая дева. Моя собственная печаль и слезы дали мне право претендовать на мастерство. Ах, если бы я мог отказаться от своей любви и снова называться послушником! Какая теперь польза, бедняга, распевать твою серьезную песню и оплакивать стены, воздвигнутые лирой Амфиона? Гораздо больше, чем Гомер, помогает Мимнермусу в царстве любви. Гладки песни, которых требует мирная любовь.
   
  i quaeso et tristis istos sepone libellos,
      et cane quod quaevis nosse puella velit!
  quid si non esset facilis tibi copia! nunc tu   15
      insanus medio flumine quaeris aquam.
  necdum etiam palles, vero nec tangeris igni:
      haec est venturi prima favilla mali.
  tum magis Armenias cupies accedere tigres
      et magis infernae vincula nosse rotae,   20
  quam pueri totiens arcum sentire medullis
      et nihil iratae posse negare tuae.
  nullus Amor cuiquam facilis ita praebuit alas,
      ut non alterna presserit ille manu.
  nec te decipiat, quod sit satis illa parata:   25
      acrius illa subit, Pontice, si qua tuast,
  quippe ubi non liceat vacuos seducere ocellos,
      nec vigilare alio limine cedat Amor.
  qui non ante patet, donec manus attigit ossa:
   
  13  Иди, пожалуйста, отложи в сторону свои мрачные книги и спой то, что хотела бы услышать каждая девушка. Что, если бы у тебя был нелегкий доступ? Безумец, ты ищешь воды, когда погружаешься в поток любви посередине. Ты еще не побледнел, тебя еще не коснулся истинный огонь любви: это всего лишь первая слабая искра грядущего горя. Тогда тебе лучше было бы приблизиться к армянским тиграм или познать цепи, приковывающие к колесам Ада, чем так часто ощущать стрелы мальчика в своем сердце и быть бессильным отказать во всем, чего может потребовать твоя разгневанная госпожа. Никому любовь не дарует свободного полета, но когда-либо обуздывает его крылья дразнящей рукой. Не обманывайся, если она всецело в твоей власти; овладей ею, Понтик, и она тотчас же с еще большей страстью завладеет твоей душой. Ибо тогда ты не сможешь обратить свой взор туда, куда ведет фантазия; Любовь не позволяет тебе смотреть ни на что, кроме нее, Любовь, которая прячется, пока его рука не пронзит тебя до костей.
   
      quisquis es, assiduas tu fuge blanditias!   30
  illis et silices et possint cedere quercus,
      nedum tu possis, spiritus iste levis.
  quare, si pudor est, quam primum errata fatere:
      dicere quo pereas saepe in amore levat.
   
  30 Кто бы ты ни был, беги от чар, подстегивающих их ухаживания. Им могут уступить твердый кремень и дубовое сердце; гораздо большее должен сделать ты, хрупкий глоток воздуха, которым ты являешься. А потому, если ты чувствуешь хоть малейший стыд, немедленно признай свою ошибку. Часто в любви тебе принесет облегчение сказать, какая страсть опустошает твою душу.
  
  
  
  
  
  
  X
  
  O iucunda quies, primo cum testis amori
      affueram vestris conscius in lacrimis!
  o noctem meminisse mihi iucunda voluptas,
      o quotiens votis illa vocanda meis,
  cum te complexa morientem, Galle, puella   5
      vidimus et longa ducere verba mora!
  quamvis labentis premeret mihi somnus ocellos
      et mediis caelo Luna ruberet equis,
  non tamen a vestro potui secedere lusu:
      tantus in alternis vocibus ardor erat.   10
  X
  
  О СЛАДОСТНЫЙ покой, когда я был свидетелем вашего первого часа любви и стоял рядом, когда вы плакали вместе. Ах! какая сладостная радость - запечатлеть в памяти ту ночь! Ах! ночь, которую так часто призывают мои молитвы, когда я видел тебя, Галл, томящимся в объятиях своей возлюбленной и произносящим слова любви среди затянувшегося молчания! Хотя сон отягощал мои усталые глаза, а сияющая луна гнала свою упряжку в середине неба, все же я не мог оторваться от зрелища вашего нежного флирта, такая страсть звучала в словах, которыми вы обменивались.
   
  sed quoniam non es veritus concredere nobis,
      accipe commissae munera laetitiae:
  non solum vestros didici reticere dolores,
      est quiddam in nobis maius, amice, fide.
  possum ego diversos iterum coniungere amantes,   15
      et dominae tardas possum aperire fores;
  et possum alterius curas sanare recentis,
      nec levis in verbis est medicina meis.
  Cynthia me docuit, semper quae cuique petenda
      quaeque cavenda forent: non nihil egit Amor.   20
   
  11 Но поскольку ты не побоялся открыть мне тайну своей любви, прими награду за те радости, которые ты мне доверил. Я не только научился ничего не говорить о твоих горестях; во мне есть кое-что еще лучше, чем верноподданническая скрытность. Я могу присоединиться к разлученным влюбленным и отпереть неохотно открывающиеся двери любовницы; Я тоже могу исцелить чужое свежеиспеченное горе; немалое лекарство могут принести мои слова. Синтия всегда учила меня, к чему должен стремиться каждый влюбленный, а чего следует избегать. Любовь кое-что дала мне.
   
  tu cave ne tristi cupias pugnare puellae,
      neve superba loqui, neve tacere diu;
  neu, si quid petiit, ingrata fronte negaris,
      neu tibi pro vano verba benigna cadant.
  irritata venit, quando contemnitur illa,   25
      nec meminit iustas ponere laesa minas:
  at quo sis humilis magis et subiectus amori,
      hoc magis effectu saepe fruare bono.
  is poterit felix una remanere puella,
      qui numquam vacuo pectore liber erit.
   
  21 Смотри, чтобы ты не пытался сопротивляться своей госпоже, когда она хмурится, ни говорить гордо, ни долго молчать; и если она попросит тебя о чем-нибудь, ты не отказывай ей, нахмурив брови, и не позволяй словам доброты напрасно звучать в твоих ушах. Отвергни ее, и она придет к тебе в гневе; оскорбь ее, и она никогда не забудет отказаться от своих справедливых угроз. Но чем больше ты смиряешься и уступаешь ее любви, тем чаще ты будешь наслаждаться венцом своих желаний. Он сможет вечно наслаждаться любовью одной любовницы, которая никогда не претендует на его свободу и не позволяет ее образу исчезнуть из его сердца.
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  Ecquid te mediis cessantem, Cynthia, Baiis,
      qua iacet Herculeis semita litoribus,
  et modo Thesproti mirantem subdita regno
      proxima Misenis aequora nobilibus,
  nostri cura subit memores adducere noctes?   5
      ecquis in extremo restat amore locus?
  an te nescio quis simulatis ignibus hostis
      sustulit e nostris, Cynthia, carminibus,
  ut solet amoto labi custode puella,   15
      perfida communis nec meminisse deos?
  atque utinam mage te remis confisa minutis   9
      parvula Lucrina cumba moretur aqua,
  aut teneat clausam tenui Teuthrantis in unda
      alternae facilis cedere lympha manu,
  quam vacet alterius blandos audire susurros
      molliter in tacito litore compositam!
  non quia perspecta non es mihi cognita fama,   17
      sed quod in hac omnis parte timetur amor.
  ignosces igitur, si quid tibi triste libelli
      attulerint nostri: culpa timoris erit.   20
  ah mihi non maior carae custodia matris
      aut sine te vitae cura sit ulla meae!
  tu mihi sola domus, tu, Cynthia, sola parentes,
      omnia tu nostrae tempora laetitiae.
  seu tristis veniam seu contra laetus amicis,   25
      quicquid ero, dicam ‘Cynthia causa fuit.’
  tu modo quam primum corruptas desere Baias:
      multis ista dabunt litora discidium,
  litora quae fuerunt castis inimica puellis:
      ah pereant Baiae, crimen amoris, aquae!
  XI
  
  СИНТИЯ, пока ты отдыхаешь посреди Байи, где вдоль берега протянулась дамба, построенная Геркулесом, и теперь восхищаешься волнами, омывающими владения Теспрота, а теперь и теми, что тяжело разливаются у знаменитого Мизена, думала ли ты когда-нибудь, что я, увы! проводить томительные ночи, преследуемые воспоминаниями о тебе? Есть ли у тебя место для меня даже на внешних границах твоей любви? Неужели какой-то враг пустым проявлением страсти украл тебя с твоего места в моих песнях? Предпочел бы, чтобы какая-нибудь маленькая лодка, полагающаяся на крошечные весла, охраняла тебя на озере Лукрин, или чтобы воды, легко поддающиеся любой руке пловца, уносили тебя прочь мелкими волнами Теутраса, чем чтобы ты спокойно прислушивался к нежному бормотанию другого, когда ты мягко лежишь, откинувшись на безмолвном берегу; ибо, когда некому присмотреть за ней, девушка сорвется с пути и сбьется с пути, не вспоминая богов взаимной любви. Не то чтобы я сомневался в тебе, ибо я знаю, что твоя добродетель подвергнута испытанию, но в конце концов все ухаживания любви дают повод для страха, поэтому прости меня, если мои книги вызвали у тебя горечь; возложи всю вину на мой страх. Ибо я не забочусь о своей любимой матери более нежно, чем о тебе, и без тебя жизнь не стоила бы и мысли. оставь как можно скорее развратную жизнь Байи; многим любящим парам эти берега принесут разлуку, берега, которые действительно оказались плохими для скромных девушек. Да сгинут воды Байана, которые поносят любовь!
  
  
  
  
  
  
  XII
  
  Quid mihi desidiae non cessas fingere crimen,
      quod faciat nobis Cynthia, Roma, moram?
  tam multa illa meo divisast milia lecto,
      quantum Hypanis Veneto dissidet Eridano;
  nec mihi consuetos amplexu nutrit amores   5
      Cynthia, nec nostra dulcis in aure sonat.
  olim gratus eram: non ullo tempore cuiquam
      contigit ut simili posset amare fide.
  invidiae fuimus: num me deus obruit? an quae
      lecta Prometheis dividit herba iugis?   10
  XII
  
  ПОЧЕМУ, Рим, ты свидетель моей любви, ты никогда не перестаешь ложно обвинять меня в лени, говоря, что это лень задерживает мое сватовство? Ее отделяет от моей постели столько же лиг, сколько Гипанис отделен от венецианского Эридана. Синтия больше не питает мою заветную любовь своими объятиями, ее имя больше не звучит музыкой для моих ушей. Однажды я доставил ей удовольствие: тогда не было никого счастливее, чем любить с такой истинной ответной преданностью. Но зависть погубила нас. Был ли это бог, который сокрушил меня, или какая-то волшебная трава, собранная на прометеевых холмах для разлуки влюбленных?
   
  non sum ego qui fueram: mutat via longa puellas.
      quantus in exiguo tempore fugit amor!
  nunc primum longas solus cognoscere noctes
      cogor et ipse meis auribus esse gravis.
  felix, qui potuit praesenti flere puellae   15
      (non nihil aspersus gaudet Amor lacrimis),
  aut, si despectus, potuit mutare calores
      (sunt quoque translato gaudia servitio).
  mi neque amare aliam neque ab hac desistere fas est:
      Cynthia prima fuit, Cynthia finis erit.
   
  11 Я уже не тот, кем был. Далекое путешествие может изменить сердце женщины! Какой могущественной была эта любовь, и за какой короткий промежуток времени она исчезла! Теперь я впервые вынужден проводить долгие, долгие ночные часы в одиночестве и терзать собственные уши своими жалобами. Счастлив тот мужчина, который может плакать на глазах у своей возлюбленной; Любовь получает огромное удовольствие, заливаясь слезами. Или, если, однажды отвергнутый, он смог изменить свою страсть, даже в смене рабства есть радость. Но я, возможно, никогда не полюблю другую и не расстанусь с ней. Синтия была началом, Синтия станет концом.
  
  
  
  
  
  
  XIII
  
  Tu, quod saepe soles, nostro laetabere casu,
      Galle, quod abrepto solus amore vacem.
  at non ipse tuas imitabor, perfide, voces:
      fallere te numquam, Galle, puella velit.
  dum tibi deceptis augetur fama puellis,   5
      certus et in nullo quaeris amore moram,
  perditus in quadam tardis pallescere curis
      incipis, et primo lapsus abire gradu.
  haec erit illarum contempti poena doloris:
      multarum miseras exiget una vices.   10
  haec tibi vulgaris istos compescet amores,
      nec nova quaerendo semper amicus eris.
  XIII
  
  ТЫ, Галл, по своему обыкновению, будешь радоваться моим несчастьям, потому что у меня отняли мою любовь и я остался одиноким. Но, неверный друг, я никогда не стану подражать твоим насмешкам. Пусть у честной никогда не хватит духу обмануть тебя. Даже сейчас, когда твоя слава о любви, которую ты соблазнил, постоянно растет, и, обладая самообладанием, ты никогда надолго не отдаешься одной страсти, даже сейчас, с опозданием, ты начинаешь бледнеть от горя, обезумев от любви к одной девушке, и отступаешь, сбитый с толку первым шагом своего продвижения. Это будет твоим наказанием за твое пренебрежение к их горестям; одна девушка отомстит за обиды многих, она остановит твою изменчивую любовь, и твои поиски новизны не всегда будут тебе рады.
   
  haec non sum rumore malo, non augure doctus;
      vidi ego: me quaeso teste negare potes?
  vidi ego te toto vinctum languescere collo   15
      et flere iniectis, Galle, diu manibus,
  et cupere optatis animam deponere labris,
      et quae deinde meus celat, amice, pudor.
  non ego complexus potui diducere vestros:
      tantus erat demens inter utrosque furor.   20
  не содержащая sic Haemonio Salmonida mixtus Enipeo
      Taenarius facili pressit amore deus,
  nec sic caelestem flagrans amor Herculis Heben
      sensit ab Oetaeis gaudia prima rogis.
  una dies omnis potuit praecurrere amantes:   25
      nam tibi non tepidas subdidit illa faces,
  nec tibi praeteritos passast succedere fastus,
      nec sinet: addictum te tuus ardor aget.
   
  13  Ни один злобный слух, ни один прорицатель не говорит мне этого; Я видел твою любовь — осмеливаешься ли ты отрицать правду мне, чьи глаза были свидетелями? Я видел, как ты томился, когда ее руки крепко обвили твою шею, я видел, как ты рыдал в долгих объятиях и жаждал излить свою душу в словах желания; и наконец, мой друг, я увидел, что стыд заставляет меня скрывать. Я не мог разнять ваши объятия, такое дикое неистовство связывало вас друг с другом. Не с такой страстью тенарийский бог, ставший единым целым с гемонийцем Энипеем, обнимал ребенка Салмонея, добровольную жертву его любви. Геракл не горел такой любовью к божественной Гебе, когда на высотах Оэты вкусил первые радости божественности. Один день превзошел радости всех прошлых любовников; ибо не слабый факел она зажгла в твоих венах. Она не допустила, чтобы твоя старая гордость снова взыграла над тобой, и она не позволит отнять тебя у нее. Твоя страсть будет вести тебя вперед и всегда.
   
  nec mirum, cum sit Iove dignae proxima Ledae
      et Ledae partu gratior, una tribus;   30
  illa sit Inachiis et blandior heroinis,
      illa suis verbis cogat amare Iovem.
  tu vero quoniam semel es periturus amore,
      utere: non alio limine dignus eras.
  qui tibi sit felix, quoniam novus incidit, error;   35
      et quotcumque voles, una sit ista tibi.
   
  29 И я не могу удивляться, поскольку она достойна Юпитера, превзойденная только Ледой, и сама по себе прекраснее всех троих детей Леды. Она окажется более привлекательной, чем все королевы Иначии; своими сладкими словами она заставит полюбить себя даже Юпитера. Поскольку с тех пор, по правде говоря, ты обречен раз и навсегда умереть от любви, используй свой шанс: ты был достоин осаждать только ее двери. Поскольку безумие, которому ты незнаком, овладело тобой, пусть она будет добра; и пусть она, и только она, исполнит все желания твоего сердца.
  
  
  
  
  
  
  XIV
  
  Tu licet abiectus Tiberina molliter unda
      Lesbia Mentoreo vina bibas opere,
  et modo tam celeris mireris currere lintres
      et modo tam tardas funibus ire rates;
  et nemus omne satas intendat vertice silvas,   5
      urgetur quantis Caucasus arboribus;
  non tamen ista meo valeant contendere amori:
      nescit Amor magnis cedere divitiis.
  XIV
  
  ХОТЯ, лениво откинувшись на волне Тибра, ты пьешь лесбийское вино из кубков, чеканенных рукой Наставника, и дивишься теперь, как быстро плывут лодки, а теперь как медленно плывут буксируемые баржи; хотя весь лес вокруг тебя раскинул свою поросль деревьев вдоль гребня холма, огромный, как лес, что тянется по склонам Кавказа, все же все это не могло соперничать с моей любовью; Любовь не уступит всей мощи богатства.
   
  nam sive optatam mecum trahit illa quietem,
      seu facili totum ducit amore diem,   10
  tum mihi Pactoli veniunt sub tecta liquores,
      et legitur Rubris gemma sub aequoribus;
  tum mihi cessuros spondent mea gaudia reges:
      quae maneant, dum me fata perire volent!
  nam quis divitiis adverso gaudet Amore?   15
      nulla mihi tristi praemia sint Venere!
  illa potest magnas heroum infringere vires,
      illa etiam duris mentibus esse dolor:
  illa neque Arabium metuit transcendere limen
  платье из страуса, тюль, subire toro, 20
  et miserum toto iuvenem versare cubili:
      quid relevant variis serica textilibus?
  quae mihi dum placata aderit, non ulla verebor
      regna vel Alcinoi munera despicere.
   
  9 Ибо, если Синтия ляжет со мной ночью в долгожданном покое или проведет день в нежной любви, тогда воды Пактола принесут свои богатства под мою крышу, и драгоценные камни Красного моря собраны для моего наслаждения; тогда моя радость убеждает меня, что короли должны уступить мне. И пусть эти радости пребудут со мной, пока Судьба не определит мою смерть. Ибо кто может радоваться богатству, если Любовь не добра? Никогда богатство не будет моим призом, если Венера нахмурится! Она может склонить могучий мирt героев, она может принести печаль в самое ожесточенное сердце. Она не боится переступить порог арабского оникса, она не брезгует, Тулл, забраться на пурпурное ложе и бросить несчастного юношу в беспорядке на всю его постель. Какая польза от шелковых занавесей с их утком различных оттенков? Ах! пока она добра и помогает мне в моей любви, я не побоюсь пренебречь ни владениями какого-либо монарха, ни подарками, которые мог бы преподнести Алкиноус.
  
  
  
  
  
  
  XV
  
  Saepe ego multa tuae levitatis dura timebam,
      hac tamen excepta, Cynthia, perfidia.
  aspice me quanto rapiat fortuna periclo!
      tu tamen in nostro lenta timore venis;
  et potes hesternos manibus componere crines   5
      et longa faciem quaerere desidia,
  nec minus Eois pectus variare lapillis,
      ut formosa novo quae parat ire viro.
  в так называемом отступлении от темы мота Калипсо
      desertis olim fleverat aequoribus:   10
  multos illa dies incomptis maesta capillis
      sederat, iniusto multa locuta salo,
  et quamvis numquam post haec visura, dolebat
      illa tamen, longae conscia laetitiae.
  nec sic Aesoniden rapientibus anxia ventis   17
      Гипсипиловый вакуум образуется в таламо:
  Hypsipyle nullos post illos sensit amores,
      ut semel Haemonio tabuit hospitio.   20
  coniugis Euadne miseros elata per ignes
      occidit, Argivae fama pudicitiae.
  Alphesiboea suos ultast pro coniuge fratres,   15
      sanguinis et cari vincula rupit amor.
  XV
  
  ЧАСТО я боялся многих трудностей из-за твоего непостоянства, но никогда, Синтия, такого предательства, как это. Посмотри, в какие опасности подвергает меня судьба! И все же ты медлишь прийти на помощь моему горю, и у тебя хватает духу поднять руки, чтобы привести в порядок вчерашний беспорядок своих кос, украсить свое лицо долгой заботой и совершенно невозмутимо украсить свою грудь восточными драгоценностями, подобно прекрасной девушке, идущей навстречу своему жениху.
  Не так была тронута Калипсо, когда итаканец покинул ее, и она оплакивала былые времена в одинокой пустыне волн: много долгих дней она сидела, оплакивая его потерю, ее локоны были растрепаны, и много жалоб она обращала к жестокому морю: и хотя ей больше никогда не суждено было увидеть его лицо, она горевала, вспоминая их долгие часы счастья. Когда ветерок унес вдаль сына Эсона, Гипсипила не стояла, опечаленная, в пустой брачной комнате; Гипсипила больше не вкусила любви, поскольку когда-то она тосковала по своему потерянному гемонийскому гостю. Алфесибея отомстила своим собственным братьям ради своего мужа, и любовь разорвала узы родственной крови. Эвадна, слава аргивского целомудрия, погибла в роковом пламени и разделила погребальный костер своего мужа.
   
  quarum nulla tuos potuit convertere mores,   23
      tu quoque uti fieres nobilis historia.
  desine iam revocare tuis periuria verbis,
      Cynthia, et oblitos parce movere deos;
  audax ah nimium, nostro dolitura periclo,
      si quid forte tibi durius inciderit!
  alta prius retro labentur flumina ponto,
      annus et inversas duxerit ante vices,   30
  quam tua sub nostro mutetur pectore cura:
      sis quodcumque voles, non aliena tamen.
  tam tibi ne viles isti videantur ocelli,
      per quos saepe mihi credita perfidiast!
  hos tu iurabas, si quid mentita fuisses,   35
      ut tibi suppositis exciderent manibus:
  et contra magnum potes hos attollere Solem,
      nec tremis admissae conscia nequitiae?
  quis te cogebat multos pallere colores
      et fletum invitis ducere luminibus?   40
  quis ego nunc pereo, similis moniturus amantes
      non ullis tutum credere blanditiis.
   
  23 Однако ничто из этого не убедило тебя изменить свой образ жизни, чтобы ты тоже мог стать славным воспоминанием. Перестань, наконец, своими словами напоминать о своем прошлом неверии и не раздражай богов, которых ты так давно забыла. Опрометчивая девочка, ах! глубока, слишком глубока будет твоя скорбь о моей опасности, если на тебя обрушится какое-нибудь горе. Прежде чем свершатся многие чудеса: реки потекут вверх из бурного моря, и год сменит времена года, прежде чем моя любовь к тебе изменится в моей груди: будь тем, кем хочешь, но не чужим. Пусть эти твои глаза не кажутся тебе такими малоценными, эти глаза, которые часто заставляли меня верить в твою ложь! Ими ты клялся, молясь, чтобы, если бы ты в чем-нибудь обманул меня, твои собственные руки могли вырвать их. И можешь ли ты поднять их к могучему солнцу и не трепетать, когда вспоминаешь о своих преступных похотях? Кто заставил тебя побледнеть множеством меняющихся оттенков и заставил твои глаза проливать невольные слезы? — эти глаза, ради которых я умираю от страсти, чтобы предупредить влюбленных, находящихся в подобном положении, “Никогда не бывает женского колдовства, которому мужчина мог бы безопасно доверять”.
  
  
  
  
  
  
  XVI
  
  Quae fueram magnis olim patefacta triumphis,
      ianua Patriciae vota Pudicitiae,
  cuius inaurati celebrarunt limina currus,
      captorum lacrimis umida supplicibus,
  nunc ego, nocturnis potorum saucia rixis,   5
      pulsata indignis saepe queror manibus,
  et mihi non desunt turpes pendere corollae
      semper et exclusi signa iacere faces.
  XVI
  
  Я, ТОТ, что в древности был широко распахнут, чтобы приветствовать могущественные триумфы, портал Тарпеи, прославленный ее целомудрием, чьи позолоченные колесницы когда-то прославляли порог, а слезы мольбы пленников когда-то орошали его, я сегодня избит ночными драками пьяниц и поражен недостойными руками, заставляющими стонать. Позорные венки не перестают висеть рядом со мной, и всегда рядом со мной горят факелы, которые рассказывают свою историю влюбленным, лишенным блаженства.
   
  nec possum infamis dominae defendere voces,
      nobilis obscenis tradita carminibus;   10
  nec tamen illa suae revocatur parcere famae,
      turpior et saecli vivere luxuria.
  has inter gravius cogor deflere querelas,
  молю о долгом прощении.
  ille meos numquam patitur requiescere postes,   15
      arguta referens carmina blanditia:
  ‘ianua vel domina penitus crudelior ipsa,
   
  9 И все же я не могу спасти свою госпожу от ее ночей позора, но, когда-то такая благородная, теперь я жертва непристойных рифм. И все же она не склонна раскаяться и сжалиться над своей незаурядной славой и перестать жить более мерзко, чем мерзость распутного века. И даже когда я издаю свой стон, я плачу еще более горькими слезами, по мере того как долгие часы умоляющего возлюбленного углубляют мое горе. Он никогда не позволит моим опорам обрести покой, с пронзительной угодливостью повторяя этот припев:
   
      quid mihi tam duris clausa taces foribus?
  cur numquam reserata meos admittis amores,
      nescia furtivas reddere mota preces?   20
  nullane finis erit nostro concessa dolori,
      turpis et in tepido limine somnus erit?
  me mediae noctes, me sidera prona iacentem,
      frigidaque Eoo me dolet aura gelu.
  o utinam traiecta cava mea vocula rima   27
      percussas dominae vertat in auriculas!
  sit licet et saxo patientior illa Sicano,
      sit licet et ferro durior et chalybe,   30
  non tamen illa suos poterit compescere ocellos,
      surget et invitis spiritus in lacrimis.
   
  17 “Дверь, еще более жестокая, чем даже сердце моей госпожи, почему твои мрачные врата всегда закрыты и немы для меня?" Почему ты никогда не снимаешь засов и не даешь войти моей любви, ты, которая не знает, что нужно смягчиться и передать мои тайные молитвы моей госпоже? Неужели ты никогда не даруешь конец моим горестям? И должен ли я погрузиться в скорбный сон на твоем холодном пороге? Для меня полночь, и звезды, которые склоняются к закату, и ветерок, наполненный ледяной изморозью рассвета, скорбят, когда видят меня распростертым ниц. Ты один никогда не жалеешь о муках человеческого сердца; твои петли молчат, и ты ничего не отвечаешь. Если бы какой-нибудь шепот моего голоса мог проникнуть сквозь какую-нибудь пустоту в тебе и достичь изумленного уха моей госпожи! Тогда, будь она упрямее кремня или скал Этны, жесточе железа или стали, все же у нее не хватило бы сил совладать со своими глазами, и среди непрошеных слез вырвался бы вздох.
   
  nunc iacet alterius felici nixa lacerto,
      at mea nocturno verba cadunt Zephyro.
  sed tu sola mei, tu maxima causa doloris,   35
      victa meis numquam, ianua, muneribus,
  tu sola humanos numquam miserata dolores   25
      respondes tacitis mutua cardinibus.
  te non ulla meae laesit petulantia linguae;   37
      quae solet irato dicere tanta ioco,
  ut me tam longa raucum patiare querela
      sollicitas trivio pervigilare moras?   40
  at tibi saepe novo deduxi carmina versu,
      osculaque innixus pressa dedi gradibus.
  ante tuos quotiens verti me, perfida, postes,
      debitaque occultis vota tuli manibus!’
   
  33 “Теперь она лежит, опершись на чью-то счастливую руку, и мои слова лениво разносятся по ночному бризу. Но ты - единственная, главная причина моего горя, которую никогда не одолеют дары, которые я приношу. Мой язык никогда не нападал на тебя с гневными пьяными шутками, столь дорогими для холодного гнева, чтобы ты позволил мне охрипнуть от долгих жалоб и всю ночь бодрствовать на перекрестках в мучительном ожидании. Но часто для тебя я сочинял новые мелодии и склонял голову, чтобы оставить цепкие поцелуи на твоих ступеньках. Как часто я поворачивался спиной к твоим колоннам и украдкой раздавал причитающиеся тебе по обету дары”.
   
  haec ille et si quae miseri novistis amantes,   45
      et matutinis obstrepit alitibus.
  sic ego nunc dominae vitiis et semper amantis
      fletibus alterna differor invidia.
   
  45  Так кричит он всем остальным, чему вы, несчастные влюбленные, научились кричать, и перекликается с рассветными птицами. Итак, пороками моей госпожи и слезами ее возлюбленного я опорочен с неослабевающим презрением.
  
  
  
  
  
  
  XVII
  
  Et merito, quoniam potui fugisse puellam,
      nunc ego desertas alloquor alcyonas.
  nec mihi Cassiope salvo visura carinam,
      omniaque ingrato litore vota cadunt.
  quin etiam absenti prosunt tibi, Cynthia, venti:   5
      aspice, quam saevas increpat aura minas.
  nullane placatae veniet fortuna procellae?
      haecine parva meum funus harena teget?
  XVII
  
  ВПОЛНЕ ЗАСЛУЖЕННО, с тех пор как у меня хватило духу сбежать от моей госпожи, я теперь взываю к одиноким морским пристаням, и Кассиопа не окажет мне привычного приема на моем корабле, и все мои молитвы праздно падают на бессердечный берег. Нет, больше, хотя ты далеко от ветров, но помоги своей жестокости: смотри! какие свирепые угрозы воет шторм мне в ухо! Неужели никогда не придет удача утихомирить бурю? Скроют ли эти скудные пески мои кости?
   
  tu tamen in melius saevas converte querelas:
      sat tibi sit poenae nox et iniqua vada.   10
  an poteris siccis mea fata reposcere ocellis,
      ossaque nulla tuo nostra tenere sinu?
  ah pereat, quicumque rates et vela paravit
      primus et invito gurgite fecit iter!
  nonne fuit levius dominae pervincere mores   15
      (quamvis dura, tamen rara puella fuit),
  quam sic ignotis circumdata litora silvis
      cernere et optatos quaerere Tyndaridas?
   
  9 Все же смени свои дикие жалобы на более добрые тона; пусть темная ночь и угрожающие мели будут в твоих глазах достаточным наказанием для меня. У тебя хватит духу с сухими глазами требовать моей смерти и никогда не прижимать мой прах к своей груди? Погибни человек, кем бы он ни был, который первым изобрел корабли и паруса и первым совершил путешествие по непроходимым глубинам! Легче было бы покорить сердце моей госпожи — жестокой была она, но несравненной среди женщин! — чем вот так смотреть на берега, окаймленные неведомыми лесами, и тщетно искать желанных сыновей Тиндарея.
   
  illic si qua meum sepelissent fata dolorem,
      ultimus et posito staret amore lapis,   20
  illa meo caros donasset funere crines,
      molliter et tenera poneret ossa rosa;
  illa meum extremo clamasset pulvere nomen,
      ut mihi non ullo pondere terra foret.
   
  19 Если бы какой-то рок похоронил все мое горе дома, если бы там закончилась моя любовь и, наконец, надгробный камень отметил ее завершение, тогда она бросила бы эти локоны, которые я так любил, на мой погребальный костер и положила бы мои кости на мягкое ложе из нежных листьев роз: она бы громко выкрикнула мое имя над моим последним прахом, молясь, чтобы земля осветила меня.
   
  at vos, aequoreae formosa Doride natae,   25
      candida felici solvite vela choro:
  si quando vestras labens Amor attigit undas,
      mansuetis socio parcite litoribus.
   
  25 Но вы, о рожденные в море дочери прекрасной Дориды, обеспечьте благополучное сопровождение и разверните наши белые паруса: если когда-нибудь любовь скользнула вниз и коснулась ваших волн, пощадите товарища по рабству и направьте его к доброму берегу.
  
  
  
  
  
  
  XVIII
  
  Haec certe deserta loca et taciturna querenti,
      et vacuum Zephyri possidet aura nemus.
  hic licet occultos proferre impune dolores,
      si modo sola queant saxa tenere fidem.
  XVIII
  
  ЗДЕСЬ, по правде говоря, одинокое и тихое место, где я могу издавать свои стоны, и только дыхание Западного Ветра правит этой пустынной рощей. Здесь я могу свободно высказать свои тайные горести, если только эти одинокие скалы смогут сохранить веру.
   
  unde tuos primum repetam, mea Cynthia, fastus?   5
      quod mihi das flendi, Cynthia, principium?
  qui modo felicis inter numerabar amantes,
      nunc in amore tuo cogor habere notam.
  quid tantum merui? quae te mihi crimina mutant?
      an nova tristitiae causa puella tuae?   10
  sic mihi te referas, levis, ut non altera nostro
      limine formosos intulit ulla pedes.
  quamvis multa tibi dolor hic meus aspera debet,
      non ita saeva tamen venerit ira mea,
  ut tibi sim merito semper furor, et tua flendo   15
      lumina deiectis turpia sint lacrimis.
   
  5 С какого начала, Синтия, мне проследить твое презрение? Что было первым поводом для слез, которые ты дал мне? Я, который совсем недавно числился среди счастливых влюбленных, теперь волей-неволей изгнан из твоей любви. Какое горе, подобное этому, я заслужил? какие чары изменяют твою любовь ко мне? Ревность к какому-то новому сопернику является причиной твоего гнева? Так что, несомненно, ты можешь вернуться в мои объятия, непостоянная девушка, поскольку ни одна другая женщина никогда не переступала своими прекрасными ножками порог моего дома. Хотя мое горе обязано тебе большой горечью, все же никогда мой гнев не обрушится на тебя с такой яростью, чтобы я всегда давал тебе справедливый повод для ярости и чтобы твои глаза были омрачены текущими слезами.
   
  an quia parva damus mutato signa colore,
      et non ulla meo clamat in ore fides?
  vos eritis testes, si quos habet arbor amores,
      fagus et Arcadio pinus amica deo.   20
  ah quotiens vestras resonant mea verba sub umbras,
      scribitur et teneris Cynthia corticibus!
   
  17 Или дело в том, что я слабо проявляю свою страсть, меняя цвет лица, и ни один знак моей веры не отражается на моем лице? Вы будете моими свидетелями, если деревья знают что-нибудь о любви, бук и сосна, возлюбленные богом Аркадии. Ах! как часто мои страстные слова отдаются эхом под твоими нежными тенями, как часто имя Синтии высекается на твоей коре!
   
  ah tua quot peperit nobis iniuria curas,
      quae solum tacitis cognita sunt foribus!
  omnia consuevi timidus perferre superbae   25
      iussa neque arguto facta dolore queri.
  pro quo continui montes et frigida rupes
      et datur inculto tramite dura quies;
  et quodcumque meae possunt narrare querelae,
      cogor ad argutas dicere solus aves.   30
   
  23 Ах! как часто твоя несправедливость порождала беды в моем сердце, это знает только твой безмолвный портал! Я привык терпеливо сносить твои высокомерные приказы и никогда не оплакивал свое горе пронзительными нотками скорби. Но в награду за это, о, божественные источники, вот! это холодное каменное ложе принадлежит мне, и разбитый сон дремлет на этой неровной тропе: и все, что могут сказать мои жалобные крики, должно быть произнесено в этом пустынном месте птицами с пронзительными голосами.
   
  sed qualiscumque’s, resonent mihi ‘Cynthia’ silvae,
      nec deserta tuo nomine saxa vacent.
   
  31 Но будь что будет, все равно пусть леса повторяют эхо “Синтии”, а эти одинокие утесы не имеют покоя от звука твоего имени.
  
  
  
  
  
  
  XIX
  
  Non ego nunc tristis vereor, mea Cynthia, Manes,
      nec moror extremo debita fata rogo;
  sed ne forte tuo careat mihi funus amore,
      hic timor est ipsis durior exsequiis.
  non adeo leviter nostris puer haesit ocellis,   5
      ut meus oblito pulvis amore vacet.
  illic Phylacides iucundae coniugis heros
      non potuit caecis immemor esse locis,
  sed cupidus falsis attingere gaudia palmis
      Thessalis antiquam venerat umbra domum.   10
  illic quidquid ero, semper tua dicar imago:
      traicit et fati litora magnus amor.
  illic formosae veniant chorus heroinae,
      quas dedit Argivis Dardana praeda viris:
  quarum nulla tua fuerit mihi, Cynthia, forma   15
      gratior et (Tellus hoc ita iusta sinat)
  quamvis te longae remorentur fata senectae,
      cara tamen lacrimis ossa futura meis.
  quae tu viva mea possis sentire favilla!
      tum mihi non ullo mors sit amara loco.   20
  quam vereor, ne te contempto, Cynthia, busto
      abstrahat a nostro pulvere iniquus Amor,
  cogat et invitam lacrimas siccare cadentis!
      flectitur assiduis certa puella minis.
  quare, dum licet, inter nos laetemur amantes:   25
      non satis est ullo tempore longus amor.
  XIX
  
  Теперь, моя Синтия, я больше не боюсь печального мира смерти; Меня не волнует судьба, которая в конце концов должна разжечь погребальные костры; один этот страх горше самой смерти - что я сойду в могилу нелюбимым тобой. Не с таким легким прикосновением Любовь прилепилась к моим глазам, чтобы мой прах забыл тебя и лежал без любви. Даже в темном подземном мире герой, сын Филака, не мог забыть свою милую жену, но, страстно желая обнять свою любимую призрачными руками, фессалиец вернулся призрачным образом в свой древний дом. Там, кем бы я ни был, как возлюбленный Синтии, моя тень будет известна; сильная любовь превосходит даже берега рока. Пусть прекрасные царицы древности, которых трофеи Трои подарили аргивянам в мужья, придут целым отрядом, чтобы поприветствовать меня! И все же красота ни одной из них не порадует меня больше, чем твоя, и хотя обреченность на старость надолго задерживает твой приход — пусть земля будет добра и дарует это благо! — и все же вид твоего праха будет дорог моим заплаканным глазам: и как любовь, долго будешь чувствовать ты, тот, кто жив, когда я превращусь в прах; тогда, где бы смерть ни нашла меня, она утратит свое жало. И все же, Синтия, я боюсь, что ты можешь отвергнуть мою могилу, и какая-нибудь жестокая страсть оторвет тебя от моего праха и заставит, хотя и неохотно, вытереть твои слезы. Постоянные угрозы могут сломить волю даже верной служанки. Поэтому, пока это еще возможно, давайте любить и веселиться вместе. Сама вечность слишком коротка для любви.
  
  
  
  
  
  
  XX
  
  Hoc pro continuo te, Galle, monemus amore,
      quod tibi ne vacuo defluat ex animo:
  saepe imprudenti fortuna occurrit amanti:
      crudelis Minyis sic erat Ascanius.
  XX
  
  ПРИМИ это мое предупреждение, Галл, в обмен на твою неизменную любовь: пусть оно не ускользнет из твоего бездумного разума: “Фортуна часто оказывается враждебной беспечному влюбленному, так мог бы сказать тебе Асканий, который обрушил свою злобу на Миней.
   
  est tibi non infra specie, non nomine dispar,   5
      Theiodamanteo proximus ardor Hylae:
  huic tu, sive leges Umbrae rate flumina silvae,
      sive Aniena tuos tinxerit unda pedes,
  sive Gigantei spatiabere litoris ora,
      sive ubicumque vago fluminis hospitio,   10
  Nympharum semper cupidas defende rapinas
      (non minor Ausoniis est amor Adryasin);
  ne tibi sit duros montes et frigida saxa,
      Galle, neque expertos semper adire lacus.
  quae miser ignotis error perpessus in oris   15
      Herculis indomito fleverat Ascanio.
  namque ferunt olim Pagasae navalibus Argo
      egressam longe Phasidos isse viam,
  et iam praeteritis labentem Athamantidos undis
      Mysorum scopulis applicuisse ratem.   20
  hic manus heroum, placidis ut constitit oris,
      mollia composita litora fronde tegit.
  at comes invicti iuvenis processerat ultra
      raram sepositi quaerere fontis aquam.
  hunc duo sectati fratres, Aquilonia proles   25
      (nunc superat Zetes, nunc superat Calais),
  oscula suspensis instabant carpere plantis,
      oscula et alterna ferre supina fuga.
  ille sed extrema pendentes ludit in ala
      et volucris ramo summovet insidias.   30
  iam Pandioniae cessit genus Orithyiae:
      ah dolor! ibat Hylas, ibat Hamadryasin.
   
  5 Ты любишь Гиласа, дитя Теодамаса, не менее прекрасного и не более скромного происхождения. Остерегайся же, бродишь ли ты у священных потоков лесов Умбрии, или воды Анио омывают твои стопы, или идешь ли ты по краю берега Гигантов, или где бы ни приветствовали тебя блуждающие воды реки, остерегайся и от своей любви оберегай руки нимф, которые горят желанием украсть (авзонийские дриады любят так же горячо, как любили их сестры), иначе твоей судьбой когда-либо станет посещение жестоких гор, ледяных утесов и озер, чего ты добивался ценой своей жизни. Такие горести претерпел злополучный странник Геракл в далекой стране и оплакивал берега неумолимого Аскания, Ибо, как говорят, тот из древнего Аргоса отплыл от верфей Пагасы и отправился в долгий путь к Фазису, и наконец, когда волны Эллы миновали, причалил свою ладью к скалистому берегу Мисии. Здесь отряд героев вышел на мирный берег и устлал землю мягким покрывалом из листьев. Но товарищ молодого непобежденного героя отправился вдаль в поисках скудной воды из какого-то далекого источника. За ним последовали два брата, Зетес и Кале, сыновья Северного Ветра, и, поклонившись ему, оба устремились вперед, чтобы обнять его парящими руками, сорвать поцелуй с его запрокинутого лица и унести его с собой, каждый по очереди убегая. Но мальчик, сбитый с ног, прячется, цепляясь за одно из них у основания своей шестерни, и веткой отбивается от крылатых козней другого. Наконец дети Орифии, дочери Пандиона, удалились в замешательстве, и Гилас, увы! пошел своей дорогой, стал добычей лесных нимф.
   
  hic erat Arganthi Pege sub vertice montis,
      grata domus Nymphis umida Thyniasin,
  quam supra nulli pendebant debita curae   35
      roscida desertis poma sub arboribus,
  et circum irriguo surgebant lilia prato
      candida purpureis mixta papaveribus.
  quae modo decerpens tenero pueriliter ungui
      proposito florem praetulit officio,   40
  et modo formosis incumbens nescius undis
      errorem blandis tardat imaginibus.
  tandem haurire parat demissis flumina palmis
      innixus dextro plena trahens umero.
  cuius ut accensae Dryades candore puellae   45
      miratae solitos destituere choros
  prolapsum et leviter facili traxere liquore,
      tum sonitum rapto corpore fecit Hylas.
  cui procul Alcides ter ‘Hyla!’ respondet: at illi
      nomen ab extremis montibus aura refert.   50
   
  33 Здесь, под вершиной горы Аргантус, находился источник Пегий, водное пристанище, столь любимое вифинскими нимфами, над которым с одиноких деревьев свисали влажные яблоки, ничем не обязанные руке человека, а вокруг, на заливном лугу, росли белоснежные лилии вперемешку с пурпурными маками. И там, в мальчишеском восторге, он осторожно сорвал их мягкими кончиками пальцев, предпочитая цветы избранному им занятию; и теперь в простодушном изумлении склонился над прозрачными водами и продлил свой прогул, любуясь их зеркальными прелестями. Наконец он приготовился протянуть руки к волнам и зачерпнуть из них воды, опершись на правое плечо и набирая побольше воздуха. Но, охваченные страстью при виде этого заснеженного плеча, гамадриады в изумлении прекратили свой привычный танец. Легко подняв его с того места, где он лежал, они протащили его через податливый поток. Затем Гилас, когда они схватили его тело, издал крик, на который в ответ Алкид закричал снова, и еще, и еще раз; но ветер отнес его от края фонтана, не услышав ничего, кроме эха этого имени.
   
  его, о Галле, единственная возлюбленная,
      formosum ni vis perdere rursus Hylan.
   
  51 Предупрежденный этой историей, мой Галл, ты должен беречь свою любовь, ты, который некогда, казалось, доверил своего Гиласа нимфам.
  
  
  
  
  
  
  XXI
  
  Tu, qui consortem properas evadere casum,
      miles ab Etruscis saucius aggeribus,
  quid nostro gemitu turgentia lumina torques?
      pars ego sum vestrae proxima militiae.
  sic te servato possint gaudere parentes,   5
      haec soror acta tuis sentiat e lacrimis:
  Gallum per medios ereptum Caesaris enses
      effugere ignotas non potuisse manus;
  et quaecumque super dispersa invenerit ossa
      montibus Etruscis, haec sciat esse mea.
  XXI
  
  “СОЛДАТ, который больше всех спешит спастись от гибели своих товарищей, бежит раненый с этрусских крепостных стен и обращает свои опухшие глаза на звук моих стонов, я один из твоих ближайших товарищей по оружию. Так спаси же себя, чтобы твои родители могли радоваться твоей безопасности, а твоя сестра не узнала о моей судьбе от безмолвного свидетеля твоих слез; как Галл, хотя и спасся среди воинов Цезаря, все же не смог избежать руки какого-то неизвестного грабителя; и какие бы кости она ни нашла разбросанными по горам Тосканы, пусть она не знает, что они мои ”.
  
  
  
  
  
  
  XXII
  
  Qualis et unde genus, qui sint mihi, Tulle, Penates,
      quaeris pro nostra semper amicitia.
  si Perusina tibi patriae sunt nota sepulcra,
      Italiae duris funera temporibus,
  cum Romana suos egit discordia cives — 5
      sic mihi praecipue, pulvis Etrusca, dolor,
  tu proiecta mei perpessa’s membra propinqui,
      tu nullo miseri contegis ossa solo —
  proxima suppositos contingens Umbria campos
      me genuit terris fertilis uberibus.
  XXII
  
  ТУЛЛ, ты всегда спрашиваешь во имя нашей дружбы, каково мое звание, откуда я происхожу и где мой дом. Если ты знаешь могилы нашей страны в Перузии, место гибели в темные часы Италии, когда гражданская рознь свела с ума граждан Рима (поэтому, пыль Тосканы, ты - моя самая горькая скорбь, ибо ты унес конечности моего товарища, которые были выброшены непогребенными, ты не укрыл его несчастный труп ни капелькой земли), знай тогда, что там, где Умбрия, богатая плодородными землями, соединяется с широкой равниной, лежащей внизу, родился я.
  
  
  
  
  
  
  LIBER SECVNDVS — BOOK II
  
  
  
  
  
  
  
  Я
  
  QVAERITIS, unde mihi totiens scribantur amores,
      unde meus veniat mollis in ore liber.
  non haec Calliope, non haec mihi cantat Apollo.
      ingenium nobis ipsa puella facit.
  sive illam Cois fulgentem incedere cogis,
      hac totum e Coa veste volumen erit;
  seu vidi ad frontem sparsos errare capillos,
      gaudet laudatis ire superba comis;
  sive lyrae carmen digitis percussit eburnis,
      miramur, facilis ut premat arte manus;
  seu cum poscentis somnum declinat ocellos,
      invenio causas mille poeta novas;
  seu nuda erepto mecum luctatur amictu,
      tum vero longas condimus Iliadas;
  seu quidquid fecit sive est quodcumque locuta,
      maxima de nihilo nascitur historia.
  Я
  
  Вы спрашиваете меня, из какого источника я так часто черпаю свои песни о любви и откуда взялась моя книга, которая так мягко звучит на языке. ’Это не Каллиопа и не Аполлон поют эти вещи; это моя любовница создает мое остроумие. Если ты хочешь, чтобы она ходила, сияющая, в шелках Коса, в одеяниях Коана, обо всем этом расскажет моя книга; или я видел, как ее локоны спадают на лоб, я восхваляю ее локоны, и она расхаживает в гордости и радости; или извлекала она музыку из лиры пальцами из слоновой кости, я поражаюсь, с каким легким мастерством она проводит руками по струнам; или когда она опускает глаза, взывающие ко сну, я нахожу тысячу новых тем для песни; или если, сбросив свое одеяние, она обнаженной выходит со мной на ристалище, то я не могу не заметить, как она играет. , затем я пишу целые Илиады длиной. Что бы она ни делала, что бы ни говорила, из простого ничего рождается могучая история.
   
  quod mihi si tantum, Maecenas, fata dedissent,
      ut possem heroas ducere in arma manus,
  non ego Titanas canerem, non Ossan Olympo
      impositam, ut caeli Pelion esset iter,
  nec veteres Thebas, nec Pergama nomen Homeri,
      Xerxis et imperio bina coisse vada,
  regnave prima Remi aut animos Carthaginis altae,
      Cimbrorumque minas et bene facta Mari:
  bellaque resque tui memorarem Caesaris, et tu
      Caesare sub magno cura secunda fores.
  nam quotiens Mutinam aut civilia busta Philippos
      aut canerem Siculae classica bella fugae,
  eversosque focos antiquae gentis Etruscae,
      et Ptolomaeei litora capta Phari,
  aut canerem Aegyptum et Nilum, cum attractus in urbem
      septem captivis debilis ibat aquis,
  aut regum auratis circumdata colla catenis,
      Actiaque in Sacra currere rostra Via;
  te mea Musa illis semper contexeret armis,
      et sumpta et posita pace fidele caput:
  Theseus infernis, superis testatur Achilles,
      hic Ixioniden, ille Menoetiaden.
  * * * * * * *
   
  17 Но если бы, Меценат, Судьба даровала мне силу вести воинство героев на войну, я бы не воспевал Титанов и не возносил Оссу на Олимп, чтобы Пелион был путем на небеса. Я бы не воспевал ни древние Фивы, ни цитадель Трои, в которой слава Гомера, ни то, как по приказу Ксеркса море встретилось с расколотым морем, и, опять же, я бы не воспевал первобытное царство Рема или свирепый дух величественного Карфагена, угрозы кимвров или службу, оказанную Марием государству. Но я хотел бы рассказать о войнах и деяниях твоего господина Цезаря, и следующим после могущественного Цезаря мои мысли должны были бы обратиться к тебе. Ибо часто, когда я пел о Мутине или Филиппах, где римляне лежат убитыми римлянами, или о морском сражении и разгроме на сицилийском берегу, о разрушенных очагах древнего народа Этрурии и взятии берега, где стоит Фарос Птолемея; часто, когда я пел о Египте и Ниле, о том, как в траурной одежде он смиренно шел в Рим со своими семью плененными потоками, или о шеях царей, скованных золотыми цепями, и о носах "Акциума", несущихся Священным Путем; так часто, когда я пел о Египте и Ниле, о том, как в траурной одежде он шел смиренно в Рим со своими семью плененными потоками. часто моя Муза вплетала бы твое имя в эти деяния, верное сердце в мирное время или на войне.
  * * * * *
  Тесей теням внизу, Ахилл богам наверху, заявляют о любви товарища, один - к ребенку Иксиона, другой - к сыну Менетия.
   
  sed neque Phlegraeos Iovis Enceladique tumultus
      intonet angusto pectore Callimachus,
  nec mea conveniunt duro praecordia versu
      Caesaris in Phrygios condere nomen avos.
  navita de ventis, de tauris narrat arator,
      перечислите майлза вулнера, пастора овиса;
  nos contra angusto versantes proelia lecto:
      qua pote quisque, in ea conterat arte diem.
  laus in amore mori: laus altera, si datur uno
      posse frui: fruar o solus amore meo!
  si memini, solet illa levis culpare puellas,
      et totam ex Helena non probat Iliada.
  seu mihi sunt tangenda novercae pocula Phaedrae,
      pocula privigno non nocitura suo,
  seu mihi Circaeo pereundum est gramine, sive
      Colchis Iolciacis urat aena focis,
  una meos quoniam praedata est femina sensus,
      ex hac ducentur funera nostra domo.
   
  39 Но и скудное дыхание Каллимаха не помогло бы разжечь раздор между Юпитером и Энцеладом на равнинах Флегры, и у моего сердца нет силы в суровых стихах проследить линию Цезаря до его фригийских предков. Моряк говорит о ветрах, пахарь о волах, солдат пересчитывает свои раны, пастух - своих овец, в то время как мы, со своей стороны, рассказываем о войнах влюбленных на узком ложе! Пусть каждый человек проводит свои дни в том, в чем его мастерство наиболее велико. Умереть за любовь - это слава; и еще раз слава иметь силу радоваться только одной любви; ах, могу ли я, и только я, радоваться любви, которая принадлежит мне. Если мне не изменяет память, она имеет обыкновение винить непостоянных служанок и из-за Елены неодобрительно относится ко всей "Илиаде". Хотя я обречен испить чашу, приготовленную отчимом Федрой, чашу, из которой ее пасынку суждено было не пострадать, или умереть от трав Цирцеи; или хотя колхидская ведьма разогрела для меня котел на кострах Иолка, все же, поскольку одна девушка лишила меня рассудка, только из ее дома отправится моя похоронная процессия.
   
  omnis humanos sanat medicina dolores:
      solus amor morbi non amat artificem.
  tarda Philoctetae sanavit crura Machaon,
      Феницис Хирон люмина Филлиридес,
  et deus exstinctum Cressis Epidaurius herbis
      restituit patriis Androgeona focis,
  Mysus et Haemonia iuvenis qua cuspide vulnus
      senserat, hac ipsa cuspide sensit opem.
  hoc si quis vitium poterit mihi demere, solus
      Tantalea poterit tradere poma manu;
  dolia virgineis idem ille repleverit urnis,
      ne tenera assidua colla graventur aqua;
  idem Caucasia solvet de rupe Promethei
      bracchia et a medio pectore pellet avem.
   
  57 Медицина излечивает все страдания человечества; одна только любовь не лечит своих больных. Махаон исцелил хромающие ноги Филоктета, Хирон, сын Филлиры, открыл глаза Фениксу, эпидаврский бог вернул мертвого Андрогина к очагу его отца силой критских трав, а мизийский юноша получил помощь от того же гемонийского копья, которое нанесло рану. Если кто-нибудь сможет лишить меня этой слабости, он и только он сможет принести яблоко в руки Тантала; он тоже наполнит бочонки из кувшинов дев, чтобы их нежные шеи не сгибались вечно под бременем воды; он тоже освободит руки Прометея от кавказской скалы и изгонит стервятника из его сокровенного сердца.
   
  quandocumque igitur vitam mea fata reposcent,
      et breve in exiguo marmore nomen ero,
  Maecenas, nostrae spes invidiosa iuventae,
      et vitae et morti gloria iusta meae,
  si te forte meo ducet via proxima busto,
      esseda caelatis siste Britanna iugis,
  taliaque illacrimans mutae iace verba favillae:
      ‘Huic misero fatum dura puella fuit.’
   
  71 Поэтому, когда, наконец, Судьба потребует моей жизни, и я стану не более чем кратким именем на маленьком мраморном камешке, тогда, Меценат, ты надеешься и завидуешь нашей римской юности и, жив я или мертв, моей собственной истинной славе, если, возможно, твое путешествие приведет тебя к моей могиле, задержи ненадолго свою британскую колесницу с резным ярмом и, плача, отдай дань молчаливому праху: “Безжалостная дева привела к смерти этого бедного смертного”.
  
  
  
  
  
  
  II
  
  LIBER eram et vacuo meditabar vivere lecto;
      у меня композитная походка, фефеллит Любовь.
  cur haec in terris facies humana moratur?
      Iuppiter, ignosco pristina furta tua.
  fulva coma est longaeque manus, et maxima toto
      corpore, et incedit vel Iove digna soror,
  aut cum Dulichias Pallas spatiatur ad aras,
      Gorgonis anguiferae pectus operta comis;
  qualis et Ischomache Lapithae genus heroine,
      Centauris medio grata rapina mero;
  Mercurio satis fertur Boebeidos undis
      virgineum Brimo composuisse latus.
  cedite iam, divae, quas pastor viderat olim
      Idaeis tunicas ponere verticibus!
  hanc utinam faciem nolit mutare senectus,
      etsi Cumaeae saecula vatis aget!
  II
  
  Я БЫЛ свободен и думал отныне проводить ночи в одиночестве; но хотя перемирие было заключено, Любовь обманула меня. Почему на земле пребывает такая смертная красота? Юпитер, я прощаю твою былую галантность. Желтые у нее волосы и тонкие руки, высокая и полная фигура и величественная походка, достойная сестры Юпитера или подобной Палладе, когда она шагает к алтарям Дуличии, ее грудь прикрывают змеевидные локоны Горгон. Прекрасна она в роли Ишомахи, героического дитя Лапифы, желанной добычи кентавров в разгар пирушки, или в роли Бримо, когда у священных вод Бобейса она положила свое девственное тело рядом с Меркурием. Сдавайтесь теперь, вы, богини, которых в древности пастух видел сбросившими свои одежды на высотах Иды! И о! пусть старость никогда не омрачит это лицо, хотя она и достигнет возраста кумской пророчицы.
  
  
  
  
  
  
  III
  
  ‘Qvi nullum tibi dicebas iam posse nocere,
      haesisti, cecidit spiritus ille tuus!
  vix unum potes, infelix, requiescere mensem,
      et turpis de te iam liber alter erit.’
  quaerebam, sicca si posset piscis harena
      nec solitus ponto vivere torvus aper;
  aut ego si possem studiis vigilare severis:
      differtur, numquam tollitur ullus amor.
  III
  
  ТЫ, который хвастался, что ничто не может причинить тебе большего вреда, пойман в ловушку: твой гордый дух пал. Едва ли, бедняга, сможешь ты обрести покой хотя бы на месяц, и теперь вторая книга позора расскажет о твоих деяниях. Я был подобен человеку, который ищет, может ли рыба жить на сухом песке или свирепый дикий кабан посреди незнакомых волн, когда я пытался узнать, смогу ли я провести ночь за более суровыми занятиями. Любовь лишь откладывается, она никогда не угасает.
   
  некроз тамошней фации, грибок рода candida, сепит
      (lilia non domina sint magis alba mea;
  ut Maeotica nix minio si certet Hibero,
      utque rosae puro lacte natant folia),
  nec de more comae per levia colla fluentes,
      non oculi, geminae, sidera nostra, faces,
  nec si qua Arabio lucet bombyce puella
      (non sum de nihilo blandus amator ego):
  quantum quod posito formose saltat Iaccho,
      egit ut euhantis dux Ariadna choros,
  et quantum, Aeolio cum temptat carmina plectro,
      par Aganippeae ludere docta lyrae;
  et sua cum antiquae committit scripta Corinnae,
      carmina quae quivis non putat aequa suis.
   
  9 Меня покорило не ее лицо, каким бы ярким оно ни было. Лилии не превзошли бы мою госпожу белизной; это все равно, как если бы меотические снега боролись с испанской киноварью, или листья роз плавали в чистом молоке. Не ее волосы аккуратно струились по гладкой шее, не ее глаза-близнецы-факелы, мои путеводные звезды, и не девушка, сияющая в арабских шелках: не для таких мелочей, как эти, я галантный любовник! Скорее, в конце пира она чудесно танцует, даже когда Ариадна руководила танцем Менад; скорее, когда она пытается петь под эолову лиру, она соперничает в мастерстве игры с арфой Аганиппы, а своими стихами бросает вызов сочинениям древней Коринны и не считает песни Эринны равными своим собственным.
   
  num tibi nascenti primis, mea vita, diebus
      candidus argutum sternuit omen Amor?
  haec tibi contulerunt caelestia munera divi,
      haec tibi ne matrerm forte dedisse putes.
  non non humani partus sunt talia dona:
      ista decem menses non peperere bona.
  gloria Romanis una es tu nata puellis:
      Romana accumbes prima puella Iovi,
  nec semper nobiscum humana cubilia vises;
      post Helenam haec terris forma secunda redit.
   
  23 Жизнь моя, разве яркая Любовь не чихнула пронзительным предзнаменованием в час твоего рождения, когда для тебя впервые забрезжил день? Эти небесные дары даровали боги, боги, ибо я не хотел бы, чтобы ты думал, что это твоя мать дала их. Таких даров не может дать ни одно человеческое происхождение, эти чары никогда не появлялись из утробы смертного. Ты, и только ты, была рождена, чтобы стать славой римских дев; ты будешь первой девой Рима, возлегшей с Юпитером, и ты не будешь вечно среди нас посещать ложа смертных. Елена когда-то носила эту красоту, и теперь она снова спустилась на землю вместе с тобой.
   
  hac ego nunc mirer si flagret nostra iuventus?
      pulchrius hac fuerat, Troia, perire tibi.
  olim mirabar, quod tanti ad Pergama belli
      Europae atque Asiae causa puella fuit:
  nunc, Pari, tu sapiens et tu, Menelae, fuisti,
      tu quia poscebas, tu quia lentus eras.
  digna quidem facies, pro qua vel obiret Achilles;
      vel Priamo belli causa probanda fuit.
  si quis vult fama tabulas anteire vetustas,
      hic dominam exemplo ponat in arte meam:
  sive illam Hesperiis, sive illam ostendet Eois,
      uret et Eoos, uret et Hesperios.
   
  33 Тогда ради тебя горела наша юность, чему я должен удивляться сейчас? Лучше, о Трой, погибнуть ради Синтии. Когда-то я удивлялся, что девушка могла стать причиной столь мощного конфликта перед цитаделью Трои, где Европа и Азия сошлись в войне. Теперь, Парис, я считаю, что ты и ты, Менелай, были мудры, ты, что требовал, ты, что медлил с ответом. Достойным по правде было такое лицо, что за него даже Ахилл должен был встретить смерть; даже Приам не мог не одобрить такой повод для раздора. Если кто-нибудь желает превзойти славу всех древних картин, пусть возьмет мою возлюбленную в качестве модели для своего искусства; если он покажет ее народам Запада или народам Востока, он воспламенит Восток и подожжет Запад.
   
  his saltem ut tenear iam finibus! aut mihi, si quis,
      acrior, ut moriar, venerit alter amor!
  ac veluti primo taurus detractat aratra,
      post venit assueto mollis ad arva iugo,
  sic primo iuvenes trepidant in amore feroces,
      dehinc domiti post haec aequa et iniqua ferunt.
  turpia perpessus vates est vincla Melampus,
      cognitus Iphicli surripuisse boves;
  quem non lucra, magis Pero formosa coegit,
      mox Amythaonia nupta futura domo.
   
  45 По крайней мере, эти границы не позволят мне больше переступать! Или, если я это сделаю, пусть меня поразит другая страсть, если таковая существует, которая обожжет меня еще более острой агонией. Как сначала бык отказывается от плуга, но в конце концов привыкает к ярму и спокойно выходит в поле, так и гордые юноши волнуются в первом любовном экстазе, а затем, став более спокойными, одинаково переносят и добро, и зло. Мелампус-провидец претерпел позорные оковы, осужденный за то, что украл коров Ификла: однако это была не выгода, а скорее прекрасное лицо Перо вынудило его, Перо вскоре стать невестой в чертогах Амифаона.
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  MVLTA prius dominae delicta queraris oportet,
      saepe roges aliquid, saepe repulsus eas,
  et saepe immeritos corrumpas dentibus unguis,
      et crepitum dubio suscitet ira pede!
  IV
  
  ЧАСТО сначала ты должен оплакивать прегрешения своей госпожи, часто ты должен просить о милости и часто уходить с отказом. Часто ты должен грызть ногти от гнева на свое незаслуженное горе и в гневе топать по земле неуверенной ногой.
   
  nequiquam perfusa meis unguenta capillis,
      ibat et expenso planta morata gradu.
  non hic herba valet, non hic nocturna Cytaeis,
   non Perimedaeae злаковая кокта manus;
  nam cui non ego sum fallaci praemia vati?
      quae mea non decies somnia versat anus?
  quippe ubi nec causas nec apertos cernimus ictus,
      unde tamen veniant tot mala caeca via est;
  non eget hic medicis, non lectis mollibus aeger,
      huic nullum caeli tempus et aura nocet;
  ambulat‹et subito mirantur funus amici!
      sic est incautum, quidquid habetur amor.
   
  5 Напрасно мои волосы были пропитаны духами, напрасно мои ноги медленно ступали размеренным шагом. В таком случае, как мой, не помогут ни лекарства, ни колхидская колдунья ночи, ни травы, собранные руками Перимеды. Ибо здесь мы не видим ни причины, ни того, откуда наносится удар; темен путь, по которому, тем не менее, приходит так много горестей. В таком случае больной не нуждается ни во враче, ни в мягких подушках; его не волнует ни ненастное время года, ни небесный ветер: он выходит на улицу, и внезапно его друзья с изумлением видят его мертвым. Какой бы ни была любовь, это странная вещь, от которой никто не может защититься. За какого лживого провидца я не вознаградил? Какая ведьма трижды три не обдумывала мои сны?
   
  hostis si quis erit nobis, amet ille puellas:
      gaudeat in puero, si quis amicus erit.
  tranquillo tuta descendis flumine cumba:
      quid tibi tam parvi litoris unda nocet?
  alter saepe uno mutat praecordia Verbo,
      altera vix ipso sanguine mollis erit.
   
  17 Пусть мои враги любят женщин, мои друзья восторгаются мальчиком. Ибо тогда ты спускаешься по спокойному потоку на невредимой коре. Как могут волны у такого крошечного берега причинить тебе боль? Его сердце часто смягчается от одного-единственного слова; ее вряд ли успокоит даже твоя кровь.
  
  
  
  
  
  
  V
  
  Hoc verum est, tota te ferri, Cynthia, Roma,
      et non ignota vivere nequitia?
  haec merui sperare? dabis mihi, perfida, poenas;
      et nobis aliquo, Cynthia, ventus erit.
  inveniam tamen e multis fallacibus unam,
      quae fieri nostro carmine nota velit,
  nec mihi tam duris insultet moribus et te
      vellicet: heu sero flebis amata diu.
  V
  
  Правда ли, Синтия, что во всем Риме твое имя стало притчей во языцех и что ты живешь в неприкрытом распутстве? Заслуживал ли я того, чтобы искать это? Неверная, я накажу тебя, и ветер унесет меня, Синтию, в какую-нибудь другую гавань. Хотя все женщины лживы, все же из стольких я найду ту, которая будет рада прославиться моей песней, которая не будет с таким жестоким сердцем, как твое, обрушивать оскорбления на мою голову, но будет поносить твое имя. Увы! любила так долго, слишком поздно прольются твои слезы!
   
  nunc est ira recens, nunc est discedere tempus:
      si dolor afuerit, crede, redibit amor.
  карпатский вариант Aquilonibus undae, не относящийся к ita,
      nec dubio nubes vertitur atra Noto,
  quam facile irati verbo mutantur amantes:
      dum licet, iniusto subtrahe colla iugo.
  nec tu non aliquid, sed prima nocte, dolebis;
      omne in amore malum, si patiare, leve est.
   
  9 Теперь мой гнев свеж, пришло время расстаться с тобой: когда все закончится, поверь мне, любовь вернется. Не так быстро карпатские волны меняют свой оттенок под порывами Северного ветра, не так быстро поворачивает темную грозовую тучу перед надвигающимся штормом с юго-Запада, как одно слово может легко утихомирить гнев влюбленных. Пока ты еще можешь, Проперций, сними свою шею с несправедливого ярма. Отчасти ты будешь страдать, но только в первую ночь; так что, пока ты будешь терпеть, все любовные невзгоды легки.
   
  at tu per dominae Iunonis dulcia iura
      parce tuis animis, vita, nocere tibi.
  non solum taurus ferit uncis cornibus hostem,
      verum etiam instanti laesa repugnat ovis.
  nec tibi periuro scindam de corpore vestis,
      nec mea praeclusas fregerit ira fores,
  nec tibi conexos iratus carpere crinis,
      nec duris ausim laedere pollicibus:
  rusticus haec aliquis tam turpia proelia quaerat,
      cuius non hederae circuiere caput.
  scribam igitur, quod non umquam tua deleat aetas,
      ‘Cynthia, forma potens; Cynthia, verba levis.’
  crede mihi, quamvis contemnas murmura famae,
      hic tibi pallori, Cynthia, versus erit.
   
  17 Но о! по милым законам нашей госпожи Юноны, жизнь моя, не дай своему своенравию навредить самому себе. Не только бык поражает своего врага изогнутым рогом; даже овца, получив травму, сопротивляется агрессору. Я не стану срывать одежду с твоих неверных конечностей, и мой гнев не сломает дверей, которые ты запираешь передо мной; Я не осмелился бы в своем гневе рвать твои заплетенные косы или бить тебя жестоким кулаком. Пусть какой-нибудь грубиян ищет такой базы для сражений, как эта, вокруг головы которого никогда не увивался плющ. Я всего лишь напишу слова, которые не изгладятся при твоей жизни: “Синтия, велика твоя красота; Синтия, светлы твои слова”. Поверь мне, хотя ты отвергаешь сплетни о скандале, этот стих сотрет румянец с твоих щек.
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  NON ita complebant Ephyraeae Laidos aedis,
      ad cuius iacuit Graecia toea fores;
  turba Menandreae fuerat nec Thaidos olim
      tanta, in qua populus lusit Erichthonius;
  nec quae deletas potuit cormponere Thebas,
      Phryne tam multis facta beata viris.
  VI
  
  НЕ так был переполнен дом эфирейской Лаис, у дверей которого склонялась вся Греция; и даже Таис Менандра, любимица афинского народа, не собирала вокруг себя такого роя кавалеров; ни Фрина, которая могла бы восстановить разрушенные стены Фив, не имела стольких любовников, принесших ей богатство.
   
  quin etiam falsos fingis tibi saepe propinquos,
      oscula nec desunt qui tibi iure ferant.
  me iuvenum pictae facies, me nomina laedunt,
      me tener in cunis et sine voce puer;
  me laedet, si multa tibi dabit oscula mater,
      me soror et cum quae dormit amica simul:
  omnia me laedent: timidus sum (ignosce timori)
      et miser in tunica suspicor esse virum.
   
  7 Да, и часто ты притворяешься ложным родственником и не испытываешь недостатка в тех, кто имеет право поцеловать тебя. Я ревную к самим портретам, к самим именам молодых людей, даже к нежному мальчику в колыбели, который не умеет говорить. Ревновать я буду к твоей матери, если она часто поцелует тебя, к твоей сестре и к другу, которому, возможно, доведется переспать с тобой. Все будит мои страхи; я трус (простите мою трусость), и под женским платьем я, бедный дурак, подозреваю присутствие мужчины.
   
  his olim, ut fama est, vitiis ad proelia ventum est,
      his Troiana vides funera principiis;
  aspera Centauros eadem dementia iussit
      frangere in adversum pocula Pirithoum.
  cur exempla petam Graium? tu criminis auctor
      nutritus duro, Romule, lacte lupae:
  tu rapere intactas docuisti impune Sabinas:
      per te nunc Romae quidlibet audet Amor.
  felix Admeti coniunx et lectus Vlixis,
      et quaecumque viri femina limen amat!
   
  15 Именно из-за такой зависти в древности, как гласит предание, мир вышел на битву; таково было начало резни перед Троей. То же безумие побудило кентавров разбить чеканные кубки в конфликте с Пиритосом. Почему я должен искать примеры из греческих сказаний? Ты, Ромул, вскормленный молоком жестокой волчицы, оправдал преступление; ты научил своих римлян безнаказанно насиловать сабинянок; ты причина того, что теперь в Риме нет ничего, на что Любовь не осмелилась бы. Счастлива была жена Адмета, счастлива партнерша Улисса в постели и каждая женщина, любящая дом своего мужа.
   
  templa Pudicitiae quid opus statuisse puellis,
      si cuivis nuptae quidlibet esse licet?
  quae manus obscenas depinxit prima tabellas
      et posuit casta turpia visa domo,
  illa puellarum ingenuos eorrupit ocellos
      nequitiaeque suae noluit esse rudis.
  a gemat, in terris, ista qui protulit arte
      turpia sub tacita condita laetitia!
  non istis olim variabant tecta figuris:
      tum paries nullo crimine pictus erat.
  sed non immerito! velavit aranea fanum
      et mala desertos occupat herba deos.
   
  25   Какая польза служанкам основывать храмы в честь Целомудрия, если каждой невесте позволено быть такой, какой она пожелает? Рука, которая первой нарисовала непристойные картины и расставила предметы, непристойные для обозрения в целомудренных домах, первой развратила незапятнанные глаза служанок и не позволила им оставаться в неведении о своей собственной распущенности. Пусть стонет в муках тот, кто своим мерзким искусством первым разбудил вражду между влюбленными, вражду, тайно скрывающуюся под безмолвной радостью! Не такими фигурами люди древности украшали свои дома; тогда на их стенах не было нарисовано никаких грязных дел. Но над храмами вполне заслуженно собралась паутина, а запущенные боги заросли густой травой.
   
  quos igitur tibi custodes, quae limina ponam,
      quae numquam supra pes inimicus eat?
  nam nihil invitae tristis custodia prodest:
      quam peccare pudet, Cynthia, tuta sat est.
  nos uxor numquam, numquam seducet amica:
      semper amica mihi, semper et uxor eris.
   
  37 Какие же тогда стражи, какие пределы я установлю тебе, пороги, через которые никогда не ступит нога врага? Ибо никакой суровый страж не может спасти ту, которая не будет спасена: она одна, несомненно, находится под защитой, моя Синтия, которая стыдится грешить. Что касается меня, то ни жена, ни любовница никогда не украдут меня у тебя; для меня ты будешь одновременно и любовницей, и женой.
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  GAVISA est certe sublatam Cynthia legem,
      qua quondam edicta flemus uterque diu,
  ni nos divideret: quamvis diducere amantis
      non queat invitos Iuppiter ipse duos.
  "У магнуса Цезаря". сед магнус Цезарь в армии:
      devictae gentes nil in amore valent.
  nam citius paterer caput hoc discedere collo
      quam possem nuptae perdere more faces,
  aut ego transirem tua limina clausa maritus,
      respiciens udis prodita luminibus.
  a mea tum qualis caneret tibi tibia somnos,
      tibia, funesta tristior illa tuba!
  VII
  
  По правде говоря, Синтия радовалась, когда этот закон был отменен, при принятии которого мы оба много часов плакали, опасаясь, что он разлучит нас, хотя против их воли сам Юпитер не мог разлучить влюбленных. “Нет, - скажете вы, - но Цезарь могуществен”. Верно, но его могущество - это могущество армий: покорение народов ничего не значит в мире любви. Ибо скорее я допущу, чтобы мою голову отделили от моего тела, чем смогу погасить огонь нашей страсти по прихоти невесты, или, как законный муж, пройду мимо твоего дома, навсегда запертого для меня, и оглянусь со слезами на глазах на порог, который я предал. Ах, тогда о каких снах пела бы тебе свирель свадебной компании, эта свирель, звучащая печальнее похоронной трубы!
   
  unde mihi Parthis natos praebere triumphis?
      nullus de nostro sanguine miles erit.
  quod si vera meae comitarent castra puellae,
      non mihi sat magnus Castoris iret equus.
  hinc etenim tantum meruit mea gloria nomen,
      gloria ad hibernos lata Borysthenidas.
  tu mihi sola places: placeam tibi, Cynthia, solus:
      hic erit et patrio nomine pluris amor.
   
  13 Как я должен воспитывать детей, чтобы приумножить триумфы нашей страны? От моей крови никогда не восстанет ни один воин. Но если бы я последовал за лагерем моей госпожи (единственным настоящим лагерем для меня!), боевой конь Кастора был бы недостаточно силен для меня. Именно в войне Любви моя слава приобрела такую известность, слава, которая дошла до зимних Борисфенид. Ты только радуешь меня; позволь мне таким же образом, Синтия, быть твоей единственной радостью: такая любовь, как эта, будет для меня дороже имени отца.
  
  
  
  
  
  
  VIII
  
  ERIPITVR nobis iam pridem cara puella:
      et tu me lacrimas fundere, amice, vetas?
  nullae sunt inimicitiae nisi amoris acerbae:
      ipsum me iugula, lenior hostis ero.
  possum ego in alterius positam spectare lacerto?
      nec mea dicetur, quae modo dicta mea est?
  omnia vertuntur: certe vertuntur amores:
      vinceris aut vincis, haec in amore rota est.
  magni saepe duces, magni cecidere tyranni,
      et Thebae steterant altaque Troia fuit.
  munera quanta dedi vel qualia carmina feci!
      illa tamen numquam ferrea dixit ‘Amo.’
  VIII
  
  Девушка, которую я так долго любил, вырывается из моих объятий, и неужели ты, мой друг, запрещаешь мне плакать? Нет жестокой вражды, кроме вражды любви; убей меня, если хочешь, и моя ненависть станет намного мягче. Смогу ли я вынести, когда она будет лежать на руке другого? Неужели ее больше не будут называть “моей", которая так недавно была “моей"? Все меняется: и любит не в последнюю очередь; ты победитель или покоренная; так вращается колесо любви. Часто пали вожди и могущественные лорды; Фивы стояли древними, а некогда была величественной Троя. Какие подарки я дарил ей, какие песни я слагал для нее! И все же она так и не смягчила свое железное сердце и не сказала: “Я люблю тебя”.
  
  
  
  
  
  
  VIIIA
  
  ergo iam multos nimium temerarius annos,
      improba, qui tulerim teque tuamque domum?
  ecquandone tibi liber sum visus? an usque
      in nostrum iacies verba superba caput?
  VIIIA
  
  Так неужели же я, который столько лет слишком опрометчиво терпел тебя и твой дом, жестокая девчонка, казался тебе когда-нибудь кем-то, кроме твоего раба? Или ты никогда не перестанешь осыпать меня презрительными словами?
   
  sic igitur prima moriere aetate, Properti?
      sed morere; interitu gaudeat illa tuo!
  exagitet nostros Manis, sectetur et umbras,
      insultetque rogis, calcet et ossa mea!
  quid? non Antigonae tumulo Boeotius Haemon
      corruit ipse suo saucius ense latus,
  et sua cum miserae permiscuit ossa puellae,
      qua sine Thebanam noluit ire domum?
  sed non effugies: mecum moriaris oportet;
      hoc eodem ferro stillet uterque cruor.
  quamvis ista mihi mors est inhonesta futura:
      mors inhonesta quidem, tu moriere tamen.
   
  17 Итак, Проперций, ты должен умереть в ранней юности? Nay, die! позволь ей радоваться, видя, как ты погибаешь! Позволь ей растревожить мой дух и мою тень, позволь ей растоптать мой погребальный костер и отвергнуть мои кости! [Почему? Разве беотиец Гемон не умер у могилы Антигоны, разорвав бок собственным мечом, и не смешал свои кости с костями несчастной девушки, без которой он не вернулся бы в свой фиванский дом?] Но тебе не сбежать; ты должен умереть вместе со мной, на эту самую сталь должна капнуть кровь обоих! Такая смерть будет для меня смертью позора; но, какой бы постыдной она ни была, ты все равно умрешь.
   
  ille etiam abrepta desertus coniuge Achilles
      cessare in tectis pertulit arma sua.
  viderat ille fuga, stratos in litore Achivos,
      fervere et Hectorea Dorica castra face;
  viderat informem multa Patroclon harena
      porrectum et sparsas caede iacere comas,
  omnia formosam propter Briseida passus:
      tantus in erepto saevit amore dolor.
  at postquam sera captiva est reddita poena,
      fortem illum Haemoniis Hectora traxit equis.
  inferior multo cum sim vel matre vel armis,
      mirum, si de me iure triumphat Amor?
   
  29 Даже великий Ахилл, оставшись одиноким, когда у него отняли любовь, терпел, чтобы его руки бездействовали в его палатке. Он видел разгром, ахейцев, вытащенных на берег, он видел, как лагерь дорийцев освещался факелом Гектора, он видел, как Патрокл лежал, оскверненный запекшимся песком, его струящиеся волосы были забрызганы кровью; и все это он терпел ради прекрасной Брисеиды. Такова сила и неистовость горя, когда у тебя крадут любовь. Но когда с запозданием возмездия ему вернули пленника, это был тот же самый Ахилл, который тащил храброго Гектора по пятам за своими гемонийскими конями. Что же тогда удивительного, если Любовь по праву восторжествует надо мной, у которого нет ни матери, ни доспехов, подобных его?
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  ISTE quod est, ego saepe fui: sed fors et in hora
      hoc ipso eiecto carior alter erit.
  IX
  
  ТАКИМ, каков этот дурак сейчас, часто был и я. И все же, может быть, однажды он тоже будет изгнан, и появится другой, более дорогой твоему сердцу.
   
  Penelope poterat bis denos salva per annos
      vivere, tam multis femina digna procis;
  coniugium falsa poterat differre Minerva,
      nocturno solvens texta diurna dolo;
  visura et quamvis numquam speraret Vlixem,
      illum exspectando facta remansit anus.
  nec non exanimem amplectens Briseis Achillem
      candida vesana verberat ora manu;
  et dominum lavit maerens captiva cruentum,
      propositum flavis in Simoenta vadis,
  foedavitque comas, et tanti corpus Achilli
      maximaque in parva sustulit ossa manu;
  cum tibi nec Peleus aderat nec caerula mater,
      Scyria nec viduo Deidamia toro.
   
  3 Пенелопа смогла прожить верной своим клятвам дважды по десять лет, женщина, достойная того, чтобы за ней ухаживало так много поклонников; она смогла отложить свой брак, хитроумно сплетая ложь, распутывая ночью нити дня, и хотя она никогда не надеялась снова увидеть лицо Улисса, она оставалась верной в его доме, состарившись в ожидании его возвращения. Брисеида тоже, обхватив одной рукой своего мертвого Ахиллеса, яростно била себя по прекрасным щекам и, будучи пленницей, с плачем омывала окровавленный труп своего господина и повелителя там, где она положила его на желтых отмелях Симоиса; она посыпала волосы пеплом, и ее маленькой ручки хватило, чтобы удержать тело и могучие кости великого Ахиллеса. Ибо в тот день, Ахилл, ни Пелей, ни твоя рожденная в море мать, ни скирийка Дейдамия, которую ты оставил вдовой, не были рядом с тобой.
   
  tunc igitur veris gaudebat Graecia nuptis,
      tunc etiam felix inter et arma pudor.
  at tu non una potuisti nocte vacare,
      impia, non unum sola manere diem!
  quin etiam multo duxistis pocula risu:
      forsitan et de me verba fuere mala.
  hic etiam petitur, qui te prius ante reliquit:
      di faciant, isto capta fruare viro!
   
  17 Так в те дни Греция радовалась своим истинным детям; тогда даже в лагере процветала скромность. Но ты, нечестивый, не смог бы отказаться от радостей даже одной ночи, не смог бы остаться в одиночестве даже на один день. Нет, более того, вы двое громко смеялись над кубком вина и, возможно, говорили обо мне дурные слова. И этот человек, которого ты ищешь, тот самый, что первым покинул тебя в древности. Дай бог тебе радости от такого партнера, обманутая девчонка!
   
  haec mihi vota tuam propter suscepta salutem,
      cum capite hoc Stygiae iam poterentur aquae,
  et lectum flentes circum staremus amici?
      hic ubi tum, pro di, perfida, quisve fuit?
   
  25 Неужели это конец клятвам, которые я дал ради твоей безопасности, когда волны Стикса едва не захлестнули твою голову, а мы, твои друзья, стояли вокруг твоего ложа и плакали? Где же тогда был этот твой возлюбленный, о Боже, или что его волновало?
   
  quid si longinquos retinerer miles ad Indos,
      aut mea si staret navis in Oceano?
  sed vobis facile est verba et componere fraudes:
      hoc unum didicit femina semper opus.
  non sic incerto mutantur flamine Syrtes,
      nec folia hiberno tam tremefacta Noto,
  quam cito feminea non constat foedus in ira,
      sive ea causa gravis sive ea causa levis.
   
  29 Что бы ты сделал, будь я солдатом, которого держали бы далеко отсюда, в далекой Индии, или если бы моя лодка была пришвартована в западном океане? Но тебе легко придумывать лживые истории и обманы. Только этому искусству женщина никогда не упускала случая научиться. Не так быстро меняются Сирты перед переменчивым ветром, и листья не трепещут под порывами зимнего Южного ветра, но гораздо быстрее клятвенная вера забывается в женском гневе, будь то причина серьезная или светлая.
   
  nunc, quoniam ista tibi placuit sententia, cedam:
      tela, precor, pueri, promite acuta magis,
  figite certantes atque hanc mihi solvite vitam!
      sanguis erit vobis maxima palma meus.
  sidera sunt testes et matutina pruina
      et furtim misero ianua aperta mihi,
  te nihil in vita nobis acceptius umquam:
      nunc quoque erit, quamvis sis inimica, nihil.
  nec domina ulla meo ponet vestigia lecto:
      solus ero, quoniam non licet esse tuum.
  atque utinam, si forte pios eduximus annos,
      ille vir in medio fiat amore lapis!
  * * * * * * *
   
  37 Но теперь, поскольку ты выбрал это для своего пути, я уступлю. Извлеките, возлюбленные, еще более острые стрелы и, соперничая друг с другом, пронзите мое сердце и освободите жизненный дух. Великую славу принесет вам моя кровь-жизнь! Звезды свидетельствуют, и утренний мороз, и дверь, которая украдкой приоткрылась, чтобы впустить меня, что в жизни не было ничего более дорогого моему сердцу, чем ты; и поэтому я все еще буду любить тебя, хотя ты такой недобрый. Ни одна любовница никогда не ляжет в мою постель; я буду жить один, поскольку твоей я, возможно, и не буду. И о, если, возможно, моя жизнь была потрачена на истинное служение богам, пусть твоя пара в разгар страсти превратится в камень.
   
  non ob regna magis diris cecidere sub armis
      Thebani media non sine matre duces,
  quam, mihi si media liceat pugnare puella,
  mortem ego non fugiam morte subire tua.
   
  49 Никогда больше фиванские вожди не сражались и не пали в смертельных схватках, чтобы завоевать трон, в то время как среди них была их мать, пытавшаяся разлучить их; и я не отступил бы от такой смерти, даже если бы Синтия пыталась разлучить нас, если бы только так мог умереть и ты.
  
  
  
  
  
  
  X
  
  SED tempus lustrare aliis Helicona choreis,
      et campum Haemonio iam dare tempus equo.
  iam libet et fortis memorare ad proelia turmas
      et Romana mei dicere castra ducis.
  quod si deficiant vires, audacia certe
      laus erit: in magnis et voluisse sat est.
  aetas prima canat Veneres, extrema tumultus:
      bella canam, quando scripta puella mea est.
  nunc volo subducto gravior procedere vultu,
      nunc aliam citharam me mea Musa docet.
  surge, anima, ex humili; iam, carmine, sumite vires;
      Pierides, magni nunc erit oris opus.
  X
  
  Но теперь пришло время другими мерами обойти склоны Геликона; пришло время направить гемонийского коня по открытой равнине; теперь я хотел бы воспеть воинство, храброе в битве, и рассказать о римском лагере моего вождя. Но если силы покинут меня, все же моя отвага принесет мне славу: в могущественных предприятиях, достаточных даже для того, чтобы добиться желаемого успеха. Пусть ранняя юность воспевает чары любви, поздняя жизнь - бурю войны: войну буду петь я, теперь, когда я продемонстрировал все прелести моей возлюбленной. Теперь я хотел бы идти своей дорогой с серьезной хмуростью на серьезном челе; моя Муза теперь велит мне ударить по другой лире. Пробудись, душа моя! Вы, почтенные служанки, оставьте эти скромные напевы и возьмите более сильный тон; работа, которая вас ждет, нуждается в могучем голосе.
   
  iam negat Euphrates equitem post terga tueri
      Parthorum et Crassos se tenuisse dolet:
  India quin, Auguste, tuo dat colla triumpho,
      et domus intactae te tremit Arabiae;
  et si qua extremis tellus se subtrahit oris,
      sentiat illa tuas postmodo capta manus!
   
  13 Теперь Евфрат отрицает, что парфянин нацелил свою стрелу назад, и скорбит о том, что когда-либо помешал возвращению крассов. Нет, даже Индия, Август, склоняет шею, чтобы почтить твой триумф, и дом девственной Аравии трепещет перед тобой; и если есть какая-нибудь страна, отнятая на самом дальнем краю земли, захваченная впоследствии, пусть она почувствует твою могучую руку.
   
  haec ego castra sequar; vates tua castra canendo
      magnus ero: servent hunc mihi fata diem!
   
  19 Это будет лагерь, за которым я последую. Великим буду я среди певцов, воспевая твои войны. Пусть судьба припасет для меня этот славный день.
   
  at caput in magnis ubi non est tangere signis,
      ponitur hac imos ante corona pedes;
  sic nos nunc, inopes laudis conscendere carmen,
      pauperibus sacris vilia tura damus.
  nondum etiam Ascraeos norunt mea carmina fontis,
      sed modo Permessi flumine lavit Amor.
   
  21 Как когда мы не можем дотянуться до головы какой-нибудь высокой статуи, наша гирлянда смиренно кладется к ее ногам, так и сейчас, слишком слабые, чтобы подняться к вершинам песни твоей славы, мы по скромному обряду приносим тебе благовония бедных. Мои песни еще не познали истоков Аскры; Любовь лишь окунула их в поток Пермессуса.
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  SCRIBANT de te alii vel sis ignota licebit:
      laudet, qui sterili semina ponit humo.
  omnia, crede mihi, tecum uno munera lecto
      auferet extremi funeris atra dies;
  et tua transibit contemnens ossa viator,
      nec dicet ‘Cinis hic docta puella fuit.’
  XI
  
  ПОЗВОЛЬ другим писать о тебе; или будь ты совсем неизвестен. Пусть восхвалит тебя тот, кто посеет свой урожай на бесплодной почве: все твои дары, поверь мне, в последний темный час похорон исчезнут вместе с тобой на тех же самых носилках, и путник отвергнет твой прах, проходя мимо, и никогда не скажет: “Этот прах когда-то был ученой девушкой”.
  
  
  
  
  
  
  XII
  
  QVICVMQVE ille fuit, puerum qui pinxit Amorem,
      nonne putas miras hunc habuisse manus?
  is primum vidit sine sensu vivere amantis,
      et levibus curis magna perire bona.
  idem non frustra ventosas addidit alas,
      fecit et humano corde volare deum:
  scilicet alterna quoniam iactamur in unda,
      nostraque non ullis permanet aura locis.
  et merito hamatis manus est armata sagittis,
      et pharetra ex umero Cnosia utroque iacet:
  ante ferit quoniam, tuti quam cernimus hostem,
      nec quisquam ex illo vulnere sanus abit.
  XII
  
  КОГДА его впервые нарисовали Влюбленным в образе мальчика, не думаешь ли ты, что его руки обладали удивительным мастерством? Он впервые увидел, что в жизни влюбленных нет мудрости и что великие благословения теряются из-за мелких забот. Он также не без оснований наделил его ветреными крыльями и заставил порхать в сердцах людей; ибо, по правде говоря, нас всегда швыряет по переменчивому морю, и наш бриз никогда не дует с одной и той же стороны. Справедливо и то, что рука Любви вооружена зазубренными стрелами, и кносский колчан висит у него на плечах вдвоем; ибо он наносит удар, когда из нашей воображаемой безопасности мы можем видеть врага, и никто не остается невредимым от нанесенной им раны.
   
  in me tela manent, manet et puerilis imago:
      sed certe pennas perdidit ille suas;
  evolat heu nostro quoniam de pectore nusquam,
      assiduusque meo sanguine bella gerit.
   
  13 Во мне его стрелы крепко держатся, для меня он все еще носит облик мальчика; но, по правде говоря, он потерял свои крылья, ибо теперь, увы! вылетает он из моей груди и неутомимо ведет войну в моей крови.
   
  quid tibi iucundum est siccis habitare medullis?
      si pudor est, alio traice tela una!
  intactos isto satius temptare veneno:
      non ego, sed tenuis vapulat umbra mea.
  quam si perdideris, quis erit qui talia cantet,
      (haec mea Musa levis gloria magna tua est),
  qui caput et digitos et lumina nigra puellae,
      et canat ut soleant molliter ire pedes?
   
  17 Какая радость тебе пребывать в этом иссохшем сердце моем? Если у тебя есть хоть капля стыда, перенеси свою войну в другое место. Лучше нападай на тех, кто никогда не испытывал силу твоего ядовитого копья. Ты поражаешь не меня, а мою опустошенную тень; и все же, если ты уничтожишь меня полностью, где ты найдешь того, кто будет петь такие мелодии, как эти? (Какой бы ничтожной ни была моя Муза, все же это твоя великая слава.) Где ты найдешь ту, кто воспоет лицо, руки, темные глаза моей возлюбленной и то, как мягко ступают ее шаги?
  
  
  
  
  
  
  XIII
  
  NON tot Achaemeniis armantur etrusca sagittis
  спикула "nostro pectore, фиксирующая Любовь".
  hic me tam gracilis vetuit contemnere Musas,
      iussit et Ascraeum sic habitare nemus,
  non ut Pieriae quercus mea verba sequantur,
      aut possim Ismaria ducere valle feras,
  sed magis ut nostro stupefiat Cynthia versu:
      tunc ego sim Inachio notior arte Lino.
  XIII
  
  НЕ столькими персидскими стрелами вооружена Эритра, как дротиками, которые Любовь вонзила в мою грудь. Это он запретил мне презирать тривиальную Музу и повелел мне жить в роще Аскры; не для того, чтобы пиерийские дубы слушались моих слов или чтобы я вел за собой диких зверей по долине Исмаруса, а скорее для того, чтобы Синтия восхищалась моими стихами. Таким образом, я должен завоевать больше славы, чем Иначиан Лайнус.
   
  non ego sum formae tantum mirator honestae,
      nec si qua illustris femina iactat avos:
  me iuvet in gremio doctae legisse puellae,
      auribus et puris scripta probasse mea.
  haec ubi contigerint, populi confusa valeto
      fabula: nam domina iudice tutus ero.
  quae si forte bonas ad pacem verterit auris,
      possum inimicitias tunc ego ferre Iovis.
   
  9 Я восхищаюсь не только красотой фигуры, но и тем, что женщина может похвастаться славным происхождением. Пусть это будет скорее моей радостью - прочитать свои стихи, лежа в объятиях образованной девушки, и порадовать ее чистый слух тем, что я пишу. Когда такое блаженство выпадет на мою долю, прощай сбивчивые разговоры людей; я буду спокоен за суждение моей госпожи. Если бы только у нее был шанс обратить свои мысли к миру и выслушать меня по-доброму, пусть Юпитер и сердится, я смог бы вынести его гнев.
  
  
  
  
  
  
  XIIIb
  
  QVANDOCVMQVE igitur nostros mors claudet ocellos,
      accipe quae serves funeris acta mei.
  nec mea tunc longa spatietur imagine pompa
      nec tuba sit fati vana querela mei;
  nec mihi tunc fulcro sternatur lectus eburno,
  некому сидеть в Атталико морс меа никса торо.
  desit odoriferis ordo mihi lancibus, adsint
      plebei parvae funeris exsequiae.
  sat mea sat magna est, si tres sint pompa libelli,
      quos ego Persephonae maxima dona feram.
  XIIIA
  
  А потому, Синтия, когда, наконец, смерть закроет мне глаза, выслушай порядок моих похорон. Ради меня пусть ни одна процессия не идет в длинном ряду масок, пусть ни одна труба не издает напрасных воплей о моем конце. Пусть для меня не будет устлано последнее ложе на столбах из слоновой кости, пусть мое мертвое тело не будет лежать на ложе из золотой скатерти; пусть не будет вереницы слуг с благоухающими блюдами для меня, только скромные траурные церемонии, которые отмечают смерть бедняка.
   
  tu vero nudum pectus lacerata sequeris,
      nec fueris nomen lassa vocare meum,
  osculaque in gelidis pones suprema labellis,
      cum dabitur Syrio munere plenus onyx.
  deinde, ubi suppositus cinerem me fecerit ardor
      accipiat Manis parvula testa meos,
  et sit in exiguo laurus super addita busto,
      quae tegat exstincti funeris umbra locum,
  et duo sint versus: QVI NVNC IACET HORRIDA PVLVIS,
      VNIVS HIC QVONDAM SERVVS AMORIS ERAT.
   
  26 Достаточно дорогим будет мой похоронный шлейф, если три маленькие книжечки отправятся со мной в могилу, чтобы я мог отнести их Персефоне как свое самое драгоценное подношение. И ты последуешь за мной, твоя грудь обнажена и растерзана, и ты не устанешь призывать мое имя, но запечатлеешь последний поцелуй на моих холодных, как глина, губах, когда шкатулка из оникса с позолотой сирийского нарда будет вручена мне. Затем, когда огонь внизу превратит меня в пепел, пусть крошечная глиняная урна примет мой дух, а над моей маленькой могилой пусть посадят лавр, чтобы затенить то место, где огонь смерти перестал гореть; и на нем будут эти два стиха: ТОТ, КТО СЕЙЧАС ЛЕЖИТ НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ В НЕПРИГЛЯДНОМ ПРАХЕ, КОГДА-ТО СЛУЖИЛ ОДНОЙ ЛЮБВИ, И ТОЛЬКО ОДНОЙ ЛЮБВИ.
   
  nec minus haec nostri notescet fama sepulcri,
      quam fuerant Pthii busta cruenta viri.
  tu quoque si quando venies ad fata, memento,
      hoc iter ad lapides cana veni memores.
  interea cave sis nos aspernata sepultos:
      non nihil ad verum conscia terra sapit.
   
  37 Так слава о моей гробнице разнесется повсюду не меньше, чем о окровавленной могиле фтианского героя. И когда ты тоже придешь к своей смерти, приди седой старой тропой к камням, которые хранят память обо мне. А пока смотри, не презирай меня в моей могиле. Не все люди, не осознающие и не ведающие истины, становятся прахом человека.
   
  atque utinam primis animam me ponere cunis
      iussisset quaevis de Tribus una Soror!
  nam quo tam dubiae servetur spiritus horae?
      Nestoris est visus post tria saecla cinis:
  cui si longaevae minuisset fata senectae
      Gallicus Iliacis miles in aggeribus,
  non ille Antilochi vidisset corpus humari,
      diceret aut ‘O mors, cur mihi sera venis?’
   
  43 И ах! если бы кто-нибудь из трех Сестер предопределил, что я умру, когда еще лежала в колыбели. Ибо с какой целью дыхание человека сохраняется в нем в целости, дыхание, которое в любой момент может прекратиться? Прах Нестора не видели до тех пор, пока не миновали три поколения людей; и все же, если бы какой-нибудь фригийский воин с крепостных стен Трои прервал затянувшуюся гибель его старости, он никогда не увидел бы тела Антилоха, преданного земле, и не воскликнул бы громко: “О смерть! почему ты медлишь так поздно, e’преждечем придешь ко мне?” - Спросил я. "Почему?"
   
  tu tamen amisso non numquam flebis amico:
      fas est praeteritos semper amare viros.
  testis, qui niveum quondam percussit Adonem
      venantem Idalio vertice durus aper,
  illis formosum iacuisse paludibus; illuc
      diceris effusa tu, Venus, isse coma.
  sed frustra mutos revocabis, Cynthia, Manis:
      nam mea qui poterunt ossa minuta loqui?
   
  51 И все же ты, потеряв своего друга, будешь иногда оплакивать его; бессмертная любовь - удел любимых и потерянных. Посмотрите на жестокого кабана, который напал на белоснежного Адониса, когда он поднимался на Идалийский пик. Говорят, там, на болоте, он лежал во всей своей красе; туда, говорят, ты отправилась, Венера, с распущенными локонами. Но напрасно, Синтия, возвращаешь ты к жизни мою безмолвную тень; ибо на какой ответ хватит сил у моих рассыпавшихся костей?
  
  
  
  
  
  
  XIV
  
  NON ita Dardanio gavisus Atrida triumpho est,
      cum caderent magnae Laomedontis opes;
  nec sic errore exacto laetatus Vlixes,
      cum tetigit carae litora Dulichiae;
  nec sic Electra, salvum cum aspexit Oresten,
      cuius falsa tenens fleverat ossa soror;
  nec sic incolumem Minois Thesea vidit,
      Daedalimn lino cum duce rexit iter;
  quanta ego praeterita collegi gaudia nocte:
      immortalis ero, si altera talis erit.
  при сгибании шейки матки ibam,
      dicebar sicco vilior esse lacu.
  nec mihi iam fastus opponere quaerit iniquos,
      nec mihi ploranti lenta sedere potest.
  XIV
  
  НЕ ТАК радовался Атрид своему триумфу над Троей, когда огромные богатства Лаомедонта обратились в руины; не так радовался Улисс, когда в своих скитаниях достиг берега своей любимой Дуличии; не так счастлива была Электра, когда увидела Ореста целым и невредимым, над чьим притворным прахом она плакала, прижимая его к сердцу; не с такой радостью дочь Миноса увидела, что Тесей вышел невредимым, когда путеводная нить провела его через дедалийский лабиринт. Вся их радость была ничем по сравнению с радостями, которые были у меня прошлой ночью. Наступит еще одна такая ночь, и я буду бессмертен! (И все же, когда я шел своей дорогой просителем с поникшей головой, она говорила обо мне как о более никчемном, чем пересохший пруд.) Она больше не встречает меня с жестоким презрением, она больше не может оставаться равнодушной к голосу моей жалобы.
   
  atque utinam non tam sero mihi nota fuisset
      condicio! cineri nunc medicina datur.
  alltc pedes caecis lucebat semita nobis:
      scilicet insano nemo in amore videt.
   
  15 И если бы ее условия мира не были доведены до моего сведения так поздно! Праху и пеплу ныне дано это исцеление. Путь прояснился перед моими ногами; но люди, обезумевшие от любви, все до единого слепы.
   
  hoc sensi prodesse magis: contemnite, amantes!
      sic hodie veniet, si qua negavit heri.
  pulsabant alii frustra dominamque vocabant:
      mecum habuit positum lenta puella caput.
  haec mihi devictis potior victoria Parthis,
      haec spolia, haec reges, haec mihi currus erunt.
  magna ego dona tua figam, Cytherea, columna,
      taleque sub nostro nomine carmen erit:
  ИМЕЕТ ПОНО АНТЕ ТВАС ТИБИ, ДИВУ, СОБСТВЕННОСТЬ ЭДИСА
      EXVVIAS, TOTA NOCTE RECEPTVS AMANS.
  nunc a te, mea lux, veniet mea litore navis
      servato, an mediis sidat onusta vadis.
  quod si forte aliqua nobis mutabere culpa,
      vestibulum iaceam mortuus ante tuum!
   
  19 Я обнаружил, что это лучшее лекарство: влюбленные, презирайте свою любовь! Итак, если она отказала тебе вчера, то сегодня она придет в твои объятия. Другие напрасно стучались в дверь моей госпожи и звали ее по имени; но она невозмутимо положила голову мне на грудь. Эта победа для меня дороже, чем завоевание Парфии: пусть это будут мои трофеи, мои плененные цари, моя триумфальная колесница. Богатые подношения, Китерея, я возложу на колонны твоего святилища, и такими будут стихи под моим именем: "ЭТИ ТРОФЕИ, о БОГИНЯ, я, ПРОПЕРЦИЙ, ВЕШАЮ ПЕРЕД ТВОИМ СВЯТИЛИЩЕМ; НА ЦЕЛУЮ НОЧЬ МОЯ ГОСПОЖА ПРИНЯЛА МЕНЯ В СВОЕ СЕРДЦЕ". А теперь, Синтия, вернется ли моя лодка к тебе в целости и сохранности - или она обречена затонуть со всем своим добром на мелководье? Нет, если ты изменишься ко мне по какой-либо моей вине, пусть я буду лежать мертвым у твоего порога!
  
  
  
  
  
  
  XV
  
  O me felicem! o nox mihi candida! et o tu
      lectule deliciis facte beate meis!
  quam multa apposita narramus verba lucerna,
      quantaque sublato lumine rixa fuit!
  nam modo nudatis mecum est luctata papillis,
      interdum tunica duxit operta moram.
  illa meos somno lapsos patefecit ocellos
      ore suo et dixit ‘Sicine, lente, iaces?’
  quam vario amplexu mutamus bracchia! квантовый
      oscula sunt labris nostra morata tuis!
  XV
  
  Как счастлив мой удел! О ночь, которая не была для меня темной! и ты, возлюбленное ложе, благословенное моим восторгом! Сколькими ласковыми словами мы обменялись, пока горела лампа, и как мы боролись вместе, когда погас свет! Ибо теперь она боролась со мной с непокрытой грудью, а теперь, закутавшись в тунику, остановила мое продвижение. Поцелуем она открыла мне глаза, отягощенные дремотой, и сказала: “Ты так лежишь, бездельник?” Как часто мы перекидывали наши руки и разнообразили наши объятия; как долго мои поцелуи задерживались на твоих губах!
   
  non iuvat in caeco Venerem corrumpere motu:
      si nescis, oculi sunt in amore duces.
  ipse Paris nuda fertur periisse Lacaena,
      cum Menelaeo surgeret e thalamo;
  nudus et Endymion Phoebi cepisse sororem
      dicitur et nudae concubuisse deae.
   
  11 Нет никакой радости в том, чтобы испортить любовные наслаждения незаметным движением: знай, если ты этого не знаешь, что в любви глаза - проводники. Говорят, что сам Парис был сражен любовью, когда увидел обнаженную спартанку, поднимающуюся с ложа Менелая. Обнаженным был Эндимион, когда страстно ласкал сестру Феба, и говорят, что обнаженным он возлежал с обнаженной богиней.
   
  quod si pertendens animo vestita cubaris,
      scissa veste meas experiere manus:
  quin etiam, si me ulterius provexerit ira,
      ostendes matri bracchia laesa tuae.
  necdum inclinatae prohibent te ludere mammae:
      viderit haec, si quam iam peperisse pudet.
  dum nos fata sinunt, oculos satiemus amore:
      nox tibi longa venit, nec reditura dies.
  atque utinam haerentis sic nos vincire catena
      velles, ut numquam solveret ulla dies!
  exemplo iunctae tibi sint in amore columbae,
      masculus et totum femina coniugium.
  errat, qui finem vesani quaerit amoris:
      verus amor nullum novit habere modum.
  terra prius falso partu deludet arantis,
      et citius nigros Sol agitabit equos,
  fluminaque ad caput incipient revocare liquores,
      aridus et sicco gurgite piscis erit,
  quam possim nostros alio transferre dolores:
      huius ero vivus, mortuus huius ero.
   
  17 Но если ты ожесточишь свое сердце и захочешь лечь одетым, ты разорвешь свою одежду и почувствуешь силу моих рук. Более того, если гнев завладеет мной еще больше, ты покажешь своей матери, какие у тебя синяки на руках. Обвисшие груди еще не запрещают тебе веселиться; это забота той, кто родила ребенка и считает это позором. Пока Судьба дарует нам это, давайте нальем наши глаза любовью: для тебя приближается долгая ночь, которая не знает рассвета. И о! что ты хочешь связать нас в этих объятиях такой цепью, чтобы никогда не настал день разрушить ее силу! Будь примером для голубей: они связаны ярмом любви, мужчина и женщина, объединенные страстью. Заблуждается тот, кто стремится установить срок безумию любви; истинная любовь не имеет границ. Скорее земля будет насмехаться над пахарем, принося плоды не по сезону, и бог Солнца погонит ночных коней, реки начнут возвращать свои воды к истокам, глубины высохнут и рыба останется голодной, чем я смогу передать другой свою любовь со всем ее горем; я буду принадлежать ей при жизни, а она - после смерти.
   
  quod mihi secum talis concedere noctes
      illa velit, vitae longus et annus erit.
  si dabit haec multas, fiam immortalis in illis:
      nocte una quivis vel deus esse potest.
   
  37 Но если она снова захочет подарить мне такие ночи, как в прошлый раз, один год будет для меня долгой жизнью. Если она даст мне их много, они сделают меня бессмертным; одна такая ночь может сделать любого мужчину богом!
   
  qualem si cuncti cuperent decurrere vitam
      et pressi multo membra iacere mero,
  non ferrum crudele neque esset bellica navis,
      nec nostra Actiacum verteret ossa mare,
  nec totiens propriis circum oppugnata triumphis
      lassa foret crinis solere Roma suos.
  haec certe merito poterunt laudare minores:
      laeserunt nullos pocula nostra deos.
   
  41 Ах! если бы все люди желали прожить свою жизнь, как я, и лежать с отягощенными конечностями от крепких глотков вина, не было бы ни жестокой стали, ни боевых кораблей, ни наших костей, брошенных в пучину Акциума; и Рим, так часто осаждаемый триумфами своих сородичей, не устал бы рвать на себе волосы от горя. По крайней мере, это те, кто придет после, смогут восхвалять в нас: наши кубки с вином никогда не оскорбляли ни одного бога.
   
  tu modo, dum lucet, fructum ne desere vitae!
      omnia si dederis oscula, pauca dabis.
  ac veluti folia arentis liquere corollas,
      quae passim calathis strata natare vides,
  sic nobis, qui nunc magnum spiramus amantes,
      forsitan includet crastina fata dies.
   
  49 Синтия, только ты, пока свет еще с тобой, не отказывайся от радости жизни! Подари мне все свои поцелуи, хотя их будет слишком мало; и как листья падают с увядших венков, и ты можешь увидеть, как они наполняют чаши и парят в них, так и мы, те, кто любит и чьи надежды высоки, возможно, обнаружим, что завтра приближается наша гибель.
  
  
  
  
  
  
  XVI
  
  PRAETOR ab Illyricis venit modo, Cynthia, terris,
      maxima praeda tibi, maxima cura mihi.
  non potuit saxo vitam posuisse Cerauno?
  а, Нептун, тиби квалиа, не смей!
  XVI
  
  В последнее время, Синтия, из Иллирии прибыл претор, для тебя величайшая добыча, для меня величайшая забота. Разве он не мог расстаться с жизнью у керавнийских скал? Ах, Нептун, какие дары я преподнес бы тебе!
   
  nunc sine me plena fiunt convivia mensa,
      nunc sine me tota ianua nocte patet.
  quare, si sapis, oblatas ne desere messis
      et stolidum pleno vellere carpe pecus;
  deinde, ubi consumpto restabit munere pauper,
      dic alias iterum naviget Illyrias!
   
  5 Теперь пиршества накрываются на накрытые столы, а меня там нет! Теперь всю ночь напролет твоя дверь открыта, но не для меня! А потому, если ты мудр, не пренебрегай предложенным тебе урожаем и ощипывай своего невозмутимого зверя, пока его шерсть еще цела! Затем, когда его дары будут израсходованы и он останется нищим, прикажи ему снова отплыть в новый лллириас.
   
  Cynthia non sequitur fascis nec curat honores,
      semper amatorum ponderat una sinus.
  at tu nunc nostro, Venus, o succurre dolori,
      rumpat ut assiduis membra libidinibus!
   
  11 Синтия не следует служебным прутьям, не заботится о почестях; кошелек своих любовников она взвешивает так, как никто другой. Но ты, Венера, помоги мне в моем горе; пусть его ненасытные похоти сломят все его силы.
   
  ergo muneribus quivis mercatur amorem?
      Iuppiter, indigna merce puella perit.
  semper in Oceanum mittit me quaerere gemmas,
      et iubet ex ipsa tollere dona Tyro.
  atque utinam Romae nemo esset dives, et ipse
      straminea posset dux habitare casa!
  numquam Venales essent ad munus amicae,
      atque una fieret cana puella domo;
  numquam septenas noctes seiuncta cubares,
      candida tam foedo bracchia fusa viro,
  non quia peccarim (testor te), sed quia vulgo
      formosis levitas semper amica fuit.
   
  15 Так что же, незнакомка должна покупать свою любовь подарками? Юпитер! недостойно, что такая торговля способна развратить сердце женщины. Вечно она посылает меня на границу океана за ее драгоценностями и велит привозить дары из самого Тира. Хотел бы я, чтобы в Риме не было богатых людей и чтобы сам наш господь и повелитель жил в хижине с соломенной крышей. Тогда чья-то любовница никогда не продавала бы себя за подарок, но девушки седели бы в доме одного-единственного любовника. Никогда бы ты не стала лежать вдали от меня семь ночей напролет, обнимая своими белыми руками столь мерзкого любовника; и не потому, что я согрешил, — в этом я призываю тебя засвидетельствовать, — а потому, что прекрасные всегда неверны.
   
  barbarus exclusis agitat vestigia lumbis‹
      et subito felix nunc mea regna tenet!
   
  27 Варвар, лишенный блаженства, стучится в твою дверь, и вот! внезапно на него ниспадает благословение, и теперь он правит там, где когда-то безраздельно правил я.
   
  aspice quid donis Eriphyla invenit amaris,
      arserit et quantis nupta Creusa malis.
  nullane sedabit nostros iniuria fletus?
      an dolor hic vitiis nescit abesse tuis?
  tot iam abiere dies, cum me nec cura theatri
      nec tetigit Campi, nec mea mensa iuvat.
  at pudeat certe, pudeat!‹nisi forte, quod aiunt,
      turpis amor surdis auribus esse solet.
  cerne ducem, modo qui fremitu complevit inani
      Actia damnatis aequora militibus:
  hunc infamis arnor versis dare terga carinis
      iussit et extremo quaerere in orbe fugam.
  Caesaris haec virtus et gloria Caesaris haec est:
      illa, qua vicit, condidit arma manu.
   
  29 Посмотрите, какое горькое горе принесли дары Эрифиле, и в каких муках сгорела невеста Креуса! Неужели все зло, которое ты мне причиняешь, никогда не утолит моих слез? или эта моя печаль должна вечно сопровождать твои грехи? Так много дней прошло с тех пор, как театр и Кампус потеряли для меня всякое очарование, а мой столик перестал нравиться. И все же поистине стыд, да, стыд должен освободить меня! Но, возможно, как говорят люди, бесчестная любовь всегда глуха. Взгляните на вождя, который в последнее время наполнял волны Действа бесплодными стенаниями солдат, которых он тащил на смерть! Это была печально известная любовь, заставившая его повернуть свои корабли, повернуться спиной к врагу и искать бегства на самых дальних рубежах земли. Это притязание Цезаря на добродетель, это притязание Цезаря на славу; рука, победившая, мирно вложила меч в ножны.
   
  sed quascumque tibi vestis, quoscumque smaragdos,
      quosve dedit flavo lumine chrysolithos,
  haec videam rapidas in vanum ferre procellas:
      quae tibi terra, velim, quae tibi fiat aqua.
  non semper placidus periuros ridet amantis
      Iuppiter et surda neglegit aure preces.
  vidistis toto sonitus percurrere caelo,
      fulminaque aetheria desiluisse domo:
  non haec Pleiades faciunt neque aquosus Orion,
      nec sic de nihilo fulminis ira cadit;
  periuras tunc ille solet punire puellas,
      deceptus quoniam flevit et ipse deus.
  quare ne tibi sit tanti Sidonia vestis,
      ut timeas, quotiens nubilus Auster erit.
   
  43 Но, о, если бы я мог увидеть все его дары, прекрасные одежды, изумруды и мерцающий желтым хризолит, унесенные стремительными штормами в пустое пространство; пусть они станут мерзкой землей или водой в твоих руках! Не всегда Юпитер спокойно смеется над клятвопреступлениями влюбленных и остается глух к молитвам. Ты видел, как раскат грома пронесся по всему небу, и молния Левина выпрыгнула из своего воздушного жилища. Ни Плеяды, ни темный Орион не приводят к тому, что все это происходит; не зря обрушивается гнев молнии. Значит, Юпитер имеет обыкновение наказывать неверных девушек, поскольку однажды он тоже оплакивал женское предательство. А потому не считай, что твоя сидонская одежда стоит того ужаса, который ты, должно быть, испытываешь, когда южный ветер нагоняет грозовые тучи.
  
  
  
  
  
  
  XVII
  
  MENTIRI noctem, promissis ducere amantem,
      hoc erit infectas sanguine habere manus!
  horum ego sum vates, quotiens desertus amaras
      explevi noctes, fractus utroque toro.
  XVII
  
  Назначать ложное свидание на ночь, соблазнять влюбленного обещаниями - это значит иметь его кровь на своих руках. Эти печали я пою так часто, когда провожу одинокие ночи, полные горечи, мучительно думая о том, как ты лжешь и как я.
   
  vel tu Tantalea moveare ad flumina sorte,
      ut liquor arenti fallat ab ore sitim;
  vel tu Sisyphios licet admirere labores,
      difficile ut toto monte volutet onus;
  durius in terris nihil est quod vivat amante,
      nec, modo si sapias, quod minus esse velis.
  quem modo felicem invidia admirante ferebant,
      nunc decimo admittor vix ego quoque die.
  nunc iacere e duro corpus iuvat, impia, saxo,
      sumere et in nostras trita venena manus;
  nec licet in triviis sicca requiescere luna,
      aut per rimosas mittere verba fores.
   
  5 Да проникнешься ты состраданием к судьбе Тантала на берегу моря, когда увидишь, как вода стекает из его пересохшего рта и утоляет его жажду; или поразишься труду Сизифа, тому, как он тащит свою неподатливую ношу по всему горному склону; но знай, что на земле нет ничего более страдающего, чем влюбленный, и нет ничего, кем мудрый человек хотел бы быть меньше. Я, которая когда-то считалась счастливой, я, которой мужчины завидовали и восхищались, теперь бываю здесь едва ли каждый десятый день. Теперь с радостью, нечестивая дева, я бы сбросился с какой-нибудь твердой скалы или взял в руки дистиллированный яд. Я больше не могу лежать на улицах под холодной, ясной луной и выкрикивать свои слова в щели твоей двери!
   
  quod quamvis ita sit, dominam mutare cavebo:
      tum flebit, cum in me senserit esse fidem.
   
  17 Но, хотя бы это и было так, я позабочусь о том, чтобы не изменить моей госпоже; тогда она заплачет, когда почувствует, что Я верен.
  
  
  
  
  
  
  XVIIIa
  
  ASSIDVAE multis odium peperere querelae:
      frangitur in tacito femina saepe viro.
  si quid vidisti, semper vidisse negato!
      aut si quid doluit forte, dolere nega!
  XVIII
  
  ПОСТОЯННЫЕ жалобы порождают отвращение во многих сердцах; часто молчаливый любовник подчиняет волю женщины. Если ты что-то заметил, отрицай, что ты что-то видел, или, если что-то, возможно, причинило тебе боль, отрицай эту боль!
  
  
  
  
  
  
  XVIIIb
  
  quid mea si canis aetas candesceret annis,
      et faceret scissas languida ruga genas?
  at non Tithoni spernens Aurora senectam
      desertum Eoa passa iacere domo est:
  illum saepe suis decedens fovit in ulnis
      quam prius adiunctos sedula lavit equos;
  illum ad vicinos cum amplexa quiesceret Indos,
      maturos iterum est questa redire dies;
  illa deos currum conscendens dixit iniquos,
      invitum et terris praestitit officium.
  cui maiora senis Tithoni gaudia vivi,
      quam gravis amisso Memnone luctus erat.
  cum sene non puduit talem dormire puellam
      et canae totiens oscula ferre comae.
  XVIIIA
  
  ЧТО, если бы расцвет моей юности был таким же белым, как у эльда, а обвисшие морщины избороздили бы мои щеки?
  Восток. Часто, уходя, она ласкала его среди волн, где у нее был свой дом, или, когда возвращалась к своей работе, мыла запряженных в ярмо лошадей, и когда, приблизившись, она прилегла отдохнуть в его объятиях, она застонала, что день наступил слишком рано. Забираясь в свою машину, она воскликнула: “Высшие небеса недобры”, - и невольно предложила миру услугу. Тем глубже была ее радость, пока был жив старый Титон, чем тяжелее было ее горе, когда погиб Мемнон. Такая прекрасная девушка, как она, не постыдилась ни спать рядом с пожилым мужчиной, ни осыпать поцелуями его седые локоны.
   
  at tu etiam iuvenem odisti me, perfida, cum sis
      ipsa anus haud longa curva futura die.
  quin ego deminuo curam, quod saepe Cupido
      huic malus esse solet, cui bonus ante fuit.
   
  19 Но ты, неверный, ненавидишь меня за всю мою юность, хотя сам в недалеком будущем станешь сутулой старухой. И все же моя забота становится меньше, когда я вспоминаю, что Купидон часто хмурится на того, к кому когда-то был так добр.
  
  
  
  
  
  
  XVIII
  
  NUNC etiam infectos demens imitare Britannos,
      ludis et externo tincta nitore caput?
  ut natura dedit, sic omnis recta figura est:
      turpis Romano Belgicus рудного цвета.
  illi sub terris fiant mala multa puellae,
      quae mentita suas vertit inepta comas!
  deme: mihi certe poteris formosa videri,
      mi formosa sat es, si modo saepe venis.
  an si caeruleo quaedam sua tempora fuco
      tinxerit, idcirco caerula forma bona est?
  XVIIIB
  
  ДАЖЕ сейчас, безумная девчонка, ты подражаешь раскрашенному британцу и распутнице с чужеземной краской на щеках? Красота всегда лучше такой, какой ее создала природа; отвратителен бельгийский румянец на римских щеках. Пусть много бед постигнет служанку в аду, которая по своей глупости красит волосы в лживый оттенок. Долой эти штуки! Я, по крайней мере, найду тебя красивой; ты достаточно хороша для меня, если только будешь часто навещать меня. Если подкрасить ей брови лазурной краской, сделает ли это ее лазурную красоту красивой?
   
  cum tibi nec frater nec sit tibi filius ullus,
      frater ego et tibi sim filius unus ego.
  ipse tuus semper tibi sit custodia lectus,
      nec nimis ornata fronte sedere velis.
  credam ego narranti, noli committere, famae:
      et terram mmor transilit et maria.
   
  33 У тебя нет ни брата, ни сына, а потому позволь мне и только мне одному быть для тебя одновременно и братом, и сыном. Пусть твоя собственная постель никогда не убережет тебя от скандала, и пусть ты не сидишь со слишком украшенным лицом. Я поверю рассказам, которые о тебе рассказывают слухи; поэтому не греши; скандал переступает границы суши и моря.
  
  
  
  
  
  
  XIX
  
  ETSI me invito discedis, Cynthia, Roma,
      laetor quod sine me devia rura coles.
  nullus erit castis iuvenis corruptor in agris,
      qui te blanditiis non sinat esse probam;
  nulla neque ante tuas orietur rixa fenestras,
      nec tibi clamatae somnus amarus erit.
  sola eris et solos spectabis, Cynthia, montis
      et pecus et finis pauperis agricolae.
  illic te nulli poterunt corrumpere ludi,
      fanaque peccatis plurima causa tuis.
  illic assidue tauros spectabis arantis,
      et vitem docta ponere falce comas;
  atque ibi rara feres inculto tura sacello,
      haedus ubi agrestis corruet ante focos;
  protinus et nuda choreas imitabere sura;
      omnia ab externo sint modo tuta viro.
  XIX
  
  ХОТЯ, Синтия, ты уезжаешь из Рима против моей воли, я рад, что ты живешь без меня в стране, далекой от людских путей. На этих целомудренных полях ты не найдешь соблазнительного юноши, чья лесть не позволит тебе быть честным, и никакая драка не возникнет перед твоими окнами, и твой сон не будет омрачен криками, произносящими твое имя. Одиноко будешь ты жить и взирать на одинокие горы, на стада и земли бедных земледельцев. Там никакие игры не смогут развратить тебя, никакие храмы - самая частая причина всех твоих грехов; там ты увидишь, как неутомимые волы пашут, и виноградная лоза сбрасывает листву от умелого прикосновения серпа, и там ты понесешь скудное подношение благовоний к какому-нибудь грубому святилищу, где ребенок упадет перед деревенским алтарем; затем ты с голыми ногами будешь подражать деревенскому танцу, если только не будет опасности от шпионажа какого-нибудь горожанина.
   
  ipse ego venabor: iam nunc me sacra Dianae
      suscipere et Veneris ponere vota iuvat.
  incipiam captare feras et reddere pinu
      cornua et audaces ipse monere canis;
  non tamen ut vastos ausim temptare leones
      aut celer agrestis comminus ire sues.
  haec igitur mihi sit lepores audacia mollis
      excipere et structo figere avem calamo,
  qua formosa suo Clitumnus flumina luco
      integit, et niveos abluit unda boves.
   
  17 Я сам буду охотиться; теперь для меня большая радость принести жертву Диане, мои клятвы Венере отложены в сторону. Я начну ставить силки на диких зверей, прибивать трофеи из рогов к соснам и своим собственным голосом подгонять смелых гончих: и все же я никогда не осмелился бы напасть на павшего льва или быстрыми шагами встретиться лицом к лицу с диким кабаном в поле. Я достаточно смел, чтобы поймать робкого зайца или пронзить птиц стрелами из колчана, где Клитумн омывает свои прекрасные ручьи в своей любимой роще и омывает своими водами белоснежных коров.
   
  tu quotiens aliquid conabere, vita, memento
      venturum paucis me tibi Luciferis.
  hic me nec solae poterunt avertere silvae,
      nec vaga muscosis flumina fusa iugis,
  quin ego in assidua mutem tua nomina lingua:
      absenti nemo non nocuisse velit.
   
  27 Любовь моя, часто ли ты, размышляя о чем-нибудь, вспоминаешь, что я буду с тобой еще через несколько рассветов. Итак, когда ты помнишь это, ни пустынные леса, ни блуждающие ручьи на замшелых холмах не могут помешать мне неустанно повторять твое имя; ибо все без исключения готовы причинить зло отсутствующему возлюбленному.
  
  
  
  
  
  
  XX
  
  QVID fles abducta gravius Briseide? quid fles
      anxia captiva tristius Andromacha?
  quidve mea de fraude deos, insana, fatigas?
      quid quereris nostram sic cecidisse fidem?
  non tam nocturna volucris funesta querela
      Attica Cecropiis obstrepit in foliis,
  nec tantum Niobe, bis sex ad busta superba,
      sollicito lacrimans defluit a Sipylo.
  XX
  
  ПОЧЕМУ ты плачешь горше’ чем Брисеида, со стороны Ахилла? Почему плачешь с тревожными глазами печальнее, чем плененная Андромаха? Или почему, безумная девушка, ты утомляешь слух богов жалобами на мое вероломство? Почему ты стонешь, что моя верность тебе пала так низко? Не так пронзительно стонет скорбящая птица Аттики, утопающая в кекропийской листве, и не так гордая Ниоба у дважды шести гробниц льет слезы на скорбящего Сипила.
   
  me licet aeratis astringant bracchia nodis,
      sint tua vel Danaes condita membra domo,
  in te ego et aeratas rumpam, mea vita, catenas,
      ferratam Danaes transiliamque domum.
  de te quodcumque, ad surdas mihi dicitur auris:
      tu modo ne dubita de gravitate mea.
  ossa tibi iuro per matris et ossa parentis
      (si fallo, cinis heu sit mihi uterque gravis!)
  me tibi ad extremas mansurum, vita, tenebras:
      ambos una fides auferet, una dies.
   
  9 Хотя мои руки были скованы бронзовыми цепями, хотя мои члены были замурованы в башне Данаи, все же ради тебя, моя жизнь, я разорвал бы медные оковы и перепрыгнул через железные стены башни Данаи. Мои уши глухи ко всему, что люди говорят о тебе; только ты также не сомневайся в моей непоколебимости. Клянусь костями моей матери, моего отца — если я лгу, пусть любой из призраков отомстит мне! — что я останусь верен тебе, луч жизни, пока тьма не закроет мой день; одна и та же любовь, один и тот же час сметут нас обоих. —
   
  quod si nec nomen nec me tua forma teneret,
      posset servitium mite tenere tuum.
  septima iam plenae deducitur orbita lunae,
      cum de me et de te compita nulla tacent:
  interea nobis non numquam ianua mollis,
      non numquam lecti copia facta tui.
  nec mihi muneribus nox ulla est empta beatis:
      quidquid eram, hoc animi gratia magna tui.
  cum te tam multi peterent, tu me una petisti:
      possum ego naturae non meminisse tuae?
  tum me vel tragicae vexetis Erinyes, et me
      inferno damnes, Aeace, iudicio,
  atque inter Tityi volucris mea poena vagetur,
      tumque ego Sisyphio saxa labore geram!
   
  19 Но если ни слава имени твоего, ни красота твоя не удерживали меня в верности, то все же мягкость твоего ярма сделала бы это. Седьмое полнолуние повернуло свой путь с тех пор, как на каждом углу говорили обо мне и о тебе, и все это время не редко твоя дверь была добра, не редко меня впускали в твою постель. И все же ни одной ночи я не купил роскошными подарками; кем бы я ни был в твоих глазах, я обязан твоему благоволению; велик мой долг. Многие искали тебя, но ты искал только меня; могу ли я забыть доброту твоей натуры? Если я это сделаю, пусть вы, Фурии трагедии, поразите меня, а ты, Эак, обрекешь меня на адские муки. Пусть моим наказанием будет один из хищных стервятников Тития, и пусть я таскаю камни с трудом, достойным Сизифа.
   
  nec tu supplicibus me sis venerata tabellis:
      ultima talis erit quae mea prima fides.
  hoc mihi perpetuo ius est, quod solus amator
      nec cito desisto nec temere incipio.
   
  33 Но ты больше не умоляй меня скрижалями с мольбами: моя верность к концу будет такой же, какой она была, когда начиналась. Этим я навеки оправдан: единственный из влюбленных я не начинаю опрометчиво и не заканчиваю опрометчиво свою любовь.
  
  
  
  
  
  
  XXI
  
  A QVANTVM de me Panthi tibi pagina finxit,
      tantum illi Pantho ne sit amica Venus!
  sed tibi iam videor Dodona verior augur.
      uxorem ille tuus pulcher amator habet!
  tot noctes periere: nihil pudet? aspice, cantat
      liber: tu nimium credula, sola iaces.
  et nunc inter eos tu sermo es, te ille superbus
      dicit se invito saepe fuisse domi.
  dispeream, si quicquam aliud quam gloria de te
      quaeritur: has laudes ille maritus habet.
  XXI
  
  АХ, как глубока ложь, которую Пантус наговорил тебе обо мне, таково и недовольство Венеры Пантусом. И все же сегодня ты считаешь меня пророком, более верным, чем святилище Додоны. Этот твой прекрасный возлюбленный взял себе жену! Неужели столько ночей было потрачено впустую? Неужели у тебя нет стыда? Смотри, он свободен и поет от радости; ты, когда-то слишком доверчивый, теперь лежишь одинокий; и теперь эти двое говорят между собой о тебе; он презрительно говорит, что ты часто посещал его дом против его воли. Пусть я погибну, если он стремится к чему-то другому, кроме триумфа в своем завоевании тебя: такова похвала, которую он, муж, завоевывает.
   
  Colchida sic hospes quondam decepit Iason:
      eiecta est (tenuit namque Creusa) domo.
  sic a Dulichio iuvene est elusa Calypso:
      vidit amatorem pandere vela suum.
  a nimium faciles aurem praebere puellae,
      discite desertae non temere esse bonae!
   
  11 Так в древности пришелец Ясон обманул колхидскую деву: она была изгнана из своего дома, ибо Креуса занимала ее комнату. Так юноша-дуличиец обманул Калипсо: она увидела, как ее возлюбленный расправил паруса для полета. Вы, служанки, привыкшие прислушиваться к влюбленным, учитесь, оставшись одинокими, не быть опрометчиво добрыми.
   
  huic quoque, qui restat, iam pridem quaeritur alter
      experta in primo, stulta, cavere potes.
  nos quocumque loco, nos omni tempore tecum
      sive aegra pariter sive valellte sumus.
   
  17 Все же в течение многих дней ты искал другого, который был бы верен! Глупец, урок, который ты получил с самого начала, должен был научить тебя осторожности! Мое сердце, где бы я ни был, в какой бы час, в болезни и здравии, все еще с тобой.
  
  
  
  
  
  
  XXIIa
  
  Scis here mi multas pariter placuisse puellas;
      scis mihi, Demophoon, multa venire mala.
  nulla meis frustra lustrantur compita plantis;
      o nimis exitio nata theatra meo,
  sive aliquis molli diducit candida gestu
      bracchia, seu varios incinit ore modos!
  interea nostri quaerunt sibi vulnus ocelli,
      candida non tecto pectore si qua sedet,
  sive vagi crines puris in frontibus errant,
      Indica quos medio vertice gemma tenet.
  quae si forte aliquid vultu mihi dura negarat,
      frigida de tota fronte cadebat aqua.
  XXII
  
  ТЫ знаешь, что вчера многие красавицы радовали мой беспристрастный взор; ты знаешь, Демофонт, что отсюда проистекает много зла для меня. Нет такой улицы, по которой мои стопы бродили бы напрасно. Увы! театр был слишком частым занятием, чтобы стать моей судьбой, независимо от того, раскидывает ли какая-нибудь красавица сладострастными движениями белые руки или изливает из своих уст разнообразную мелодию песни. И все это время мои глаза ищут свою собственную боль, если какая-нибудь красавица сидит с приоткрытой грудью, или если ее непослушные локоны падают на белоснежный лоб, скрепленный на макушке индийским драгоценным камнем. И если, возможно, своим взглядом она хоть в чем-то говорила мне "нет", по моему лбу струились холодные струйки пота.
   
  quaeris, Demophoon, cur sim tam mollis in omnis?
      quod quaeris, ‘quare’ non habet ullus amor.
  cur aliquis sacris laniat sua bracchia cultris
      et Phrygis insanos caeditur ad numeros?
  uni cuique dedit vitium natura creato:
      mi fortuna aliquid semper amare dedit.
  me licet et Thamyrae cantoris fata sequantur,
      numquam ad formosas, invide, caecus ero.
   
  13 Ты спрашиваешь, Демофонт, почему мое сердце так нежно ко всем и каждому? Любовь не знает значения твоего вопроса “Почему?” Почему некоторые режут себе руки священными ножами и отрубают себе конечности под звуки фригийской свирели? Каждому при рождении природа наделила пороком; мне судьба уготовила участь, что я когда-нибудь буду влюблен. Хотя судьба певца Тамираса постигнет и меня, никогда, мой ворчливый друг, я не буду слеп к красоте.
   
  sed tibi si exilis videor tenuatus in artus,
      falleris: haud umquam est culta labore Venus.
  percontere licet: saepe est experta puella
      officium tota nocte valere meum.
  Iuppiter Alcmenae geminas requieverat Arctos,
      et caelum noctu bis sine rege fuit;
  nec tamen idcirco languens ad fulmina venit:
      nullus amor vires eripit ipse suas.
  quid? cum e complexu Briseidos iret Achilles,
      num fugere minus Thessala tela Phryges?
  quid? ferus Andromachae lecto cum surgeret Hector?
      цены на bella Mycenaeae вне времени?
  ille vel hic classis poterant vel perdere muros:
      hic ego Pelides, hic ferus Hector ego.
  aspice uti caelo modo sol modo luna ministret:
      sic etiam nobis una puella parum est.
  altera me cupidis teneat foveatque lacertis,
      altera si quando non sinit esse locum;
  aut si forte irata meo sit facta ministro,
      ut sciat esse aliam, quae velit esse mea!
  nam melius duo defendunt retinacula navim,
      tutius et geminos anxia mater alit.
   
  21 Но если тебе мои члены кажутся усохшими и тонкими, ты ошибаешься; служить Венере никогда не было для меня трудностью. Это законный вопрос; часто девушки обнаруживали, что моя страсть может пережить ночные часы. Юпитер ради Алкмены погрузил звезды Медведицы в сон на две ночи напролет, и небеса дважды оставались без короля во тьме; и все же он не был поэтому слаб, когда вернулся в "тандерболт". Любовь никогда не истощает своих сил. Что случилось, когда Ахилл вырвался из объятий Брисеиды? Меньше ли пострадали фригийцы от стрел фессалийцев? Когда свирепый Гектор поднялся с ложа Андромахи, разве флот Микен не дрогнул в битве? Любой герой может сокрушить или корабли, или стены; Я буду Ахиллесом или свирепым Гектором в любовной борьбе. достаточно. Если одна из них не принимает меня, пусть другая обнимет меня и лелеет в страстных объятиях; или, если она разгневана моим служением ей, дай ей знать, что есть другая, которая с радостью будет моей. Ибо корабль безопаснее, когда его удерживают два троса, и встревоженной матери, если она растит близнецов, нечего бояться.
  
  
  
  
  
  
  XXIIb
  
  AVT si es dura, nega: sin es non dura, venito!
      quid iuvat haec nullo ponere verba loco?
  hic unus dolor est ex omnibus acer amanti,
      speranti subito si qua venire negat.
  quanta illum toto versant suspiria lecto,
      cum recipi, quae non venerit, ipsa vetat?
  et rursus puerum quaerendo audita fatigat,
      quem, quae scire timet, quaerere fata iubet.
  XXIIA
  
  СКАЖИ “Нет!”, если ты недобрый; или, если ты добрый, тогда приходи! Но зачем радоваться пустой трате случайных слов? Это единственное горе из всех терзает сердце влюбленного, если его возлюбленная обманывает его надежды и не приходит на свидание. Какие вздохи сотрясают его тело, когда он переворачивает весь свой диван, когда мысль о том, что теперь допущен какой-то неизвестный любовник, мучает его даже до смерти! Снова и снова он утомляет своего раба расспросами о том, что тот уже слышал, и приказывает ему узнать новости о судьбе, которую он боится узнать.
  
  
  
  
  
  
  XXIII
  
  CVI fugienda fuit indocti semita vulgi,
      ipsa petita lacu nunc mihi dulcis aqua est.
  ingenuus quisquam alterius dat munera servo,
      ut promissa suae verba ferat dominae?
  et quaerit totiens ‘Quaenam nunc porticus illam
      integit?’ et ‘Campo quomovet illa pedes?’
  XXIII
  
  КОТОРЫЕ когда-то считали нужным избегать этого пути, протоптанного вульгарным стадом, теперь находят удовольствие даже в глотке из общего бака. Даст ли какой-нибудь свободнорожденный мужчина деньги чужому рабу, чтобы тот передал ему обещанное послание своей госпожи, и вечно будет спрашивать: “Какая тенистая колоннада теперь защищает ее от солнца?” или “Куда ведут ее шаги на Марсовом поле?”
   
  deinde, ubi pertuleris, quos dicit fama labores
      Herculis, ut scribat ‘Muneris ecquid habes?’
  cernere uti possis vultum custodis amari,
      captus et immunda saepe latere casa?
  quam care semel in toto nox vertitur anno!
      a pereant, si quos ianua clausa iuvat!
   
  7 А потом, когда ты претерпеваешь все Геркулесовы подвиги, о которых повествует слава, получаешь письмо со словами: “У тебя есть для меня какой-нибудь подарок?” или получаешь привилегию встретиться лицом к лицу с хмурым стражем, или часто прячешь пленника в какой-нибудь грязной лачуге, как дорого обходится ночь радости, которая наступает лишь раз в году! Да сгинут влюбленные, предпочитающие тайну за закрытыми дверями!
   
  contra, reiecto quae libera vadit amictu,
      custodum et nullo saepta timore, placet?
  cui saepe immundo Sacra conteritur Via socco,
      nec sinit esse moram, si quis adire velit;
  differet haec numquam, nec poscet garrula, quod
      astrictus ploret saepe dedisse pater,
  nec dicet ‘ Timeo, propera iam surgere, quaeso:
      infelix, hodie vir mihi rure venit.’
  et quas Euphrates et quas mihi misit Orontes,
      me iuerint: nolim furta pudica tori;
  libertas quoniam nulli iam restat amanti:
      nullus liber erit, si quis amare volet.
   
  13 С другой стороны, та, что разгуливает на свободе, откинув плащ с головы и радуя глаз, не окруженная грозным стражем, та, что ступает Священным Путем в расшнурованных ботинках, перепачканных грязью, и не терпит промедления, если кто-нибудь к ней пристает, она никогда не оттолкнет тебя и не попросит дрожащим голосом того, на что твой скупердяй отец будет жаловаться, что он так часто давал. Она не скажет: “Я боюсь; поторопись, встань, прошу тебя: несчастный, сегодня мой муж возвращается из деревни”. Пусть девушки, которых Евфрат и Оронт прислали для моего услаждения, будут всей моей радостью: я ненавижу эти постыдные кражи любви. Поскольку ни у одного любящего не осталось ни капли свободы, ни один мужчина, который был бы свободен, не будет стремиться любить.
  
  
  
  
  
  
  XXIVa
  
  ‘TV loqueris, cum sis iam noto fabula libro
      et tua sit toto Cynthia lecta foro?’
  cui non his verbis aspergat tempora sudor?
      aut pudor ingenuus, aut reticendus amor
  quod si tam facilis spiraret Cynthia nobis,
      non ego nequitiae dicerer esse caput,
  nec sic per totam infamis traducerer urbem,
      urerer et quamvis, nomine verba darem.
  XXIV
  
  “ Ты говоришь так, когда твоя книга стала знаменитой и о тебе заговорил весь город, а твою Цинтию читает весь форум? Чье чело, услышавшее подобные слова, не покрылось бы потом, будь то из-за честной скромности или из-за постыдной тайны своей любви? И все же, если бы Синтия улыбнулась мне, как когда-то она улыбалась, меня бы теперь не называли венцом распутства; мое имя теперь не было бы запятнано позором по всему городу, и хотя в моем сердце по-прежнему горел неподобающий огонь, я все равно обманывал бы мир.
   
  quare ne tibi sit mirum me quaerere vilis:
      parcius infamant: num tibi causa levis?
  * * * * * * *
  et modo pavonis caudae flabella superbae
      et manibus dura frigus habere pila,
  et cupit iratum talos me poscere eburnos,
      quaeque nitent Sacra vilia dona Via.
  a peream, si me ista movent dispendia, sed me
      fallaci dominae iam pudet esse iocum!
   
  9 Посему не удивляйся, что теперь я ищу простых женщин; они более скупы на клевету. Кажется, в ваших глазах это пустяковая причина?... [И они такие дорогие. Теперь Синтия просит у меня какое-нибудь дорогое украшение;] теперь требует веер, сделанный из хвоста какого-нибудь гордого павлина, и хотела бы охладить руки, держа твердый хрустальный шар; она злит меня, требуя, чтобы я потребовал для нее кости из слоновой кости и такие никчемные подарки, как блеск Священным Образом. И все же, будь я проклят, если жалею о расходах! Но теперь мне стыдно быть посмешищем моей вероломной любовницы!
  
  
  
  
  
  
  XXIVb
  
  HOC erat in primis quod me gaudere iubebas?
      tam te formosam non pudet esse levem?
  una aut altera nox nondum est in amore peracta,
      et dicor lecto iam gravis esse tuo.
  me modo laudabas et carmina nostra legebas:
      ille tuus pennas tam cito vertit amor?
  XXIVA
  
  СИНТИЯ, это была та надежда, которую ты велела мне лелеять, когда зародилась наша любовь? Тебе не стыдно, будучи такой прекрасной, быть такой непостоянной? Мы еще не провели одну или две ночи в любви, а ты уже говоришь мне, что я надоедаю твоему ложу. Но теперь ты восхвалял меня и читал мои песни; неужели твоя любовь так скоро расправляет крылья, чтобы улететь куда-то еще?
   
  contendat mecum ingenio, contendat et arte,
      in primis una discat amare domo:
  si libitum tibi erit, Lernaeas pugnet ad hydras
      et tibi ab Hesperio mala dracone ferat,
  taetra venena libens et naufragus ebibat undas,
      et numquam pro te deneget esse miser:
  (quos utinam in nobis, vita, experiare labores!)
      iam tibi de timidis iste protervus erit,
  qui nunc se in tumidum iactando venit honorem:
      discidium vobis proximus annus erit.
  at me non aetas mutabit tota Sibyllae,
      non labor Alcidae, non niger ille dies.
  tu mea compones et dices ‘Ossa, Properti,
      haec tua sunt? eheu tu mihi certus eras,
  certus eras eheu, quamvis nec sanguine avito
      nobilis et quamvis non ita dives eras.’
  nil ego non patiar, numquam me iniuria mutat:
      ferre ego formosam nullum onus esse puto.
   
  23 Пусть твой возлюбленный сразится со мной в остроумии и поэтическом мастерстве, и прежде всего пусть он научится ограничивать свою любовь только одним домом; если тебе так угодно, пусть он сражается с лернейской гидрой и приносит тебе яблоки из-под опеки гесперийского дракона; пусть он с удовольствием пьет отвратительные яды или, потерпевший кораблекрушение, морскую волну и никогда не отказывается быть несчастным ради тебя (ах, если бы ты испытал меня, мой возлюбленный, такими заданиями, как эти!) , и вскоре ты увидишь в нем дрожащего труса, который сейчас такой дерзкий, что хвастовством доблестью занял свое почетное место в твоем сердце; в следующем году вы расстанетесь. Но вся жизнь Сивиллы никогда не изменит моей любви, нет, ни тяжкий труд Алсидеса, ни темный час смерти. Ты сложишь мой прах и скажешь: “Это твои кости, Проперций; ах! но ты был верен мне! Ах! ты был верен, хотя и не происходил из благородного рода и не был так богат, как тот” другой. Я все перенесу ради тебя; твои обиды никогда не изменят моей любви; терпеть такую прекрасную женщину для меня не в тягость.
   
  credo ego non paucos ista periisse figura,
      credo ego sed multos non habuisse fidem.
  parvo dilexit spatio Minoida Theseus,
      Phyllida Demophoon, hospes uterque malus.
  iam tibi Iasonia nota est Medea carina
      et modo servato sola relicta viro.
   
  41 Многие, я думаю, были сражены твоим прекрасным обликом; но многие, я думаю, порвали с тобой. Лишь на короткое время Тесей полюбил дочь Миноса, Демофонт обожал Филлиду, пару неверных гостей. Ты хорошо знаешь Медею, унесенную на ладье Ясона, а затем брошенную мужем, которого она совсем недавно спасла.
   
  dura est quae multis simulatum fingit amorem,
      et se plus uni si qua parare potest.
  noli nobilibus, noli conferre beatis:
      vix venit, extremo qui legat ossa die.
  hi tibi nos erimus: sed tu potius precor ut me
      demissis plangas pectora nuda comis.
   
  47 Жестока та, что притворяется, что любит многих, и имеет сердце выставлять себя напоказ перед многими глазами. Не сравнивай меня со знатными и богатыми: едва ли кто-нибудь из них придет забрать твой прах в конце всего. Я исполню этот долг ради них; но лучше я молюсь, чтобы ты оплакивала меня с обнаженной грудью и распущенными волосами.
  
  
  
  
  
  
  XXV
  
  VNICA nata meo pulcherrima cura dolori,
      excludit quoniam sors mea ‘saepe veni,’
  ista meis fiet notissima forma libellis,
      Calve, tua venia, pace, Catulle, tua.
  XXV
  
  О ТЫ, превосходящая всех женщин, рожденных для этого, прекраснейшая, бремя моих страданий, поскольку моя злосчастная судьба лишает меня возможности произнести слова “Приходи, и приходи почаще!”, мои книги прославят твою красоту превыше всего остального; только ты, Кальв, и ты, Катулл, даруй мне, чтобы это произошло.
   
  miles depositis annosus secubat armis,
      grandaevique negant ducere aratra boves,
  putris et in vacua requiescit navis harena,
      et vetus in templo bellica parma vacat:
  at me ab amore tuo deducet nulla senectus,
      sive ego Tithonus sive ego Nestor ero.
  nonne fuit satius duro servire tyranno
      et gemere in tauro, saeve Perille, tuo?
  Gorgonis et satius fuit obdurescere vultu,
      Caucasias etiam si pateremur avis.
  sed tamen obsistam. teritur robigine mucro
      ferreus et parvo saepe liquore silex:
  at nullo dominae teritur sub crimine amor, qui
      restat et immerita sustinet aure minas.
  ultro contemptus rogat, et peccasse fatetur
      laesus, et invitis ipse redit pedibus.
   
  5 Согбенный годами солдат больше не спит рядом с оружием, которое он отложил в сторону; состарившиеся волы отказываются тянуть плуг; разваливающийся корабль покоится на пустых песках, и на стене храма без дела висит древний щит воина. Но никогда старость не разлучит меня с любовью к тебе, хотя бы я был стар, как Титон или как Нестор. Не лучше ли было быть рабом жестокого тирана и стонать внутри своего быка, свирепый Периллус? Лучше было бы превратиться в камень перед взглядом Горгоны или терпеть стервятников Кавказа. И все же я буду упорствовать. Стальное лезвие изъедено ржавчиной, а капли воды часто изнашивают кремень. Но порог любовницы не может сломить ту любовь, которая непоколебима и терпит угрозы, которых она никогда не заслуживала. Более того, влюбленный даже отвечает на презрение мольбами, а неверный - признанием в том, что это он сам согрешил, и часто возвращается с неохотой.
   
  tu quoque, qui pleno fastus assumis amore,
      credule, nulla diu femina pondus habet.
  an quisquam in mediis persolvit vota procellis.
      cum saepe in portu fracta carina natet?
  aut prius infecto deposcit praemia cursu,
      septima quam metam triverit arte rota?
  mendaces ludunt flatus in amore secundi:
      si qua venit sero, magna ruina venit.
  tu tamen interea, quamvis te diligat illa,
      in tacito cohibe gaudia clausa sinu.
  namque in armore suo semper sua maxima cuique
      nescio quo pacto verba nocere solent.
  quamvis te persaepe vocet, semel ire memento:
      invidiam quod habet, non solet esse diu.
   
  21 И ты, доверчивый влюбленный, который больше всего гордится тем, что твоя любовь достигла предела, знай, что ни у одной женщины нет твердой ценности надолго. Выполняет ли кто-нибудь свои обеты в разгар бури, когда многие корабли плавают разбитыми даже в порту? Или кто-нибудь требует награды до того, как колесо в седьмой раз коснется цели? Обманчива игра процветающих бурь любви; страсть, которая приходит поздно, приносит с собой великую гибель. Но ты тем временем, хотя она любит тебя, храни свои радости близко в своей безмолвной груди. Ибо в любви всегда есть его собственные слова, которые, насколько я не знаю, причиняют любящему наибольшую боль. Хотя она часто зовет тебя, постарайся уйти только один раз: то, чему завидуют, длится недолго.
   
  at si saecla forent antiquis grata puellis,
      essem ego quod nunc tu: tempore vincor ego.
  non tamen ista meos mutabunt saecula mores:
      unus quisque sua noverit ire via.
   
  35 Но если вернутся времена, радовавшие старых дев, я буду такой, как ты сейчас; этот мерзкий век победил меня. И все же эти тяжелые времена никогда не изменят моего сердца: пусть у каждого человека хватит ума идти своим путем.
   
  at, vos qui officia in multos revocatis amores,
      quantus sic cruciat lumina vestra dolor!
  vidistis pleno teneram candore puellam,
       vidistis fuscam, ducit uterque color;
  vidistis quandam Argiva prodire figura,
      vidistis nostras, utraque forma rapit;
  illaque plebeio vel sit sandycis amictu:
      haec atque illa mali vulneris una via est.
  cum satis una tuis insomnia portet ocellis,
      una sat est cuivis femina multa mala.
   
  39 Но вы, призывающие человека служить многим возлюбленным, если вы так живете, какая мука терзает ваши глаза! Вы видите нежную девушку самого белого оттенка или, опять же, другую, более темного блеска: любой оттенок привлекает взгляд. Вы видите девушку, чьи формы выдают греческих или, опять же, наших римских красавиц; любая красота манит. Хотя бы она была одета в плебейскую одежду или в алые одежды, любая жестокая рана наносится одним и тем же путем. Поскольку одна любовь может достаточно долго не давать твоим глазам спать, одна женщина - это множество бед для любого мужчины.
  
  
  
  
  
  
  XXVIa
  
  VIDI te in somnis fracta, mea vita, carina
      Ionio lassas ducere rore manus,
  et quaecumque in me fueras mentita fateri,
      nec iam umore gravis tollere posse comas,
  qualem purpureis agitatam fluctibus Hellen,
      aurea quam molli tergore vexit ovis.
  quam timui, ne forte tuum mare nomen haberet,
      atque tua labens navita fleret aqua!
  quae tum ego Neptuno, quae tum cum Castore fratri,
      quaeque tibi excepi, iam dea, Leucothoe!
  at tu vix primas extollens gurgite palmas
      saepe meum nomen iam peritura vocas.
  XXVI
  
  В своих снах я видел тебя, свет моей жизни, потерпевшего кораблекрушение, плывущего усталыми руками по ионическим волнам. Я видел, как ты признался мне во всей своей лжи и утонул, не в силах поднять свои волосы, отягощенные морской водой, подобно Хелле, брошенной на пурпурные волны, которую когда-то золотая овца несла на своей спине. Как я боялся, что, возможно, это море примет твое имя, и моряк будет оплакивать тебя, плывя по твоим волнам! Какие клятвы Нептуну я тогда принес, какие клятвы Кастору, его брату и тебе, Левкотоэ, некогда смертной, а теперь богине! Но ты, едва коснувшись кончиками пальцев поверхности бездны, часто, как тот, кто вскоре должен погибнуть, призывал мое имя.
   
  quod si forte tuos vidisset Glaucus ocellos,
      esses Ionii facta puella maris,
  et tibi ob invidiam Nereides increpitarent,
      candida Nesaee, caerula Cymothoe.
  sed tibi subsidio delphinum currere vidi,
      qui, puto, Arioniam vexerat ante lyram.
  iamque ego conabar summo me mittere saxo,
      cum mihi discussit talia visa metus.
   
  13 Но если бы Главк случайно увидел твои глаза, ты стала бы девой Ионического моря, и Нереиды упрекнули бы тебя за зависть, белая Несея и лазурная Кимото. Но я видел дельфина, спешащего тебе на помощь, кажется, того самого, который когда-то нес лиру Ариона. Я уже тогда пытался броситься со скалистой высоты, когда ужас рассеял это видение.
  
  
  
  
  
  
  XXVIb
  
  NUNC admirentur quod tam mihi pulchra puella
      serviat et tota dicar in urbe potens!
  non, si Cambysae redeant et flumina Croesi,
      dicat ‘ De nostro surge, poeta, toro.’
  nam mea cum recitat, dicit se odisse beatos:
      carmina tam sancte nulla puella colit.
  multum in amore fides, multum constantia prodest:
      qui dare multa potest, multa et amare potest
  * * * * * * *
  XXVIA
  
  Теперь пусть люди удивляются, что такая прекрасная девушка - моя рабыня, и что весь город рассказывает о моей силе! Хотя Камбиз должен вернуться и реки Креза потекут рекой, она никогда не скажет: “Встань, поэт, с моей постели”. Ибо, когда она повторяет мой куплет, она говорит, что ненавидит богатых поклонников; ни одна другая девушка не оказывает такого почтения песне. От верности в любви много пользы, от постоянства много пользы; тот, кто может сделать много подарков, может получить в полной мере много любви.
   
  seu mare per longum mea cogitet ire puella,
      hanc sequar et fidos una aget aura duos.
  unum litus erit sopitis unaque tecto
      arbor, et ex una saepe bibemus aqua;
  et tabula una duos poterit componere amantis,
      prora cubile mihi seu mihi puppis erit.
  omnia perpetiar: saevus licet urgeat Eurus ;
      velaque in incertum frigidus Auster agat;
  quicumque et venti miserum vexastis Vlixem
      et Danaum Euboico litore mille ratis;
  et qui movistis duo litora, cum ratis Argo
      dux erat ignoto missa columba mari.
  illa meis tantum non umquam desit ocellis,
      incendat navem Iuppiter ipse licet.
  certe isdem nudi pariter iactabimur oris.
      me licet unda ferat, te modo terra tegat.
   
  29 Думает ли моя любовь о том, чтобы проплыть долгие лиги по морю, я последую за ней. Один ветерок понесет нас дальше, верную пару, один берег даст нам покой, когда мы погрузимся в дремоту, одно дерево осенит нас, и часто мы будем пить из одного и того же источника. Одна доска послужит ложем для влюбленных вдвоем, будет ли моя постель устлана на носу или на корме. Я вынесу все, даже если дикий восточный ветер погонит нашу лодку, а холодный южный ветер погонит наши паруса туда, куда мы не знаем; хотя подуйте все вы, ветры, которые когда-то мучили несчастного Улисса и разбили тысячи греческих кораблей у берегов Эвбеи, а также вы, которые разделили два берега, когда голубь был послан в Аргус, чтобы вести его лодку по неведомому морю. Если бы только она никогда не исчезала из поля моего зрения, пусть сам Юпитер запустит наш корабль! Ибо, несомненно, наши обнаженные трупы будут выброшены вместе на один берег; пусть волна унесет меня прочь, если только ты найдешь погребение в земле.
   
  sed non Neptunus tanto crudelis amori,
      Neptunus fratri par in amore Iovi:
  амимон семенника, latices dum хорька, при арвисе
      compressa, et Lernae pulsa tridente palus.
  iam deus amplexu votum persolvit, at illi
      aurea divinas urna profudit aquas.
  crudelem et Borean rapta Orithyia negavit:
      hic deus et terras et maria alta domat
  crede mihi, nobis mitescet Scylla, nec umquam
      alternante vacans vasta Charybdis aqua;
  ipsaque sidera erunt nullis obscura tenebris,
      purus et Orion, purus et Haedus erit.
  quod mihi si ponenda tuo sit corpore vita,
      exitus hic nobis non inhonestus erit.
   
  45 Но Нептун не осуждает такую сильную любовь, как наша; Нептун был равен своему брату Юпитеру в области любви. Станьте свидетелем Амимоны, которая на лугу поддалась его объятиям, чтобы найти источник; станьте свидетелем того, как болото Лерны было поражено трезубцем. Тогда бог исполнил свое обещание ценой своих объятий, и сразу же для нее из золотой урны полился божественный поток. Орифия также отрицала, что Борей, похититель, был жесток; этот бог укрощает и землю, и глубины океана. Поверьте мне, Сцилла станет доброй к нам, и дикая Харибда тоже, которая никогда не прекращает своих приливов и отливов. И никакая тьма не заслонит звезд. Чист будет Орион и чист Малыш. Нет, что, если я испущу последний вздох на твоем теле! Меня не постигнет бесчестье в таком конце, как этот.
  
  
  
  
  
  
  XXVII
  
  AT VOS incertam, mortales, funeris horam
      quaeritis, et qua sit mors aditura via;
  quaeritis et caelo Phoenicum inventa sereno,
      quae sit stella homini commoda quaeque mala!
  seu pedibus Parthos sequimur seu classe Britannos,
      et maris et terrae caeca pericla viae;
  rursus et obiectum flemus caput esse tumultu
      cum Mavors dubias miscet utrimque manus;
  * * * * * * *
  praeterea domibus flammam domibusque ruinas,
      neu subeant labris pocula nigra tuis.
  solus amans novit, quando periturus et a qua
      morte, neque hic Boreae flabra neque arma timet.
  iam licet et Stygia sedeat sub harundine remex,
      cernat et infernae tristia vela ratis:
  si modo clamantis revocaverit aura puellae,
      concessum nulla lege redibit iter.
  XXVII
  
  И все же вы, смертные, вопрошаете о неопределенном часе смерти и о пути, по которому приблизится ваша участь, и в безоблачном небе вы ищете с помощью искусства, найденного финикийцами в древности, какая звезда хороша, а какая плоха для человека. Независимо от того, следуем ли мы пешком за летящим парфянином или с нашим флотом атакуем бриттов, слепые опасности подстерегают нас как на суше, так и на море. И снова ты плачешь, что твоей жизни угрожает буря войны, когда Марс с той и с другой стороны смешивает колеблющиеся ряды; ты также боишься пожара в своем доме и разорения и трепещешь, как бы не поднести чаши с темным ядом к своим губам. Влюбленный знает только, когда и какой смертью он погибнет, и не боится ни оружия, ни порывов Северного Ветра. Да, даже если он сядет за весло среди камышей Стикса и будет смотреть на мрачные паруса адской ладьи, если слабый шепот голоса его госпожи воззовет и призовет его вернуться из мертвых, он вернется той дорогой, которую запечатало вечное постановление.
  
  
  
  
  
  
  XXVIIIIA
  
  IVPPITER, affectae tandem miserere puellae:
      tam formosa tuum mortua crimen erit.
  venit enim tempus, quo torridus aestuat aer,
      incipit et sicco fervere terra Cane.
  sed non tam ardoris culpa est neque crimina caeli
      quam totiens sanctos non habuisse deos.
  hoc perdit miseras, hoc perdidit ante puellas:
      quidquid iurarunt, ventus et unda rapit.
  XXVIII
  
  ЮПИТЕР, сжалься наконец над моей убитой горем госпожой; смерть столь прекрасной будет сочтена тебе преступлением. Ибо настало время, когда раскаленный воздух кипит от жары, а земля начинает светиться под палящей Собачьей звездой. Но это не столько вина жары, и небеса не столько виноваты в ее болезни, сколько в том, что она так часто пренебрегала святостью богов. Это то, что губит несчастных девушек, да, и погубило многих; ветер и вода сметают все их клятвы.
   
  num sibi collatam doluit Venus? illa peraeque
      prae se formosis invidiosa dea est.
  an contempta tibi Iunonis templa Pelasgae?
      Palladis aut oculos ausa negare bonos?
  semper, formosae, non nostis parcere verbis.
      hoc tibi lingua nocens, hoc tibi forma dedit.
  sed tibi vexatae per multa pericula vitae
      extremo venit mollior hora die.
  Io versa caput primos mugiverat annos:
      nunc dea, quae Nili flumina vacca bibit.
  Ino etiam prima terris aetate vagata est:
      hanc miser implorat navita Leucothoen.
  Andromede monstris fuerat devota marinis:
      haec eadem Persei nobilis uxor erat.
  Каллисто Аркадиос эрраверат урса из agros:
      haec nocturna suo sidere vela regit.
   
  9 Была ли Венера раздосадована тем, что тебя сравнивали с ней? Она одинаково ревнивая богиня ко всем, кто соперничает с ней в красоте. Или ты отвергла храм Юноны Пеласгийской, или отрицала, что глаза Паллады были прекрасны? Вы, красавицы, так и не научились экономить свои слова; Синтия, ты обязана этим своему дерзкому языку и своей красоте. Но как бы ни был ты измучен многими смертельными опасностями, наконец настал час большего облегчения. Итак, Ио носила странный облик и мычала все свои ранние годы; но теперь она богиня, которая когда-то пила воды Нила в образе коровы. Ино тоже странствовала по земле в расцвете сил; но теперь ее зовут Левкото, и именно к ней несчастный моряк взывает о помощи. Андромеда была обречена на растерзание чудовищам глубин, но даже она стала широко известной женой Персея. Каллисто бродила медведицей по полям Аркадии; теперь светом своей звезды она направляет паруса мореплавателей сквозь тьму.
   
  quod si forte tibi properarint fata quietem,
      illa sepulturae fata beata tuae,
  narrabis Semelae, quo sit formosa periclo,
      credet et illa, suo docta puella malo;
  et tibi Maeonias omnis heroidas inter
      primus erit nulla non tribuente locus.
  nunc, utcumque potes, fato gere saucia morem:
      et deus et durus vertitur ipse dies.
  hoc tibi vel poterit coniunx ignoscere Iuno:
      frangitur et Iuno, si qua puella perit.
   
  25 И все же, если случится так, что Судьба уготовит тебе вечный покой, судьба похорон дарована тебе благословением, ты расскажешь Семеле, какие опасности несет красота; и она, наученная собственным несчастьем, поверит тебе: и среди всех меонийских героинь ты, с общего согласия, займешь первое место. Теперь, насколько это в твоих силах, отнесись благоговейно к судьбе на твоем ложе страданий; небеса и жестокий смертный час одинаково могут измениться. Даже Юнона, ревнивая жена, простит тебе твою красоту; даже Юнону трогает жалость к смерти девушки.
   
  deficiunt magico torti sub carmine rhombi,
  et iacet exstincto laurus adusta foco;
  et iam Luna negat totiens descendere caelo,
  nigraque funestum concinit omen avis,
  una ratis fati nostros portabit amores
  caerula ad infernos velificata lacus.
  sed non unius quaeso, miserere duorum!
  vivam, si vivet : si cadet ilia, cadam.
  pro quibus optatis sacro me carmine damno:
  scribam ego “ Per magnum est salva puella lovem”;
  ante tuosque pedes ilia ipsa operata sedebit,
  narrabitque sedens longa pericla sua.
   
  35 Теперь колеса перестают вращаться под магическое пение, огонь на алтаре погас, и лавр лежит в пепле. Теперь луна отказывается так часто спускаться с небес, и ночная птица зловеще поет о смерти. Одна мрачная лодка судьбы понесет нашу любовь вместе, отправляясь в плавание к заводям Ада. Но не жалей только одну, молю тебя, Юпитер; пожалей нас двоих. Если она выживет, я буду жить; если она умрет, я тоже умру. А потому, если моя молитва будет удовлетворена, я обязуюсь написать этот торжественный стих: "МОГУЩЕСТВО ЮПИТЕРА СПАСЛО МОЮ ВОЗЛЮБЛЕННУЮ; и она сама, после того как принесет тебе жертву, сядет у твоих ног и, сидя там, расскажет о долгих опасностях, которые она преодолела".
  XXVIIIb
  
  HAEC tua, Persephone, maneat clementia, nec tu,
      Persephonae coniunx, saevior esse velis.
  sunt apud infernos tot milia formosarum:
      pulchra sit in superis, si licet, una locis!
  vobiscum est Iope, vobiscum candida Tyro,
      вобискум Европейский некрополистный,
  et quot Troia tulit vetus et quot Achaia formas,
      et Thebae et Priami diruta regna senis:
  et quaecumque erat in numero Romana puella,
      occidit: has omnis ignis avarus habet.
  nec forma aeternum aut cuiquam est fortuna perennis:
      longius aut propius mors sua quemque manet.
  XXVIIIIA
  
  ПЕРСЕФОНА, да пребудет твое милосердие, и да не будешь ты, у кого Персефона в супругах, чрезмерно жестокой. Среди мертвых так много тысяч красавиц; пусть хоть одна прекрасная, если это возможно, останется на земле. С тобой Лопе, с тобой снежный Тирон, с тобой Европа и нечестивая Пасифая, и все красоты, которые когда-то несли Троя и Ахея, Троя - павшее царство Феба и старика Приама. И все прекрасные, которых Рим мог бы поставить в один ряд с ними, погибли: всех их алчный погребальный костер забрал себе. Ни красота, ни богатство не пребывают вечно ни для кого; рано или поздно смерть подстерегает всех.
   
  tu quoniam es, mea lux, magno dimissa periclo,
      munera Dianae debita redde choros,
  redde etiam excubias divae nunc, ante iuvencae;
      votivas noctes, ei mihi solve decem!
   
  59 С тех пор, свет очей моих, ты избежал великой опасности, исполни танец Дианы, который ты должен принести в жертву; и, как подобает, продолжай бдение в честь той, кто когда-то была телкой, а теперь стала богиней, и от моего имени соверши ей десять ночей поклонения.
  
  
  
  
  
  
  XXIXa
  
  HESTERNA, mea lux, cum potus nocte vagarer,
      nec me servorum duceret ulla manus,
  obvia nescio quot pueri mihi turba minuta
      venerat (hos vetuit me numerare timor);
  quorum alii faculas, alii retinere sagittas,
      pars etiam visa est vincla parare mihi.
  sed nudi fuerant. quorum lascivior unus,
      ‘Arripite hunc,’ inquit, ‘iam bene nostis eum
  hic erat, hunc mulier nobis irata locavit.’
      dixit, et in collo iam mihi nodus erat.
      . . .
  hic alter iubet на среднем двигателе, при изменении,
      ‘Intereat, qui nos non putat esse deos!
  haec te non meritum totas exspectat in horas:
      at tu nescio quas quaeris, inepte, fores.
  quae cum Sidoniae nocturna ligamina mitrae
      solverit atque oculos moverit illa gravis,
  afflabunt tibi non Arabum de gramine odores,
      sed quos ipse suis fecit Amor manibus.
  parcite iam, fratres, iam certos spondet amores;
      et iam ad mandatam venimus ecce domum.’
  atque ita me iniecto dixerunt rursus amictu:
      ‘I nunc et noctes disce manere domi.’
  XXIX
  
  ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ, свет очей моих, когда я бродил, отяжелевший от вина, и ни разу рука слуги не проводила меня домой, мне встретилась толпа крошечных мальчиков; сколько их, я не знаю, потому что страх не позволял мне их сосчитать. Некоторые несли маленькие факелы, другие стрелы, а некоторые, казалось, даже готовили для меня кандалы. И все они были обнажены. Тогда одна, которая была более распутной, чем остальные, закричала: “Хватайте его, ибо вы хорошо знаете его с давних времен. Это тот, кого нам доставила разгневанная женщина”. Он заговорил, и тотчас же петля обвилась вокруг моей головы. Затем другой приказал им бросить меня в их гущу, в то время как третий воскликнул: “Погибель человеку, который не считает нас божественными! Целые часы она ждала тебя, хотя ты и не заслуживал этого, пока ты, глупец, искал чужую дверь. Когда она ослабит завязки своего ночного чепца из сидонского пурпура и обратит на тебя свои затуманенные сном глаза, тогда на тебя повеет сладким ароматом, которого никогда не дарили травы Аравии, но который сам Любовь создал своими руками. Пощадите его теперь, братья; теперь он клянется, что его любовь будет истинной: и вот! мы пришли в дом, куда нам было велено”. Так они привели меня обратно в дом моей госпожи. “А теперь идите, - кричали они, - и научитесь проводить ночи дома”.
  
  
  
  
  
  
  XXIXb
  
  MANE erat, et volui, si sola quiesceret illa,
      visere: at in lecto Cynthia sola fuit.
  obstipui: non illa mihi formosior umquam
      visa, neque ostrina cum fuit in tunica,
  ibat et hinc castae narratum somnia Vestae,
      neu sibi neve mihi quae nocitura forent:
  talis visa mihi somno dimissa recenti.
      heu quantum per se candida forma valet!
  ‘Quid tu matutinus,’ ait ‘speculator amicae,
      me similem vestris moribus esse putas?
  non ego tam facilis: sat erit mihi cognitus unus,
      vel tu vel si quis verior esse potest.
  apparent non ulla toro vestigia presso,
      signa volutantis nec iacuisse duos.
  aspice ut in toto nullus mihi corpore surgat
      spiritus admisso notus adulterio.’
  dixit, et opposita propellens savia dextra
      prosilit in laxa nixa pedem solea.
  sic ego tarn sancti custos deludor amoris:
      ex illo felix nox mihi nulla fuit.
  XXIXA
  
  БЫЛО утро, и я хотел посмотреть, одна ли она почивает, и увидел, что Синтия лежит в своей постели одна. Я стоял пораженный, ибо никогда еще она не казалась мне более прекрасной, даже когда, одетая в пурпурную тунику, она отправилась поделиться своими мечтами с целомудренной Вестой, опасаясь, что какое-нибудь зло может угрожать ей и мне. Такой показалась она мне, когда пробудилась от своего свежего сна. Ах, как велика сила красоты без прикрас! “Как? ” воскликнула она. - Ты, так рано подглядывающий за своей госпожой, думаешь, что мои обычаи подобны твоим? Я не так непостоянна: мне достаточно знать одного такого влюбленного, как ты, или, может быть, одну любовь более истинную, чем твоя. На диване нет никаких следов отпечатков, следов наслаждения влюбленных, никаких признаков того, что на нем лежали двое. Смотрите! из моей груди не вырывается ни одного глубокого вздоха, который, как ты знаешь, мог бы сказать тебе, что я был неправ”. Она заговорила, правой рукой сопротивляясь моим поцелуям и отталкивая их, и вскочила с кровати, на ногах у нее были свободные тапочки. Так был отвергнут и я, который стремился понаблюдать за ней, который сохранил ее любовь такой чистой; с тех пор у меня не было ни одной счастливой ночи.
  
  
  
  
  
  
  ХХХ
  
  ЧТО значит быть слабым? nulla est fuga: tu licet usque
      ad Tanain fugias, usque sequetur Amor.
  non si Pegaseo vecteris in aere dorso,
      nec tibi si Persei moverit ala pedes;
  vel si te sectae rapiant talaribus aurae,
      nil tibi Mercurii proderit alta via
  instat semper Amor supra caput, instat amanti,
      et gravis ipse super libera colla sedet.
  excubat ille acer custos et tollere numquam
      te patietur humo lumina capta semel.
  et iam si pecces, deus exorabilis ille est
      si modo praesentis viderit esse preces.
  ISTA senes licet accusent convivia duri:
      nos modo propositum, vita, teramus iter
  illorum antiquis onerantur legibus aures:
      hic locus est in quo, большеберцовая кость открыта, соны,
  quae non iure vado Maeandri iacta natasti,
      turpia cum faceret Palladis ora tumor.
  non tamen immerito! Phrygias nunc ire per undas
      et petere Hyrcani litora nota maris,
  spargere et alterna communis caede Penatis
      et ferre ad patrios praemia dira Lares!
  ХХХ
  
  ЖЕСТОКОСЕРДНЫЙ, готов ли ты теперь пересечь фригийские волны и на борту корабля искать берега Гирканского моря? [чтобы посыпать наших общих домашних богов взаимной резней и принести ужасные награды в дом твоих отцов?]
  Куда летишь ты, безумное сердце? Спасения нет. Лети до Танаиса; Любовь настигнет тебя. Ты не спасешься, даже если тебя вознесут ввысь на спине Пегаса, и даже если крылья Персея обхватят твои ноги. Или если раздвоенный ветерок понесет тебя вперед в сандалиях из перьев, все же возвышенный путь Меркурия не принесет тебе никакой пользы. Любовь всегда парит над твоей головой; Любовь обрушивается на любящего и тяжелым бременем ложится на шею, которая когда-то была свободной. Он - наблюдатель, который не дремлет и не дремлет, и он никогда не позволит тебе поднять глаза от земли, когда однажды он поработил их; и все же, если ты собьешься с пути, он - бог, молитвы которого могут умилостивить, если он только увидит, что они побуждают тебя подняться. Пусть суровые старики осуждают эти любовные утехи; только позволь нам, жизнь моя, следовать избранному нами пути. Их уши отягощены заповедями древности; но это то место, где должна звучать ты, искусная свирель, ты, которая в древности плавала по мелководью Меандра, куда несправедливо была выброшена, когда раздула щеки Паллады и испортила красоту ее лица.
   
  una contentum pudeat me vivere amica?
      hoc si crimen erit, crimen Amoris erit:
  мне нечего скрывать. libeat tibi, Cynthia, mecum
      rorida muscosis antra tenere iugis.
  illic aspicies scopulis haerere Sorores
      et canere antiqui dulcia furta Iovis,
  ut Semela est combustus, ut est deperditus Io,
      denique ut ad Troiae tecta volarit avis.
  quod si nemo exstat qui vicerit Alitis arma,
      communis culpae cur reus unus agor?
  nec tu Virginibus reverentia moveris ora:
      hic quoque non nescit quid sit amare chorus;
  si tamen Oeagri quaedam compressa figura
      Bistoniis olim rupibus accubuit.
  hic ubi me prima statuent in parte choreae,
      et medius docta cuspide Bacchus erit,
  tum capiti sacros patiar pendere corymbos:
      nam sine te nostrum non valet ingenium.
   
  23 Должен ли я испытывать стыд, довольствуясь служением одной любовнице? Если это преступление, то преступление должно быть возложено на дверь Любви; пусть никто не обвиняет меня в этом! И, Синтия, будь счастлива жить со мной в росистых гротах на замшелых холмах. Там ты увидишь Сестер, цепляющихся за скалы, пока они воспевают сладкую любовь Юпитера в незапамятные времена, как он был охвачен огнем из-за Семелы, как безумно он любил Ио, а затем, как в образе птицы он улетел в обители Трои. (Но если ни у кого еще не хватило сил превзойти мощь крылатого, почему меня одного обвиняют в преступлении, которое все должны разделить?) И ты, Синтия, не должна огорчать скромные лица Святых Дев; даже их хор знает, что значит любить, если это правда, что при всем их целомудрии некая Муза возлежала на скалах Бистонии, заключенная в объятия того, кто казался Эагрусом. И там, когда они поставят тебя в первый ряд своего танца, а Вакх встанет посреди со своим волшебным жезлом, тогда я позволю священным ягодам плюща обвиться вокруг моей головы; ибо без тебя мое остроумие бесполезно.
  
  
  
  
  
  
  XXXI
  
  QVAERIS, cur veniam tibi tardior? aurea Phoebi
      porticus a magno Caesare aperta fuit.
  tantam erat in speciem Poenis digesta columnis,
      inter quas Danai femina turba senis.
  hic equidem Phoebo visus mihi pulchrior ipso
      marmoreus tacita carmen hiare lyra;
  atque aram circum steterant armenta Myronis,
      quattuor artificis, vivida signa, boves.
  tum medium claro surgebat marmore templum,
      et patria Phoebo carius Ortygia:
  in quo Solis erat supra fastigia currus;
      et valvae, Libyci nobile dentis opus,
  altera deiectos Parnasi vertice Gallos,
      altera maerebat funera Tantalidos.
  deinde inter matrem deus ipse interque sororem
      Pythius in longa carmina veste sonat.
  XXXI
  
  ТЫ спрашиваешь, почему я так поздно пришел к тебе. Сегодня могущественный Цезарь открыл золотую колоннаду Феба; такой огромной она была для обозрения, украшенная пуническими колоннами, между которыми стояли многочисленные дочери старика Даная. Следующим посреди всего этого возвышался храм, построенный из сияющего мрамора и более дорогой Фебу, чем его ортигийский дом. А на самой верхней крыше стояли две колесницы Солнца, и двери были из ливийской слоновой кости, выкованной чудесным образом. В одном рассказывалась страшная история о галлах, сброшенных с вершины Парнаса, а в другом - о смерти дочери Тантала. И последним между его матерью и сестрой стоял сам пифийский бог, облаченный в длинные одежды, его голос возвышался в песне. Он казался мне прекраснее, чем сам Феб, когда пел с безмолвной лирой и приоткрытыми каменными губами. А вокруг алтаря стояли коровы Мирона, четыре фальшивых быка, статуи, которые казались живыми.
  
  
  
  
  
  
  XXXII
  
  QUI videt, is peccat: qui te non viderit ergo,
      non cupiet: facti lumina crimen habent.
  nam quid Praenesti dubias, o Cynthia, sortis,
      quid petis Aeaei moenia Telegoni?
  cur ita te Herculeum deportant esseda Tibur?
      Appia cur totiens te via Lanuvium?
  XXXII
  
  Тот, кто видит тебя, грешит: тогда тот, кто не видел тебя, не возжелает тебя: вина должна лежать на глазах. Иначе зачем в Пренесте ищешь ты оракулов двойного значения? Зачем ищешь ты стены Эейского Телегона? Почему твоя колесница так часто везет тебя в Геркулесов Тибур? Почему Аппиева дорога так часто приводит тебя в Ланувий?
   
  hoc utinam spatiere loco, quodcumque vacabis,
      Cynthia’ sed tibi me credere turba vetat,
  cum videt accensis devotam currere taedis
      in nemus et Triviae lumina ferre deae.
  scilicet umbrosis sordet Pompeia columnis
      porticus, aulaeis nobilis Attalicis,
  et platanis creber pariter surgentibus ordo,
      flumina sopito quaeque Marone cadunt,
  et leviter nymphis tota crepitantibus urbe
      cum subito Triton ore recondit aquam.
   
  7 Ах, если бы ты гулял здесь в часы досуга! но мир запрещает мне доверять тебе, когда он видит, как ты в исступлении спешишь с зажженными факелами в арисийскую рощу и несешь огни в честь богини Тривии. Поистине, тебе наплевать на колоннаду Помпея с ее тенистыми колоннами, ярко увешанными расшитыми золотом занавесями; наплевать на аллею, густо засаженную стройными рядами платанов; наплевать на воды, которые вытекают из спящего тела Маро и бегут, их Наяды журчат по всем улицам Рима, пока, наконец, внезапно обрушившись, не исчезают во рту Тритона.
   
  falleris, ista tui furtum via monstrat amoris:
      non urbem, demens, lumina nostra fugis!
  nil agis, insidias in me componis inanis,
      tendis iners docto retia nota mihi.
  sed de me minus est: famae iactura pudicae
      tanta tibi miserae, quanta meretur, erit.
  nuper enim de te nostras me laedit ad auris
      rumor, et in tota non bonus urbe fuit.
   
  17 Ты обманываешь самого себя; твои странствия выдают какую-то тайную страсть; ты обращаешься не к городу, а к моим глазам. Ты тщетно стараешься; пусты уловки, которые ты плетешь против меня; без особого умения ты расставляешь знакомые ловушки для меня, наученного опытом. Но для меня это не имеет большого значения; потеря твоего честного имени будет не менее велика, чем оно того заслуживает. Ибо в последнее время слухи дурно отзывались о тебе в моих ушах, и слухи о зле разнеслись по всему городу.
   
  sed tu non debes inimicae credere linguae:
      semper formosis fabula poena fuit.
  non tua deprenso damnata est fama veneno:
      testis eris puras, Phoebe, videre manus.
  sin autem longo nox una aut altera lusu
      consumpta est, non me crimina parva movent.
  Tyndaris externo patriam mutavit amore,
      et sine decreto viva reducta domum est.
  ipsa Venus fertur corrupta libidine Martis,
      nec minus in caelo semper honesta fuit.
  quamvis Ida Parim pastorem dicat amasse
      atque inter pecudes accubuisse deam,
  hoc et Hamadryadum spectavit turba sororum
      Silenique senes et pater ipse chori;
  cum quibus Idaeo legisti poma sub antro,
      supposita excipiens, Nai, caduca manu.
   
  25 И все же тебе не следует доверять этим горьким словам; скандал всегда был гибелью красоты. Твоя честь никогда не была запятнана преступлением с отравлением; ты, Феб, будешь свидетелем того, что ее руки незапятнанны. И если ты провел одну или две ночи в затянувшемся распутстве, то такие мелкие преступления меня нисколько не раздражают. Дочь Тиндарея покинула свое отечество из-за любви к чужеземцу, и все же была возвращена домой живой и без осуждения. Говорят, что сама Венера была соблазнена похотью Марса, но, тем не менее, она всегда пользовалась почетом на небесах. Хотя конь Иды рассказывает, как богиня любила пастуха Париса и возлежала с ним среди его стад, все же все это видела группа сестер-Гамадриад, и старый Силени, и сам отец их отряда; и с ними ты, Наяда, собирала в долинах Иды дикие яблоки, падающие на твою руку, протянутую под ветвями.
   
  an quisquam in tanto stuprorum examine quaerit
      ‘Cur haec tam dives? quis dedit? unde dedit?’
  o nimium nostro felicem tempore Romam,
      si contra mores una puella facit!
  haec eadem ante illam iam impune et Lesbia fecit:
      quae sequitur, certe est invidiosa minus.
  qui quaerit Tatios veteres durosque Sabinos,
      hic posuit nostra nuper in urbe pedem.
  tu prius et fluctus poteris siccare marinos,
      altaque mortali deligere astra manu,
  quam facere, ut nostrae nolint peccare puellae:
      hic mos Saturno regna tenente fuit,
  et cum Deucalionis aquae fluxere per orbem,
      et post antiquas Deucalionis aquas.
  dic mihi, quis potuit lectum servare pudicum,
      quae dea cum solo vivere sola deo?
  uxorem quondam magni Minois, ut aiunt,
      corrupit torui candida forma bovis;
  nec minus aerato Danae circumdata muro
      non potuit magno casta negare Iovi.
  quod si tu Graias es tuque imitata Latinas,
      semper vive meo libera iudicio!
   
  41 После множества таких грешниц, спрашивает ли кто—нибудь: “Почему она так богата?” - “Кто дал?" Откуда взялись его дары? О Рим, в наши дни твое счастье переполнено, если хоть одна девушка поступает не так, как ее товарищи. Все это делала Лесбия до Синтии, поэтому последовательница Лесбии, несомненно, менее ненавистна. Тот, кто все еще надеется найти древнего Татия и строгую Сабинянку, лишь недавно ступил в наш город. Скорее ты получишь силу осушить воды бездны и сорвать высокие звезды смертной рукой, чем добьешься того, что наши служанки откажутся грешить. Такова была мода в царствование Сатурна, и когда волны Девкалиона захлестнули мир; но после наводнения Девкалиона в древние времена, скажи мне, кто когда-либо был способен сохранить свое ложе целомудренным, какая богиня когда-либо могла оставаться наедине только с одним богом? Говорят, жена великого Миноса когда-то была соблазнена белоснежным обликом свирепого быка, и Даная, запертая в своей бронзовой башне, не менее неспособна сохранить целомудрие и отвергнуть могущественного Юпитера. Но если ты взял за образец женщин Греции и Рима, живи всегда свободно; я не виню тебя.
  
  
  
  
  
  
  XXXIII
  
  TRISTIA iam redeunt iterum sollemnia nobis:
      Cynthia iam noctes est operata decem.
  atque utinam pereant, Nilo quae sacra tepente
      misit matronis Inachis Ausoniis!
  quae dea tam cupidos totiens divisit amantis,
      quaecumque illa fuit, semper amara fuit.
  tu certe Iovis occultis in amoribus, Io,
      sensisti multas quid sit inire vias,
  cum te iussit habere puellam cornua Iuno
      et pecoris duro perdere verba sono.
  a quotiens quernis laesisti frondibus ora,
      mandisti et stabulis arbuta pasta tuis!
  an, quoniam agrestem detraxit ab ore figuram
      Iuppiter, idcirco facta superba dea es?
  an tibi non satis est fuscis Aegyptus alumnis?
      cur tibi tam longa Roma petita via?
  quidve tibi prodest viduas dormire puellas?
      sed tibi, crede mihi, cornua rursus erunt,
  aut nos e nostra te, saeva, fugabimus urbe:
      cum Tiberi Nilo gratia nulla fuit.
  XXXIII
  
  Эти мрачные обряды снова вернулись, чтобы досаждать нам, вот уже десять ночей Синтия приносила жертвы. И проклятие обрядам, которые дочь Инаха послала с теплого Нила матронам Италии! Богиня, которая так часто разлучала таких пылких любовников, кем бы она ни была, всегда была ожесточенной богиней. И все же, Ио, по правде говоря, в твоей тайной любви с Юпитером ты узнала, что значит идти многими путями странствий, когда Юнона повелела тебе надеть рога на твое девичье чело и потерять дар речи от резкого мычания коров. Ах! как часто ты набивал рот дубовыми листьями и в своем стойле снова жевал землянику, которой ты питался! Неужели ты стала такой надменной богиней с тех пор, как Юпитер лишил тебя твоего дикого облика? Неужели у тебя недостаточно почитателей среди смуглых египтян? Зачем ты проделал такой долгий путь в Рим? Какая тебе польза, что служанки должны спать одни? Нет, поверь мне, твои рога снова отрастут, или мы изгоним тебя, жестокая богиня, из нашего города! Никогда не было потерянной любви между Тибром и Нилом.
   
  at tu, quae nostro nimium placata dolore es,
      noctibus his vacui ter faciamus iter.
   
  21 Но ты, Синтия, поскольку мои горести более чем успокоили тебя, давай мы, те, кому эти ночи не давали покоя, трижды совершим путешествие любви вместе.
   
  Non audis et verba sinis mea ludere, cum iam
      flectant Icarii sidera tarda boves.
  lenta bibis: mediae nequeunt te frangere noctes.
      an nondum est talos mittere lassa manus?
  a pereat, quicumque meracas repperit uvas
      corrupitque bonas nectare primus aquas!
   
  23 Ты не слышишь меня и позволяешь моим словам стать насмешкой, хотя быки Икара катят свои медленно движущиеся звезды к закату; ты пьешь неподвижно; неужели полночь не в силах утомить тебя? или твоя рука никогда не устает бросать кости? Проклятие тому, кто первым извлек чистый виноградный сок и первым испортил полезную воду, подмешав в нее вино!
   
  Icare, Cecropiis merito iugulate colonis,
      pampineus nosti quam sit amarus odor!
  tuque o Eurytion vino Centaure peristi,
      nec non Ismario tu, Polypheme, mero.
  vino forma perit, vino corrumpitur aetas,
      vino saepe suum nescit amica virum.
   
  29 Икар, справедливо был ты убит земледельцами земли Кекропса; ты обнаружил, сколь печален аромат виноградной лозы. Ты также, кентавр Эвритион, погиб из-за употребления вина, и ты, Полифем, был уничтожен исмарским виноградом. Вино портит красоту, вино портит наш расцвет; и благодаря вину любовница часто не узнает своего возлюбленного.
   
  me miserum, ut multo nihil est mutata Lyaeo!
      iam bibe: formosa es: nil tibi vina nocent,
  cum tua praependent demissae in pocula sertae,
      et mea deducta carmina voce legis.
  largius effuso madeat tibi mensa Falerno,
      spumet et aurato mollius in calice.
  nulla tamen lecto recipit se sola libenter:
      est quiddam, quod vos quaerere cogat Amor.
  semper in absentis felicior aestus amantis:
      elevat assiduos copia longa viros.
   
  35 Горе мне: крепкие напитки нисколько не изменили тебя; пей дальше; ты прекрасна, вино не причиняет тебе вреда, когда гирлянды свисают с твоего чела и стекают в твои кубки, и ты читаешь мои стихи мягким и тихим голосом. Пусть доска еще глубже утонет в потоках фалемского и еще сочнее вспенится вино в твоем золотом кубке! И все же ни одна женщина никогда добровольно не ложится в одинокую постель; есть нечто такое, к чему Любовь заставляет всех стремиться. Женское сердце всегда добрее к отсутствующим любовникам; долгое обладание лишает ценности настойчивого ухажера.
  
  
  
  
  
  
  XXXIV
  
  CVR quisquam faciem dominae iam credat Amori?
      sic erepta mihi paene puella mea est.
  expertus dico, nemo est in amore fidelis:
      formosam raro non sibi quisque petit.
  polluit ille deus cognatos, solvit amicos,
      et bene concordis tristia ad arma vocat.
  hospes in hospitium Menelao venit adulter:
      Colchis et ignotum nonne secuta virum est?
  XXXIV
  
  ПОЧЕМУ кто-либо должен отныне вверять красоту своей возлюбленной заботам Любви? Так у меня чуть не украли мою возлюбленную. Я говорю по опыту: ни один мужчина никогда не бывает верен в любви, и редко кто, созерцая красоту, не стремится сделать ее своей. Любовь оскверняет родство, разлучает друзей и вызывает их, которые хорошо согласны, на ожесточенную борьбу. Прелюбодей, которого радушно принял Менелай, был чужестранцем; и разве колхидская женщина не последовала за любовником, которого она не знала?
   
  Lynceu, tune meam potuisti, perfide, curam
      tangere? nonne tuae tum cecidere manus?
  quid si non constans illa et tam certa fuisset?
      posses in tanto vivere flagitio?
  tu mihi vel ferro pectus vel perde veneno:
      a domina tantum te modo tolle mea.
  te socium vitae, te corporis esse licebit,
      te dominum admitto rebus, amice, meis:
  lecto te solum, lecto te deprecor uno:
      rivalem possum non ego ferre Iovem.
  ipse meas solus quod nil est, aemulor umbras,
      stultus, quod stulto saepe timore tremo.
  una tamen causa est, qua crimina tanta remitto,
      errabant multo quod tua verba mero.
  sed numquam vitae fallet me ruga severae:
      omnes iam norunt quam sit amare bonum.
   
  9 Линкей, хватило ли у тебя духу прикоснуться к моей возлюбленной? Разве твои руки, неверный друг, не бессильно опустились тогда? Что, если бы она не была такой постоянной и такой верной? Смог бы ты жить с таким чувством вины? Забери мою жизнь ядом или мечом, только убери себя подальше от моей госпожи. Ты можешь быть товарищем всей моей жизни и никогда не расставаться со мной; друг мой, я делаю тебя хозяином всего моего состояния; только в качестве партнера в моей любви я никогда не хотел бы видеть тебя: я не выношу соперника, будь он самим Юпитером. Я ревную к своей собственной тени, к ничтожеству, глупец, что должен дрожать от беспричинного страха. Только одна просьба может заставить меня простить такое преступление: от больших глотков вина у тебя заплетался язык. И все же никогда твое чело, изборожденное морщинами суровой морали, не обманет меня: мир достаточно стар, чтобы все знали, как хороша любовь.
   
  Lyncevs ipse meus seros insanit amores!
      solum te nostros laetor adire deos.
  quid tua Socraticis tibi nunc sapientia libris
      proderit aut rerum dicere posse vias?
  aut quid Erechthei tibi prosunt carmina lecta?
      nil iuvat in magno vester amore senex.
  tu satius memorem Musis imitere Philitan
      et non inflati somnia Callimachi.
  nam rursus licet Aetoli referas Acheloi,
      fluxerit ut magno fractus amore liquor,
  atque etiam ut Phrygio fallax Maeandria campo
      errat et ipsa suas decipit unda vias,
  qualis et Adrasti fuerit vocalis Arion,
      tristis ad Archemori funera victor equus:
  non Amphiareae prosint tibi fata quadrigae
      aut Capanei magno grata ruina Iovi.
  desine et Aeschyleo componere verba coturno,
      desine, et ad mollis membra resolve choros.
  incipe iam angusto versus includere torno,
      inque tuos ignis, dure poeta, veni.
  tu non Antimacho, non tutior ibis Homero:
      despicit et magnos recta puella deos.
   
  25 Хоть и поздно, но наконец Линкей, мой друг, обезумел от любви! Я радуюсь только тому, что ты, наконец, поклоняешься богам, которым служим мы, влюбленные. Чем поможет тебе теперь твоя мудрость, почерпнутая из книг Сократа, в чем сила, позволяющая установить причину вещей? Какая тебе польза от песен афинской лиры? Твой древний бард ничего не может противопоставить всепобеждающей любви. Лучше подражай в своей песне Коану Филету и мечтам сдержанного Каллимаха. Теперь, хотя бы ты и рассказал еще раз, как поток этолийца Ахелоя был разбит могуществом любви, и вместе с тем, как коварная волна Меандра бродит по фригийской равнине и запутывает свои собственные русла, и как, оплакивая похороны Архемораса, победоносный конь Адраста Арион произнес громкие слова, ничто не поможет тебе узнать ни о судьбе колесницы Амфиарая, ни о свержении Капанея, которое обрадовало сердце Юпитера. Перестань обрамлять стихи, обутые в корсет Эсхила, и согни свои конечности в мягком хороводном танце. Начинай теперь точить свои стихи на более узком токарном станке и воспевай свое собственное пламя, жестокосердный поэт. В своих странствиях ты будешь не в большей безопасности, чем Антимах или Гомер, ибо хорошенькая девушка презирает даже могущество богов.
   
  sed non ante gravis taurus succumbit aratro,
      cornua quam validis haeserit in laqueis,
  nec tu iam duros per te patieris amores:
      trux tamen a nobis ante domandus eris.
  harum nulla solet rationem quaerere mundi,
      nec cur fraternis Luna laboret equis,
  nec si post Stygias aliquid restabit erumpnas,
      nec si consulto fulmina missa tonent.
  aspice me, cui parva domi fortuna relicta est
      nullus et antiquo Marte triumphus avi,
  ut regnem mixtas inter conviva puellas
      hoc ego, quo tibi nunc elevor, ingenio!
   
  47 Но упрямый бык не поддается ярму плуга, даже если его рога попали в прочную петлю. И ты сам по себе не сможешь вынести тягот любви; сначала я должен укротить твой свирепый дух. Никогда девушка не станет интересоваться устройством вселенной, не спросит, почему труды луны зависят от коней ее брата, и есть ли на самом деле судья за волнами Стикса, и не метнет ли целящаяся рука сокрушительные молнии. Взгляни на меня, которому дома осталось лишь скудное состояние, чьи предки давным-давно не одерживали побед в битвах, посмотри, как я царствую на пиру среди толпы девушек, благодаря остроумию, за которое ты теперь высмеиваешь меня!
   
  me iuvet hesternis positum languere corollis,
      quem tetigit iactu certus ad ossa deus.
  Actia Vergilium custodis litora Phoebi,
      Caesaris et fortis dicere posse ratis,
  qui nunc Aeneae Troiani suscitat arma
      iactaque Lavinis moenia litoribus.
  cedite Romani scriptorcs, cedite Grai!
      nescio quid maius nascitur Iliade.
  tu canis umbrosi subter pineta Galaesi
      Thyrsin et attritis Daphnin harundinibus,
  utque decem possint corrumpere mala puellas
      missus et impressis haedus ab uberibus.
  felix, qui vilis pomis mercaris amores!
      huic licet ingratae Tityrus ipse canat.
  felix intactum Corydon qui temptat Alexin
      agricolae domini carpere delicias!
  quamvis ille sua lassus requiescat avena,
      laudatur facilis inter Hamadryadas.
  tu canis Ascraei veteris praecepta poetae,
      quo seges in campo, quo viret uva iugo.
  tale facis carmen docta testudine quale
      Cynthius impositis temperat articulis.
  non tamen haec ulli venient ingrata legenti,
      sive in amore rudis sive peritus erit.
  некогда незначительный животный мир, утопающий в незначительной руде, канорус
      anseris indocto carmine cessit olor.
   
  59 Да будет мне томно лежать среди вчерашних венков, ибо бог поразил меня меткостью, безошибочной даже до костей. Пусть Вергилий воспоет берега Акциума, за которыми наблюдает Феб, и доблестные военные корабли Цезаря; Вергилий, который теперь пробуждает к жизни оружие троянца Энея и стены, которые он основал на берегу Лавинии. Уступайте, барды Рима, уступайте, певцы Греции! Сейчас рождается нечто большее, чем "Илиада"! Вергилий, ты поешь под сосновыми лесами тенистого Галеса Тирсида и Дафниса на потертой тростниковой свирели, и о том, как десять яблок или козленок, только что выросший из вымени матери, могут завоевать любовь девушки. Счастлив ты, что так дешево покупаешь свою любовь за яблоки; о такой любви может петь даже Титира, какой бы недоброй она ни была. Счастлив и Коридон, который стремится завоевать Алексиса, любимца фермера, своего хозяина, Алексис еще непривычен; даже несмотря на то, что он устает и отдыхает от своей свирели, все же распутные Гамадриады восхваляют его. Ты поешь также наставления старого поэта Аскры, рассказывающего, на каких равнинах зеленеет кукуруза и на каких холмах растет виноградная лоза. Такую музыку создаешь ты, когда синтийский бог модулирует, нажимая пальцами на свою искусно сделанную лиру. И все же эти твои песни не понравятся никому из читающих, будь он искусен в любви или совсем неученый; и мелодичный “лебедь”, менее возвышенный по акценту, но не менее вдохновенный, когда он поет песни о любви, не опускается до беззвучного кудахтанья, как “гусь”.
   
  haec quoque perfecto ludebat Iasone Varro,
      Varro Leucadiae maxima flamma suae;
  haec quoque lascivi cantarunt scripta Catulli,
      Lesbia quis ipsa notior est Helena;
  haec etiam docti confessa est pagina Calvi,
      cum caneret miserae funera Quintiliae.
  et modo formosa quam multa Lycoride Gallus
      mortuus inferna vulnera lavit aqua!
  Cynthia quin etiam versu laudata Properti,
      hos inter si me ponere Fama volet.
   
  85 Подобные спортивные темы также пел Варрон, когда рассказывал свою историю о Ясоне; Варрон, самое могущественное пламя Левкадии. Таковы песни, которые написал распутный Катулл, чья Лесбия известна лучше, чем Елена. Подобную страсть исповедовали и страницы ученого Кальва, когда он воспевал смерть несчастного Квинтилия; и мертвого Галла тоже, который в последнее время омывал в потоках Ада многочисленные раны, нанесенные ему прекрасной Ликорис. Нет, Проперций прославил и Синтию — если Слава дарует мне место среди таких, как они.
  
  
  
  
  
  
  LIBER TERTIVS — BOOK III
  
  
  
  
  
  
  
  Я
  
  Callimachi Manes et Coi sacra Philitae,
      in vestrum, quaeso, me sinite ire nemus.
  primus ego ingredior puro de fonte sacerdos
      Itala per Graios orgia ferre choros.
  dicite, quo pariter carmen tenuastis in antro
      quove pede ingressi? quamve bibistis aquam?
  Я
  
  ТЕНЬ Каллимаха и священные обряды Филеты, позволь мне, молю, войти в твою рощу. Я первый со священническим служением из незапятнанного источника, кто пронес итальянские тайны среди танцев Греции. Скажите мне, в каком гроте вы сплели свои песни воедино? Каким шагом вы вошли? Какой священный источник ты пил?
   
  ah valeat, Phoebum quicumque moratur in armis!
  пемза exactus tenui против употребления в пищу,
  quo me Fama levat terra sublimis, et a me
  ната коронатис Муса равный триумфатор,
  et mecum in curru parvi vectantur Amores,
      scriptorumque meas turba secuta rotas.
  quid frustra immissis mecum certatis habenis?
      non datur ad Musas currere lata via.
  multi, Roma, tuas laudes annalibus addent,
      qui finem imperii Bactra futura canent.
  sed, quod pace legas, opus hoc de monte Sororum
      detulit intacta pagina nostra via.
   
  7 Долой человека, который заставляет Феба оставаться среди боевых орудий! Пусть стихи будут гладкими, отполированными мелкой пемзой. Благодаря таким стихам, как этот, Слава возносит меня над землей, и Муза, моя дочь, торжествует на украшенных гирляндами конях, и крошечные Возлюбленные едут со мной в моей колеснице, и толпа писателей следует за моими колесницами. Зачем тщетно боретесь вы со мной, ослабив поводья? Узок путь, ведущий к Музам. Многие, о Рим, добавят новую славу в твои летописи, воспевая, что Бактра будет границей твоей империи; но это мое произведение мои страницы принесли с горы Муз нехоженым путем, чтобы ты мог прочитать его среди мира.
   
  mollia, Pegasides, date vestro serta poetae:
      non faciet capiti dura corona meo.
  at mihi quod vivo detraxerit invida turba,
      post obitum duplici faenore reddet Honos;
  omnia post obitum fingit maiora vetustas:
      maius ab exsequiis nomen in ora venit.
  nam quis equo pulsas abiegno nosceret arces,
      fluminaque Haemonio comminus isse viro,
  Idaeum Simoenta Iovis cum prole Scamandro,
      Hectora per campos ter maculasse rotas?
  Deiphobumque Helenumque et Pulydamantis in armis
      qualemcumque Parim vix sua nosset humus.
  exiguo sermone fores nunc, Ilion, et tu
      Troia bis Oetaei numine capta dei.
  nec non ille tui casus memorator Homerus
      posteritate suum crescere sensit opus;
  meque inter seros laudabit Roma nepotes:
      illum post cineres auguror ipse diem.
  ne mea contempto lapis indicet ossa sepulcro
      provisumst Lycio vota probante deo.
   
  19 Музы-пегасиды, подарите своему поэту мягкие гирлянды: никакая жесткая корона не подойдет к моему челу. Но то, чего завистливая толпа лишила меня при жизни, Слава после смерти воздаст с удвоенной лихвой. После смерти, по прошествии лет, все вещи кажутся величественнее; после погребальных обрядов имя еще громче звучит на устах людей. Иначе кто бы знал что-нибудь о цитадели, разрушенной конем из елового дерева, или о том, как риверс сражался в смертельной схватке с героем Гемонии? Кто мог знать что-нибудь об Идейане Симоис и Скамандре, происшедших от Юпитера, или о том, что колесо колесницы трижды предательски волочило Гектора по равнине? Вряд ли их собственная земля знала бы Деифоба, Хелена и Пулидамаса, а Парис - этого жалкого воина. Мало было бы сейчас разговоров о тебе, Илион, и о тебе, Троя, дважды захваченная силой бога Оэты. Нет, даже Гомер, рассказавший о твоем падении, видел, как с течением лет слава его дела росла, и я тоже буду восхвалять Рим голосами позднейших поколений; я сам предвижу тот день за роковым костром. Никто не отвергнет могилу, где надгробие отмечает мои кости! Так повелел бог Ликии, ибо он одобрил мои обеты.
  
  
  
  
  
  
  II
  
  Carminis interea nostri redeamus in orbem,
      gaudeat ut solito tacta puella sono.
  Orphea delenisse feras et concita dicunt
      flumina Threicia sustinuisse lyra;
  saxa Cithaeronis Thebanam agitata per artem
      sponte sua in muri membra coisse ferunt;
  quin etiam, Polypheme, fera Galatea sub Aetna
      ad tua rorantis carmina flexit equos:
  II
  
  А пока давайте вернемся к нашему любимому кругу пения; пусть сердце моей госпожи наполнится радостью от старой знакомой музыки. Говорят, что Орфей своей фракийской лирой приручал диких зверей и останавливал стремительные реки, и что камни Киферона были перенесены в Фивы искусством менестреля и по собственной воле сложены в стену. Нет, и Галатея под дикой Этной повернула своих коней, с которых капала морская вода, под звуки твоих песен, Полифем.
   
  miremur, nobis et Baccho et Apolline dextro,
      turba puellarum si mea verba colit?
  quod non Taenariis domus est mihi fulta columnis,
      nec camera auratas inter eburna trabes,
  nec mea Phaeacas aequant pomaria silvas,
       non operosa rigat Marcius antra liquor;
  at Musae comites et carmina cara legenti,
      nec defessa choris Calliopea meis.
   
  9 Что удивительного, что множество девушек восхищаются моими словами, когда Вакх и Аполлон улыбаются мне? Мой дом не стоит на тенарианских колоннах; у меня нет зала из слоновой кости с позолоченными балками; у меня нет садов, которые могли бы соперничать с деревьями Феации, и искусство не построило мне гротов, орошаемых Марцианским источником. Но Музы - мои товарищи, и мои песни дороги тем, кто их читает, и Каллиопа никогда не устанет от моих танцев.
   
  fortunata, meo si qua’s celebrata libello!
      carmina erunt formae tot monumenta tuae.
  nam neque pyramidum sumptus ad sidera ducti,
      nec Iovis Elei caelum imitata domus,
  nec Mausolei dives fortuna sepulcri
      mortis ab extrema condicione vacant.
  aut illis flamma aut imber subducet honores,
      annorum aut tacito pondere victa ruent.
  at non ingenio quaesitum nomen ab aevo
      excidet: ingenio stat sine morte decus.
   
  17 Счастлива та, которую воспела книга моя! Мои песни станут множеством свидетельств о твоей красоте. Ибо ни Пирамиды, возведенные к небу такой ценой, ни дом Юпитера в Элиде, соответствующий небесам, ни богатство гробницы Мавсола не освобождены от конца, налагаемого смертью. Их славу уносят огонь или дождь, или удары времени превращают их в руины, раздавленные их собственным весом. Но слава, которую завоевало мое остроумие, никогда не исчезнет, ибо слава остроумия бессмертна.
  
  
  
  
  
  
  III
  
  Visus eram molli recubans Heliconis in umbra,
      Bellerophontei qua fluit umor equi,
  reges, Alba, tuos et regum facta tuorum,
      tantum operis, nervis hiscere posse meis;
  parvaque iam magnis admoram fontibus ora
      (unde pater sitiens Ennius ante bibit,
  et cecinit Curios fratres et Horatia pila,
      региональная Эмилия (Aemilia vecta tropaea),
  victricisque moras Fabii pugnamque sinistram
      Cannensem et versos ad pia vota deos,
  Hannibalemque Lares Romana sede fugantis,
      anseris et tutum voce fuisse Iovem),
  III
  
  Я ДУМАЛ, что лежу в мягких тенях Геликона, где течет фонтан коня Беллерофонта, и полагал, что с такими мускулами, как у меня, у меня хватит сил воспеть твоих царей, о Альба, и деяния твоих царей - великая задача. Я уже приложил свои хилые губы к этим могучим фонтанам, где отец Энний когда-то утолял жажду и пел о братьях курианах, о дротиках Горациев, о королевских трофеях, доставленных на ладье Эмилия, о победоносных промедлениях Фабия, о роковой битве при Каннах и богах, которые обратились в ответ на благочестивые молитвы, о Ларах, изгнавших Ганнибала из своего римского дома, и о Юпитере, спасенном кудахчущим гусем.
   
  cum me Castalia speculans ex arbore Phoebus
      sic ait aurata nixus ad antra lyra:
  ‘quid tibi cum tali, demens, est flumine? quis te
      carminis heroi tangere iussit opus?
  non hinc ulla tibi sperandast fama, Properti:
      mollia sunt parvis prata terenda rotis;
  ut tuus in scamno iactetur saepe libellus,
      quem legat exspectans sola puella virum.
  cur tua praescriptos evectast pagina gyros?
      non est ingenii cumba gravanda tui.
  alter remus aquas alter tibi radat harenas,
      tutus eris: medio maxima turba marist.’
  dixerat, et plectro sedem mihi monstrat eburno,
      quo nova muscoso semita facta solost.
   
  13 Но внезапно Феб заметил меня из своей касталийской рощи и сказал так, опираясь на свою золотую лиру рядом с пещерой: “Безумец, что тебе нужно от такого ручья? Кто поручил тебе сочинить героическую песнь? Не потому ли, Проперций, можешь ты надеяться на славу! Мягки медовухи, по которым должны кататься твои маленькие колесики, чтобы часто твою книгу могла читать какая-нибудь одинокая девушка, ожидающая своего отсутствующего возлюбленного, и часто ее бросали на табуретку у ее ног. Почему твой паж уклонился от предписанного ему круга? Острие твоего ума не выдержит тяжелого груза! Позволь одному веслу скользить по воде, другому - по песку; так ты будешь в безопасности: велико волнение посреди моря”. Он заговорил и своим пером из слоновой кости показал мне жилище, где по замшелому полу была проложена новая дорожка.
   
  hic erat affixis viridis spelunca lapillis,
      pendebantque cavis tympana pumicibus,
  orgia Musarum et Sileni patris imago
      fictilis et calami, Pan Tegeaee, tui;
  et Veneris dominae volucres, mea turba, columbae
      tingunt Gorgoneo punica rostra lacu;
  diversaeque novem sortitae iura Puellae
      exercent teneras in sua dona manus:
  haec hederas legit in thyrsos, haec carmina nervis
      aptat, at illa manu texit utraque rosam.
   
  27 Здесь была зеленая пещера, стены ее были выложены галькой, а с выдолбленных камней свисали тимпаны; там висели также мистические инструменты Муз и глиняное изваяние отца Силена, и твой тростник, о Пан Тегейский; и голуби, птицы моей госпожи Венеры, птицы, которых я люблю, окунали свои красные клювы в источник Горгоны, в то время как тут и там девять Дев, каждой из которых жребий даровал несколько царств, возились своими нежными ручками со своими разнообразными дарами. Одна собирала плющ для тирсового жезла, другая настраивала свою песню на музыку лиры, третья обеими руками плела венки из роз.
   
  e quarum numero me contigit una dearum
      (ut reor a facie, Calliopea fuit):
  ‘contentus niveis semper vectabere cycnis,
      nec te fortis equi ducet ad arma sonus.
  nil tibi sit rauco praeconia classica cornu
       flare, nec Aonium tingere Marte nemus;
  aut quibus in campis Mariano proelia signo
      stent et Teutonicas Roma refringat opes,
  barbarus aut Suebo perfusus sanguine Rhenus
      saucia maerenti corpora vectet aqua.
   
  37 Затем одна из этих богинь возложила на меня свою руку — это была Каллиопа, как я понял по ее лицу: “Ты всегда будешь довольствоваться тем, что тебя влекут снежные лебеди, и поступь боевого коня не приведет тебя в битву. Не заботься о том, чтобы хриплым трубным звуком возвещать воинственную весть или запятнать рощу Аонии войной. Не заботься ни о том, на каких полях сражений разыгрываются знамена Мария, и Рим дает отпор мощи тевтонов, ни о том, где бурный Рейн, пропитанный кровью швабов, несет по своим скорбным волнам изувеченные тела.
   
  quippe coronatos alienum ad limen amantes
      nocturnaeque canes ebria signa morae,
  ut per te clausas sciat excantare puellas,
      qui volet austeros arte ferire viros.’
  талия Каллиопа, лимфатический фонтан
      ora Philitea nostra rigavit aqua.
   
  47 “Ибо ты будешь петь о влюбленных в венках, наблюдающих за чужим порогом, и о признаках пьяного бегства во тьме, чтобы тот, кто своей хитростью обманул суровых мужей, мог через тебя обрести силу очаровать свою заключенную в тюрьму любовь”. Так сказала Каллиопа и, зачерпнув воды из источника, окропила мои губы напитком, который любил Филета.
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  Arma deus Caesar dites meditatur ad Indos,
      et freta gemmiferi findere classe maris.
  magna, Quiris, merces: parat ultima terra triumphos;
      Tigris et Euphrates sub tua iura fluent;
  sera, sed Ausoniis veniet provincia virgis;
      assuescent Latio Partha tropaea Iovi.
  ite agite, expertae bello, date lintea, prorae,
      et solitum, armigeri, ducite munus, equi!
  omina fausta cano. Crassos clademque piate!
      ite et Romanae consulite historiae!
  IV
  
  ЦЕЗАРЬ божий планирует войну против богатого Индии и рассечет своим флотом воды жемчужного моря. Велика награда, мужи Рима: самая дальняя земля готовит тебе триумфы, Тибр, и Евфрат потечет под твоей властью. Поздно эта провинция попадет под розги Авзонии, но это обязательно случится; трофеи Парфии станут известны латинскому Юпитеру. Вперед, вы, корабли, искусные в войне, разворачивайте свои паруса; вы, боевые кони, выполняйте задачу, которую вы так хорошо знаете! Я пою вам благоприятные предзнаменования. Отомстите за Красса и его резню! Идите вперед и украсьте страницы истории Рима!
   
  Mars pater, et sacrae fatalia lumina Vestae,
      ante meos obitus sit precor illa dies,
  qua videam spoliis oneratos Caesaris axes,
      et subter captos arma sedere duces,
  tela fugacis equi et bracati militis arcus,
      ad vulgi plausus saepe resistere equos,
  inque sinu carae nixus spectare puellae
      incipiam et titulis oppida capta legam!
   
  11 О отец Марс и вы, огни судьбы, которые горят для святой Весты, я умоляю вас, пусть прежде, чем я умру, настанет тот день, когда я увижу колесницы Цезаря, нагруженные добычей, и его коней, часто останавливающихся при звуках приветствий народа; затем, когда я буду лежать, откинувшись на груди моей возлюбленной, я прочитаю названия захваченных городов и обращу свой взор на стрелы, которые метали летящие всадники, на луки воинов в штанах и пленных вождей, которые сидят под ними. руки, которые когда-то они носили.
   
  ipsa tuam serva prolem, Venus: hoc sit in aevum,
      cernis ab Aenea quod superesse caput.
  praeda sit haec illis, quorum meruere labores:
      me sat erit Sacra plaudere posse Via.
   
  19 Венера, сохрани свое потомство; пусть та жизнь, которая перед твоими глазами все еще хранит род Энея, проживет все века! Будь добычей для тех, чей труд принес это! Достаточно, чтобы я мог подбадривать их на Священном Пути.
  
  
  
  
  
  
  V
  
  Pacis Amor deus est, pacem veneramur amantes:
      sat mihi cum domina proelia dura mea.
  nec mihi mille iugis Campania pinguis aratur,
      nec bibit e gemma divite nostra sitis,
  nec tamen inviso pectus mihi carpitur auro,
      nec mixta aera paro clade, Corinthe, tua.
  V
  
  ЛЮБОВЬ - бог мира: мы, влюбленные, поклоняемся миру: хватит с меня тяжелой войны, которую я веду со своей любовницей. Моя душа не так измучена жаждой ненавистного золота, я не утоляю свою жажду чашами из драгоценных камней, и тучная Кампания не вспахана для меня тысячью ярмов, и я не добываю бронзу на твоих развалинах, несчастный Коринф.
   
  o prima infelix fingenti terra Prometheo!
      ille parum caute pectoris egit opus.
  corpora disponens mentem non vidit in arto:
      recta animi primum debuit esse via.
  nunc maris in tantum vento iactamur, et hostem
      quaerimus, atque armis nectimus arma nova.
  haud ullas portabis opes Acherontis ad undas:
      nudus in inferna, stulte, vehere rate.
  victor cum victo pariter miscetur in umbris:
      consule cum Mario, capte Iugurtha, sedes.
  Lydus Dulichio non distat Croesus ab Iro:
      optima mors, carpta quae venit ante die.
   
  7 Ах, первобытная земля так недобра к созидающей руке Прометея! Слишком мало забот он уделял формированию человеческого сердца. Он создавал человеческие тела, но забывал о разуме, занимаясь своим искусством; прежде всего прямым должен был быть путь души. Теперь над такими широкими морями нас бросает в бурю; мы ищем врага и нагромождаем новую войну на войну. И все же никакое богатство ты не унесешь в волны Ахерона: обнаженный, глупец, ты будешь унесен на корабль Ада. Там тени победителя и побежденного смешиваются в равенстве смерти: плененный Югурта, ты сидишь рядом с консулом Марием; Лидийский Крез подобен дуличианскому Ирусу! Что смерть - это лучшее, что приходит быстро, когда мы испытываем радость жизни.
   
  me iuvat in prima coluisse Helicona iuventa
      Musarumque choris implicuisse manus;
  me iuvat et multo mentem vincire Lyaeo,
      et caput in verna semper habere rosa.
  atque ubi iam Venerem gravis interceperit aetas,
      sparserit et nigras alba senecta comas,
  tum mihi naturae libeat perdiscere mores,
      quis deus hanc mundi temperet arte domum,
  qua venit exoriens, qua deficit, unde coactis
      cornibus in plenum menstrua luna redit,
  unde salo superant venti, quid flamine captet
      Eurus, et in nubes unde perennis aqua;
  sit ventura dies mundi quae subruat arces,
      purpureus pluvias cur bibit arcus aquas,
  aut cur Perrhaebi tremuere cacumina Pindi,
      solis et atratis luxerit orbis equis,
  cur serus versare boves et plaustra Bootes,
      Pleiadum spisso cur coit igne chorus,
  curve suos fines altum non exeat aequor,
      plenus et in partes quattuor annus eat;
  sub terris sint iura deum et tormenta reorum,
      num rota, num scopuli, num sitis inter aquas,
  aut Alcmaeoniae furiae aut ieiunia Phinei,
      Tisiphones atro si furit angue caput,
  num tribus infernum custodit faucibus antrum
      Cerberus, et Tityo iugera pauca novem,
  an ficta in miseras descendit fabula gentes,
      et timor haud ultra quam rogus esse potest.
  exitus hic vitae superet mihi: vos, quibus arma
      grata magis, Crassi signa referte domum.
   
  19 Я восхищен тем, что в ранней юности поклонялся Геликону и сплетал руки в танце Муз. Да будет для меня также радостью опутать мою душу глубокими лианскими ветрами и всегда носить венки из весенних роз на моем челе. И когда отягощение лет установили остаться, чтобы любить, и отбеливание возраст имеет забрызгала мои черные локоны, то я с удовольствием выучит, чтобы узнать, что Бог правит своею мудростью этот квартал мира, как приходит растущая Луна, как ослабевает, и, как каждый месяц своими рогами заокруглены снова в полном объеме; откуда простреливается ветров в торжество над морем, что ищет восточный ветер с его взрыв, а откуда облака рисуют их неизменную воды; является ли день вступают в о.'erthrow цитадели мира; почему яркий бант напитки дождь-вода, почему на вершины Пинда Perrhaebian дрожали, почему оплакивали диск Солнца с темно-красных мантиях коней, почему Волопаса поздно, чтобы повернуть его волов и Уэйн, почему группа Pleiads блеск с близко посаженными пожаров, поэтому глубокий outsteps не его границы, и поэтому весь год имеет четыре времени года в его туре; есть ли боги, которые правят подземным и гиганты, которые терпят мучения, и Тисифона лица быть диким с черной змеи; Алкмеон ли быть преследовали Фурии и Финея с постом, есть ли руль, Роллинг рок, жажда в воды среде; ли Цербер охраняет с тройным горло пещеры Ада, девять акров слишком мало для Tityos; или если в сказку, что пришла до жалких смертных, быть пустой сон, и там нет страха за костер. Таков конец жизни, который ждет меня: принесите ли вы, кому оружие дороже всего, домой знамена Красса!
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  Dic mihi de nostra quae sensti vera puella:
      sic tibi sint dominae, Lygdame, dempta iuga.
  omnis enim debet sine vano nuntius esse,
      maioremque metu servus habere fidem.
  nunc mihi, si qua tenes, ab origine dicere prima
      incipe: suspensis auribus ista bibam.
  num me laetitia tumefactum fallis inani,
      haec referens, quae me credere velle putas?
  VI
  
  СКАЖИ мне правду, что ты думаешь о моей любви: итак, Лигдамус, пусть ярмо твоей любовницы спадет с твоей шеи. Ты обманываешь меня и заставляешь преисполняться беспочвенной радости, сообщая мне такие новости, в которые, как ты думаешь, я хотел бы поверить? Каждый посланник не должен быть повинен во лжи, а раб должен быть еще правдивее из-за своего страха. Теперь расскажи мне свою историю с самого начала, если ты что-нибудь помнишь; я буду слушать жадными ушами.
   
  sicin eram incomptis vidisti flere capillis?
      illius ex oculis multa cadebat aqua?
  nec speculum in strato vidisti, Lygdame, lecto,
      scriniaque ad lecti clausa iacere pedes,
  ac maestam teneris vestem pendere lacertis?
      ornabat niveas nullane gemma manus?
  tristis erat domus, et tristes sua pensa ministrae
      carpebant, medio nebat et ipsa loco,
  umidaque impressa siccabat lumina lana,
      rettulit et querulo iurgia nostra sono?
  ‘haec te teste mihi promissast, Lygdame, merces?
      est poena et servo rumpere teste fidem.
  ille potest nullo miseram me linquere facto,
      et qualem nolo dicere habere domi?
  gaudet me vacuo solam tabescere lecto?
      si placet, insultet, Lygdame, morte mea.
  non me moribus illa, sed herbis improba vicit
      staminea rhombi ducitur ille rota.
  illum turgentis sanie portenta rubetae
      et lecta exsuctis anguibus ossa trahunt,
  et strigis inventae per busta iacentia plumae,
      cinctaque funesto lanea vitta toro.
  si non vana canunt mea somnia, Lygdame, testor,
      poena erit ante meos sera sed ampla pedes;
  putris et in vacuo texetur aranea lecto:
      noctibus illorum dormiet ipsa Venus.’
   
  9 Так ли лились ее слезы, когда ты увидел ее плачущей с растрепанными волосами? Разве ты не видел зеркала, Лигдамус, на ее ложе? Разве драгоценное кольцо не украшало ее белоснежные руки? Видел ли ты, как с ее нежных рук свисал халат печального оттенка, и лежали ли закрытые шкатулки с ее туалетными принадлежностями в ногах кровати? Был ли печален дом и печальны ли ее служанки, когда они занимались своими делами, и вязала ли она среди них? Прижимала ли она ватку к глазам, чтобы вытереть влагу, и повторяла ли мои упреки жалобным тоном? “Это та награда, которую он пообещал мне, услышав тебя, Лигдамус? Лжесвидетельство может быть наказано, хотя свидетель всего лишь раб. Может ли он оставить меня вот так рыдать, так и не проявив любви, и держать в своем доме такого, кого я бы не назвала? Он радуется, что я тоскую в своей пустой постели. Если ему угодно, Лигдамус, пусть издевается надо мной даже после смерти. Не победными путями, а волшебными травами она, негодница, покорила меня: он пленен волшебным колесом, вращающимся на веревочке. Его влечет к ней чудовищное очарование раздувшейся ежевичной жабы, кости, которые она собрала из сушеных змей, совиные перья, найденные на низинных могилах, и шерстяная повязка, повязанная на обреченного человека. Я призываю тебя в свидетели, Лигдамус; если мои мечты не обманывают, он отомстит мне, запоздалый, но обильный, когда будет пресмыкаться у моих ног. Паук сплетет свои истлевающие нити вокруг своего пустого ложа, и сама Венера уснет в ночь их объятий”.
   
  quae tibi si veris animis est questa puella,
      hac eadem rursus, Lygdame, curre via,
  et mea cum multis lacrimis mandata reporta,
      iram, non fraudes esse in amore meo,
  me quoque consimili impositum torquerier igni:
      iurabo bis sex integer esse dies.
  quod mihi si e tanto felix concordia bello
      exstiterit, per me, Lygdame, liber eris.
   
  35  Если моя любовь произнесла эти слова с искренностью в душе, беги назад, Лигдамус, так, как ты этого хочешь. Передай мне это сообщение со многими слезами, что моя страсть, возможно, перешла в гнев, но никогда - в коварство, что я охвачен таким же пламенем, как и она: я готов поклясться, что дважды по шесть дней я не знал ни одной женщины. Тогда, если благословенный мир наступит после такой жестокой войны, насколько я могу служить тебе, Лигдамус, ты свободен!
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  Ergo sollicitae tu causa, pecunia, vitae!
      per te immaturum mortis adimus iter;
  tu vitiis hominum crudelia pabula praebes;
      semina curarum de capite orta tuo.
  tu Paetum ad Pharios tendentem lintea portus
      obruis insano terque quaterque mari.
  VII
  
  Следовательно, ТЫ, деньги, - причина того, что жизнь полна забот! "это ради тебя мы идем навстречу смерти раньше времени; это ты даешь жестокую пищу человеческим порокам, ты - источник, из которого прорастают семена горя": это ты трижды и четырежды побеждал бушующие моря, Пет, который направил свои паруса к гавани Фароса.
   
  nam dum te sequitur, primo miser excidit aevo
      et nova longinquis piscibus esca natat.
  quod si contentus patrio bove verteret agros,
      verbaque duxisset pondus habere mea,
  viveret ante suos dulcis conviva Penates,
      pauper, at in terra nil nisi fleret opes.
  noluit hoc Paetus, stridorem audire procellae
      et duro teneras laedere fune manus,
  sed thyio thalamo aut Oricia terebintho
      effultum pluma versicolore caput.
  hunc parvo ferri vidit nox improba ligno,
      et miser invisam traxit hiatus aquam;
  huic fluctus vivo radicitus abstulit ungues:
      Paetus ut occideret, tot coiere mala.
  flens tamen extremis dedit haec mandata querelis
      cum moribunda niger clauderet ora liquor:
  ‘di maris Aegaei quos sunt penes aequora, venti,
      et quaecumque meum degravat unda caput,
   
  7 Бедняга, пока он следовал за тобой, его оторвали от первого цветка жизни, и он плавает далеко-далеко, как странная пища для рыб. Его мать не могла ни похоронить его в прахе того, кто любил ее, ни предать земле среди праха его родственников. Но морские птицы вьются теперь над твоими костями, и у тебя вместо могилы весь Карпатский майн. Ах, жестокий Северный Ветер, опустошивший ужас Орифии, какую великую добычу ты мог бы получить от него? Или почему, Нептун, ты радуешься кораблекрушению? Праведными людьми были те, кто плавал на этом корабле. Паэт, зачем ты считаешь свои годы? Почему, когда ты плывешь, имя твоей дорогой матери слетает у тебя с губ? У волны нет богов, которые услышали бы тебя. Твои тросы были прикреплены к скалам, но ночные бури разорвали их нити и унесли их все прочь.
   
  quo rapitis miseros primae lanuginis annos?
      attulimus longas in freta vestra comas.
  ah miser alcyonum scopulis affligar acutis!
      in me caeruleo fuscina sumpta deost.
  at saltem Italiae regionibus evehat aestus:
      hoc de me sat erit si modo matris erit.’
  subtrahit haec fantem torta vertigine fluctus;
      ultima quae Paeto voxque diesque fuit.
  Paete, quid aetatem numeras? quid cara natanti
  мать в рудном тибисте? non habet unda deos.
  et mater non iusta piae dare debita terrae
      nec pote cognatos inter humare rogos,
  sed tua nunc volucres astant super ossa marinae,
      nunc tibi pro tumulo Carpathium omne marest.
  infelix Aquilo, raptae timor Orithyiae,
      quae spolia ex illo tanta fuere tibi?
  aut quidnam fracta gaudes, Neptune, carina?
      portabat sanctos alveus ille viros.
   
  25 Верни его тело земле, его жизнь затеряна в глубине; пески, ничего не стоящие, дрейфуют по твоей воле и покрывают Паэта. И часто, когда моряк проходит мимо могилы Паэта, пусть он скажет: “Ты можешь внушить ужас даже храбрецам!” Идите прямо сейчас, стройте изогнутые кили, плетите машины смерти: именно от рук человека приходят смерти, подобные этой. Земля была слишком мала для смерти, мы добавили волн: нашим искусством мы расширили жестокие пути судьбы. Должен ли якорь удерживать тебя, которого не смог удержать твой дом? Чего, по-твоему, заслуживает тот, кто считает свою родную землю слишком маленькой? То, что ты строишь, - забава ветров; ни один киль еще не состарился; даже гавань не хранит веры. Природа с коварством сделала море тропой для жадности: едва ли однажды успех может быть твоим. Есть берега, свидетельствующие о горе Агамемнона, где гибель Аргинна клеймит волны Мимаса; из-за потери этого мальчика Атрид не спустил на воду свои корабли, и из-за этого промедления была убита Ифигения. Скалы Кафареуса остановили триумфальный флот, когда потерпевшую кораблекрушение Грецию поглотил дикий морской поток. Улисс оплакивал гибель своих товарищей одного за другим; в одиночку против моря его уловки были бессильны.
   
  o centum aequoreae Nereo genitore puellae,
      et tu, materno tacta dolore, Theti;
  vos decuit lasso supponere bracchia mento:
      non poterat vestras ille gravare manus.
  reddite corpus, aquae! positast in gurgite vita;
      Paetum sponte tua, vilis harena, tegas;
  et quotiens Paeti transibit nauta sepulcrum,
      dicat ‘et audaci tu timor esse potes.’
  ite, rates curvate et leti texite causas:
      ista per humanas mors venit acta manus.
  terra parum fuerat fatis, adiecimus undas:
      fortunae miseras auximus arte vias.
  ancora te teneat, quem non tenuere penates?
      quid meritum dicas, cui sua terra parumst?
  ventorumst, quodcumque paras: haud ulla carina
      consenuit, fallit portus et ipse fidem.
  nam tibi nocturnis ad saxa ligata procellis
      omnia detrito vincula fune cadunt.
  sunt Agamemnonias testantia litora curas,
      quae notat Argynni poena Athamantiadae.
  [hoc iuvene amisso classem non solvit Atrides,
      pro qua mactatast Iphigenia mora.]
  natura insidians pontum substravit avaris:
      ut tibi succedat, vix semel esse potest.
   
  43 Но если бы Паэт удовлетворился тем, что вспахал свои поля коровами своего отца, и принял бы мои слова во внимание, он все равно остался бы жив, чтобы пировать в веселье перед своими домашними богами; каким бы бедным он ни был, все же на сухой земле ему не о чем было бы оплакивать, если бы не недостаток богатства. Паэт не мог ни слышать завывания шторма, ни поранить свои нежные руки жесткими веревками; он предпочел бы лежать в комнате из хианского мрамора или на ложе из орикийского теребинфа, положив голову на пух радужных оттенков. И все же, пока он был еще жив, волна вырвала у него ногти, и прямо сейчас, бедняга, его задыхающееся горло глотало воду; и все же дикая ночь видела, как его несли на тонкой доске: так много бед сговорилось для смерти Паэта. Невзирая на свои последние стенания, он дал это поручение и заплакал, когда темная волна закрывала его умирающие губы: “Вы, боги Эгейского моря, которые властны над водами, вы, ветры и каждая волна, которые гнетут мою голову, куда уводите вы несчастные годы моего первого расцвета? Была ли вина на руках тех, кого я привел в ваши моря? Ах! горе мне! Острые скалы, где гнездятся морские черви, будут терзать меня! Бог синих глубин поразил меня своим трезубцем. Но, по крайней мере, пусть прилив выбросит меня на берега Италии: пусть от меня мало что останется, этого будет достаточно, если только это дойдет до моей матери ”. Как только он произнес эти слова, волна с крутящимся вихрем утащила его вниз; так сложились речь и жизнь Паэта вместе.
   
  saxa triumphalis fregere Capherea puppes,
      naufraga cum vasto Graecia tracta salost.
  paulatim socium iacturam flevit Ulixes,
      in mare cui soliti non valuere doli.
  at tu, saeve Aquilo, numquam mea vela videbis:
      ante fores dominae condar oportet iners.
   
  67 Вы, сто дочерей Нерея, морские девы, и ты, Фетида, которую материнская любовь некогда извлекла из пучины, вы должны были положить свои руки под его усталый подбородок: он не был тяжелой ношей для ваших рук. Но ты, свирепый северный ветер, никогда не увидишь моих парусов; лучше уж моих перед дверями моей госпожи, чтобы положить меня на землю, ни к чему не стремясь.
  
  
  
  
  
  
  VIIIA
  
  Dulcis ad hesternas fuerat mihi rixa lucernas
      vocis et insanae tot maledicta tuae.
  tu vero nostros audax invade capillos
      et mea formosis unguibus ora nota,
  tu minitare oculos subiecta exurere flamma,
      fac mea rescisso pectora nuda sinu!
  cum furibunda mero mensam propellis et in me
      proicis insana cymbia plena manu,
  nimirum veri dantur mihi signa caloris:
      nam sine amore gravi femina nulla dolet.
  quae mulier rabida iactat convicia lingua,
      haec Veneris magnae volvitur ante pedes.
  custodum grege seu circa se stipat euntem,
      seu sequitur medias, maenas ut icta, vias,
  seu timidam crebro dementia somnia terrent,
      seu miseram in tabula picta puella movet,
  его эго мучает животное с точки зрения истинного гаруспика,
      has didici certo saepe in amore notas.
  non est certa fides, quam non in iurgia vertas:
      hostibus eveniat lenta puella meis.
  VIII
  
  Я очень рад нашей вчерашней ссоре при свете лампы и всем ругательствам твоего неистового языка, когда, обезумев от вина, ты оттолкнул стол и гневной рукой швырнул в меня кубки с вином. Нет, будь смелее! Вцепись в мои волосы и оставь на моем лице шрамы своими прекрасными когтями! Пригрози поднести огонь к моим глазам и выжечь их из орбит! Разорви мои одежды и оставь мою грудь обнаженной! любовь должна быть сильной. Та, что сыплет насмешками с неистовствующим языком, пресмыкается у ног могущественной Венеры; она окружает себя толпами стражей или мчится по улице, как какая-нибудь обезумевшая Менада; или дикие сны постоянно пугают ее робкую душу, или нарисованный портрет какой-нибудь девушки наполняет ее горем. Из всех этих душевных терзаний я извлекаю верные предзнаменования: я узнал, что это признаки постоянной страсти. Нет постоянной любви, которую нельзя было бы спровоцировать на ссору: будьте девочками, чтобы ничто не могло изменить судьбу тех, кто меня ненавидит.
   
  in morso aequales videant mea vulnera collo:
      me doceat livor mecum habuisse meam.
  aut in amore dolere volo aut audire dolentem,
      sive meas lacrimas sive videre tuas,
  tecta superciliis si quando verba remittis,
      aut tua cum digitis scripta silenda notas.
  odi ego quos numquam pungunt suspiria somnos:
      semper in irata pallidus esse velim.
  dulcior ignis erat Paridi, cum Graia per arma
      Tynaridi poterat gaudia ferre suae:
  dum vincunt Danai, dum restat barbarus Hector,
      ille Helenae in gremio maxima bella gerit.
  aut tecum aut pro te mihi cum rivalibus arma
      semper erunt: in te pax mihi nulla placet.
   
  21 Пусть мои товарищи увидят раны там, где ее зубы впились в мою шею; пусть темные синяки покажут, что моя любовь была со мной. Я бы сам горевал в любви или услышал твои; я бы увидел твои слезы или свои собственные, которые падают, если ты когда-нибудь посылаешь тайные послания, нахмурив брови, или пишешь пальцами слова, которые не хочешь произносить вслух. Я ненавижу эти вздохи, которые никогда не прерывают сна: ради разгневанной любовницы я бы всегда бледнел от тоски. Парису был слаще огонь его страсти, когда ему предстояло проложить себе путь через полчища греков, прежде чем он смог доставить радость своей любви, дочери Тиндарея. Пока данайцы побеждали, пока свирепый Гектор преграждал им путь, он вел более могущественную войну в объятиях Елены. С тобою или для тебя, с моим соперником я буду вести беспощадную войну: там, где ты, мир не доставляет мне удовольствия.
  
  
  
  
  
  
  VIIB
  
  gaude, quod nullast aeque formosa: doleres,
      si qua foret: nunc sis iure superba licet.
  at tibi, qui nostro nexisti retia lecto,
  VIIIA
  
  РАДУЙСЯ, что никто не прекрасен так, как ты! Ты бы горевал, если бы они были. Но теперь у тебя есть справедливый повод для гордости.
   
      sit socer aeternum nec sine matre domus!
  cui nunc si qua datast furandae copia noctis,
      offensa illa mihi, non tibi amica, dedit.
   
  37 Если бы не ты, расставивший ловушку для нашей любви, пусть отец твоей жены живет вечно, а в твоем доме никогда не будет мира от ее матери! Если когда-нибудь тебе и была дарована одна украденная ночь, то только гнев на меня, а не любовь к тебе, заставил ее даровать это.
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  Maecenas, eques Etrusco de sanguine regum,
      intra fortunam qui cupis esse tuam,
  quid me scribendi tam vastum mittis in aequor?
      non sunt apta meae grandia vela rati.
  IX
  
  МЕЦЕНАТ, рыцарь, в жилах которого текла кровь тосканских королей, который хотел бы остаться в пределах своей удачи, зачем ты пускаешь меня в такое широкое море песен? Такой растягивающийся холст не подходит для такой коры, как моя.
   
  turpest, quod nequeas, capiti committere pondus
      et pressum inflexo mox dare terga genu.
  omnia non pariter rerum sunt omnibus apta,
      palma nec ex aequo ducitur ulla iugo.
  gloria Lysippost animosa effingere signa;
      exactis Calamis se mihi iactat equis;
  in Veneris tabula summam sibi poscit Apelles;
      Parrhasius parva vindicat arte locum;
  argumenta magis sunt Mentoris addita formae;
      у Myos exiguum flectit acanthus iter;
  Phidiacus signo se Iuppiter ornat eburno;
      Praxitelen propria vendit ab urbe lapis.
  est quibus Eleae concurrit palma quadrigae,
      est quibus in celeris gloria nata pedes;
  hic satus ad pacem, hic castrensibus utilis armis:
      naturae sequitur semina quisque suae.
   
  5 Стыдно брать на свою голову ношу, которую ты не можешь нести, и вскоре преклонять колена и обращаться в бегство. Не всем людям все дается одинаково; пальма первенства достается с разных высот. Слава Лисиппа в том, что он лепит статуи со всем огнем жизни; Каламис, как мне кажется, хвастается совершенством своих резных коней; Апеллес претендует на высшую славу благодаря своей картине с изображением Венеры; Паррасий утверждает свое место своим миниатюрным искусством; группы скорее являются сюжетами, созданными Ментором; в работах Миса аканф вьется на своем коротком пути; Юпитер Фидия облачается в статую из слоновой кости; мрамор в городе Триопса прославляет Праксителя. Некоторые мчатся на своих победоносных колесницах в Элиде; ибо быстрые ноги некоторых были рождены славой; один был рожден для мира, другой готов к оружию войны; каждый человек следует за семенами своей собственной природы.
   
  at tua, Maecenas, vitae praecepta recepi,
      cogor et exemplis te superare tuis.
  кончить тиби Романо доминас в оноре обеспечивает безопасность
      et liceat medio ponere iura foro;
  vel tibi Medorum pugnacis ire per hastas,
      atque onerare tuam fixa per arma domum;
  et tibi ad effectum vires det Caesar, et omni
      tempore tam faciles insinuentur opes;
  parcis et in tenuis humilem te colligis umbras:
      velorum plenos subtrahis ipse sinus.
  crede mihi, magnos aequabunt ista Camillos
      iudicia, et venies tu quoque in ora virum.
  non ego velifera tumidum mare findo carina:
      tota sub exiguo flumine nostra morast.
  non flebo in cineres arcem sedisse paternos
      Cadmi, nec semper proelia clade pari;
  nec referam Scaeas et Pergama, Apollinis arces,
      et Danaum decimo vere redisse rates,
  moenia cum Graio Neptunia pressit aratro
      victor Palladiae ligneus artis equus.
  inter Callimachi sat erit placuisse libellos
      et cecinisse modis, Coe+ poeta, tuis.
  haec urant pueros, haec urant scripta puellas
      meque deum clament et mihi sacra ferant!
  te duce vel Iovis arma canam caeloque minantem
      Coeum et Phlegraeis Eurymedonta iugis;
   
  21 Но я, Меценат, принял близко к сердцу твое жизненное правило и вынужден победить тебя твоим собственным примером. Хотя, как магистрат Рима, ты мог бы вонзить свои властные топоры, где тебе заблагорассудится, и вершить правосудие посреди Форума; хотя ты мог бы пройти сквозь свирепые копья мидян и нагрузить свой дом оружейными трофеями; хотя Цезарь придает тебе сил для успеха, и в любое время года в твой кошелек сыплется богатство, все же ты сдерживаешься и скромно прячешься в скромные тени, и по твоему собственному выбору сворачиваешь раздувающуюся парусину твоих парусов. Поверь мне, твоя решимость сравнится с великими деяниями Камилла, и твое имя также будет звучать на устах людей, и твои шаги будут сопровождать славу Цезаря; твоя верность, Меценат, станет твоим истинным триумфальным трофеем. Я не рассекаю вздымающееся море парусным килем: я всего лишь слоняюсь без дела в укрытии маленького ручья. Я не буду со слезами на глазах рассказывать о том, как цитадель Кадма обратилась в пепел под огнем Отца, ни о семи битвах, каждая из которых завершилась одинаковой катастрофой; я не буду рассказывать о скейских воротах и Пергаме, цитадели Аполлона, ни о том, как корабли Данаана вернулись десятой весной, когда деревянный конь, созданный хитростью Паллады, одержал победу и разрушил стены, возведенные Нептуном, которые греческий плуг сровнял с землей. Достаточно для меня того, что я нашел признание в книгах Каллимаха и воспел, о дорийский поэт, в стихах, подобных твоим. Пусть мои произведения разжигают любовь в мальчиках и девочках! Пусть они признают меня богом и принесут мне жертву!
   
  eductosque pares silvestri ex ubere reges,
      ordiar et caeso moenia firma Remo,
  celsaque Romanis decerpta palatia tauris,
      crescet et ingenium sub tua iussa meum;
  prosequar et currus utroque ab litore ovantis,
      Parthorum astutae tela remissa fugae,
  claustraque Pelusi Romano subruta ferro,
      Antonique gravis in sua fata manus.
  mollia tu coeptae fautor cape lora iuventae,
      dexteraque immissis da mihi signa rotis.
   
  47 Будь моим вождем, тогда я воспою оружие Юпитера, Коэя, угрожающего небесам, и Эвримедонта на холмах Флегры; тогда я отправлюсь рассказывать о царях, которые вместе воспитывались у груди дикого зверя, о стенах, которые были воздвигнуты убийством Рема, и о высоком Палатине, на котором паслись быки Рима; и мое остроумие возрастет до высоты твоих повелений. Я буду воспевать твои колесницы, торжествующие с Востока и с Запада, стрелы, ныне бездействующие после коварного бегства парфян, лагерь Пелузия, разрушенный мечом Рима, и Антония, который собственными руками свершил свою гибель.
   
  hoc mihi, Maecenas, laudis concedis, et a test
      quod ferar in partis ipse fuisse tuas.
   
  57 Сделай же ты только милость, возьми вожжи, которые направляют мой юношеский путь, и одари меня одобрительными аплодисментами, когда мои колеса наберут скорость в гонке. Это слава, которую ты даруешь мне, Меценат, и тебе подобает, чтобы люди говорили, что я, даже я, последовал твоему примеру.
  
  
  
  
  
  
  X
  
  Mirabar, quidnam visissent mane Camenae,
      ante meum stantes sole rubente torum.
  natalis nostrae signum misere puellae
      et manibus faustos ter crepuere sonos.
  transeat hic sine nube dies, stent aere venti,
      ponat et in sicco molliter unda minas.
  aspiciam nullos hodierna luce dolentis,
      et Niobae lacrimas supprimat ipse lapis;
  alcyonum positis requiescant ora querelis;
      increpet absumptum nec sua mater Ityn.
  X
  
  Я ГАДАЛ, какое предзнаменование послали мне Музы, когда они стояли перед моим ложем в красном свете рассвета. Они прислали мне знак, что это день рождения моей хозяйки, и трижды одобрительно хлопнули в ладоши. Пусть этот день подойдет к концу без единого облачка, пусть ветры на небесах будут неподвижны, и пусть грозная волна опустится, чтобы успокоиться на сухом берегу. Пусть сегодня я не увижу никого, кто скорбит, и пусть даже скала Ниоба удержит свои слезы. Пусть уста морских птиц обретут покой, умолкнут от их воплей, и мать Итиса перестанет оплакивать его смерть.
   
  tuque, o cara mihi, felicibus edita pennis,
      surge et poscentis iusta precare deos.
  at primum pura somnum tibi discute lympha,
      et nitidas presso pollice finge comas;
  dein qua primum oculos cepisti veste Properti
      indue, nec vacuum flore relinque caput;
  et pete, qua polles, ut sit tibi forma perennis,
      inque meum semper stent tua regna caput.
  inde coronatas ubi ture piaveris aras,
      luxerit et tota flamma secunda domo,
  sit mensae ratio, noxque inter pocula currat,
      et crocino nares murreus ungat onyx.
  tibia continuis succumbat rauca choreis,
      et sint nequitiae libera verba tuae,
  dulciaque ingratos adimant convivia somnos;
      publica vicinae perstrepat aura viae:
  sit sors et nobis talorum interprete iactu,
      quem gravius pennis verberet ille puer.
  cum fuerit multis exacta trientibus hora,
      noctis et instituet sacra ministra Venus,
  annua solvamus thalamo sollemnia nostro,
      natalisque tui sic peragamus iter.
   
  11 И ты, возлюбленный, рожденный под счастливыми предзнаменованиями, встань и помолись богам, которые требуют должного приношения. Сначала чистой водой смойте с себя сон, и отпечатком пальца нанесите на твои блестящие волосы. Затем надень то одеяние, в котором ты впервые привлек внимание Проперция, и пусть твои брови не лишены венца из цветов. И молись, чтобы красота, в которой заключается твоя мощь, сохранялась всегда, и чтобы ты навсегда осталась королевой моего сердца. Затем, когда ты умастишь благовониями украшенные венками алтари и их огонь распространит свое благословение по всему дому, обрати свои мысли к пиршеству. Пусть ночь наполнит кубок с вином, и пусть шкатулка из желтого оникса порадует наши ноздри шафрановым маслом; пусть хриплая свирель трубит в полночный танец, пока не пройдет усталость, и пусть твои распутные слова звучат быстро и свободно. Пусть веселый пир разогнал непрошеный сон, и пусть воздух соседней улицы звенит так громко, что все могут услышать. Давайте бросим жребий, пусть выпадение костей покажет нам тех, кого юный бог хлещет тяжелыми крыльями. И затем, когда часы будут ускоримы многими кубками и Венера назначит те таинства, которые ждут ночью, позволь нам со всей торжественностью совершить юбилейный обряд в наших покоях и таким образом завершить путь твоего рождения.
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  Quid mirare, meam si versat femina vitam
      et trahit addictum sub sua iura virum,
  criminaque ignavi capitis mihi turpia fingis,
      quod nequeam fracto rumpere vincla iugo?
  ventorum melius praesagit navita morem,
      vulneribus didicit miles habere metum.
  ista ego praeterita iactavi verba iuventa:
      tu nunc exemplo disce timere meo.
  XI
  
  ПОЧЕМУ тебя удивляет, что женщина управляет моей жизнью и подчиняет себе мое мужское достоинство? Почему ты ложно бросаешь в меня грязную насмешку о трусости, потому что я не могу разорвать свои цепи и сбросить свое ярмо? Именно моряк лучше всего предсказывает свою грядущую гибель, именно раны учат солдата страху. Когда-то, в моей прошлой юности, я хвастался, как ты: теперь пусть мой пример научит тебя бояться.
   
  Colchis flagrantis adamantina к югу от южного тавроса
      egit et armigera proelia sevit humo,
  custodisque feros clausit serpentis hiatus,
      iret ut Aesonias aurea lana domos.
  ausa ferox ab equo quondam oppugnare sagittis
      Цены на Maeotis Danaum Penthesilea;
  aurea cui postquam nudavit cassida frontem,
      vicit victorem candida forma virum.
  Omphale in tantum formae processit honorem,
      Lydia Gygaeo tincta puella lacu,
  ut, qui pacato statuisset in orbe columnas,
      tam dura traheret mollia pensa manu.
  Persarum statuit Babylona Semiramis urbem,
      ut solidum cocto tolleret aggere opus,
  et duo in adversum mitti per moenia currus
      nec possent tacto stringere ab axe latus;
  duxit et Euphraten medium, quam condidit, arcis,
      iussit et imperio subdere Bactra caput.
   
  9 Колдунья Колхиды загнала огненных быков под несокрушимое ярмо и посеяла битвы на земле, несущей воинов, и закрыла свирепую, разинутую пасть змея-хранителя, чтобы золотое руно могло попасть в чертоги Эсона. Меотийка Пентесилея однажды осмелилась верхом на лошади атаковать данайские корабли своими стрелами, даже та, чья яркая красота покорила героя-победителя, когда золотой шлем обнажил ее чело. Омфала, лидийская дева, искупавшаяся в Гиг-ском озере, прославилась такой красотой, что он, установивший свои столпы в мире, который он приручил к миру, ловкими руками перебирал мягкие шерстяные нити. Семирамида укрепила Вавилон, персидский город, таким образом, что он вырос сплошной массой, обнесенной кирпичной стеной, и две колесницы можно было послать навстречу друг другу, чтобы не задеть их бока соприкасающимися осями; и через середину цитадели, которую она основала, она провела Евфрат и повелела Бактре склонить голову перед ее властью.
   
  nam quid ego heroas, quid raptem in crimina divos?
      Iuppiter infamat seque suamque domum.
  quid, modo quae nostris opprobria nexerit armis,
      et, famulos inter femina trita suos,
  coniugii obsceni pretium Romana poposcit
      moenia et addictos in sua regna Patres?
  ноксиа александрийская, dolis aptissima tellus,
      et totiens nostro Memphi cruenta malo,
  tris ubi Pompeio detraxit harena triumphos —
      tollet nulla dies hanc tibi, Roma, notam.
  issent Phlegraeo melius tibi funera campo,
      vel tua si socero colla daturus eras.
  scilicet incesti meretrix regina Canopi,
      una Philippeo sanguine adusta nota,
  ausa Iovi nostro latrantem opponere Anubim,
      et Tiberim Nili cogere ferre minas,
  Romanamque tubam crepitanti pellere sistro,
      baridos et contis rostra Liburna sequi,
  foedaque Tarpeio conopia tendere saxo,
      iura dare et statuas inter et arma Mari!
  quid nunc Tarquinii fractas iuvat esse secures,
      nomine quem simili vita superba notat,
  si mulier patienda fuit? трость, Рома, триумфум
      et longum Augusto salva precare diem!
  fugisti tamen in timidi vaga flumina Nili:
      accepere tuae Romula vincla manus.
  bracchia spectasti sacris admorsa colubris,
      et trahere occultum membra soporis iter.
  ‘Non hoc, Roma, fui tanto tibi cive verenda!’
      dixit et assiduo lingua sepulta mero.
  septem urbs alta iugis, toto quae praesidet orbi,
      non humana deicienda manu.
  haec di condiderunt, haec di quoque moenia servant:
      vix timeat salvo Caesare Roma Iovem.
   
  27 Зачем мне рассказывать о героях, зачем насмехаться над богами грехом? Юпитер навлекает позор на себя и на свой дом. Почему я должен рассказывать о ней, которая в последнее время осыпала оскорблениями наше оружие, об этой женщине, которая находила любовников даже среди своих рабов и утверждала, что стены Рима и Сенат порабощены ее тиранией в качестве платы от своего мерзкого любовника? Виновная Александрия, страна, наиболее искусная в коварстве, и Мемфис, так часто запятнанный нашим горем, где песок лишил Помпея трех его триумфов! Ни один день не очистит тебя от этого пятна, о Рим! Для тебя, Помпей, было бы лучше, если бы твои похороны прошли на Флегрейской равнине, или если бы ты был обречен склонить шею перед отцом своей жены! Поистине, блудная царица непорочного Канопуса, единственный позор, нависший над Римом из рода Филиппа, осмелилась противопоставить лающего Анубиса нашему римскому Юпитеру, заставить Тибр выносить угрозы Нила, заглушить римскую трубу грохочущим систром и на барже с шестом преследовать либурнскую галеру, растянуть свои грязные занавеси на тарпейской скале и вершить суд среди оружия и статуй Мария. Город с высоким троном на семи холмах, королева всего мира, была в ужасе от могущества женщины и боялась ее угроз! Что толку теперь ломать топоры Тарквиния, чья гордая жизнь заклеймила его именем “гордый”, если мы должны терпеть женскую тиранию? Рим, прими свой триумф и, спасенный от гибели, молись о долгой жизни Августа. И все же ты улетела, о царица, к блуждающим потокам робкого Нила! Твои руки приняли цепи Рима. Я видел, как священные аспиды кусали ее руки, я видел, как ее члены пили во сне, пока это совершало свой тайный путь. “Тебе не нужно было бояться меня, Рим, когда тебя охранял такой гражданин!” - так говорил даже язык, порабощенный сильными глотками вина.
   
  nunc ubi Scipiadae classes, ubi signa Camilli,
      aut modo Pompeia, Bospore, capta manu?
  Hannibalis spolia et victi monumenta Syphacis,
      et Pyrrhi ad nostros gloria fracta pedes?
  Curtius expletis statuit monumenta lacunis,
      admisso Decius proelia rupit equo,
  Coclitis abscissos testatur semita pontes,
      est cui cognomen corvus habere dedit:
  Leucadius versas acies memorabit Apollo:
      tanti operis bellum sustulit una dies.
  at tu, sive petes portus seu, navita, linques,
      Caesaris in toto sis memor Ionio.
   
  61 Курций закрыл залив и сделал себе вечный памятник: Деций прорвал линию фронта атакующим конем; в "Пути кодов" все еще говорится о перерезании моста: и есть тот, кто получил свое имя от ворона. Боги основали эти стены, и боги защищают их; пока Цезарь жив, вряд ли Рим должен бояться гнева Юпитера! Где же теперь флоты Сципиона, где знамена Камилла или ты, о Боспор, так недавно захваченный мощью Помпея? Где трофеи Ганнибала и побежденного Сифакса, и слава Пирра, разбитая под нашими ногами? Левкадский Аполлон расскажет, как воинство было обращено в бегство: за один день войны было уничтожено такое огромное вооружение! Но ты, о моряк, ищешь ли ты гавань или покидаешь ее, помни о Цезаре на всех ионических островах.
  
  
  
  
  
  
  XII
  
  Postume, plorantem potuisti linquere Gallam,
      miles et Augusti fortia signa sequi?
  tantine ulla fuit spoliati gloria Parthi,
      ne faceres Galla multa rogante tua?
  si fas est, omnes pariter pereatis avari,
      et quisquis fido praetulit arma toro!
  XII
  
  ПОСТУМ, хватило ли у тебя духу оставить плачущую Галлу и последовать на войну под доблестными знаменами Августа? Стоила ли тебе чего-нибудь слава от добычи Парфии, когда твой Галла часто умолял тебя не уезжать? Если это будет законно, пусть все вы, жадные до золота, погибнете одинаково, а с вами и мужчина, который любит оружие больше, чем верную невесту!
   
  tu tamen iniecta tectus, vesane, lacerna
      potabis galea fessus Araxis aquam.
  illa quidem interea fama tabescet inani,
      haec tua ne virtus fiat amara tibi,
  neve tua Medae laetentur caede sagittae,
      ferreus armato neu cataphractus equo,
  neve aliquid de te flendum referatur in urna:
      sic redeunt, illis qui cecidere locis.
   
  7 И все же ты, безумец, в плаще, наброшенном на тебя для прикрытия, будешь пить воду Аракса из своего шлема, когда устанешь; а она тем временем будет тосковать по каждому пустому слуху, опасаясь, что твоя доблесть дорого обойдется тебе, или что мидийские стрелки возрадуются твоей смерти, или воин в кольчуге на своем золоченом коне; или что какие-нибудь скудные останки тебя привезут домой в урне, чтобы она могла поплакать; так возвращаются те, кто погиб в тех землях.
   
  четверть в casta felix, о Постум, Галла!
      moribus his alia coniuge dignus eras.
  quid faciet nullo munita puella timore,
      cum sit luxuriae Roma magistra suae?
  sed securus eas: Gallam non munera vincent,
      duritiaeque tuae non erit illa memor.
  nam quocumque die salvum te fata remittent,
      pendebit collo Galla pudica tuo.
  Postumus alter erit miranda coniuge Ulixes:
      non illi longae tot nocuere morae,
  castra decem annorum, et Ciconum mors, Ismara capta,
      exustaeque tuae nox, Polypheme, genae,
  et Circae fraudes, lotosque herbaeque tenaces,
      Scyllaque et alternas scissa Charybdis aquas,
  Lampeties Ithacis veribus mugisse iuvencos
      (paverat hos Phoebo filia Lampetie),
  et thalamum Aeaeae flentis fugisse puellae,
      totque hiemis noctes totque natasse dies,
  nigrantisque domos animarum intrasse silentum,
      Sirenum surdo remige adisse lacus,
  et veteres arcus leto renovasse procorum,
      errorisque sui sic statuisse modum.
  nec frustra, quia casta domi persederat uxor.
      vincit Penelopes Aelia Galla fidem.
   
  15 Трижды и четырежды благословен ты, о Постум, в целомудрии Галлы! С таким сердцем, как у тебя, ты был достоин другого супруга! Что будет делать женщина, не боящаяся защиты, когда есть Рим, способный научить своей роскоши? Но иди без страха; никакие подарки не покорят Галлу, и она не вспомнит твоей жестокости. Ибо, когда твоя судьба отправит тебя домой в безопасности, целомудренная Галла повиснет у тебя на шее. Постум станет еще одним Улиссом, у которого будет жена, вызывающая удивление у мужчин: Улисс не пострадал от долгого промедления, не пострадал от десятилетнего участия в чемпионате, от Исмары, горы киконийцев, от Кальпы, а затем от горения твоего глаза, о Полифем; не пострадал ни от коварства Цирцеи, ни от лотоса с его связывающими чарами, ни от Сциллы и Харибды, раздвоенных чередованием приливов и отливов, ни от того, что быки Лампети мычали на итаканских вертелах. (Лампети, дочь Феба, пасла их для своего родителя), ни когда он бежал с ложа плачущей королевы Эеи, ни когда столько ночей и дней проплывал в глубинах, входил в темные залы безмолвных призраков и с глухими гребцами приближался к заводям Сирены, восстанавливал свой древний лук после резни женихов и таким образом положил конец своим странствиям. И не напрасно, потому что его жена осталась верна ему дома. Элия Галла превзойдет в верности Пенелопу.
  
  
  
  
  
  
  XIII
  
  Quaeritis, unde avidis nox sit pretiosa puellis,
      et Venere exhaustae damna querantur opes.
  certa quidem tantis causa et manifesta ruinis:
      luxuriae nimium libera facta viast.
  Inda cavis aurum mittit formica metallis,
      et venit e Rubro concha Erycina salo,
  et Tyros ostrinos praebet Cadmea colores,
  корица и многопистолет пахучие арабы.
  haec etiam clausas expugnant arma pudicas
      quaeque gerunt fastus, Icarioti, tuos.
  matrona incedit census induta nepotum
      et spolia opprobrii nostra per ora trahit.
  nullast poscendi, nullast reverentia dandi,
      aut si quast, pretio tollitur ipsa mora.
  XIII
  
  ВЫ спрашиваете, почему жадность женщин делает их любовь такой дорогостоящей, и почему наши пустые сундуки вопиют о том, что Венера была их проклятием. Ясна и несомненна причина такого обширного разорения; путь роскоши стал чересчур свободным. Индийский муравей приносит золото из пещер рудника, раковина наутилуса - из Красного моря; Кадмийский Тир - оттенки пурпура, а арабский пастух - насыщенный аромат корицы. Это оружие поражает сердца даже тщательно охраняемых девственниц и таких холодных, как ты, о дочь Икария. Матроны выходят, облаченные в состояния расточительниц, и выставляют напоказ перед нашими глазами бесчестные трофеи. Нет ничего постыдного в том, чтобы просить или давать; а если таковой и есть, то даже нежелание изгоняется дорогой ценой.
   
  felix Eois lex funeris una maritis,
      quos Aurora suis rubra colorat equis!
  namque ubi mortifero iactast fax ultima lecto,
      uxorum fusis stat pia turba comis,
  et certamen habent leti, quae viva sequatur
      coniugium: pudor est non licuisse mori.
  ardent victrices et flammae pectora praebent,
      imponuntque suis ora perusta viris.
  hoc genus infidum nuptarum, hic nulla puella
  некая фида Эвадна, некая пиа Пенелопа.
   
  15 Благословен этот несравненный закон о погребении восточных мужей, которых алая заря окрашивает своими конями! Ибо, когда последний факел подожжен к гробу мертвеца, его жены стоят вокруг, благочестивая компания с развевающимися волосами, и борются за смерть друг с другом, которая, оставшись в живых, последует за своим мертвым господином; это позор - быть лишенной смерти. Победительницы сжигают и подставляют пламени свои груди и кладут обугленные лица на тело своего мужа. Но здесь раса невест неверна; здесь ни одна женщина не проявляет веры Эвадны или преданности Пенелопы.
   
  felix agrestum quondam pacata iuventus,
      divitiae quorum messis et arbor erant!
  illis munus erat decussa Cydonia ramo,
      et dare puniceis plena canistra rubis,
  nunc violas tondere manu, nunc mixta referre
      lilia vimineos lucida per calathos,
  et portare suis vestitas frondibus uvas
      aut variam plumae versicoloris avem.
  his tum blanditiis furtiva per antra puellae
      oscula silvicolis empta dedere viris.
  hinnulei pellis stratos operibat amantes,
      altaque nativo creverat herba toro,
  pinus et incumbens laetas circumdabat umbras;
      nec fuerat nudas poena videre deas.
  corniger Arcadii vacuam pastoris in aulam
      dux aries saturas ipse reduxit oves;
  dique deaeque omnes, quibus est tutela per agros,
      praebebant vestri verba benigna foci:
  ‘et leporem, quicumque venis, venaberis, hospes,
      et si forte meo tramite quaeris avem:
  et me Pana tibi comitem de rupe vocato,
      да здравствует каламо прем, да здравствует тростник".
   
  25 Счастливы молодые, которые жили в мире старости, чье богатство было в урожае и фруктовых садах. Их подношениями были кидонские яблоки, стряхнутые с ветки; они дарили корзины, наполненные пурпурной ежевикой, то срывали фиалки своими руками, то приносили домой сверкающие лилии, смешанные в корзинах дев, и приносили виноград, одетый в их собственные листья, или какую-нибудь пеструю птицу с радужным оперением. За такие ухаживания, как это, девушки дарили своим лесным любовникам поцелуи в тайных пещерах. Шкуры косули было достаточно, чтобы укрыть двух влюбленных, и трава выросла высокой, чтобы сделать их ложем природы, Сосна склонилась над ними и отбросила вокруг них свою богатую тень; и не было грехом видеть обнаженных богинь: рогатый баран по собственной воле отвел своих насытившихся пастьбой овец в пустое загон бога-пастуха. Все боги и богини, охраняющие сельскую местность, говорили добрые слова мужским очагам. “Чужестранец, кто бы ты ни был, пришедший сюда, ты будешь охотиться на зайца на моих тропах или на птицу, если ищешь птицу; и будешь ли ты преследовать свою добычу с палкой или с собакой, зови меня Паном со скалы, чтобы я был твоим товарищем”.
   
  at nunc desertis cessant sacraria lucis:
      aurum omnes victa iam pietate colunt.
  auro pulsa fides, auro venalia iura,
      aurum lex sequitur, mox sine lege pudor.
   
  47 Но теперь святыни лежат заброшенными в заброшенных рощах: благочестие побеждено, и все люди поклоняются золоту. Золото изгнало веру, золото сделало суждение покупаемым и продаваемым, золото правит законом, а раз закон исчез, то правит и целомудрием.
   
  torrida sacrilegum testantur limina Brennum,
      dum petit intonsi Pythia regna dei:
  at mox laurigero concussus vertice diras
      Gallica Parnasus sparsit in arma nives.
  te scelus accepto Thracis Polymestoris auro
      nutrit in hospitio non, Polydore, pio.
  tu quoque ut auratos gereres, Eriphyla, lacertos,
      delapsis nusquamst Amphiarau+s equis.
   
  51 Врата пылающего огня свидетельствуют о святотатстве Бренна, когда он напал на пифийские владения бога нестриженого: и вскоре Парнас потряс свою лавровую вершину и разметал ужасные снега по рукавам Галлии. Тебя, Полидор, виновный Полиместор, владыка Фракии, завоеванный соблазном золота, взращивал с вероломным гостеприимством. Чтобы и ты, Эрифила, украсила свои плечи золотом, кони Амфиарая поникли, и земля больше не знает его.
   
  proloquar (atque utinam patriae sim verus haruspex!):
      frangitur ipsa suis Roma superba bonis.
  certa loquor, sed nulla fides; neque vilia quondam
      verax Pergameis maenas habenda mali:
  sola Parim Phrygiae fatum componere, sola
      fallacem Troiae serpere dixit equum.
  ille furor patriae fuit utilis, ille parenti:
      expertast veros irrita lingua deos.
   
  59 Я выскажусь; и пусть моя страна найдет во мне истинного провидца! Рим разрушается из-за своего собственного процветания. Я говорю чистую правду, но никто мне не верит; ибо и неистовая дева Илиона никогда не считалась истинной провидицей среди бедствий Трои: она только кричала, что Парис навлекает гибель Фригии, она только говорила, что, обремененная предательством, конь украл ее дом. Ее безумие принесло пользу ее стране и ее создателю. Язык, которому никто не верил, доказал, что боги были правдивы.
  
  
  
  
  
  
  XIV
  
  Multa tuae, Sparte, miramur iura palaestrae,
      sed mage virginei tot bona gymnasii,
  quod non infamis exercet corpore ludos
      inter luctantis nuda puella viros,
  cum pila velocis fallit per bracchia iactus,
      increpat et versi clavis adunca trochi,
  pulverulentaque ad extremas stat femina metas,
      et patitur duro vulnera pancratio:
  nunc ligat ad caestum gaudentia bracchia loris,
      missile nunc disci pondus in orbe rotat,
  et modo Taygeti, crinis aspersa pruina,
      sectatur patrios per iuga longa canes:
  gyrum pulsat equis, niveum latus ense revincit,
      virgineumque cavo protegit aere caput,
  qualis Amazonidum nudatis bellica mammis
      Thermodontiacis turba lavatur aquis;
  qualis et Eurotae Pollux et Castor harenis,
      hic victor pugnis, ille futurus equis,
  inter quos Helene nudis capere arma papillis
      fertur nec fratres erubuisse deos.
  XIV
  
  Многим законам твоих борцовских площадок я восхищаюсь, о Спарта, но больше всего изобилию благословений школ, где тренируются твои женщины, поскольку девушка может без всякой вины демонстрировать свое обнаженное тело среди борющихся мужчин, когда быстро брошенный мяч ускользает из рук игрока, а крючковатая штанга звякает о вращающийся обруч, и покрытая пылью женщина стоит у самой дальней цели забега и терпит раны в жестоком боксерском поединке. То она привязывает перчатку к своим рукам, которые радуются ее ремешкам, то вращает по кругу летящий вес диска; то с инеем, покрывающим ее волосы, она следует за гончими своего отца по длинным хребтам Тайгета, то топчет кольцо своими конями, пристегивает меч к своему заснеженному боку и прикрывает свою девственную голову полой бронзой, подобно воинственной толпе амазонок, которые с обнаженной грудью купаются в ручье Термодонта, или как Поллукс и Кастор на песках Еврота, той, кому суждено умереть. побеждать кулаками, другого - конями: среди этих двоих, говорят, Елена обнажала грудь и размахивала руками и не вызвала румянца на щеках своего брата.
   
  lex igitur Spartana vetat secedere amantes,
      et licet in triviis ad latus esse suae,
  nec timor aut ullast clausae tutela puellae,
      nec gravis austeri poena cavenda viri.
  nullo praemisso de rebus tute loquaris
      ipse tuis: longae nulla repulsa morae.
  nec Tyriae vestes errantia lumina fallunt,
      est neque odoratae cura molesta comae.
   
  21 Таким образом, закон Спарты запрещает влюбленным держаться особняком и разрешает каждому ходить рядом со своей любовницей по открытым улицам; там никто не боится за ее честь и не держит ее под наблюдением: там никому не нужно бояться жестокой мести какого-нибудь сурового мужа. Тебе не нужен глашатай; ты сам можешь говорить о своем деле; никакая долгая задержка не оскорбит тебя. Никакие одежды из тирского пурпура не прельщают блуждающих взоров влюбленных, и твоя госпожа не будет докучать тебе долгим мытьем своих надушенных волос.
   
  at nostra ingenti vadit circumdata turba,
      nec digitum angustast inseruisse via;
  nec quae sit facies nec quae sint verba rogandi
      invenias: caecum versat amator iter.
  quod si iura fores pugnasque imitata Laconum,
      carior hoc esses tu mihi, Roma, bono.
   
  29 Но вот моя любовь проходит, окруженная огромной толпой, не оставляя ни единого узкого прохода, куда мог бы дотянуться хотя бы палец. Ты также не можешь понять, какое выражение лица надеть и какими словами выразить свою просьбу: путь, о котором размышляет влюбленный, окутан тьмой. Но если бы ты, о Рим, только следовал законам и борьбе спартанцев, тогда ты был бы мне дороже за это благословение.
  
  
  
  
  
  
  XV
  
  Sic ego non ullos iam norim in amore tumultus
      nec veniat sine te nox vigilanda mihi,
  fabula nulla tuas de nobis concitet aures;
       te solam et lignis funeris ustus amem.
  ut mihi praetexti pudor est relevatus amictus
      et data libertas noscere amoris iter,
  illa rudis animos per noctes conscia primas
      imbuit, heu nullis capta Lycinna datis!
  tertius (haud multo minus est) cum ducitur annus,
      vix memini nobis verba coisse decem.
  cuncta tuus sepelivit amor, nec femina post te
      ulla dedit collo dulcia vincla meo.
  at tu non meritam parcas vexare Lycinnam:
      nescit vestra ruens ira referre pedem.
  testis erit Dirce tam vano crimine saeva,
      Nycteos Antiopen accubuisse Lyco.
  ah quotiens pulchros vulsit regina capillos,
      molliaque immitis fixit in ora manus!
  ah quotiens famulam pensis oneravit iniquis,
      et caput in dura ponere iussit humo!
  saepe illam immundis passast habitare tenebris,
      vilem ieiunae saepe negavit aquam.
  Iuppiter, Antiopae nusquam succurris habenti
      tot mala? corrumpit dura catena manus.
  si deus es, tibi turpe tuam servire puellam:
      invocet Antiope quem nisi vincta Iovem?
  sola tamen, quaecumque aderant in corpore vires,
      regalis manicas rupit utraque manu.
  inde Cithaeronis timido pede currit in arces.
      nox erat, et sparso triste cubile gelu.
  saepe vago Asopi sonitu permota fluentis
      credebat dominae pone venire pedes.
  et durum Zethum et lacrimis Amphiona mollem
      expertast stabulis mater abacta suis.
  ac veluti, magnos cum ponunt aequora motus,
      Eurus et adversus desinit ire Noto,
  litore sollicito sonitus rarescit harenae,
      sic cadit inflexo lapsa puella genu.
  sera, tamen pietas: natis est cognitus error.
      digne Iovis natos qui tueare senex,
  tu reddis pueris matrem; puerique trahendam
      vinxerunt Dircen sub trucis ora bovis.
  XV
  
  Итак, пусть я больше не узнаю бурь в своей любви, и пусть никогда не наступит ночь, когда мне придется лежать без сна без тебя! Когда скромность моего отроческого наряда была скрыта, и мне была дана свобода познать пути любви, это она, Ликинна, победила, ах, я! не благодаря моим дарам это инициировало мою невинную душу в те первые ночи, когда она разделила мою любовь. С тех пор прошел уже третий год, но немногим меньше, и я едва ли могу вспомнить, чтобы мы обменялись десятью словами. Все, что похоронила твоя любовь, и с тех пор ни одна женщина не накидывала сладких цепей мне на шею.
  [Пощади Ликинну, чтобы месть не постигла тебя!] Дирция будет моей свидетельницей, Дирция, обезумевшая от гнева из-за рассказа, который никто не мог опровергнуть, что Антиопа, дочь Никтея, возлежала с Ликусом. Ах! как часто королева сжигала свои светлые локоны и сжимала нежное лицо безжалостными руками! Как часто она нагружала свою служанку несправедливыми обязанностями и приказывала ей приклонить голову к твердой земле! Часто она заставляла ее жить в зловонной тьме, часто отказывалась даже от никчемной воды, чтобы утолить ее жажду. Юпитер, неужели ты никогда не поможешь Антиопе, находящейся в таком глубоком горе? Жесткие цепи натирают ей руки. Если ты бог, то стыдно, что та, кого ты любил, стала рабыней; к кому Антиопе взывать, освобождая от оков, как не к Юпитеру? И все же без посторонней помощи, собрав все силы своего тела, обеими руками она разорвала цепи тирана. Затем дрожащими ногами она побежала к высотам Киферона. Была ночь, и ее ложе хрустело от рассеянного инея. Часто напуганная блуждающим звуком несущегося Асопа, она думала, что ее преследуют ноги хозяйки.
  Ее слезы не тронули Зетуса, а Амфион почувствовал жалость, когда ее, их мать, изгнали из поместья, которое по праву принадлежало ей. И как когда волны утихают своими огромными вздыманиями, когда Восточный ветер перестает бороться с юго-западным, и поэтому берег затихает, а шум прибиваемого волнами песка становится все тише и тише, так постепенно опустилась она на преклоненное колено. Наконец, хотя и с опозданием, они проявили свою любовь; ее сыновья осознали свою ошибку. Достоин был ты, старик, заботиться о сынах Юпитера; ты вернул мать ее сыновьям, и они привязали Дирсе под головой свирепого быка, чтобы его потащили на смерть. Антиопа, познай силу Юпитера! Меч, которым ты теперь гордишься, тянется вперед, чтобы найти смерть во многих местах. Поля Зетуса обагрены кровью, и Амфион пел гимн победы на твоих скалах, о Арацинф.
   
  Antiope, cognosce Iovem: tibi gloria Dirce
      ducitur in multis mortem habitura locis.
  prata cruentantur Zethi, victorque canebat
      paeana Amphion rupe, Aracynthe, tua.
   
  43 Но не мучай невинную Ликинну: гнев ревнивой женщины не знает пути назад. И пусть никакая история о нас никогда не тревожит твоих ушей; пусть я буду любить только тебя, даже когда погребальный костер поглотит меня.
  
  
  
  
  
  
  XVI
  
  Nox media, et dominae mihi venit epistula nostrae:
      Tibure me missa iussit adesse mora,
  candida qua geminas ostendunt culmina turres,
      et cadit in patulos nympha Aniena lacus.
  quid faciam? obductis committam mene tenebris
      ut timeam audacis in mea membra manus?
  at si distulero haec nostro mandata timore,
      nocturno fletus saevior hoste mihi.
  peccaram semel, et totum sum pulsus in annum:
      in me mansuetas non habet illa manus.
  XVI
  
  Была полночь‘ когда мне пришло письмо от моей госпожи, в котором она просила меня без промедления прибыть в Тибур, где белые холмы вздымают свои башни справа и слева, а воды Анио низвергаются в широкие бассейны. Что мне делать? Довериться тьме, которая окутала все, и дрожать, чтобы мои конечности не были схвачены руками негодяев? Но если бы я из страха отказался от послушания, ее слезы были бы страшнее любого полуночного врага. Однажды я согрешил и был отвергнут на целый год. Против меня ее руки безжалостны.
   
  nec tamen est quisquam, sacros qui laedat amantes:
       Скиронис опосредует свой законный гнев через.
  quisquis amator erit, Scythicis licet ambulet oris,
      nemo adeo ut feriat barbarus esse volet.
  sanguine tam parvo quis enim spargatur amantis
      improbus, et cuius sit comes ipsa Venus?
  luna ministrat iter, demonstrant astra salebras,
      ipse Amor accensas praecutit ante faces,
  saeva canum rabies morsus avertit hiantis:
      huic generi quovis tempore tuta viast.
   
  11 И все же никто не причинит вреда любящему: влюбленные священны: влюбленные могут пройти путь Скирона невредимыми. Влюбленный, даже если он прогуливается по берегам Скифии, не найдет никого настолько дикого, у кого хватило бы духу причинить ему вред. Луна освещает его путь; звезды показывают труднопроходимые места, и сама Любовь размахивает перед ним пылающим факелом; свирепый сторожевой пес отворачивает свои оскаленные клыки. Для таких, как он, дорога безопасна в любое время. Кто настолько жесток, чтобы обагрять свои руки в никчемной крови любовника, особенно когда сама Венера составляет ему компанию?
   
  quod si certa meos sequerentur funera cursus,
      tali mors pretio vel sit emenda mihi.
  afferet haec unguenta mihi sertisque sepulcrum
      ornabit custos ad mea busta sedens.
  di faciant, mea ne terra locet ossa frequenti
      qua facit assiduo tramite vulgus iter!
  post mortem tumuli sic infamantur amantum.
      me tegat arborea devia terra coma,
  aut humer ignotae cumulis vallatus harenae:
      non iuvat in media nomen habere via.
   
  21 Но знал ли я, что если я погибну, то наверняка получу надлежащие обряды погребения, смерть стоила бы того, чтобы купить ее такой ценой? Она принесет мази на мой погребальный костер и украсит мою могилу венками, она будет сидеть рядом с моей могилой и бодрствовать там. Дай Бог, чтобы она не поместила мои кости в каком-нибудь людном месте, где толпа разъезжает по оживленному шоссе. Таким образом, после смерти могилы влюбленных оказываются обесчещенными. Пусть меня затенят покрытые листвой деревья на каком-нибудь поле вдали от обочины дороги; иначе пусть меня похоронят, окружив грудами безымянного песка. Я бы не хотел, чтобы мое имя было записано среди уличной суеты.
  
  
  
  
  
  
  XVII
  
  Nunc, o Bacche, tuis humiles advolvimur aris:
      da mihi pacato vela secunda, pater.
  tu potes insanae Veneris compescere fastus,
      curarumque tuo fit medicina mero.
  per te iunguntur, per te solvuntur amantes:
      tu vitium ex animo dilue, Bacche, meo.
  te quoque enim non esse rudem testatur in astris
      lyncibus ad caelum vecta Ariadna tuis.
  hoc mihi, quod veteres custodit in ossibus ignes,
      funera sanabunt aut tua vina malum.
  semper enim vacuos nox sobria torquet amantes;
      spesque timorque animos versat utroque modo.
  XVII
  
  Ныне, о Вакх, я склоняюсь перед твоими алтарями в смиренной мольбе; о отец, дай мне мир и процветание моим парусам. Хотя Венера неистовствует, ты можешь подавить ее презрение, и беды исцеляются от твоего вина. Тобою влюбленные связаны, тобою освобождены; ты, о Вакх, смой эту слабость с моей души. Ты также не лишен искушенности в любви; об этом свидетельствует Ариадна, вознесшаяся к небесам в твоей колеснице, запряженной рысью, среди звезд. Это проклятие, которое много лет поддерживало огонь в моих костях, излечит только смерть или твое вино. Ибо ночь трезвости всегда является пыткой для одиноких влюбленных, а надежда и страх так или иначе портят им настроение.
   
  quod si, Bacche, tuis per fervida tempora donis
      accersitus erit somnus in ossa mea,
  ipse seram vites pangamque ex ordine colles,
      quos carpant nullae me vigilante ferae.
  dum modo purpureo spument mihi dolia musto,
      et nova pressantis inquinet uva pedes,
  quod superest vitae per te et tua cornua vivam,
      virtutisque tuae, Bacche, poeta ferar.
   
  13 Но если, о Вакх, твоими дарами, заставляющими гореть мой мозг, ты усыпишь мои кости сном, тогда я посею виноградные лозы и засажу рядами мои холмы и буду следить, чтобы никакие дикие звери не произвели на них опустошения. Если бы только я мог наполнить свои чаны пурпурным суслом и молодой виноград мог окрасить мои ноги, ступающие по винному прессу, тогда на протяжении всей моей грядущей жизни ты и твои рога даровали бы мне жизнь, и люди называли бы меня поэтом твоей добродетели, о Бахус.
   
  dicam ego maternos Aetnaeo fulmine partus,
      Indica Nysaeis arma fugata choris,
  vesanumque nova nequiquam in vite Lycurgum,
      Pentheos in triplicis funera rapta greges,
  curvaque Tyrrhenos delphinum corpora nautas
      in vada pampinea desiluisse rate,
  et tibi per mediam bene olentia flumina Diam,
      unde tuum potant Naxia turba merum.
  candida laxatis onerato colla corymbis
      синге Бассарикас Лидия митра комас,
  levis odorato cervix manabit olivo,
      et feries nudos veste fluente pedes.
  mollia Dircaeae pulsabunt tympana Thebae,
      capripedes calamo Panes hiante canent,
  vertice turrigero iuxta dea magna Cybebe
       tundet ad Idaeos cymbala rauca choros.
  ante fores templi, cratere antistes et auro
      libatum fundens in tua sacra merum,
   
  21 Я буду петь о том, как удар молнии из кузницы Этны поразил твою мать и привел тебя к рождению, как воины Инда были обращены в бегство танцовщицами Нисы, как Ликург напрасно сходил с ума из-за вновь обретенной виноградной лозы, как смерть Пенфея принесла радость трем отрядам Менад, как тосканские моряки, превратившись в изогнутых дельфинов, прыгали в море с увитого виноградной лозой корабля, и как благоухающие потоки текли для тебя среди Дайи, и народ Наксоса пил за тебя. твое вино оттуда. Пока твоя белая шея склоняется под свисающими гроздьями плюща, лидийский тюрбан увенчает твои волосы, о Бассарей. Из твоей гладкой шеи потечет ароматное оливковое масло, и твое развевающееся одеяние коснется твоих обнаженных ног. Диркийские Фивы будут бить в женский тимпан для тебя, и козлоногие паны будут играть на тростниковых свирелях. Клянусь великой богиней Кибеллой, ее голова увенчана башней, она ударит в резкие тарелки в такт идейскому танцу. Перед воротами храма должна стоять чаша, и священник должен черпать из нее вино золотым ковшом и выливать его на твою жертву.
   
  haec ego non humili referam memoranda coturno,
      qualis Pindarico spiritus ore tonat:
  tu modo servitio vacuum me siste superbo,
      atque hoc sollicitum vince sopore caput.
   
  39 Обо всем этом я спою без малозначительного акцента, но таким голосом, который гремел из уст Пиндара. Сделай так, чтобы ты только освободил меня от этой надменной тирании и погрузил мою измученную душу в сон.
  
  
  
  
  
  
  XVIII
  
  Clausus ab umbroso qua tundit pontus Averno
      fumida Baiarum stagna tepentis aquae,
  qua iacet et Troiae tubicen Misenus harena,
      et sonat Herculeo structa labore via;
  hic ubi, mortalis dexter cum quaereret urbes,
      cymbala Thebano concrepuere deo —
  at nunc invisae magno cum crimine Baiae,
      quis deus in vestra constitit hostis aqua? —
  Marcellus Stygias vultum demisit in undas,
      errat et inferno spiritus ille lacu.
  XVIII
  
  ГДЕ море, закрытое от погруженного в темные тени Аверна, бьется своей смеющейся волной о теплые и дымящиеся озера Байи, где Мизен, трубач из Трои, лежит в своей песчаной могиле, и дорога, проложенная трудом Геракла, шумит от морских волн; где кимвалы били в честь фиванского бога, когда с добрыми намерениями он посетил города людей — но теперь, о, ненавистные Байи, темные от глубокой вины, какой зловещий бог стоит у твоих вод? — здесь он погрузился, сраженный стигийской волной, и этот благородный дух бродит по твоему телу.
   
  quid genus aut virtus aut optima profuit illi
      mater, et amplexum Caesaris esse focos?
  aut modo tam pleno fluitantia vela theatro,
      et per mirantis omina festa manus?
  occidit, et misero steterat vicesimus annus:
      tot bona tam parvo clausit in orbe dies.
   
  11 Что дало ему рождение, или добродетель, или благочестие его матери? Что помогло ему в его союзе с домом Цезаря, или в развевающихся навесах театра, еще вчера столь многолюдного, или во всем, что сотворили для него руки его матери? Он мертв, несчастный, оборвавшийся на двадцатом году жизни. Такая слава собралась в такой узкой комнате!
   
  i nunc, tolle animos et tecum finge triumphos,
      stantiaque in plausum tota theatra iuvent;
  Attalicas supera vestes, atque ostra smaragdis
      gemmea sint Indis: ignibus ista dabis.
  sed tamen huc omnes, huc primus et ultimus ordo:
      est mala, sed cunctis ista terenda viast.
  exoranda canis tria sunt latrantia colla,
      scandendast torvi publica cumba senis.
  nec forma aeternum aut cuiquamst fortuna perennis:
      longius aut propius mors sua quemque manet.
  ille licet ferro cautus se condat et aere,
      mors tamen inclusum protrahit inde caput.
   
  17 Иди сейчас, превозноси свою душу гордостью и мечтай о триумфах, радуйся, когда все театры вскакивают на ноги, чтобы приветствовать тебя, превзойди золотые одежды Аттала, на великих играх пусть все сверкает драгоценностями! Всю эту славу ты отдашь огню смерти. И все же сюда, наконец, приходят все, приходят благородные и приходят низменные; горьок путь, но все должны пройти его; все должны успокоить тройную глотку лающей собаки и взобраться на ладью этого мрачного седобородого человека, который ждет всех. Хотя человек пытается спастись за стенами из железа и меди, все же смерть вытащит его голову из своего укрытия. Красота не спасла ни Нирея, ни могущество Ахилла; Крезу не помогло и богатство, рожденное потоком Пактола.
   
  Nirea non facies, non vis exemit Achillem,
      Croesum aut, Pactoli quas parit umor, opes.
   
  29 Такое горе однажды погубило озадаченную Ачиви, когда новая страсть Атрида дорого им обошлась.]
   
  at tibi nauta, pias hominum quo traicit umbras,
      huc animae portet corpus inane tuae:
  qua Siculae victor telluris Claudius et qua
      Caesar, ab humana cessit in astra via.
   
  31 Но тебе, перевозчик благочестивых душ, позволь нести это тело, лишенное духа; его душа воспарила к звездам вдали от путей человеческих, дорогой, по которой шли Клавдий, победитель Сицилии и Цезарь.
  
  
  
  
  
  
  XIX
  
  Obicitur totiens a te mihi nostra libido:
      crede mihi, vobis imperat ista magis.
  vos, ubi contempti rupistis frena pudoris,
      nescitis captae mentis habere modum.
  flamma per incensas citius sedetur aristas,
      fluminaque ad fontis sint reditura caput,
  et placidum Syrtes portum et bona litora nautis
      praebeat hospitio saeva Malea suo,
  quam possit vestros quisquam reprehendere cursus
      et rabidae stimulos frangere nequitiae.
  XIX
  
  ЧАСТО ты упрекаешь меня в похоти, которая правит нами, мужчинами. Поверь мне, похоть господствует скорее над твоими женщинами. Ты, когда срываешь поводья презренной скромности, никогда не ставишь предела неистовству своего сердца. Скорее погаснет пламя среди пылающего моря, и ручьи вернутся к источнику, из которого они били, скорее Сирты станут тихой гаванью, а дикая Малея окажет мореходу радушный прием на своих берегах, чем кто-либо будет в силах остановить вас на вашем пути или сломить стимулы вашего безудержного распутства.
   
  testis, Cretaei fastus quae passa iuvenci
      induit abiegnae cornua falsa bovis;
  семенник фессалийского лосося Энипео,
      quae voluit liquido tota subire deo.
  crimen et illa fuit, patria succensa senecta
      arboris in frondes condita Myrrha novae.
  nam quid Medeae referam, quo tempore matris
      iram natorum caede piavit amor?
  quidve Clytaemestrae, propter quam tota Mycenis
      infamis stupro stat Pelopea domus?
  tuque, o, Minoa venumdata, Scylla, figura
      tondes purpurea regna paterna coma.
  hanc igitur dotem virgo desponderat hosti!
      Nise, tuas portas fraude reclusit amor.
  at vos, innuptae, felicius urite taedas:
  определить скорость распространения Cretaea tracta puella.
  non tamen immerito Minos sedet arbiter Orci:
      victor erat quamvis, aequus in hoste fuit.
   
  11 Свидетельница да будет та, которая претерпела поругание критского быка и надела фальшивые рога еловой коровы. Посмотрите на дочь Салмонея, которая пылала страстью к фессалийцу Энипею и была готова отдать все свое тело водному богу. Мирра тоже является укором вашему полу, которая, воспылав любовью к своему престарелому отцу, преобразилась и спряталась в листьях незнакомого дерева. Ибо зачем мне рассказывать о Медее, когда мать, хотя и нежно любила своих детей, утолила свой гнев их убийством? Или зачем мне рассказывать о Клитеместре, которая в Микенах навлекла позор на весь дом Пелопса своим прелюбодеянием?
  И ты, Сцилла, продавшая себя за красоту Миноса, ты лишила царства своего отца, когда берегла его пурпурный локон. Таково было приданое, которое девушка пообещала врагу! Найсус, это любовь открыла твои врата хитростью. Но пусть вы, незамужние девушки, зажжете свои брачные факелы с более счастливым предзнаменованием: ибо, смотрите, она повисла на критской коре, и ее тащит по морю. И все же Минос заслуживает своего места судьи Ада: несмотря на победу, он проявил справедливость к своему побежденному врагу.
  
  
  
  
  
  
  XX
  
  Credis eum iam posse tuae meminisse figurae,
      vidisti a lecto quem dare vela tuo?
  durus, qui lucro potuit mutare puellam!
      tantine, ut lacrimes, Africa tota fuit?
  у ту стулты адео? tu fingis inania verba:
      forsitan ille alio pectus amore terat.
  XX
  
  ПОЛАГАЕШЬ ли ты, что тот, кого ты видел отплывающим из твоих объятий, может подумать о воспоминании о твоей красоте? Жесток человек, у которого хватило духу бросить свою любовницу ради выгоды! Когда были пролиты такие слезы, как твои, стоила ли вся Африка победы? Но ты, глупая девчонка, мечтаешь о богах, которыми он клялся, и о легких словах, которые он произнес. Возможно, сейчас он томит свое сердце другой страстью.
   
  est tibi forma potens, sunt castae Palladis artes,
      splendidaque a docto fama refulget avo,
  fortunata domus, modo sit tibi fidus amicus.
      fidus ero: in nostros curre, puella, toros!
  tu quoque, qui aestivos spatiosius exigis ignes,
      Phoebe, moraturae contrahe lucis iter.
   
  7 Твоя красота обладает силой, твои целомудренные искусства Паллады, и славна слава, пролитая на тебя твоим ученым дедом. Достаточно богат твой дом, если твой возлюбленный верен! Я буду верен: поспеши, любовь моя, к моему ложу!
   
  nox mihi prima venit! primae da tempora nocti!
      longius in primo, Luna, morare toro.
  quam multae ante meis cedent sermonibus horae
      dulcia quam nobis concitet arma Venus!
  foedera sunt ponenda prius signandaque iura
      et scribenda mihi lex in amore novo.
  haec Amor ipse suo constringet pignora signo:
      семенник боковой, покрытый тонкой короной.
  namque ubi non certo vincitur foedere lectus,
      non habet ultores nox vigilanda deos,
  et quibus imposuit, solvit mox vincla libido:
      contineant nobis omina prima fidem.
  ergo, qui tactis haec foedera ruperit aris,
      pollueritque novo sacra marita toro,
  illi sint quicumque solent in amore dolores,
      et caput argutae praebeat historiae,
  nec flenti dominae patefiant nocte fenestrae:
      semper amet, fructu semper amoris egens.
   
  13 Для меня настала первая ночь любви. Даруй мне, Луна и Солнце, полное пространство той первой ночи. Луна, задержись дольше, чем обычно, в наших первых объятиях. И ты, Феб, тот, кто слишком продлевает твои летние огни, сократи путь твоего медлительного света. Сначала должны быть поставлены условия, скреплен пакт, написан контракт, который будет управлять моей новой любовью. Сам Любящий своей печатью скрепляет нашу верность; кружащаяся корона звездной богини тому свидетельство. Сколько часов пройдет под мою историю любви, прежде чем Венера призовет нас к своей сладостной битве! Ибо, если ложе Любви не скреплено договором, то ночи бессонного бдения любовника не находят богов, чтобы отомстить за них, и похоть вскоре разрывает наложенные ею оковы: но для нас пусть первые предзнаменования нашей любви укрепят нашу верность. А потому для того, кто нарушает клятву, данную им на небесных алтарях, и оскверняет брачные обряды, обращаясь к другим возлюбленным, для него будут все горести, которые любовь так хорошо знает, и пусть сплетни с острым язычком преследуют его, и пусть, хотя он и плачет, окно его любовницы не будет закрыто для него на ночь; пусть он любит непрестанно, но всегда испытывает недостаток в плодах любви.
  
  
  
  
  
  
  XXI
  
  Magnum iter ad doctas proficisci cogor Athenas
      ut me longa gravi solvat amore via.
  crescit enim assidue spectando cura puellae:
      ipse alimenta sibi maxima praebet amor.
  omnia sunt temptata mihi, quacumque fugari
      posset: at exsomnis me premit ipse deus.
  vix tamen aut semel admittit, cum saepe negarit:
       seu venit, extremo dormit amicta toro.
  unum erit auxilium: mutatis Cynthia terris
      quantum oculis, animo tam procul ibit amor.
  XXI
  
  Я вынужден отправиться в великое путешествие в ученые Афины, чтобы долгое путешествие освободило меня от бремени любви. Ибо моя страсть к моей возлюбленной растет при взгляде на нее: любовь сама по себе является главной пищей любви. Я испробовал все средства, с помощью которых Любовь можно обратить в бегство: но бог поражает меня со всех сторон. И все же редко когда, или только раз за разом, она впускает меня, хотя часто говорит мне "нет", а если и приходит ко мне, то спит полностью одетая на краю кровати. Ничего не поделаешь, но вот что: если я буду искать другую страну, любовь улетит из моей души так же далеко, как Синтия из моих глаз. —
   
  nunc agite, o socii, propellite in aequora navem,
      remorumque pares ducite sorte vices,
  iungiteque extremo felicia lintea malo:
      iam liquidum nautis aura secundat iter.
  Romanae turres et vos valeatis, amici,
      qualiscumque mihi tuque, puella, vale!
   
  11 Ну же, мои товарищи, выводите наш корабль в море и попарно тяните жребий, кто в вашу очередь будет за веслом. Поднимите знаменательные паруса на верхушку мачты; теперь бриз направляет курс моряка поперек волны. Вы, башни Рима, и вы, мои друзья, прощайте, и ты, любовь моя, кем бы ты ни была для меня, прощай!
   
  ergo ego nunc rudis Hadriaci vehar aequoris hospes,
      cogar et undisonos nunc prece adire deos.
  deinde per Ionium vectus cum fessa Lechaeo
      sedarit placida vela phaselus aqua,
  quod superest, sufferre, pedes, properate laborem,
      Isthmos qua terris arcet utrumque mare.
  inde ubi Piraei capient me litora portus,
      scandam ego Theseae bracchia longa viae.
  illic vel stadiis animum emendare Platonis
      incipiam aut hortis, docte Epicure, tuis;
  persequar aut studium linguae, Demosthenis arma,
      ресторан libaboque, culte Menandre, распродажа;
  aut certe tabulae capient mea lumina pictae,
      sive ebore exactae, seu magis aere, manus.
   
  17 Итак, я унесусь прочь, незнакомый гость Адриатики, и теперь волей-неволей приближусь с молитвой богам ревущей волны. Затем, когда мой барк пересечет Ионическое море и убаюкает свои паруса в спокойных водах Лечея, ради того, что осталось от путешествия, поспеши, мои стопы, перенести тяжкий труд там, где Истмос с его полями сдерживает любое море. Затем, когда берега Пирейской гавани примут меня, я поднимусь по длинным рукавам дороги Тесея. Там я начну очищать свою душу от заблуждений в Академических трудах Платона или в твоих садах, ученый Эпикур; или я продолжу изучение красноречия, оружия Демосфена, и почерпну остроумие из твоих книг, ученый Менандр; или же яркие картины будут радовать мой взор, или шедевры, созданные из слоновой кости или бронзы.
   
  et spatia annorum et longa intervalla profundi
      lenibunt tacito vulnera nostra sinu:
  seu moriar, fato, non turpi fractus amore;
      atque erit illa mihi mortis honesta dies.
   
  31 Либо долгие годы, либо широкие просторы бездны залечат раны, скрытые в моей безмолвной груди, либо, если я умру, судьба, а не порочащая любовь, низвергнет меня; и день моей смерти не принесет мне позора.
  
  
  
  
  
  
  XXII
  
  Frigida tam multos placuit tibi Cyzicus annos,
      Tulle, Propontiaca qua fluit isthmos aqua,
  Dindymis et sacra fabricata in vite Cybebe,
      raptorisque tulit quae via Ditis equos?
  si te forte iuvant Helles Athamantidos urbes,
      nec desiderio, Tulle, movere meo,
  XXII
  
  Прохладный Кизик, где перешеек омывается волнами Пропонтиды, и богиня Диндима, и Кибелла, вылепленные из резных бивней, и тропа, протоптанная конями Диса похитителя, - все это радовало тебя столько лет, мой Тулл? Хотя, возможно, города Эллы, дочери Атамаса, восхищают тебя, все же, Тулл, будь тронут моей тоской по тебе.
   
  si tibi olorigeri visendast ora Caystri,
      et quae serpentis temperat unda vias;
  tu licet aspicias caelum omne Atlanta gerentem,
      sectaque Persea Phorcidos ora manu,
  Geryonis stabula et luctantum in pulvere signa
      Herculis Antaeique, Hesperidumque choros;
  tuque tuo Colchum propellas remige Phasim,
      Peliacaeque trabis totum iter ipse legas,
  qua rudis Argoa natat inter saxa columba
      in faciem prorae pinus adacta novae:
  omnia Romanae cedent miracula terrae.
      natura hic posuit, quidquid ubique fuit.
  armis apta magis tellus quam commoda noxae:
      Famam, Roma, tuae non pudet historiae.
  nam quantum ferro tantum pietate potentes
      stamus: victricis temperat ira manus.
   
  7 Хотя один смотрит на Атласа, поддерживающего все небо, и на голову дочери Форкиса, отрубленную рукой Персея, на стойла Гериона, на знаки Геракла и Антея, борющихся в пыли, и на танцы Гесперид; хотя другой вспенивает воды Колхидского Фазиса со своими гребцами и следит за ходом бревен, обтесанных на Пелионе, где сосна, придавшая форму незнакомому кораблю и все еще непривычная морю, скользила между утесами со скоростью ветра. Аргос выбрал голубя в качестве проводника; хотя ему предстоит посетить Ортиджию, и берега Кейстера, и землю, где воды Нила текут семичастными протоками; однако все эти чудеса уступят земле Рима: здесь природа поместила все лучшее во всем мире. Эта земля создана скорее для войн, чем для преступлений: Слава не краснеет за твою историю, о Рим. Ибо мы укрепляем свою власть верностью вере не меньше, чем мечом: наш гнев сдерживает его руки-завоеватели.
   
  hic, Anio Tiburne, fluis, Clitumnus ab Umbro
      tramite, et aeternum Marcius umor opus,
  Albanus lacus et foliis Nemorensis abundans,
      potaque Pollucis nympha salubris equo.
  at non squamoso labuntur ventre cerastae,
       Itala portentis nec furit unda novis;
  non hic Andromedae resonant pro matre catenae,
      nec tremis Ausonias, Phoebe fugate, dapes,
  nec cuiquam absentes arserunt in caput ignes
      exitium nato matre movente suo;
  Penthea non saevae venantur in arbore Bacchae,
      nec solvit Danaas subdita cerva rates;
  cornua nec valuit curvare in paelice Iuno
      aut faciem turpi dedecorare bove;
  * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
  arboreasque cruces Sinis, et non hospita Grais
   
  23 Здесь течет ты, Анион Тибура, здесь Клитумн с его умбрийского пути и марсианский канал, который будет существовать вечно. Здесь находятся озера Альба и Неми, густо заросшие листвой, а также целебный источник, из которого пил конь Поллукса. Но здесь не плавают домашние жерехи с чешуйчатыми брюшками, а итальянские воды не кишат странными чудовищами. Здесь не звенят оковы Андромеды в уплату за грех ее матери, и ты, Феб, не бежишь в ужасе с авзонийских пиршеств; здесь, ибо ничья погибель не горела далеким огнем, когда мать сопровождала гибель своего собственного сына. Никакие свирепые вакханки не охотятся на Пенфея на его дереве, и данаанские флоты не запускаются заменой лани. У Юноны не было силы сделать изогнутые рога, чтобы они выросли из чела ее соперницы, или изуродовать ее черты в облике коровы. [Здесь никто не рассказывает о... ни о] деревьях, на которых Синис распинал чужеземцев, ни о скалах, которые горько приветствовали греков, ни о кораблях, построенных только для того, чтобы встретить свою судьбу.
   
      saxa, et curtatas in fera fata trabes.
  haec tibi, Tulle, parens, haec est pulcherrima sedes,
      hic tibi pro digna gente petendus honos,
  hic tibi ad eloquium cives, hic ampla nepotum
      spes et venturae coniugis aptus amor.
   
  39 Это, Тулл, земля, которая родила тебя, это твой прекраснейший дом; здесь ты должен искать почестей, соответствующих твоему высокому происхождению. Вот горожане, на которых может повлиять твое красноречие, вот большая надежда на потомство, и здесь тебя ждет встреча с любовью от твоей будущей невесты.
  
  
  
  
  
  
  XXIII
  
  Ergo tam doctae nobis periere tabellae,
      scripta quibus pariter tot periere bona!
  has quondam nostris manibus detriverat usus,
      qui non signatas iussit habere fidem.
  illae iam sine me norant placare puellas,
      et quaedam sine me verba diserta loqui.
  non illas fixum caras effecerat aurum:
      vulgari buxo sordida cera fuit.
  qualescumque mihi semper mansere fideles,
      semper et effectus promeruere bonos.
  forsitan haec illis fuerunt mandata tabellis:
      ‘irascor, quoniam’s, lente, moratus heri.
  an tibi nescio quae visast formosior? ан ту
      non bona de nobis crimina ficta iacis?’
  aut dixit: ‘venies hodie, cessabimus una:
      hospitium tota nocte paravit Amor,’
  et quaecumque volens reperit non stulta puella
      garrula, cum blandis dicitur hora dolis.
  я несчастен, его разумное объяснение для аваруса
      et ponit duras inter ephemeridas!
  quas si quis mihi rettulerit, donabitur auro:
      quisenta velit?
  i puer, et citus haec aliqua propone columna,
      et dominum Esquiliis scribe habitare tuum.
  XXIII
  
  Итак, мои скрижали, мои ученые скрижали утеряны, а вместе с ними утеряны и многие прекрасные письмена. Долгое использование в моих руках износило их и заставляло верить им без заверения печатью. Они знали, как ублажить мою любовь, хотя меня рядом не было, и, хотя меня рядом не было, могли говорить красноречивыми словами. Золотая фурнитура не придавала им ценности; это был всего лишь тусклый воск на обычном самшите. Какими бы бедными они ни были, они всегда были верны мне и всегда завоевывали заслуженный успех. Иногда, может быть, это были слова, вверенные их попечению: “Я сержусь, потому что ты вчера медлил, бездельник. Ты думал, что нашел более прекрасную любовь? Или ты распространяешь какую-то гнусную клевету против меня?” Или, может быть, она сказала: “Ты придешь сегодня, и мы будем отдыхать вместе: Любовь приготовила прием для тебя на всю ночь”. Это обнаженные "они" и все те хитрые слова, которые с удовольствием находит болтливая девушка, когда назначает час для тайных любовных утех. Увы! а теперь какой-то жадный торговец выписывает на них счет и помещает их в свои ужасные бухгалтерские книги! Если кто-нибудь вернет их мне, у него будет золото в награду: кто станет хранить твердые куски дерева, когда он мог бы получить за них богатство? Иди, мальчик, и как можно скорее начерти эти строки на каком-нибудь столбе и напиши, что твой хозяин живет на Эсквилине.
  
  
  
  
  
  
  XXIV
  
  Falsast ista tuae, mulier, fiducia formae,
      olim oculis nimium facta superba meis.
  noster amor talis tribuit tibi, Cynthia, laudes:
      versibus insignem te pudet esse meis.
  mixtam te varia laudavi saepe figura,
      ut, quod non esses, esse putaret amor;
  et color est totiens roseo collatus Eoo,
      cum tibi quaesitus candor in ore foret:
  quod mihi non patrii poterant avertere amici,
      eluere aut vasto Thessala saga mari,
  hoc ego — non ferro, non igne coactus, at ipsa
      naufragus Aegaea (vera fatebor) aqua.
  correptus saevo Veneris torrebar aeno;
       vinctus eram versas in mea terga manus.
  ecce coronatae portum tetigere carinae,
      traiectae Syrtes, ancora iacta mihist.
  nunc demum vasto fessi resipiscimus aestu,
      vulneraque ad sanum nunc coiere mea.
  Mens Bona, si qua dea’s, tua me in sacraria dono!
      exciderunt surdo tot mea vota Iovi.
  XXIV
  
  ЛОЖНО, женщина, то доверие, которое ты возлагаешь на свою красоту; давным-давно пристрастное суждение моих глаз сделало тебя чрезмерно гордой. Такую хвалу в старину моя любовь воздавала тебе, и теперь мне стыдно, что ты прославился моей песней. Часто я восхвалял разнообразную красоту твоих смешивающихся чар, и любовь считала тебя тем, кем ты не был. Часто твой цвет сравнивали с розовой звездой зари, хотя великолепие твоего лица ничем не было обязано природе. Это безумие друзья моего отца не могли изгнать из меня, и ни одна фессалийская ведьма не могла смыть его с меня волнами дикого моря. Во всем этом — без принуждения огнем или ножом — я признался чистую правду, потерпевший крушение в океане неприятностей. Венера поймала меня и сварила в котле своей жестокости; мои руки были скручены и связаны за спиной. Но вот! мои корабли нашли пристанище и носят венки благодарения, Сирты пересечены, и мой якорь брошен. Теперь, наконец, мои чувства возвращаются ко мне, уставшему от диких морских приливов; мои раны закрылись, моя плоть исцелилась. Здравый смысл, если такая богиня вообще существует, я посвящаю себя служению твоему святилищу, ибо Юпитер был глух и не внял всем моим клятвам.
  
  
  
  
  
  
  XXV
  
  Risus eram positis inter convivia mensis,
      et de me poterat quilibet esse loquax.
  quinque tibi potui servire fideliter annos:
      ungue meam morso saepe querere fidem.
  nil moveor lacrimis: ista sum captus ab arte;
      semper ab insidiis, Cynthia, flere soles.
  flebo ego discedens, sed fletum iniuria vincit:
      tu bene conveniens non sinis ire iugum.
  limina iam nostris valeant lacrimantia verbis,
      nec tamen irata ianua fracta manu.
  at te celatis aetas gravis urgeat annis,
      et veniat formae ruga sinistra tuae!
  vellere tum cupias albos a stirpe capillos,
      iam speculo rugas increpitante tibi,
  exclusa inque vicem fastus patiare superbos,
      et quae fecisti facta queraris anus!
  has tibi fatalis cecinit mea pagina diras:
      eventum formae disce timere tuae!
  XXV
  
  ОНИ насмехались надо мной там, где были накрыты столы для пиршества; самым подлым языкам было позволено произносить мое имя на свободе. В течение пяти лет у меня хватало духу быть твоим верным рабом; ты часто будешь грызть свои ногти и оплакивать мою утраченную верность. Слезы нисколько не трогают меня: это были слезы, поймавшие меня в ловушку в старину: Синтия, ты плачешь только для того, чтобы обмануть. Я тоже буду плакать, уходя, но мои обиды сильнее горя, ибо ты не позволяешь ярму легко лежать на моих плечах. Прощай, порог, все еще плачущий от моей жалобы, прощай, эта дверь, которую никогда не ломали мои руки, несмотря на всю ее жестокость! Но пусть усталый возраст преклонится перед тобой вместе с годами, которые ты скрывала, и пусть неприятные морщины испортят твою красоту! Тогда, может быть, ты захочешь вырвать с корнем свои седые волосы, когда зеркало насмехается над твоими морщинами; может быть, ты, в свою очередь, будешь лишен блаженства и будешь терпеть чужое высокомерное презрение! Превратившись в древнюю каргу, пусть ты пожалеешь о том, что натворила! Такие проклятия, чреватые гибелью, - бремя моей песни для тебя: научись страшиться конца, который ожидает твою красоту!
  
  
  
  
  
  
  КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ — LIBER QVARTVS - КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
  
  
  
  
  
  
  
  ИА
  
  “hoc, quodcumque uides, hospes, qua maxima Roma est,
      ante Phrygem Aenean collis et herba fuit;
  atque ubi Nauali stant sacra Palatia Phoebo,
      Euandri profugae concubuere boues.
  fictilibus creuere deis haec aurea templa,
      nec fuit opprobrio facta sine arte casa;
  Tarpeiusque pater nuda de rupe tonabat,
      et Tiberis nostris aduena bubus erat.
  qua gradibus domus ista Remi se sustulit, olim
      unus erat fratrum maxima regna focus.
  curia, praetexto quae nunc nitet alta senatu,
      pellitos habuit, rustica corda, Patres.
  bucina cogebat priscos ad uerba Quiritis:
      centum illi in prato saepe senatus erat.
  nec sinuosa cauo pendebant uela theatro,
      pulpita sollemnis non oluere crocos.
  nulli cura fuit externos quaerere diuos,
      cum tremeret patrio pendula turba sacro,
  annuaque accenso celebrante Parilia faeno,
      qualia nunc curto lustra nouantur equo.
  Vesta coronatis pauper gaudebat asellis,
      ducebant macrae uilia sacra boues.
  parua saginati lustrabant compita porci,
      pastor et ad calamos exta litabat ouis.
  uerbera pellitus saetosa mouebat arator,
      unde licens Fabius sacra Lupercus habet.
  некто рудис инфестис майлз радиабат в армисе:
      miscebant usta proelia nuda sude.
  prima galeritus posuit praetoria Lycmon,
      magnaque pars Tatio rerum erat inter ouis.
  намеки Рамнеске уири Люцереске Солони,
      quattuor hinc albos Romulus egit equos.
  quippe suburbanae parua minus urbe Bouillae
      et, qui nunc nulli, maxima turba Gabi.
  et stetit Alba potens, albae suis omine nata,
      ac tibi Fidenas longa erat isse uia.
  nil patrium nisi nomen habet Romanus alumnus:
      sanguinis altricem non pudet esse lupam.
  Я
  
  ВСЕ, что ты видишь, чужеземец, там, где раскинулся могущественный Рим, было травой и холмами до прихода фригийского Энея; и там, где стоит Палатин, посвященный Фебу Корабельному, некогда паслись стада изгнанных коров Эвандера. Глиняные боги воздвигли там золотые храмы; в старину они старались не жить в хижинах, построенных неумелыми руками; тарпейский прародитель гремел с голой скалы, и Тибр все еще казался чужим нашему скоту. Там, где дом Ремуса примостился на высоте лестницы, братья в старину считали свой крошечный очаг могущественным царством. Здание Сената, возвышающееся на высоте, заполненное сверкающей толпой сенаторов, одетых в мантии с пурпурным подолом, когда-то вмещало деревенскую компанию, отцов города, одетых в звериные шкуры. Труба созывала древних квиритов на дебаты: сотня собравшихся на лугу часто составляла сенат. Над театром "холлоу" не висели колышущиеся навесы, сцена не благоухала шафраном, как это принято сегодня. Тогда никто не пытался привлечь чужих богов, когда народ трепетал в ожидании ритуала своих предков; но они очень заботились о том, чтобы отмечать ежегодный праздник Пейлов кучами горящей соломы, совершая очищение, подобное тому, которое мы сегодня совершаем с помощью крови покалеченной лошади. Веста была бедна, и ослов в ожерельях было достаточно, чтобы порадовать ее, в то время как тощие коровы тащили священные эмблемы, не имеющие особой ценности. Перекресток, пока еще небольшой, был окроплен кровью откормленных свиней, и пастух под звуки тростниковых свирелей приносил приемлемую жертву из овечьих внутренностей. Пахарь, опоясанный шкурами, орудовал своим косматым бичом; отсюда проистекают обряды Фабиана Луперкуса. Их грубые солдаты не блистали грозными доспехами, а вступали в бой с обнаженной грудью, с кольями, закаленными в огне. Ликмон был одет только в шлем из волчьей шкуры, когда разбивал первую из палаток полководца, и богатство Татия заключалось главным образом в его овцах. Так возвысились Титиенсы, герой Рамнес и Луцеры Солонийские; так случилось, что Ромул победно скакал на четырех белых конях. По правде говоря, Бовиллы были уже не пригородом, в то время как Рим был еще таким маленьким, а Габии, от которых сейчас ничего не осталось, были тогда многолюдным городом. Тогда Альба, рожденная от предзнаменования белой свиньи, все еще была у власти, в те дни, когда от Рима до Фиден был долгий путь. Современный римлянин не унаследовал от своего отца ничего, кроме имени, и он не стал бы думать, что волчица вскормила кровь, из которой он произошел.
   
  huc melius profugos misisti, Troia, Penatis;
      heu quali uecta est Dardana puppis aue!
  iam bene spondebant tunc omina, quod nihil illam
      laeserat abiegni uenter apertus equi,
  cum pater in nati trepidus ceruice pependit,
      et uerita est umeros urere flamma pios.
  tunc animi uenere Deci Brutique secures,
      uexit et ipsa sui Caesaris arma Venus,
  arma resurgentis portans uictricia Troiae:
      felix terra tuos cepit, Iule, deos,
  si modo Auernalis tremulae cortina Sibyllae
      dixit Auentino rura pianda Remo,
  aut si Pergameae sero rata carmina uatis
      longaeuum ad Priami uera fuere caput:
  “uertite equum, Danai! мужской уинцит! Илия Теллус
      uiuet, et huic cineri Iuppiter arma dabit.”
   
  39 Сюда, о Троя, для более счастливой судьбы ты послала своих изгнанных богов; с благословенным предзнаменованием прибыла сюда дарданская кора; даже тогда предзнаменования сулили ей добро, поскольку утроба коня из хвойного дерева не причинила ей вреда в тот день, когда отец, дрожа, повис на шее своего сына, и пламя боялось обжечь эти благочестивые плечи. Тот день привел сюда бесстрашных Дециев и консульство Брута, и сама Венера принесла сюда оружие своего Цезаря, даже победоносное оружие возрожденной Трои; с благословения, лулус, земля приняла твоих богов, поскольку треножник дрожащей Сивиллы Аверна повелел Рему освятить поля Авентина, и с течением времени слова троянской пророчицы о древнем Приаме подтвердились. “Поворачивайте своих коней, вы, данайцы!” - крикнула она. “Вы побеждаете, но напрасно! Земля Илиона будет жить, и Юпитер вооружит ее прах!”
   
  optima nutricum nostris lupa Martia rebus,
      qualia creuerunt moenia lacte tuo!
  moenia namque pio coner disponere uersu:
      ei mihi, quod nostro est paruus in ore sonus!
  sed tamen exiguo quodcumque e pectore riui
      fluxerit, hoc patriae seruiet omne meae.
  Ennius hirsuta cingat sua dicta corona:
      mi folia ex hedera porrige, Bacche, tua,
  ut nostris tumefacta superbiat Vmbria libris,
      Vmbria Romani patria Callimachi!
  scandentis quisquis cernit de uallibus arces,
      ingenio muros aestimet ille meo!
  Roma, faue, tibi surgit opus, date candida ciues
      omina, et inceptis dextera cantet auis!
  sacra diesque canam et cognomina prisca locorum:
      has meus ad metas sudet oportet equus.”
  ХОРОС
   
  55 О волчица Марса, лучшая из кормилиц нашего государства, какие стены выросли из твоего молока! Об этих стенах позволь мне спеть по порядку - увы! как слаб голос моих губ. И все же, каким бы тонким ни был поток песен, льющийся из моего маленького сердца, все же все это будет отдано служению моей стране. Пусть Энниус увенчает свои песни грубым, лохматым венком! Мне, о Вакх, дай листьев твоего плюща, чтобы мои книги могли наполнить гордостью Умбрию, Умбрию, родину римского Каллимаха!
  Пусть тот, кто увидит башни Асиса, поднимающиеся из долины, оценит величие его стен по славе моего остроумия! Рим, улыбнись мне! Для тебя построена моя работа. Вы, граждане, дайте мне хорошее предзнаменование, и пусть с правой стороны какая-нибудь птица предзнаменования споет мне успех. Я буду кричать: “Троя, ты падешь, и ты, Троянский Рим, восстанешь заново!” и я буду петь обо всех долгих опасностях Рима на суше и на море. О святых обрядах и их днях буду я петь, и о древних названиях мест. Это, должно быть, цель, к которой устремится мой взмыленный конь.
  
  
  
  
  
  
  IB
  
  “quo ruis imprudens, uage, dicere fata, Properti?
      non sunt a dextro condita fila colo.
  accersis lacrimas cantans, auersus Apollo:
      poscis ab inuita uerba pigenda lyra.
  certa feram certis auctoribus, aut ego uates
      nescius aerata signa mouere pila.
  я создаю Архита суболеса Вавилониуса Оропса
      Horon, et a proauo ducta Conone domus.
  di mihi sunt testes non degenerasse propinquos,
      inque meis libris nil prius esse fide.
  nunc pretium fecere deos et (fallitur auro
      Iuppiter) obliquae signa iterata rotae
  felicesque Iouis stellas Martisque rapaces
      et graue Saturni sidus in omne caput;
  quid moueant Pisces animosaque signa Leonis,
      лотос и Гесперия вместе с водным Козерогом.
  [dicam: “Troia cades, et Troica Roma, resurges;”
      et maris et terrae longa sepulcra canam.]
  ИА
  
  КУДА в беспечном безумии спешишь ты воспевать деяния судьбы, ты, прогульщик Проперций? Нить, которую ты прядешь, исходит не из благосклонной прялки. Твоя песня принесет тебе печаль; Лик Аполлона отвернулся от тебя; ты требуешь от своей невольной лиры таких звуков, о которых ты пожалеешь. Я скажу тебе чистую правду с гарантией, иначе я просто провидец, который не знает, как вращать созвездия на их бронзовом шаре. Мое имя Хорос, и вавилонянин Оропс, сын Архита, породил меня, и предком моего дома является Конон. Боги свидетели, что я не опозорил свой род и что в моих книгах нет ничего, кроме правды. Теперь люди обратили богов к выгоде, и Юпитер одурачен их золотом; к выгоде они обратили часто просматриваемые созвездия наклонного зодиака, благословенную звезду Юпитера, жадную звезду Марса, знак Сатурна, приносящий горе всем и каждому, значение Рыб и свирепое созвездие Льва и Козерога, омываемое водами Запада.
   
  dixi ego, cum geminos produceret Arria natos
      (illa dabat natis arma uetante deo):
  non posse ad patrios sua pila referre Penatis:
      nempe meam firmant nunc duo busta fidem.
  quippe Lupercus, equi dum saucia protegit ora,
      heu sibi prolapso non bene cauit equo;
  Галлус ат, в кастрации за заслуги перед законом,
      concidit ante aquilae rostra cruenta suae:
  fatales pueri, duo funera matris auarae!
      uera, sed inuito, contigit ista fides.
  idem ego, cum Cinarae traheret Lucina dolores,
      et facerent uteri pondera lenta moram,
  “Iunonis facito uotum impetrabile” dixi:
      illa parit: libris est data palma meis!
  hoc neque harenosum Libyae Iouis explicat antrum,
      aut sibi commissos fibra locuta deos,
  aut si quis motas cornicis senserit alas,
      umbraue quae magicis mortua prodit aquis:
  aspicienda uia est caeli uerusque per astra
      trames, et ab zonis quinque petenda fides.
  exemplum graue erit Calchas: namque Aulide soluit
      ille bene haerentis ad pia saxa ratis;
  idem Agamemnoniae ferrum ceruice puellae
      tinxit, et Atrides uela cruenta dedit;
  nec rediere tamen Danai: tu diruta fletum
      supprime et Euboicos respice, Troia, sinus!
  Nauplius ultores sub noctem porrigit ignis,
      et natat exuuiis Graecia pressa suis.
  uictor Oiliade, rape nunc et dilige uatem,
      quam uetat auelli ueste Minerua sua!
   
  89 Когда Аррия рожала своих сыновей-близнецов, я предсказал — ибо она предназначала своих сыновей для военной службы, хотя бог запретил, — что они никогда не принесут домой свои копья богам дома своего отца, и теперь, о чудо! две могилы доказывают, что мои слова были правдой. Ибо всадник Луперк, прикрывая свое израненное лицо, защищал себя, но плохо, увы! ибо его конь пал: в то время как Галлус, как и в лагере, защищал вверенные его попечению знамена, пал замертво перед клювом своего орла и омыл его своей кровью. Обреченные мальчики, оба обречены на смерть из-за жадности вашей матери, мои слова обрели истинное исполнение — ах! лучше бы этого не было! Я тоже, когда Люцина продлила роды Чинары и медленное оплодотворение ее чрева затянулось, воскликнул: “Пусть она даст обет Юноне, который привлечет внимание богини!” Она была доставлена: — мои книги выиграли день. Такую истину не раскрывают ни пещера Юпитера Ливийского среди песков пустыни, ни внутренности, которые выражают волю небес, вверенных их попечению; такую истину не может поведать ни тот, кто отмечает взмах крыльев ворона, ни дух мертвых, поднимающийся из волшебных вод. Провидец должен смотреть на путь небес, на дорогу истины, лежащую среди звезд, и в пяти зонах искать уверенности. Калхас является печальным свидетелем; ибо он освободил из Авлиды корабли, которые цеплялись за ласковые скалы, как они все еще должны были цепляться; это тоже был Калхас, который обагрил сталь кровью дочери Агамемнона и выпустил Атридов с кровью на своих парусах; но данайцы так и не вернулись; павшая Троя, прекрати свой плач и узри бухты Эвбеи! Ночью Науплий разжигает свои мстительные костры, и Греция плывет, затонувшая под тяжестью собственной добычи. Победоносный сын Оилея, иди, изнасилуй свою пророчицу и возьми ее к своей возлюбленной, хотя Минерва запрещает тебе срывать с нее одежду!
   
  hactenus historiae: nunc ad tua deuehar astra;
      incipe tu lacrimis aequus adesse nouis.
  Vmbria te notis antiqua Penatibus edit —
      mentior? an patriae tangitur ora tuae? —
  qua nebulosa cauo rorat Meuania campo,
      et lacus aestiuis intepet Vmber aquis,
  scandentisque Asis consurgit uertice murus,
      murus ab ingenio notior ille tuo.
  ossaque legisti non illa aetate legenda
      patris et in tenuis cogeris ipse lares:
  nam tua cum multi uersarent rura iuuenci,
      abstulit excultas pertica tristis opes.
  mox ubi bulla rudi dimissa est aurea collo,
      matris et ante deos libera sumpta toga,
  tum tibi pauca suo de carmine dictat Apollo
      et uetat insano uerba tonare Foro.
  at tu finge elegos, fallax opus: haec tua castra! -
      scribat ut exemplo cetera turba tuo.
  militiam Veneris blandis patiere sub armis,
      et Veneris Pueris utilis hostis eris.
  nam tibi uictrices quascumque labore parasti,
      eludit palmas una puella tuas:
  et bene cum fixum mento discusseris uncum,
      nil erit hoc: rostro te premet ansa tuo.
  illius arbitrio noctem lucemque uidebis:
      gutta quoque ex oculis non nisi iussa cadet.
  nec mille excubiae nec te signata iuuabunt
      limina: persuasae fallere rima sat est.
  nunc tua uel mediis puppis luctetur in undis,
      uel licet armatis hostis inermis eas,
  uel tremefacta cauo tellus diducat hiatum:
      пришло время octipedis Cancri terga sinistra!”
   
  119 До сих пор история будет свидетельствовать; теперь я обращаюсь к твоим звездам; приготовься терпеливо выслушать новую историю слез. Древняя Умбрия родила тебя в доме высокой славы — я лгу? или я касаюсь границ твоей страны? — где туманная Мевания проливает свою росу на полую равнину, и воды озера Умбрия выпускают свой летний пар, и стена поднимается с вершины восхождения на Асис, эта стена стала еще более великолепной благодаря твоему остроумию. И совсем юной ты прижала к груди кости своего отца и была изгнана в более бедный дом. Много было бычков, которые возделывали твои поля, но безжалостная мерная палочка отняла у тебя богатство пахоты. Впоследствии, когда золотой шар был отлит с твоей юной шеи и одеяние свободы мужчины было облачено перед богами твоей матери, тогда Аполлон научил тебя кое-чему из своей песни и запретил тебе громко произносить свою речь в безумной суматохе Форума. Нет, тогда пусть твоей задачей будет элегия, произведение, полное коварства — в этом заключается твоя война! — чтобы другие барды могли писать, вдохновленные тобой. Ты выдержишь заманчивую борьбу войн Венеры и станешь врагом, достойным стрел венерианских мальчиков. Какие бы победы ни принес тебе твой труд, есть одна девушка, которая всегда поставит тебя в тупик; и хотя ты вытряхнешь изо рта крючок, который крепко в нем застрял, это тебе не поможет; удочка будет держать тебя в плену своим шипом. Ее прихоть заставит тебя просыпаться и засыпать, и слеза не упадет из твоих глаз иначе, как по ее приказу. И тысяча стражников не помогут тебе, и тысяча печатей не поставят на ее двери; если она решит обмануть тебя, ей будет достаточно щели в двери. И теперь, швырнет ли твою лодку в разгар бури, или ты пойдешь безоружным среди бронированного врага, или земля задрожит и разверзнется перед тобой зияющей пропастью, бойся зловещей спины восьминогого Краба!
  
  
  
  
  
  
  II
  
  quid mirare meas tot in uno corpore formas,
      accipe Vertumni signa paterna dei.
  Tuscus ego Tuscis orior, nec paenitet inter
      proelia Volsinios deseruisse focos.
  haec me turba iuuat, nec templo laetor eburno:
      Romanum satis est posse uidere Forum.
  II
  
  ПОЧЕМУ ты удивляешься, что мое единое тело имеет так много форм? Узнай признаки рождения бога Вертумнуса. Я тосканец, происшедший от тосканцев, и не раскаиваюсь, что покинул очаги Вольсинии среди шума битвы. Эта толпа, которая всегда вокруг меня, - моя радость; Для моего наслаждения мне не нужен храм из слоновой кости; достаточно того, что я могу видеть Римский форум.
   
  hac quondam Tiberinus iter faciebat, et aiunt
      remorum auditos per uada pulsa sonos:
  at postquam ille suis tantum concessit alumnis,
      Vertumnus uerso dicor ab amne deus.
  * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
  seu, quia uertentis fructum praecepimus anni,
      Vertumni rursus credidit esse sacrum.
  prima mihi uariat liuentibus uua racemis,
      et coma lactenti spicea fruge tumet;
  hic dulcis cerasos, hic autumnalia pruna
      cernis et aestiuo mora rubere die;
  insitor hic soluit pomosa uota corona,
      cum pirus inuito stipite mala tulit.
   
  7 Там когда-то протекал Тибр, и говорят, что звук весел был слышен на разбитых отмелях. Но после того, как он уступил столько земли своим нянькам, меня назвали богом Вертумнусом из-за поворота реки. Или же из-за того, что я получаю первые плоды года, когда он совершает свой оборот, по этой же причине ты считаешь, что это приношение причитается Вертумнусу. Для меня первый виноград меняет цвет с потемневшей гроздью, а колосящийся кукурузный початок набухает молочными плодами. Здесь ты видишь сияющую черешню, здесь осенние сливы и летнюю шелковицу. Здесь взяточник платит за свои клятвы гирляндой фруктов, когда груши, не желавшие сдаваться, принесли ему яблоки,
  mendax fama, noces: alius mihi nominis index:
      de se narranti tu modo crede deo.
  opportuna mea est cunctis natura figuris:
      in quamcumque uoles uerte, decorus ero.
  indue me Cois, fiam non dura puella:
      meque uirum sumpta quis neget esse toga?
  da falcem et torto frontem mihi comprime faeno:
      iurabis nostra gramina secta manu.
  arma tuli quondam et, memini, laudabar in illis:
      corbis et imposito pondere messor eram.
  sobrius ad lites: at cum est imposta corona,
      clamabis capiti uina subisse meo.
  cinge caput mitra, speciem furabor Iacchi;
      furabor Phoebi, si modo plectra dabis.
  cassibus impositis uenor: sed harundine sumpta
      fautor plumoso sum deus aucupio.
  est etiam aurigae species Vertumnus et eius
      traicit alterno qui leue pondus equo.
  suppetat hic, piscis calamo praedabor, et ibo
      mundus demissis institor in tunicis.
  pastorem ad baculum possum curuare uel idem
      sirpiculis medio puluere ferre rosam.
  nam quid ego adiciam, de quo mihi maxima fama est,
      hortorum in manibus dona probata meis?
  caeruleus cucumis tumidoque cucurbita uentre
      me notat et iunco brassica uincta leui;
  nec flos ullus hiat pratis, quin ille decenter
      impositus fronti langueat ante meae.
  at mihi, quod formas unus uertebar in omnis,
      nomen ab euentu patria lingua dedit;
   
  19 Пусть умолкнут лживые слухи; есть еще одно оправдание моего имени; верьте богу, который рассказывает свою собственную историю. Моей природе подходит любая форма: принимай меня по своему желанию, я все равно останусь привлекательной. Оденьте меня в шелка Коса, и я стану грациозной девушкой; а когда я надену тогу, кто откажет мне быть мужчиной? Дай мне серп и перевяжи мне лоб скрученным сеном, ты поклянешься, что трава была скошена моими руками. Когда-то я носил оружие и, помнится, снискал похвалу на войне; но когда тяжелую корзину взвалили мне на спину, я был жнецом. Я трезв, когда меня вызывают в суд, но когда венок будет на моем челе, ты будешь кричать, что вино ударило мне в голову. Опояши мою голову тюрбаном, я украду для себя подобие Якха; Я украду подобие Феба, если ты только отдашь мне его лиру. С сетями на плече я отправляюсь на охоту; но когда в моей руке тростинка птицелова, я тот бог, который ускоряет ловлю пернатых птиц. Вертумн принимает также облик возничего и того, кто ловко переносит свой вес с лошади на лошадь. Снабди меня удочкой, и я возьму порцию рыбы, или пойду своей дорогой еловым коробейником в развевающейся тунике. Я могу наклоняться, как пастух со своим посохом; я тоже могу нести розы в корзинах сквозь летнюю пыль. Ибо почему я должен добавлять, что, поскольку в этом заключается моя величайшая слава, в моих руках можно увидеть отборные дары сада? Меня выделяют темно-зеленый огурец, тыква с набухшим брюшком и капуста, перевязанная светлым тростником. И не растет там ни один полевой цветок, который не был бы возложен на мое чело и красиво ниспадал бы перед моим лицом. Нет, мое имя возникло из-за моих деяний; именно потому, что я обращался ко всем формам, которыми наделял меня мой родной язык.
   
  et tu, Roma, meis tribuisti praemia Tuscis,
      (unde hodie Vicus nomina Tuscus habet),
  tempore quo sociis uenit Lycomedius armis
      atque Sabina feri contudit arma Tati.
  uidi ego labentis acies et tela caduca,
      atque hostis turpi terga dedisse fugae.
   
  49 И ты, Рим, вознаградил моих тосканских родственников — в честь которых сегодня названа тосканская улица, — за то, что Ликомедиан пришел на помощь войску и сокрушил сабинянских воинов свирепого Татия. Я видел ломающиеся ряды, оружие, брошенное на землю, я видел, как враг повернулся спиной в элементарном бегстве.
   
  sed facias, diuum Sator, ut Romana per aeuum
      transeat ante meos turba togata pedes.
   
  55 Но сделай так, о Отец богов, чтобы облаченная в тогу римская толпа могла вечно проходить перед моими ногами.
   
  sex superant uersus: te, qui ad uadimonia curris,
      non moror: haec spatiis ultima creta meis.
   
  57 Осталось шесть строк; Я бы не стал задерживать вас, спешащих ответить на ваш залог; это конец моего курса.
   
  stipes acernus eram, properanti falce dolatus,
      ante Numam grata pauper in urbe deus.
  at tibi, Mamurri, formae caelator aenae,
      tellus artifices ne terat Osca manus,
  qui me tam docilis potuisti fundere in usus.
      unum opus est, operi non datur unus honos.
   
  59 Когда-то я был стволом клена, грубо обтесанным торопливым серпом; это было до дней Нумы, я жил, не богатый бог, в городе моей любви. Но пусть грубая земля никогда не поранит твои хитрые руки, Мамуриус, которые изваяли мой облик в бронзе и имели умение отлить меня для такого изменчивого использования. Твоя работа всего лишь одна, но честь, которую она завоевывает, многообразна.
  
  
  
  
  
  
  III
  
  haec Arethusa suo mittit mandata Lycotae,
      cum totiens absis, si potes esse meus.
  si qua tamen tibi lecturo pars oblita derit,
      haec erit e lacrimis facta litura meis:
  aut si qua incerto fallet te littera tractu,
      signa meae dextrae iam morientis erunt.
  III
  
  ЭТО поручение Аретуза посылает своему Ликоту, если я могу называть тебя моим, который так часто бывает далеко от меня. И все же, если какая-то часть, которую ты хотел бы прочесть, будет потеряна или испачкана, пятно останется от моих слез; или если какая-то буква смутит тебя неясными очертаниями, это будет знаком моей правой руки, которая сейчас теряет сознание при смерти.
   
  te modo uiderunt iteratos Bactra per ortus,
      te modo munito Sericus hostis equo,
  hibernique Getae, pictoque Britannia curru,
      ustus et Eoa decolor Indus aqua.
   
  7 Тебя теперь видела Бактра на дважды посещенном Востоке, теперь невротического врага на бронированном коне, зимних гетан, Британию на раскрашенной колеснице и смуглого индейца, омываемого восточной волной.
   
  haecne marita fides et parce auia noctes,
      cum rudis urgenti bracchia uicta dedi?
  quae mihi deductae fax omen praetulit, illa
      traxit ab euerso lumina nigra rogo;
  et Stygio sum sparsa lacu, nec recta capillis
      uitta data est: nupsi non comitante deo.
  omnibus heu portis pendent mea noxia uota:
      texitur haec castris quarta lacerna tuis.
  occidat, immerita qui carpsit ab arbore uallum
      et struxit querulas rauca per ossa tubas,
  dignior obliquo funem qui torqueat Ocno,
      aeternusque tuam pascat, aselle, famem!
   
  11 Был ли это смысл твоей супружеской верности, ночи, обещанной нашими поцелуями, когда я, незнакомец в любовной борьбе, уступил твоему натиску? Факел, который зловещим светом горел передо мной, когда они вели меня к твоему дому, черпал свое зловещее пламя из руин какого-то погребального костра; Меня окропили водой из пруда Стикса, венок был сбит набок на моих волосах: Девственной Плевы не было со мной, когда я выходила замуж. На всех воротах, увы! вывешены мои клятвы о твоей безопасности, клятвы, которые не приносят ничего, кроме горя, и сейчас я ткут четвертый плащ для твоей войны. Погибни тот, кто первым выдернул солдатский кол из какого-нибудь безобидного дерева и извлек скорбные трубы из костей, отдающих хриплое эхо! Он более достоин, чем Окнус, крутить веревку, сидя наискось за работой, и кормить твою голодную пасть, бедный осел, всю вечность!
   
  dic mihi, num teneros urit lorica lacertos?
      num grauis imbellis atterit hasta manus?
  haec noceant potius, quam dentibus ulla puella
      det mihi plorandas per tua colla notas!
  diceris et macie uultum tenuasse: sed opto
      e desiderio sit color iste meo.
   
  23 Скажи мне, не раздражает ли нагрудник твои нежные руки? тяжелое копье натирает твои руки, которые не были созданы для войны? Скорее пусть копье и нагрудник ранят тебя, чем какая-нибудь девушка оставит на твоей шее следы своих зубов, следы, которые должны вызвать у меня слезы! Говорят также, что твое лицо худое и осунувшееся; только я молюсь, чтобы твоя бледность была вызвана только тоской по мне.
   
  at mihi cum noctes induxit uesper amaras,
      si qua relicta iacent, osculor arma tua;
  tum queror in toto non sidere pallia lecto,
      lucis et auctores non dare carmen auis.
  noctibus hibernis castrensia pensa laboro
      et Tyria in clauos uellera secta tuos;
  et disco, qua parte fluat uincendus Araxes,
      quot sine aqua Parthus milia currat equus;
  cogor et e tabula pictos ediscere mundos,
      qualis et haec docti sit positura dei,
  quae tellus sit lenta gelu, quae putris ab aestu,
      uentus in Italiam qui bene uela ferat.
   
  29 Тем временем я, когда вечер сменит для меня горькую ночь, целую все, что осталось дома из твоего оружия. Потом я жалуюсь, что покрывало никогда не останется на моем диване и что птицы, предвещающие рассвет, не спешат петь. Зимними ночами я тружусь, чтобы соткать тебе одежду для жизни в лагере, и шью отрезы шерстяной ткани пурпурного цвета с тирской краской, только чтобы встретить меч. Я узнаю, где течет Аракс, который ты должен покорить, и сколько миль может пробежать парфянский всадник, не утолив своей жажды. Меня также тянет изучить по карте нарисованный мир и узнать, каково положение далекого северного Дахана, какие земли скованы морозом, какие разрушаются от жары, и какой ветер может привести твои паруса в целости и сохранности домой, в Италию.
   
  assidet una soror, curis et pallida nutrix
      peierat hiberni temporis esse moras.
  феликс Ипполит! nuda tulit arma papilla
      et texit galea barbara molle caput.
  Romanis utinam patuissent castra puellis!
      essem militiae sarcina fida tuae,
  nec me tardarent Scythiae iuga, cum Paper altas
      Africus in glaciem frigore nectit aquas.
  omnis amor magnus, sed aperto in coniuge maior:
      hanc Venus, ut uiuat, uentilat ipsa facem.
   
  41 Моя сестра только печалится о моих горестях, и моя няня, побледнев, лживо клянется, что тебя задерживает зима. Счастливый Ипполит! с обнаженной грудью она носила оружие и с жестоким сердцем прятала свои мягкие локоны под шлемом. Хотел бы я, чтобы римские лагеря открыли свои ворота для женщин; тогда бы я был верным бременем твоей войны. И холмы Скифии не задержат меня, когда Отец Юпитер обратит глубокие воды в лед еще более пронзительным холодом. Любовь всегда могущественна, но гораздо могущественнее для признанного мужа; это пламя Венера сама раздувает, чтобы оно жило.
   
  nam mihi quo Poenis ter purpura fulgeat ostris
      crystallusque meas ornet aquosa manus?
  omnia surda tacent, rarisque assueta kalendis
      uix aperit clausos una puella Lares,
  Claugidos et catulae uox est mihi grata querentis:
      illa tui partem uindicat una tori.
  flore sacella tego, uerbenis compita uelo,
      et crepat ad ueteres herba Sabina focos.
  siue in finitimo gemuit stans noctua tigno,
      seu uoluit tangi parca lucerna mero,
  illa dies hornis caedem denuntiat agnis,
      succinctique calent ad noua lucra popae.
   
  51 С какой целью теперь пурпурные одежды должны сиять для меня пунической краской или прозрачный хрусталь украшать мои пальцы? Все вокруг безмолвно и глухо; закрытое святилище Ларов открывается в Календы, которые приходят так редко, и даже тогда редко одной одинокой служанкой, совершающей свой обычный обход. Мне дорог скулеж маленькой собачки Круджис: она всего лишь претендует на твое место в моей постели. Я покрываю святилища цветами, я увиваю перекрестки дорог священными ветвями, и трава Сабина хрустит для меня на древних алтарях. Если сова, сидящая на какой-нибудь соседней ветке, издает стон, или лампу, которая догорает, нужно сбрызнуть вином, в этот день приказывают принести в жертву ягнят этого года, и жрецы в высоких поясах заняты тем, что извлекают новую выгоду.
   
  ne, прекор, ascensis tanti sit gloria Bactris,
      raptaue odorato carbasa lina duci,
  plumbea cum tortae sparguntur pondera fundae,
      subdolus et uersis increpat arcus equis!
  sed (tua sic domitis Parthae telluris alumnis
      pura triumphantis hasta sequatur equos)
  incorrupta mei conserua foedera lecti!
      hac ego te sola lege redisse uelim:
  armaque cum tulero portae uotiua Capenae,
      subscribam: “saluo grata puella uiro.”
   
  63 Молю тебя, не считай слишком высокой славу штурма стен Бактры или добычу тонкого полотна у какого-нибудь надушенного вождя в тот час, когда разлетаются стрелы витой пращи и звенит лук летящего коня! Но — так что, когда кормилицы Парфии будут приручены, пусть безголовое древко копья последует за твоими победоносными конями! — храни незапятнанным договор, который привязывает тебя к моему ложу. ’ Это единственное условие, при котором я хотел бы, чтобы ты вернулся! Затем, когда я отнесу твои доспехи и жертвоприношение по обету к воротам Капена, я напишу под ними: "БЛАГОДАРСТВЕННОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ БЛАГОДАРНОЙ ЖЕНЫ ЗА БЕЗОПАСНОСТЬ СВОЕГО МУЖА".
  
  
  
  
  
  
  IV
  
  Tarpeium nemus et Tarpeiae turpe sepulcrum
      fabor et antiqui limina capta Iouis.
  IV
  
  Я расскажу о Тарпейской роще, о позорной гробнице Тарпеи и о захвате дома древнего Юпитера. Эту гору Татий опоясал частоколом из клена и надежно окружил свой лагерь насыпью. Каким был Рим в те дни, когда трубач Исцелений заставлял соседние утесы, где на троне восседает Юпитер, трепетать от его протяжного звука, и когда копья сабинян стояли на Римском форуме, где теперь законы даны покоренному миру? У Рима не было крепостных валов, кроме холмов. Там, где сейчас стоит окруженное стенами здание Сената, когда-то боевой конь пил из узкого источника.
   
  lucus erat felix hederoso conditus antro,
      multaque natiuis obstrepit arbor aquis,
  Siluani ramosa domus, quo dulcis ab aestu
      fistula poturas ire iubebat ouis.
  hunc Tatius fontem uallo praecingit acerno,
      fidaque suggesta castra coronat humo.
  quid tum Roma fuit, tubicen uicina Curetis
      cum quateret lento murmure saxa Iouis?
  atque ubi nunc terris dicuntur iura subactis,
      stabant Romano pila Sabina Foro.
  murus erant montes: ubi nunc est curia saepta,
      bellicus ex illo fonte bibebat equus.
  hinc Tarpeia deae fontem libauit: at illi
      urgebat medium fictilis urna caput.
  et satis una malae potuit mors esse puellae,
      quae uoluit flammas fallere, Vesta, tuas?
  uidit harenosis Tatium proludere campis
      pictaque per flauas arma leuare iubas:
  obstipuit regis facie et regalibus armis,
      interque oblitas excidit urna manus.
  saepe illa immeritae causata est omina lunae,
      et sibi tingendas dixit in amne comas:
  saepe tulit blandis argentea lilia Nymphis,
      Romula ne faciem laederet hasta Tati.
  dumque subit primo Capitolia nubila fumo,
      rettulit hirsutis bracchia secta rubis,
  et sua Tarpeia residens ita fleuit ab arce
      uulnera, uicino non patienda Ioui:
   
  3 Там была прекрасная роща, спрятанная в скалистой, увитой плющом долине, и многие деревья отзывались журчанием родных источников. Это был разветвленный дом Сильвануса, куда сладкая трубка зазывала овец от жаркого солнца напиться. Из этого источника Тарпея черпала воду для своей богини, и глиняная урна склонила ее голову, над которой она стояла. огонь, о Веста? Она видела, как Татий упражнялся в битве на песчаной равнине и поднимал свое Разящее копье среди желтых плюмажей шлема. Ошеломленная, она уставилась на лицо короля и королевские доспехи, и урна выпала из ее забывчивых рук. Часто она ссылалась на то, что луна предвещает беду, — хотя луна была невиновна, — и говорила, что должна вымыть свои локоны в бегущем ручье. Часто она предлагала серебристые лилии добрым нимфам, чтобы копье Ромула не поранило лицо Татия; и когда она поднималась на Капитолий, затянутый первым утренним дымом, она возвращалась домой с руками, опутанными жесткой ежевикой. И вот, насытившись на тарпейской высоте, она оплакивала раны, которые Юпитер в своем соседнем жилище, возможно, не простил бы:
   
  “ignes castrorum et Tatiae praetoria turmae
      et formosa oculis arma Sabina meis,
  o utinam ad uestros sedeam captiua Penatis,
      dum captiua mei conspicer ora Tati!
  Romani montes, et montibus addita Roma,
      et ualeat probro Vesta pudenda meo:
  ille equus, ille meos in castra reponet amores,
      cui Tatius dextras collocat ipse iubas!
   
  31 “Сторожевые костры лагеря и ты, царский шатер среди войска Татия, и сабинские доспехи, столь прекрасные для моих глаз, о, если бы я мог сидеть пленником перед твоими домашними богами, если бы я мог увидеть лицо Татия!" Прощайте, холмы Рима, и Рим, венчающий холмы, и Веста, посрамленная моим грехом! Этот конь, над правым плечом которого Татий приглаживает гриву, этот конь и никто другой не понесет меня, обезумевшую от любви, в свой лагерь, в мой дом.
   
  quid mirum in patrios Scyllam saeuisse capillos,
      candidaque in saeuos inguina uersa canis?
  prodita quid mirum fraterni cornua monstri,
      cum patuit lecto stamine torta uia?
  quantum ego sum Ausoniis crimen factura puellis,
      improba uirgineo lecta ministra foco!
  Pallados exstinctos si quis mirabitur ignis,
      ignoscat: lacrimis spargitur ara meis.
   
  39 “Что удивительного, если Сцилла ожесточилась против локонов своего отца, а ее белая талия превратилась в свирепых собак?" Что за чудо, что рога чудовищного брата были преданы, когда путь был открыт благодаря собиранию нити? Какой позор я навлеку на служанок Авзонии, я, предательница, избранная служанкой девственного очага! Если кто-нибудь удивится, что огни Паллады погасли, пусть он простит меня! Алтарь окроплен моими слезами!
   
  cras, ut rumor ait, tota potabitur urbe:
      tu cape spinosi rorida terga iugi.
  lubrica tota uia est et perfida: quippe tacentis
      fallaci celat limite semper aquas.
  o utinam magicae nossem cantamina Musae!
      haec quoque formoso lingua tulisset opem.
  te toga picta decet, non quem sine matris honore
      nutrit inhumanae dura papilla lupae.
   
  47 “Завтра, как гласит молва, по всему городу будет совершено очищение; ступай на покрытый росой гребень холма, поросшего терновником. Путь скользок и коварен на всем своем протяжении: ибо он всегда скрывает тихие воды на своем обманчивом пути. Если бы я знал очарование волшебной Музы! Тогда бы и мой язык помог тебе, мой прекрасный возлюбленный! Королевское одеяние больше приличествует тебе, чем этому осиротевшему существу, которого вскормила грубая грудь дикой волчицы.
   
  hic, hospes, patria metuar regina sub aula?
      dos tibi non humilis prodita Roma uenit.
  si minus, at raptae ne sint impune Sabinae:
      me rape et alterna lege repende uices!
  commissas acies ego possum soluere: nuptae
      uos medium palla foedus inite mea.
  adde Hymenaee modos, tubicen fera murmura conde:
      credite, uestra meus molliet arma torus.
   
  55 “ Сделаешь ли ты меня своей королевой на этих условиях, о чужестранка, и буду ли я рожать тебе детей в твоих чертогах?" Со мной придет преданный Рим, а не жалкое приданое! Если ты не хочешь заполучить меня таким образом, изнасилуй меня и в свою очередь отомсти, чтобы сабинянки не остались похищенными неотмщенными! У меня есть сила разлучать воинства, когда они сцеплены в битве: входите, невесты, в примиряющий мир! Мое брачное одеяние указывает путь! И ты, Гименей, протруби свою мелодию: трубач, утихни свои дикие звуки; поверь мне, мое брачное ложе смягчит твою брань.
   
  et iam quarta canit uenturam bucina lucem,
      ipsaque in Oceanum sidera lapsa cadunt.
  experiar somnum, de te mihi somnia quaeram:
      fac uenias oculis umbra benigna meis.”
   
  63 “Теперь четвертый горн возвещает о приближении рассвета, и сами звезды погружаются на покой в океан. Я попытаюсь уснуть и буду искать снов о тебе: даруй, чтобы твое подобие явилось и утешило мои глаза”.
   
  dixit, et incerto permisit bracchia somno,
      nescia se furiis accubuisse nouis.
  nam Vesta, Iliacae felix tutela fauillae,
      culpam alit et plures condit in ossa faces.
  illa ruit, qualis celerem prope Thermodonta
      Strymonis abscisso fertur aperta sinu.
   
  67 Заговорила она и уронила руки в тревожном сне: увы, она не знала! что она отдала ее на растерзание новым фуриям. Ибо Веста, благословенная хранительница троянских углей, подлила масла в огонь ее греха и спрятала еще больше головешек в ее костях. Она бросилась прочь, как стримонская амазонка у берега быстрого Термодонта, в разорванной одежде и с обнаженной грудью.
   
  urbi festus erat (dixere Parilia patres),
      hic primus coepit moenibus esse dies,
  annua pastorum conuiuia, lusus in urbe,
      cum pagana madent fercula diuitiis,
  cumque super raros faeni flammantis aceruos
      traicit immundos ebria turba pedes.
  Romulus excubias decreuit in otia solui
      atque intermissa castra silere tuba.
  hoc Tarpeia suum tempus rata conuenit hostem:
  пакта лигат, пактис ипса будущее наступает.
   
  73 В городе был праздничный день — Отцы назвали его Парилия — день рождения стен Рима, ежегодный пир пастухов, когда город веселится, когда деревенские блюда пропитаны обильной едой, а пьяная толпа швыряет запыленные ноги в кучи горящего сена, разбросанные тут и там. Ромул распорядился, чтобы стражники отдохнули, чтобы труба была отложена в сторону и в лагере воцарилась тишина. Тарпея решила, что ее час настал, и встретилась с врагом: она заключила свой договор, став его частью.
   
  mons erat ascensu dubius festoque remissus
      nec mora, uocalis occupat ense canis.
  omnia praebebant somnos: sed Iuppiter unus
      decreuit poenis inuigilare suis.
  prodiderat portaeque fidem patriamque iacentem,
      nubendique petit, quem uelit, ipsa diem.
  at Tatius (neque enim sceleri dedit hostis honorem)
      “nube” ait “et regni scande cubile mei!”
  dixit, et ingestis comitum super obruit armis.
      haec, uirgo, officiis dos erat apta tuis.
   
  83 Подъем на холм был опасен, но из-за пира его никто не охранял; внезапно он своим мечом зарубил шумных сторожевых псов. Все было сном: только Юпитер решил пробудиться, чтобы совершить твою гибель. Она выдала тайну врат, предала свою поверженную страну и попросила руки и сердца в день, который сама выбрала. Но Татий — ибо даже враг не почитал преступления — ответил: “Тогда женись и взойди на мое царское ложе”. Он заговорил и приказал своим товарищам сокрушить ее своими сложенными щитами. Таково, Весталка, было твое приданое, познакомься с гердоном твоих заслуг.
   
  a duce Tarpeia mons est cognomen adeptus:
      o uigil, iniustae praemia sortis habes.
   
  93 Холм получил свое название в честь Тарпеи, проводницы врага. О наблюдатель, ты несправедливо заслужил это воздаяние за свою гибель.
  
  
  
  
  
  
  V
  
  terra tuum spinis obducat, lena, sepulcrum,
      et tua, quod non uis, sentiat umbra sitim;
  nec sedeant cineri Manes, et Cerberus ultor
      turpia ieiuno terreat ossa sono!
  V
  
  ПУСТЬ земля покроет твою могилу шипами, ты, блудница, и пусть тень твоя будет иссушена жаждой, ибо жажду ты ненавидишь. Пусть твой дух не найдет покоя среди твоего праха, и пусть мстительный Цербер напугает твои обесчещенные кости голодным воем.
   
  docta uel Hippolytum Veneri mollire negantem,
      concordique toro pessima semper auis,
  Penelopen quoque neglecto rumore mariti
      nubere lasciuo cogeret Antinoo.
  illa uelit, poterit magnes non ducere ferrum,
      et uolucris nidis esse nouerca suis.
  quippe et, Collinas ad fossam mouerit herbas,
      stantia currenti diluerentur aqua:
  audax cantatae leges imponere lunae
      et sua nocturno fallere terga lupo,
  posset ut intentos astu caecare maritos,
      cornicum immeritas eruit ungue genas;
  consuluitque striges nostro de sanguine, et in me
      hippomanes fetae semina legit equae.
   
  5 . Искусная завоевать даже Ипполита, сказавшего “Нет” любви, и худшее из предзнаменований для мира влюбленных, она смогла заставить даже Пенелопу остаться глухой к слухам о безопасности своего мужа и выйти замуж за распутного Антиноя. Если она этого захочет, магнит откажется притягивать сталь, и птица станет мачехой своим птенцам. Нет, если бы она принесла травы с поля Коллайн в волшебную впадину, все твердое растворилось бы в проточной воде. Она осмелилась наложить заклинания на луну, чтобы та исполнила ее волю, и замаскировать свой облик под облик крадущейся по ночам волчицы, чтобы своей хитростью ослеплять ревнивых мужей, и ногтями она вырывала недостойные глаза воронам; она советовалась с совами, как ей получить мою кровь, и собирала для моего уничтожения чары, которые капают с беременной кобылы.
   
  exorabat opus uerbis, ceu blanda perure
      saxosamque ferat sedula culpa uiam:
  “si te Eoa Dorozantum iuuat aurea ripa
      et quae sub Tyria concha superbit aqua,
  Eurypylique placet Coae textura Mineruae,
      sectaque ab Attalicis putria signa toris,
  seu quae palmiferae mittunt uenalia Thebae,
      мертвечина в части этого коктового очага;
  sperne fidem, prouolue deos, mendacia uincant,
      frange et damnosae iura pudicitiae!
  et simulare uirum pretium facit: utere causis!
      maior dilata nocte recurret amor.
  si tibi forte comas uexauerit, utilis ira:
      post modo mercata pace premendus erit.
  denique ubi amplexu Venerem promiseris empto,
      fac simules puros Isidis esse dies.
  ingerat Aprilis Iole tibi, tundat Amycle
      natalem Mais Idibus esse tuum.
  supplex ille sedet ñ posita tu scribe cathedra
  квидлибет! has artis si pauet ille, tenes!
  semper habe morsus circa tua colla recentis,
      litibus alternis quos putet esse datos.
  nec te Medeae delectent probra sequacis
      (nempe tulit fastus ausa rogare prior),
  sed potius mundi Thais pretiosa Menandri,
      cum ferit astutos comica moecha Getas.
   
  19 Увы, она справилась со своей задачей! с лестными словами, даже когда упорный крот пробуравливает свою каменистую тропинку. Так говорила бы она: “Если золотые берега Дорозанта восхищают тебя, или раковина, которая красуется своим пурпуром в Тирийском море, если тебе нравится уток коанского шелка Эврипила, или крошащиеся фигурки, вырезанные из золотых покрывал, или товары, присланные из пальмовых Фив, и мирриновые кубки, выпеченные в парфянских печах, тогда отвергнуть свою клятву и долой богов! Позволь лжи одержать верх! Нарушай все законы целомудрия; они приносят только убытки! Притворись, что у тебя есть муж; это повысит твою цену! Используй любой предлог! Любовь вернется с новым огнем после ночной задержки. Если, возможно, он рассердится и будет рвать на тебе волосы, его гнев принесет тебе пользу; после этого ты должна мучить его, пока он не купит мир. Затем, когда он купит твои объятия и ты пообещаешь ему наслаждение своей любовью, постарайся притвориться, что настали дни Исиды, предписывающей воздержание. Позволь мне довести до твоего сведения, что приближаются апрельские календы, позволь Циклу втолковать тебе, что твой день рождения приходится на майские иды. Он сидит перед тобой в мольбе. Сядь на стул и напиши что-нибудь: "если он трепещет от этих фокусов, ты быстро получишь его!" Когда-нибудь у тебя будут свежие укусы на горле, чтобы он мог счесть, что они были нанесены в любовной борьбе. Но не радуйся упрекам назойливой Медеи — она была отвергнута за то, что осмелилась первой просить о любви. Но лучше будь дорог Таис твой образец, о котором поведал остроумный Менандр, когда сценическая блудница обманывает хитрых скифских рабов.
   
  in mores te uerte uiri: si cantica iactat,
      i comes et uoces ebria iunge tuas.
  ianitor ad dantis uigilet: si pulset inanis,
      surdus in obductam somniet usque seram.
  nec tibi displiceat miles non factus amori,
      nauta nec attrita si ferat aera manu,
  aut quorum titulus per barbara colla pependit,
      cretati medio cum saluere foro.
  aurum spectato, non quae manus afferat aurum!
      uersibus auditis quid nisi uerba feres?
  [quid iuuat ornato procedere, uita, capillo
      et tenuis Coa ueste mouere sinus?]
  qui uersus, Coae dederit nec munera uestis,
      istius tibi sit surda sine arte lyra.
  dum uernat sanguis, dum rugis integer annus,
      utere, ne quid cras libet ab ore dies!
  uidi ego odorati uictura rosaria Paesti
      sub matutino cocta iacere Noto.”
   
  45 “Измени свои привычки, чтобы они соответствовали твоему мужчине. Если он хвастается своими песенными способностями, составь ему компанию и присоедини свой пьяный голос к его. Пусть твой привратник смотрит в оба на тех, кто приносит подарки; если тот, кто стучит, придет с пустыми руками, пусть продолжает спать, прислонившись к перекладине, протянутой поперек двери. И я бы не хотел, чтобы ты отвергал солдат, не созданных для любви, или моряков, если их мозолистые руки приносят деньги, или еще кого-нибудь из тех, на чьих варварских шеях висел счет продавца, когда с побелевшими ногами они танцевали на рыночной площади. Смотри на золото, а не на руку, которая его приносит. Даже если ты прислушаешься к их стихам, что будет твоим, кроме пустых слов? ‘ Что заставляет тебя, свет моей жизни, выходить в свет с украшенными локонами и шуршать тонкими складками коанского шелка? Кто приносит тебе стихи, но никогда не дарил одежды Коана, пусть его лира останется без внимания, поскольку она не приносит шкуры. Пока весна в крови и твои годы не знают морщин, используй свое время, чтобы завтрашний день не лишил тебя красоты! Я видел розовые клумбы душистого пестума, которые должны были жить, лежа у мамы под дыханием Сирокко”.
   
  сед (мыс торквата, Венера о регине, колумбы
      ob meritum ante tuos guttura secta focos)
  his animum nostrae dum uersat Acanthis amicae,
      per tenuem ossa sunt numerata cutem.
  uidi ego rugoso tussim concrescere collo,
      sputaque per dentis ire cruenta cauos,
  atque animam in tegetes putrem exspirare paternas:
      horruit algenti pergula curua foco.
  exsequiae fuerint rari furtiua capilli
      uincula et immundo pallida mitra situ,
  et canis, in nostros nimis experrecta dolores,
      cum fallenda meo pollice clatra forent.
  sit tumulus lenae curto uetus amphora collo:
      urgeat hunc supra uis, caprifice, tua.
  quisquis amas, scabris hoc bustum caedite saxis,
      mixtaque cum saxis addite uerba mala!
   
  63 Пока Акантис ухаживал за душой моей госпожи, все мои кости можно было пересчитать под сморщенной кожей. Но ты, королева Венера, прими мое благодарственное приношение - перерезанное горло кольчатой голубки перед твоим алтарем. Я увидел комок кашля в ее сморщенном горле и струйку слюны с пятнами крови, просачивающуюся сквозь ее полые зубы. Я видел, как она выдыхала свой пораженный чумой дух на одеяла, которые когда-то принадлежали ее отцу: в очаге было холодно, а разрушенный сарай, где она лежала, дрожал от холода. Для пышности похорон у нее были только украденные ленты, которыми были перевязаны ее жидкие волосы, цвет которых потускнел от отвратительного небрежения; и собака, которая в старину была слишком бдительна к моим горестям, когда мне приходилось украдкой отодвигать засовы, запиравшие дверь. Пусть могилой сводни будет старый винный кувшин со сломанным горлышком, а над ним, дикой смоковницей, прояви свою мощь. Кто бы ты ни был тем, кого любишь, обложи эту могилу зазубренными камнями и вперемешку с камнями добавь слова проклятия!
  
  
  
  
  
  
  VI
  
  sacra facit uates: sint ora fauentia sacris,
      et cadat ante meos icta iuuenca focos.
  serta Philiteis certet Romana corymbis,
      et Cyrenaeas urna ministret aquas.
  costum molle date et blandi mihi turis honores,
      terque focum circa laneus orbis eat.
  spargite me lymphis, carmenque recentibus aris
      tibia Mygdoniis libet eburna cadis.
  ite procul fraudes, alio sint aere noxae:
      pura nouum uati laurea mollit iter.
  VI
  
  Священник совершает жертвоприношение; замолчите все, чтобы его жертва преуспела, и пусть телица упадет пораженной перед очагом моего алтаря. Пусть римская гирлянда соперничает с гроздьями плюща Филеты, и пусть урна послужит мне киренской водой. Дай мне мягкого нарда и подношений умиротворяющих благовоний, и трижды обвей вокруг очага шерстяное филе. Окропи меня водой, и пусть у новопостроенного алтаря свирель из слоновой кости совершит песенное возлияние из фригийских сосудов. Изгони отсюда все коварство, и под другими небесами пусть обитает зло; новым является путь, по которому должен идти священник, но чистая лавровая ветвь делает его легким для него.
   
  Musa, Palatini referemus Apollinis aedem:
      res est, Calliope, digna fauore tuo.
  Caesaris in nomen ducuntur carmina: Caesar
      dum canitur, quaeso, Iuppiter ipse uaces!
   
  11 Муза моя, мы расскажем о храме Палатинского Аполлона; Каллиопа, тема достойна твоей благосклонности. Мои песни сложены во славу Цезаря: пока Цезарь является темой песен, ты, Юпитер, даже ты, отдохни от своих трудов и прислушайся.
   
  est Phoebi fugiens Athamana ad litora portus,
      qua sinus Ioniae murmura condit aquae,
  Actia Iuleae pelagus monumenta carinae,
      nautarum uotis non operosa uia.
  huc mundi coiere manus: stetit aequore moles
      pinea, nec remis aequa fauebat auis.
  altera classis erat Teucro damnata Quirino,
      pilaque feminea turpiter acta manu:
  hinc Augusta ratis plenis Iouis omine uelis,
      signaque iam Patriae uincere docta suae.
  tandem aciem geminos Nereus lunarat in arcus,
      armorum et radiis picta tremebat aqua,
  cum Phoebus linquens stantem se uindice Delon
      (nam tulit iratos mobilis una Notos)
  astitit Augusti puppim super, et noua flamma
      luxit in obliquam ter sinuata facem.
  non ille attulerat crinis in colla solutos
      aut testudineae carmen inerme lyrae,
  sed quali aspexit Pelopeum Agamemnona uultu,
      egessitque auidis Dorica castra rogis,
  aut qualis flexos soluit Pythona per orbis
      serpentem, imbelles quem timuere lyrae.
   
  15 У берегов Атамании, где обитает Феб, лежит гавань, залив которой заглушает рев Ионического моря, широкие воды Акциума, хранящие память о барке Юлиана и дающие легкий доступ к молитве моряка. Здесь встретились воинства всего мира: неподвижно на глубине стояли огромные сосновые корабли, но не всем их веслам одинаково улыбалась фортуна. Там стоял один флот, обреченный троянцем Квирином, и римские дротики — ах! позор! — были зажаты в женской руке. И там стоял корабль Августа, его паруса были наполнены благословением Юпитера, его знамена давно научили побеждать ради своей страны. И вот Нерей согнул стропы в два полумесяца, и вода ярко задрожала от взмаха оружия, когда Феб, покинув Делос, который теперь прочно укоренился под его защитой — ибо когда-то единственный из островов это был объект гнева Южного Ветра, — занял позицию над кораблем Августа, и трижды вспыхнуло странное пламя, изогнутое, как косая вспышка молнии. Он пришел не с развевающимися волосами на шее и не под мирную музыку черепаховой лиры; но лицо его было таким, как тогда, когда он смотрел на Агамемнона, сына Пелопса, и вел воинов дорийского лагеря на жадный погребальный костер; или как тогда, когда он убил змея Питона, ужас мирных Муз, и расслабил его кольца в смерти.
   
  mox ait “o Longa mundi seruator ab Alba,
      Auguste, Hectoreis cognite maior auis,
  uince mari: iam terra tua est: tibi militat arcus
      et fauet ex umeris hoc onus omne meis.
  solue metu patriam, quae nunc te uindice freta
      imposuit prorae publica uota tuae.
  quam nisi defendes, murorum Romulus augur
      ire Palatinas non bene uidit auis.
  et nimium remis audent prope: turpe Latinis
      principe te fluctus regia uela pati.
  nec te, quod classis centenis remiget alis,
      terreat: inuito labitur illa mari:
  quodque uehunt prorae Centaurica saxa minantis,
      tigna caua et pictos experiere metus.
  frangit et attollit uires in milite causa;
      quae nisi iusta subest, excutit arma pudor.
  tempus adest, committe ratis! ego temporis auctor
      ducam laurigera Iulia rostra manu.”
   
  37 Тогда он сказал: “О спаситель мира, Август, происходящий из Альба-Лонги и известный тем, что он более могуществен, чем твои троянские предки, побеждай теперь на море! Земля уже твоя. Мой лук сражается за тебя, и каждая стрела, которая ложится на мои плечи, желает тебе добра. Освободи свою страну от страха, свою страну, которая, полагаясь на твою защиту, погрузила свой корабль молитвами всего народа. Если ты не защитишь ее, то в недобрый час Ромул, ища предзнаменования для основания своих стен, увидел, как птицы вылетели с Палатина. Да! и слишком близко они подходят со своими веслами! Позор, что волны Лациума, в то время как ты принц, несут паруса королевы! И пусть тебя не пугает, что их флот крылатый, каждый корабль с сотней весел. Море, по которому он плывет, не потерпит ничего подобного. И хотя на носах изображены фигуры, угрожающие метать камни, подобные тем, что бросают кентавры, ты найдешь в них всего лишь пустые доски и нарисованные ужасы. Именно его дело придает солдату силы. Если причина несправедлива, стыд выбивает оружие из его рук. Время пришло! Направь свои корабли на врага! Это я назначаю час битвы и буду направлять юлианские носы рукой, увенчанной лавром”.
   
  dixerat, et pharetrae pondus consumit in arcus:
      proxima post arcus Caesaris hasta fuit.
  uincit Roma fide Phoebi: dat femina poenas:
      sceptra per Ionias fracta uehuntur aquas.
  at pater Idalio miratur Caesar ab astro:
      “sum deus; est nostri sanguinis ista fides.”
  prosequitur cantu Triton, omnesque marinae
      plauserunt circa libera signa deae.
  illa petit Nilum cumba male nixa fugaci,
      hoc unum, iusso non moritura die.
  di melius! quantus mulier foret una triumphus,
      ductus erat per quas ante Iugurtha uias!
   
  55 Он заговорил и переложил ношу из своего колчана на лук; после его стрел первым полетело копье Цезаря. Феб сохранил верность, и Рим был завоеван; женщина встретила свою судьбу, и сломанные скипетры поплыли по волнам Ионии. Но его отец Цезарь с изумлением взирал со своей идалийской звезды: “Я бог, и твоя победа доказывает, что ты произошел от нашей крови”. Тритон приветствовал победителя своей песней, и все морские богини хлопнули в ладоши над знаменами свободы. Но она, тщетно надеясь на свой летающий шлюп, стремилась к Нилу; единственное, что она выиграла, - смерть в час, который она сама выбрала. Так было угодно Небесам, и так даже лучше; какой грандиозный триумф могла бы совершить одна женщина на тех улицах, по которым когда-то вели Югурту!
   
  Actius hinc traxit Phoebus monumenta, quod eius
      una decem uicit missa sagitta ratis.
   
  67 Таким образом, Актианский Феб завоевал свой храм. Каждая стрела, выпущенная из его лука, уничтожала десять вражеских судов.
   
  bella satis cecini: citharam iam poscit Apollo
      uictor et ad placidos exuit arma choros.
  candida nunc molli subeant conuiuia luco;
      blanditiaeque fluant per mea colla rosae,
  uinaque fundantur prelis elisa Falernis,
      terque lauet nostras spica Cilissa comas.
  ingenium positis irritet Musa poetis:
      Bacche, soles Phoebo fertilis esse tuo.
  ille paludosos memoret seruire Sycambros,
      Cepheam hic Meroen fuscaque regna canat,
  hic referat sero confessum foedere Parthum:
      “reddat signa Remi, mox dabit ipse sua:
  siue aliquid pharetris Augustus parcet Eois,
      differat in pueros ista tropaea suos.
  gaude, Crasse, nigras si quid sapis inter harenas:
      ire per Euphraten ad tua busta licet.”
  sic noctem patera, sic ducam carmine, donec
      iniciat radios in mea uina dies!
   
  69 Я достаточно спел о войне: победоносный Аполлон теперь требует мою лиру и снимает свои доспехи для танцев мира. Пусть пирующие в белых одеждах войдут в пышную рощу, и обвивающие мою шею розы обвьются вокруг. Пусть изольется вино, измельченное в фалернских прессах, и пусть киликийский шафран трижды омоет мои локоны. Пусть Муза будоражит поэтов, которые сейчас разгорячены вином; Бахус, это твой обычай вдохновлять Феба, которого ты любишь. Пусть один расскажет, как платаны с болот склонились перед рабством, другой воспоет сумрачные царства Кефейского Мероэ; пусть другой запишет, как поздно парфяне заключили перемирие и признали свое поражение. “ Пусть он вернет знамена Рема; скоро он отдаст свои собственные. Или, если Август пожалеет ненадолго восточные колчаны, пусть отложит эти трофеи, чтобы их могли завоевать его сыновья. Радуйся, Красс, если ты знаешь что-нибудь во тьме песков, где ты лежишь: теперь мы можем перейти Евфрат к твоей могиле”. Так я проведу ночь с выпивкой и с песнями, пока рассвет не прольет свои лучи на мое вино.
  
  
  
  
  
  
  VII
  
  Sunt aliquid Manes: letum non omnia finit,
      luridaque euictos effugit umbra rogos.
  Cynthia namque meo uisa est incumbere fulcro,
      murmur ad extremae nuper humata uiae,
  cum mihi somnus ab exsequiis penderet amoris,
      et quererer lecti frigida regna mei.
  eosdem habuit secum quibus est elata capillos,
      eosdem oculos; lateri uestis adusta fuit,
  et solitum digito beryllon adederat ignis,
      summaque Lethaeus triuerat ora liquor.
  spirantisque animos et uocem misit: at illi
      pollicibus fragiles increpuere manus:
  VII
  
  Тени - это не сказка: смерть - это не конец всего, и бледный призрак сбегает с погребального костра побежденных. Ибо Синтия, казалось, склонилась над изголовьем моего дивана, Синтия, так недавно похороненная рядом с ревущей дорогой, когда я только что вернулся из могилы любви, я спал прерывистым сном и оплакивал то, что кровать, которая была моим царством, была пустой и холодной. Ее волосы и глаза были такими же, как тогда, когда ее уносили в могилу: ее одежда обуглилась сбоку, огонь съел берилловое кольцо, которое она носила на пальце, а вода Леты иссушила ее губы. Дух и голос еще жили, но косточки на ее хрупких руках дребезжали.
   
  “perfide nec cuiquam melior sperande puellae,
      in te iam uires somnus habere potest?
  iamne tibi exciderant uigilacis furta Suburae
      et mea nocturnis trita fenestra dolis?
  per quam demisso quotiens tibi fune pependi,
      alterna ueniens in tua colla manu!
  saepe Venus triuio commissa est, pectore mixto
      fecerunt tepidas pallia nostra uias.
  foederis heu taciti, cuius fallacia uerba
      non audituri diripuere Noti.
  at mihi non oculos quisquam inclamauit euntis:
      unum impetrassem te reuocante diem:
  nec crepuit fissa me propter harundine custos,
      laesit et obiectum tegula curta caput.
  denique quis nostro curuum te funere uidit,
      atram quis lacrimis incaluisse togam?
  si piguit portas ultra procedere, at illuc
      iussisses lectum lentius ire meum.
  cur uentos non ipse rogis, ingrate, petisti?
      cur nardo flammae non oluere meae?
  hoc etiam graue erat, nulla mercede hyacinthos
      inicere et fracto busta piare cado.
   
  13 “Лживое сердце!” — воскликнула она, - “но женщина никогда не может надеяться на большее — может ли сон так скоро овладеть тобой? Так скоро ли ты забыл хитрость, которой мы упражнялись в бессонной Субуре, и мое окно, изношенное нашей хитростью по ночам? — то окно, из которого так часто ради тебя я спускал веревку и висел в воздухе, когда, поочередно опускаясь, я попадал в твои объятия. Часто на перекрестках совершались наши обряды, и дорога становилась теплой под нашими плащами, когда мы лежали грудь к груди. Увы тем бессловесным узам, чьи обманчивые условия унес прочь глухой юго-Западный ветер! И все же ни один мужчина не окликнул меня по имени, когда я проходила мимо, и мои веки закрылись: несомненно, если бы ты отозвал меня, мне был бы дарован еще один день. Ни один стражник не постучал своим расщепленным тростником ради меня, и разбитая черепица ранила мое беззащитное чело. Да, и кто видел тебя, склонившегося в горе у моей могилы? кто видел, как твое траурное одеяние стало горячим от твоих слез? Если тебе было неприятно идти дальше моих ворот, все же пока ты мог бы приказать нести мои носилки помедленнее. Почему, неблагодарный, ты не молил ветра раздуть мой погребальный костер? Почему пламя, в котором я горел, не благоухало нардом? Было ли это тоже бременем — осыпать меня гиацинтами — не дорогой подарок - и умиротворить мой прах вином из разбитого кувшина?
   
  Lygdamus uratur ñ candescat lamina uernae -
      sensi ego, cum insidiis pallida uina bibi ñ
  at Nomas ñ arcanas tollat uersuta saliuas;
      dicet damnatas ignea testa manus.
  quae modo per uilis inspecta est publica noctes,
      haec nunc aurata cyclade signat humum;
  et grauiora rependit iniquis pensa quasillis,
      garrula de facie si qua locuta mea est;
  nostraque quod Petale tulit ad monumenta coronas,
      codicis immundi uincula sentit anus;
  caeditur et Lalage tortis suspensa capillis,
      per nomen quoniam est ausa rogare meum.
   
  35 “Пусть Лигдамус будет сожжен, пусть клеймо раскалится добела для раба моего дома! Я понял его вину, когда выпил вино, от которого побледнел. А что касается хитрой Номас, пусть она прячет свои тайные яды, если хочет! Горящий черепок обличит ее руки в вине. Та, что в древности была открыта взорам всех мужчин и так мало просила за свою любовь, теперь пачкает пыль золотым подолом своего шлейфа, и если какой-нибудь болтливый раб похвалил мою красоту, то несправедливо отплачивает ей более тяжелыми шерстяными шмотками. За то, что несла венки к моей могиле, престарелую Петале приковали к грязному куску дерева, а Лалаге подвесили за ее спутанные волосы и подвергли бичеванию за то, что она осмелилась просить о милости от моего имени.
   
  te patiente meae conflauit imaginis aurum,
      ardente e nostro dotem habitura rogo.
  non tamen insector, quamuis mereare, Properti:
      longa mea in libris regna fuere tuis.
  iuro ego Fatorum nulli reuolubile carmen,
      немецкий пес в исполнении михи молле сонет,
  me seruasse fidem. si fallo, uipera nostris
      sibilet in tumulis et super ossa cubet.
   
  47 “И ты позволил ей переплавить мое золотое изваяние, чтобы она могла получить свое приданое из пламени, которое пожирало меня. И все же я не упрекаю тебя, Проперций, хотя ты и заслуживаешь моего упрека: долго я безраздельно властвовал в твоих песнях. Я клянусь песнью Судеб, которую никто не может оставить незамеченной (и пусть трехглавый пес убавит свой лай ради меня, поскольку я говорю правду), я клянусь, что сохранил веру в тебя. Если я лгу, пусть гадюка зашипит на моей могиле и ложе над моими костями.
   
  nam gemina est sedes turpem sortita per amnem,
      turbaque diuersa remigat omnis aqua.
  unda Clytaemestrae stuprum uehit altera, Cressae
      portat mentitae lignea monstra bouis.
  ecce coronato pars altera rapta phaselo,
      mulcet ubi Elysias aura beata rosas,
  qua numerosa fides, quaque aera rotunda Cybebes
  митральезный сонант Лидии плектры хорис.
  Andromedeque et Hypermestre sine fraude maritae
      narrant historiae tempora nota suae:
  haec sua maternis queritur liuere catenis
      bracchia nec meritas frigida saxa manus;
  narrat Hypermestre magnum ausas esse sorores,
      in scelus hoc animum non ualuisse suum.
  sic mortis lacrimis uitae sancimus amores:
      celo ego perfidiae crimina multa tuae.
   
  55 “Там отведены два особняка рядом с грязным потоком Ада, и все мертвые должны править веслом в ту или иную сторону. На одной коре изображено прелюбодеяние Клитеместры, на другой - чудовищная древесина фальшивой критской коровы; но вот! другие уносятся в увитой венками лодке, где благословенный воздух раздувает розы Элизиума, где играет арфа и звучат круглые тарелки Кибеллы, а танцовщицы в тюрбанах бьют по лидийской лире. Андромеда и Гиперместра, прославленные души, жены без вины виноватые, рассказывают свою историю. Первая жалуется, что ее руки в синяках от цепей, которые на нее надела материнская гордость, и что ее руки заслужили того, чтобы их не приковывали к ледяным скалам. Гиперместра рассказывает, как ее сестры отважились на великое деяние и как у нее не хватило духу на такое преступление. Так слезами смерти мы исцеляем страсти жизни; Я скрываю в молчании многие грехи твоего неверия.
   
  sed tibi nunc mandata damus, si forte moueris,
      si te non totum Chloridos herba tenet:
  nutrix in tremulis ne quid desideret annis
      Parthenie: potuit, nec tibi auara fuit.
  deliciaeque meae Latris, cui nomen ab usu est,
      ne speculum dominae porrigat illa nouae.
  et quoscumque meo fecisti nomine uersus,
      ure mihi: laudes desine habere meas.
  pelle hederam tumulo, mihi quae praegnante corymbo
      mollia contortis alligat ossa comis.
  ramosis Anio qua pomifer incubat aruis,
      et numquam Herculeo numine pallet ebur,
  hic carmen media dignum me scribe columna,
      sed breue, quod currens uector ab urbe legat:
  “hic Tiburtina iacet aurea Cynthia terra:
      accessit ripae laus, Aniene, tuae.”
   
  71 “Но теперь я заклинаю тебя, если, возможно, мои слова тронули тебя, и заклинания Хлорис не овладели всей твоей душой: пусть моя кормилица Партения ни в чем не испытывает недостатка в годы своего паралича на поле боя; она была добра к тебе и не хваталась за твое золото. И пусть моя дорогая Латрис, чье имя произошло от ее службы, не поднимает зеркало для другой хозяйки. И все стихи, которые ты сочинил в мою честь, сожги их, молю тебя; перестань снискивать похвалу через меня. Сгони плющ с моей могилы, который цепкими гроздьями и вьющимися листьями обвивает мои хрупкие кости, где яблоневый Анион гнездится на своих фруктовых лугах, и по милости Геркулеса слоновая кость никогда не желтеет. И напиши эти стихи посреди колонны; они будут достойны меня, но кратки, чтобы путешественник мог прочитать их, когда он спешит мимо: "ЗДЕСЬ ЗОЛОТАЯ ЦИНТИЯ ЛЕЖИТ НА ПОЛЯХ ТИБУРА". АНИО, ТВОЯ КОПИЛКА НОВЫХ ПОХВАЛ ПОПОЛНИЛАСЬ.
   
  nec tu sperne piis uenientia somnia portis:
      cum pia uenerunt somnia, pondus habent.
  nocte uagae ferimur, nox clausas liberat umbras,
      errat et abiecta Cerberus ipse sera.
  luce iubent leges Lethaea ad stagna reuerti:
      nos uehimur, uectum nauta recenset onus.
   
  87 “И не отвергай видений, приходящих через святые врата; когда сны святы, они имеют вес истины. Ночью мы блуждаем в блуждающем полете; ночь освобождает скованные тени, и сам Цербер блуждает по своей воле, перекладина, приковывающая его, отброшена в сторону. На рассвете адское повеление повелевает нам вернуться к озерам Леты: нас переправляют, и моряк сообщает о своем грузе.
   
  nunc te possideant aliae: mox sola tenebo:
      mecum eris, et mixtis ossibus ossa teram.”
   
  93 “Теперь позволь другим овладеть тобой! Скоро ты будешь принадлежать только мне; ты будешь со мной, и я буду перемалывать кость с костью другого человека”.
   
  haec postquam querula mecum sub lite peregit,
      inter complexus excidit umbra meos.
   
  95 Когда таким жалобным тоном она завершила свой рассказ, ее дух испарился из моих объятий.
  
  
  
  
  
  
  VIII
  
  disce, quid Esquilias hac nocte fugarit aquosas,
      cum uicina nouis turba cucurrit agris.
  VIII
  
  УЗНАЙТЕ, что этой ночью вызвало панику в водном Эсквилине, когда все соседи сломя голову побежали по Новым Полям.
   
  Lanuuium annosi uetus est tutela draconis,
      hic, ubi tam rarae non perit hora morae,
  qua sacer abripitur caeco descensus hiatu,
      qua penetrat (uirgo, tale iter omne caue!)
  ieiuni serpentis honos, cum pabula poscit
      annua et ex ima sibila torquet humo.
  talia demissae pallent ad sacra puellae,
      cum temere anguino creditur ore manus.
  ille sibi admotas a uirgine corripit escas:
      uirginis in palmis ipsa canistra tremunt.
  si fuerint castae, redeunt in colla parentum,
      clamantque agricolae “fertilis annus erit.”
   
  3 Ланувиум издревле находится под охраной древнего змея; ты не сочтешь это потраченным впустую временем, если уделишь час столь чудесному посещению. Здесь в темную пропасть ныряет священная тропа, куда проникает подношение голодной змее — остерегайся, о дева, всех подобных троп! — когда он требует свою ежегодную дань в виде еды и испускает громкое шипение из глубин земли. Служанки, которых посылают на подобные обряды, бледнеют, когда их руку опрометчиво кладут в пасть змее. Он хватает кусочки, которые протягивает ему пресвятая Дева: даже корзины дрожат в руках пресвятой девы. Если они были целомудренны, они возвращаются, чтобы обнять своих родителей, и фермеры восклицают: “Это будет плодородный год”.
   
  huc mea detonsis auecta est Cynthia mannis:
      causa fuit Iuno, sed mage causa Venus.
  Appia, dic quaeso, quantum te teste triumphum
      egerit effusis per tua saxa rotis!
  [turpis in arcana sonuit cum rixa taberna;
      si sine me, famae non sine labe meae.]
  spectaclum ipsa sedens primo temone pependit,
      ausa per impuros frena mouere locos.
  serica nam taceo uulsi carpenta nepotis
      atque armillatos colla Molossa canis,
  qui dabit immundae uenalia fata saginae,
      uincet ubi erasas barba pudenda genas.
   
  15 Здесь была моя Синтия, запряженная коротко подстриженными пони. Она ссылалась на поклонение Юноне; еще вернее было бы, если бы она ссылалась на обряды Венеры. Расскажи, пожалуйста, ты, Аппиева дорога, какое триумфальное путешествие она совершила перед твоими глазами, когда ее колеса бешено вращались по твоей брусчатке, [когда в тайной таверне вспыхнула шумная драка и опозорила мое честное имя, хотя меня там и не было]. На нее было приятно смотреть, когда она сидела, склонившись над концом шеста, и осмеливалась водить амайн по труднопроходимым местам. Ибо я ничего не говорю ни об увешанной шелками колеснице гладко выбритого щеголя, ни о собаках с дорогими ошейниками на молоссийских шеях; когда-нибудь он продаст свое обреченное тело, чтобы питаться отвратительной пищей гладиатора, когда борода, которой он сейчас стыдится, отрастет на его гладко выбритых щеках.
   
  cum fieret nostro totiens iniuria lecto,
      mutato uolui castra mouere toro.
  Phyllis Auentinae quaedam est uicina Dianae,
      sobria grata parum: cum bibit, omne decet.
  altera Tarpeios est inter Teia lucos,
      candida, sed potae non satis unus erit.
  his ego constitui noctem lenire uocatis,
      et Venere ignota furta nouare mea.
  unus erat tribus in secreta lectulus herba.
      quaeris concubitus? inter utramque fui.
  Lygdamus ad cyathos, uitrique aestiua supellex
      et Methymnaei Graeca saliua meri.
  Nile, tuus tibicen erat, crotalistria phillis,
      haec facilis spargi munda sine arte rosa,
  nanus et ipse suos breuiter concretus in artus
      iactabat truncas ad caua buxa manus.
  sed neque suppletis constabat flamma lucernis,
      reccidit inque suos mensa supina pedes.
  me quoque per talos Venerem quaerente secundos
      semper damnosi subsiluere canes.
  cantabant surdo, nudabant pectora caeco:
      Lanuuii ad portas, ei mihi, solus eram;
   
  27 Поскольку она так часто портила нашу постель, я решил сменить диван и разбить лагерь в другом месте. Есть некая Филлис, которая живет рядом с Дианой на Авентине. Трезвой она мне мало нравится; когда она выпьет, все в ней - очарование. Есть еще одна, некая Тейя, обитающая между тарпейскими рощами; она прекрасна, но когда на ней вино, одного любовника будет слишком мало. Этих двоих я решил позвать, чтобы ночь прошла менее печально и возобновить мои любовные приключения с любовью, все еще непривычной для меня. На тайной лужайке был один маленький диванчик на троих. Ты спрашиваешь, как мы спали? Я был между ними. Лигдамус заботился о наших кубках; у нас был сервиз из стекла, чтобы соответствовать лету, с греческим вином с привкусом Метимны. Ты, Нил, снабдил нас волынщиком, в то время как Филлис играла на кастаньетах и, прекрасная в своей безыскусственной красоте, была вполне довольна, что ее осыпали розами. Сам Магнус, с короткими и сморщенными конечностями, хлопал в ладоши под звуки полой самшитовой флейты. Но, хотя их чаши были полны, пламя лампы замерцало, и крышка стола перевернулась на ножки, которые ее поддерживали. А что касается меня, то, пока я искал шестерки в игральных костях, на свет появлялись разорительные тузы. Они пели мне, но я был глух. Они обнажили свои груди, но я был слеп. Увы! Я стоял один у ворот Ланувиума.
   
  cum subito rauci sonuerunt cardine postes,
      et leuia ad primos murmura facta Laris.
  nec mora, cum totas resupinat Cynthia ualuas,
      non operosa comis, sed furibunda decens.
  pocula mi digitos inter cecidere remissos,
      palluerantque ipso labra soluta mero.
  fulminat illa oculis et quantum femina saeuit,
      spectaclum capta nec minus urbe fuit.
  Phyllidos iratos in uultum conicit unguis:
      territa uicinas Teia clamat aquas.
  lumina sopitos turbant elata Quiritis,
      omnis et insana semita nocte sonat.
  illas direptisque comis tunicisque solutis
      excipit obscurae prima taberna uiae.
   
  49 И вот! внезапно дверные косяки резко застонали от поворачивающихся петель, и у входа в дом послышался легкий звук. Синтия тут же распахнула складывающиеся портьеры, Синтия с растрепанными волосами, но прекрасная в своей ярости. Мои пальцы разжались и выронили чашу; мои губы побледнели, хотя и были пьяны от вина. В ее глазах горел огонь: она бушевала со всей женской яростью. Зрелище было ужасным, как разграбление города. Она в ярости вонзила ногти в лицо Филлис: Тейя в ужасе кричит на весь залитый водой район. Зажженные фонари разбудили дремлющих горожан, и вся улица громко зазвенела от безумия ночи. Девушки убежали в растрепанных одеждах и с разорванными волосами, и их приняли в первой же таверне на улице.
   
  Cynthia gaudet in exuuiis uictrixque recurrit
      et mea peruersa sauciat ora manu,
  imponitque notam collo morsuque cruentat,
      praecipueque oculos, qui meruere, ferit.
  atque ubi iam nostris lassauit bracchia plagis,
      Lygdamus ad plutei fulcra sinistra latens
  eruitur, geniumque meum protractus adorat.
      Lygdame,nil potui: tecum ego captus eram.
  supplicibus palmis tum demum ad foedera ueni,
      cum uix tangendos praebuit illa pedes,
  atque ait “admissae si uis me ignoscere culpae,
      accipe, quae nostrae formula legis erit.
  tu neque Pompeia spatiabere cultus in umbra,
      nec cum lasciuum sternet harena Forum.
  colla caue inflectas ad summum obliqua theatrum,
      aut lectica tuae se det aperta morae.
  Lygdamus in primis, omnis mihi causa querelae,
      ueneat et pedibus uincula bina trahat.”
   
  63 Синтия обрадовалась своей добыче и поспешила ко мне победительницей, и жестокими руками исцарапала мне лицо, и поцарапала мою шею своими зубами, пока из ее укуса не пошла кровь, и, прежде всего, выбила мне глаза, которые заслужили ее удары. Затем, когда ее руки устали избивать меня, она вызвала Лигдамуса, который прятался слева от нас, скорчившись под изголовьем дивана у самых его ног. Вытащенный на свет, он молил о защите моего духа-хранителя. Лигдамус, я был бессилен; я был твоим товарищем по плену. хочешь, чтобы я простил тебе грех, который ты совершил, выслушай условия закона, которые я устанавливаю. Никогда не выйдешь ты в богатом наряде ни в тени колоннады Помпея, ни когда на Форуме распутства будет посыпан песок. Остерегайся выворачивать шею, чтобы не смотреть на самый верхний ринг театра; никогда не позволяй носилкам предстать незашторенными перед твоим праздношатающимся взором. И прежде всего пусть Лигдамус, главная причина моей жалобы, будет продан и на его ноги наденут двойные кандалы”.
   
  indixit leges: respondi ego “legibus utar”.
      riserat imperio facta superba dato.
  dein, quemcumque locum externae tetigere puellae,
   достаточно, в pura limina tergit aqua,
  imperat et totas iterum mutare lucernas,
      terque meum tetigit sulpuris igne caput.
  atque ita mutato per singula pallia lecto
      respondi, et toto soluimus arma toro.
   
  81 Таковы были условия, которые она выдвинула. Я ответил: “Я принимаю условия”. Она рассмеялась, ликуя от той власти, которую я дал ей над собой. Затем она очистила огнем каждое место, к которому прикасались чужеземные девушки, и вымыла порог чистой водой; она велела мне заново сменить всю мою одежду и трижды дотронулась до моей головы горящей серой. Затем, когда все покрывала на кровати были заменены, я подчинился ее воле, и мы уладили нашу ссору на диване, который мы так хорошо знали.
  
  
  
  
  
  
  IX
  
  Amphitryoniades qua tempestate iuuencos
      egerat a stabulis, o Erythea, tuis,
  uenit ad inuictos pecorosa Palatia montis,
      et statuit fessos fessus et ipse boues,
  qua Velabra suo stagnabant flumine quoque
      nauta per urbanas uelificabat aquas.
  sed non infido manserunt hospite Caco
      incolumes: furto polluit ille Iouem.
  incola Cacus erat, metuendo raptor ab antro,
      per tria partitos qui dabat ora sonos.
  hic, ne certa forent manifestae signa rapinae,
      auersos cauda traxit in antra boues,
  nec sine teste deo: furem sonuere iuuenci,
      furis et implacidas diruit ira fores.
  IX
  
  В то время, когда сын Амфитриона гнал волов из твоих стойл, о Эритея, он пришел на тот холм, неприрученный человеком, на Палатин, где паслись овцы, и там, сам усталый, остановил своих усталых коров, где Велабрум разливал свой стоячий поток и мореход плыл по водам посреди города. Но коровы оставались в опасности, поскольку Какус оказался неверным хозяином и разгневал Юпитера воровством. Какус был обитателем этого места, разбойником, вышедшим из своей ужасной пещеры, который говорил тройным голосом из трех разных ртов. Он, чтобы не было верного признака, выдающего его воровство, потащил хвост скота вперед, к своей пещере. Но бог узрел его: мычащие быки изобличили вора, и гнев выбил жестокие двери вора.
   
  Maenalio iacuit pulsus tria tempora ramo
      Cacus, et Alcides sic ait: “ite, boues,
  Herculis ite boues, nostrae labor ultime clauae,
      bis mihi quaesitae, bis mea praeda, boues,
  aruaque mugitu sancite Bouaria longo:
      nobile erit Romae pascua uestra Forum.”
  dixerat, et sicco torquet sitis ora palato,
      terraque non ullas feta ministrat aquas.
   
  15 Какус залег, трижды пораженный в лоб меналийской дубинкой, и так сказал Алкиду: “Идите, быки, идите, быки Геркулеса, последний труд моей дубинки. Дважды, волы, искал я вас, и дважды вы были моей добычей. Идите и своим протяжным мычанием освятите Место, где пасутся Быки; вашим пастбищем в грядущие времена станет прославленный Римский форум”. Он говорил, и жажда терзала его пересохшее небо, в то время как изобилующая земля не давала воды.
   
  sed procul inclusas audit ridere puellas,
      lucus ubi umbroso fecerat orbe nemus,
  femineae loca clausa deae fontesque piandos
      impune et nullis sacra retecta uiris.
  deuia puniceae uelabant limina uittae,
      putris odorato luxerat igne casa,
  populus et longis ornabat frondibus aedem,
      multaque cantantis umbra tegebat auis.
   
  23 Но издалека он услышал смех уединенных служанок, где священная роща образовывала темный окружающий лес, тайное место Богини Женщин, со священными источниками и обрядами, которые никогда не открывались мужчинам, кроме как за их счет. Пурпурные гирлянды скрывали его удаленные порталы, и полуразрушенная лачуга сияла сладким огнем благовоний. Тополь украшал святилище широко раскинутыми листьями, и его густая листва укрывала поющих птиц.
   
  huc ruit in siccam congesta puluere barbam,
      et iacit ante fores uerba minora deo:
  “uos precor, o luci sacro quae luditis antro,
      pandite defessis hospita fana uiris.
  fontis egens erro circaque sonantia lymphis;
      et caua succepto flumine palma sat est.
  audistisne aliquem, tergo qui sustulit orbem?
      ille ego sum: Alciden terra recepta uocat.
  quis facta Herculeae non audit fortia clauae
      et numquam ad uastas irrita tela feras,
  atque uni Stygias homini luxisse tenebras?
      [accipit: haec fesso uix mihi terra patet.]
  quodsi Iunoni sacrum faceretis amarae,
      non clausisset aquas ipsa nouerca suas.
  sin aliquem uultusque meus saetaeque leonis
      terrent et Libyco sole perusta coma,
  idem ego Sidonia feci seruilia palla
      officia et Lydo pensa diurna colo,
  mollis et hirsutum cepit mihi fascia pectus,
      et manibus duris apta puella fui.”
   
  31 Он бросился сюда, пыль густо осела на его иссохшей бороде, и перед порталом произнес дикие слова, недостойные бога. “Вы, веселящиеся в священных долинах рощи, я молю вас, откройте свое гостеприимное святилище усталому человеку. Жаждущий воды, я брожу, в то время как все вокруг наполнено шумом ручьев. Для меня было достаточно глотка бегущего ручья, пойманного во впадине моей ладони. Слышали ли вы о том, кто нес земной шар на спине? Это я; мир, который я нес, называет меня Алсидом. Кто не слышал о могучих подвигах дубины Геркулеса и о тех стрелах, которые никогда не тратились напрасно на хищных зверей? Кто не слышал, что для меня единственного из смертных тьма Ада не была тьмой? Прими меня; эта земля почти закрыта для меня, и я устал. Нет, хотя вы приносили жертвы Юноне, это мое проклятие, даже моя отчима не закрыла для меня свои воды. Но если кого-то из вас испугает мой облик, львиная грива и мои локоны, обожженные ливийским солнцем, то я также выполняла рабскую работу, была одета в сидонский плащ и ткала дневную сказку из шерсти лидийской прялкой. Моя мохнатая грудь была обхвачена мягким нагрудным ремнем, и хотя мои руки были мозолистыми, я оказалась проворной девушкой”.
   
  talibus Alcides; at talibus alma sacerdos
      puniceo canas stamine uincta comas:
  “parce oculis, hospes, lucoque abscede uerendo;
      cede agedum et tuta limina linque fuga.
  interdicta uiris metuenda lege piatur
      quae se summota uindicat ara casa.
  magno Tiresias aspexit Pallada uates,
      fortia dum posita Gorgone membra lauat.
  di tibi dent alios fontis: haec lympha puellis
      auia secreti limitis unda fluit.”
  sic anus: ille umeris postis concussit opacos,
      nec tulit iratam ianua clausa sitim.
   
  51 Так говорил Алкид; но так ответила добрая жрица, ее белые волосы были перевязаны пурпурной лентой: “Не смотри на это, о незнакомка, и покинь эту страшную рощу. Приди, оставь его, отойди от его порога и ищи спасения в бегстве. Алтарь, охраняющий свою святость в этой тайной хижине, запрещен для людей, и ужасна участь, которая постигнет его осквернение. Большой ценой провидец Тиресий узрел Палладу, когда она омывала свои могучие конечности, отложив нагрудник Горгоны. Боги даруют тебе другие источники! Этот единственный поток течет только для девушек в тайном русле, вдали от путей мужчин”. Так говорила пожилая дама. Он своими плечами сокрушил дверные косяки, загораживавшие ему обзор, и закрытые ворота не смогли вынести ярости его жажды.
   
  at postquam exhausto iam flumine uicerat aestum,
      ponit uix siccis tristia iura labris:
  “angulus hic mundi nunc me mea fata trahentem
      accipit: haec fesso uix mihi terra patet.
  Maxima quae gregibus deuota est Ara repertis,
      ара пер ” осведомлен “ о максимальных фактах мануса,
  haec nullis umquam pateat ueneranda puellis,
      Herculis aeternum nec sit inulta sitis.”
   
  63 Но после того, как он погасил свое пламя и осушил ручей до нуля, почти пересохшими губами он произнес этот суровый указ: “Этот уголок мира теперь принял меня, когда я влачу свою участь: каким бы усталым я ни был, эта земля почти закрыта для меня. Пусть этот Могущественнейший из Алтарей, предназначенных для обретения моих стад, этот алтарь, созданный моими руками, никогда не будет открыт для поклонения женщинам, чтобы жажда Геркулеса была отомщена навеки”.
   
  hunc, quoniam manibus purgatum sanxerat orbem,
  sic Sanctum Tatiae composuere Лечит.
  Sancte pater salue, cui iam fauet aspera Iuno:
      Sancte, uelis libro dexter inesse meo.
   
  71 Радуйся, святой Отец, которому ныне улыбается жестокая Юнона. Святой, я молю тебя с благословением занять свое место в моей книге. Этот герой древности, за то, что он очистил мир своими руками и сделал его святым, Татиан Исцеляет в своем храме как Святой.
  
  
  
  
  
  
  X
  
  nunc Iouis incipiam causas aperire Feretri
      armaque de ducibus trina recepta tribus.
  magnum iter ascendo, sed dat mihi gloria uires:
      non iuuat e facili lecta corona iugo.
  X
  
  Теперь я начну рассказывать о происхождении феретрианского Юпитера и о тройных трофеях в виде доспехов, выигранных у трех вождей. Велики высоты, на которые я должен взобраться, но слава придает мне сил; короны, сорванные с легких вершин, меня не радуют.
   
  imbuis exemplum primae tu, Romule, palmae
      huius, et exuuio plenus ab hoste redis,
  tempore quo portas Caeninum Acrona petentem
      uictor in euersum cuspide fundis equum.
  Acron Herculeus Caenina ductor ab arce,
      Roma, tuis quondam finibus horror erat.
  hic spolia ex umeris ausus sperare Quirini
      ipse dedit, sed non sanguine sicca suo.
  hunc uidet ante cauas librantem spicula turris
      Romulus et uotis occupat ante ratis:
  “Iuppiter, haec hodie tibi uictima corruet Acron.”
      uouerat, et spolium corruit ille Ioui.
  urbis uirtutisque parens sic uincere sueuit,
      qui tulit a parco frigida castra lare.
  idem eques et frenis, idem fuit aptus aratris,
      et galea hirsuta compta lupina iuba.
  picta neque inducto fulgebat parma pyropo:
      praebebant caesi baltea lenta boues.
   
  5 Ты, Ромул, первым завоевал этот приз и вернулся домой, нагруженный добычей твоего врага, когда ты победил кенинийца Акрона, когда он искал ворота Рима, и своим копьем швырнул его мертвым на его павшего коня. Акрон, вождь из цитадели Кенины, происходящий из семени Геркулеса, когда-то был ужасом твоих земель, о Рим. Он осмеливался надеяться на добычу с плеч Квирина, но сам отказался от своей собственной добычи, пропитанной его собственной кровью. Ромул заметил его, когда тот нацеливал свое копье на полые башни, и опередил его клятвой, одобренной небесами: “Юпитер, узри свою жертву; сегодня Акрон падет в твою честь”, - Клятва была дана, и Акрон пал добычей Юпитера. Так он привык побеждать, отец Рима и Добродетелей, который из бережливых семей переносил тяготы лагеря. Рыцарь был одинаково готов управлять боевым конем или плугом; его шлем был из волчьей шкуры, украшенной мохнатым плюмажем, его щит не сиял безвкусной инкрустацией из золотой бронзы, а его прочный пояс был всего лишь шкурой зарезанного крупного рогатого скота. За берегами Тибра еще не раздавались звуки войны, а Номентум и три акра захваченной Коры были самой дальней добычей Рима.
   
  necdum ultra Tiberim belli sonus, ultima praeda
      Nomentum et captae iugera terna Corae.
  Cossus at insequitur Veientis caede Tolumni,
      uincere cum Veios posse laboris erat;
  heu Veii ueteres! et uos tum regna fuistis,
      et uestro posita est aurea sella foro:
  nunc intra muros pastoris bucina lenti
      cantat, et in uestris ossibus arua metunt.
  forte super portae dux Veiens astitit arcem
      colloquiumque sua fretus ab urbe dedit:
  dumque aries murum cornu pulsabat aeno,
      uinea qua ductum longa tegebat opus,
  Cossus ait “forti melius concurrere campo.”
      nec mora fit, plano sistit uterque gradum.
  di Latias iuuere manus, desecta Tolumni
      ceruix Romanos sanguine lauit equos.
   
  23 Далее Коссус рассказывает об убийстве Толумния, повелителя Вейи, в те дни, когда даже заполучить силу для завоевания Вейи было огромной задачей. Увы! Вей, ты, древний город, ты тоже был тогда королевством, и золотой трон был установлен на твоей рыночной площади; теперь в твоих стенах слышен рог праздного пастуха, и они пожинают кукурузные поля среди костей твоего народа. Случилось так, что вождь Вейи стоял на башне над воротами и без страха вел переговоры из своего собственного города; и пока таран сотрясал стены из медного рога там, где длинная накидка прикрывала линию осадных сооружений, Коссус воскликнул: “Храбрым лучше встретиться в открытом поле”. Тогда они не медлили, и оба вышли на ровную равнину. Боги помогли рукам латинянина, и отрубленная шея Толумния обагрила римских коней кровью.
   
  Claudius a Rheno traiectos arcuit hostis,
      Belgica cum uasti parma relata ducis
  Вирдомари. genus hic Rheno iactabat ab ipso,
      mobilis e rectis fundere gaesa rotis.
  illi ut uirgatis iaculans it ab agmine bracis
      torquis ab incisa decidit unca gula.
   
  39 Клавдий отбил врага, переправившегося с берегов Роны, когда бельгийский щит вождя великанов Вирдомараса был возвращен в Рим. Он хвастался, что сам родом из Рейна, и был ловок, метнув галльское копье с непоколебимой колесницы. Даже когда в полосатых бриджах он предстал перед своим хозяином, изогнутый жгут свисал с его перерезанного горла.
   
  nunc spolia in templo tria condita: causa Feretri,
      omine quod certo dux ferit ense ducem;
  seu quia uicta suis umeris haec arma ferebant,
      hinc Feretri dicta est ara superba Iouis.
   
  45 Эти тройные трофеи хранятся в храме. Отсюда происходит имя Феретрий, потому что с несомненной милости небес вождь поражал вождя мечом; или же гордый алтарь феретрийского Юпитера заслужил свое название потому, что победитель носил на своих плечах доспехи побежденного.
  
  
  
  
  
  
  XI
  
  desine, Paulle, meum lacrimis urgere sepulcrum:
      panditur ad nullas ianua nigra preces;
  cum semel infernas intrarunt funera leges,
      non exorato stant adamante uiae.
  te licet orantem fuscae deus audiat aulae:
      nempe tuas lacrimas litora surda bibent.
  uota mouent superos: ubi portitor aera recepit,
      obserat herbosos lurida porta rogos.
  sic maestae cecinere tubae, cum subdita nostrum
  XI
  
  ПЕРЕСТАНЬ, Павел, заливать слезами мою могилу: никакие молитвы не могут открыть врата тьмы; когда мертвые попадают под власть Ада, пути преграждаются с неумолимой непреклонностью. Хотя твоя мольба достигнет ушей бога, правящего в доме мрака, берега Стикса невозмутимо выпьют твои слезы. Небеса можно завоевать только мольбой: когда перевозчик получает свою пошлину, бледный портал закрывается в мире теней. Таково было напряжение труб, когда жестокий факел был поднесен к моему погребальному костру, и пламя охватило мою голову.
   
      detraheret lecto fax inimica caput.
  quid mihi coniugium Paulli, quid currus auorum
      profuit aut famae pignora tanta meae?
  non minus immitis habuit Cornelia Parcas:
      et sum, quod digitis quinque legatur, onus.
  damnatae noctes et uos, uada lenta, paludes,
      et quaecumque meos implicat unda pedes,
  immatura licet, tamen huc non noxia ueni:
      det Pater hic umbrae mollia iura meae.
  aut si quis posita iudex sedet Aeacus urna,
      in mea sortita uindicet ossa pila:
  assideant fratres, iuxta et Minoida sellam
      Eumenidum intento turba seuera foro:
  Sisyphe, mole uaces; taceant Ixionis orbes,
   ликер fallax Tantaleus corripiare corripiare;
  Cerberus et nullas hodie petat improbus umbras;
      et iaceat tacita laxa catena sera.
  ipsa loquor pro me: si fallo, poena sororum
   
  11 Чем помогла мне супружеская любовь Павла? что за триумфальная колесница была у моих предков или у тех, кто живет, чтобы свидетельствовать о славе своей матери? Поэтому Корнелия не сочла Судьбу менее жестокой, и вот! Теперь я всего лишь маленькая горстка пыли. Темная ночь рока, и вы, о неглубокие, стоячие озера, и каждый ручей, что вьется у моих ног, невиновный, хотя и несвоевременный, я прихожу сюда, и пусть Отец милосердно осудит мою душу. В противном случае, если найдется Эак, который будет судить с урной рядом с собой, пусть он накажет мою тень, когда выпадет жребий с моим именем. Пусть два брата сядут рядом с ним, а рядом с троном Миноса пусть встанет стойкий отряд Фурий, пока весь двор замолкает, чтобы услышать мой приговор. Сизиф, освободись ненадолго от своего огромного камня! Да утихнет колесо Иксиона! И ты, непокорная вода, да будешь ты схвачен губами Тантала! Сегодня пусть жестокий Цербер не нападает на тень, пусть его цепь свободно свисает с безмолвной перекладины! Я сам отстаиваю свое дело. Если я буду умолять ложно, пусть скорбная урна, которая является судьбой сестер Данаид, опустится на мои плечи!
   
      infelix umeros urgeat urna meos.
  si cui fama fuit per auita tropaea decori,
      Afra Numantinos regna loquuntur auos:
  altera maternos exaequat turba Libones,
      et domus est titulis utraque fulta suis.
  mox, ubi iam facibus cessit praetexta maritis,
      uinxit et acceptas altera uitta comas,
  iungor, Paulle, tuo sic discessura cubili:
      in lapide hoc uni nupta fuisse legar.
  testor maiorum cineres tibi, Roma, colendos,
      sub quorum titulis, Africa, tunsa iaces,
  et Persen proauo stimulantem pectus Achille,
      quique tuas proauo fregit Achille domos,
  me neque censurae legem mollisse nec ulla
      labe mea uestros erubuisse focos.
  non fuit exuuiis tantis Cornelia damnum:
   
  29 Если трофеи предков когда-либо приносили кому-либо славу, что ж, тогда статуи моего дома рассказывают о нумантийском происхождении, в то время как вон там собрался не менее славный отряд, Либоны по линии моей матери: с обеих сторон мой дом увенчан славными колоннами. Таково было мое рождение; впоследствии, когда пурпурное одеяние служанки было снято перед факелом бракосочетания, и новый венок подхватил и перевязал мои волосы, я была обвенчана с твоим ложем, мой Павел, обреченная, увы! оставить все как есть. Взгляните на надпись на этом камне: “Она была обручена с одним-единственным”. Я призываю в свидетели прах моих предков, почитаемых тобою, о Рим; под летописью их славы ты, Африка, лучше всего повержен в прах.... [Я призываю вождей Карфагена и Востока] и Персея, чья душа была воодушевлена мыслью о том, что он происходил из рода Ахилла и из того, кто разрушил твои чертоги, Аверн, засвидетельствовать, что постановление цензора никогда не смягчалось для меня и что мой очаг никогда не краснел за мой грех. Корнелия никогда не притупляла блеска таких военных трофеев; более того, даже в этом великом доме она была образцом для подражания.
   
      quin et erat magnae pars imitanda domus.
  nec mea mutata est aetas, sine crimine tota est:
      uiximus insignes inter utramque facem.
  mi natura dedit leges a sanguine ductas,
      nec possis melior iudicis esse metu.
  quaelibet austeras de me ferat urna tabellas:
      turpior assessu non erit ulla meo,
  uel tu, quae tardam mouisti fune Cybeben,
      Claudia, turritae rara ministra deae,
  uel cuius rasos cum Vesta reposceret ignis,
      exhibuit uiuos carbasus alba focos.
  nec te, dulce caput, mater Scribonia, laesi:
      in me mutatum quid nisi fata uelis?
  maternis laudor lacrimis urbisque querelis,
      defensa et gemitu Caesaris ossa mea.
  ille sua nata dignam uixisse sororem
   
  45 Моя жизнь была неизменна; во все свои дни она не знала клеветы: ‘между факелом брака и факелом смерти наша жизнь была прославлена. Законы, которым я следовал, проистекали из гордости за кровь: природа дала мне их, чтобы никакой страх перед судом не мог привести меня к добродетели. Мне все равно, кто будут судьи, выносящие мне суровый приговор; ни одна женщина не будет опозорена, сидя рядом со мной, ни ты, Клавдия, несравненная служанка увенчанной башней богини, которая взялась за трос и сдвинула с места отставшую статую Кибеллы, ни ты, чье белое льняное одеяние показывало, что очаг все еще горит, когда Веста потребовала огонь, который ты поклялась хранить. И все же я ни в чем не обидел тебя, милая мать моя, Скрибония: что ты хочешь, чтобы я изменил, кроме своей судьбы? Слезы моей матери и стенания Рима прославляют мое имя, и мой прах защищен горем Цезаря. Со стонами он кричит, что во мне у его дочери была достойная сестра, и мы увидели, что даже бог может плакать.
   
      increpat, et lacrimas uidimus ire deo.
  et tamen emerui generosos uestis honores
      nec mea de sterili facta rapina domo.
  tu, Lepide, et tu, Paulle, meum post fata leuamen:
      condita sunt uestro lumina nostra sinu.
  uidimus et fratrem sellam geminasse curulem,
      consule quo, festo tempore, rapta soror.
  filia, tu specimen censurae nata paternae,
      fac teneas unum nos imitata uirum.
  et serie fulcite genus: mihi cumba uolenti
      soluitur aucturis tot mea facta meis.
  haec est feminei merces extrema triumphi,
   
  61 Однако я заслужил почетное одеяние, и дом, из которого я был похищен, не был бездетным. Ты, Лепид, и ты, Павел, - мое утешение даже в смерти; на твоей груди были закрыты мои веки. Моего брата я тоже дважды видел восседающим на курульном троне, и это было в тот самый час ликования, когда его избрали консулом, когда я был увлечен его сестрой. И ты, дочь моя, рожденная быть зеркалом цензуры твоего отца, смотри, последуй моему примеру и выйди замуж за одного-единственного. Дети мои, пусть и вы, дети, станете столпами дома: я не жалею сейчас о том, чтобы отправиться в лодку смерти, поскольку так много моей крови придаст новый блеск моим деяниям. Это высшая честь триумфа женщины, что откровенные слухи должны восхвалять ее мертвый прах.
   
      laudat ubi emeritum libera fama rogum.
  nunc tibi commendo communia pignora natos:
      haec cura et cineri spirat inusta meo.
  fungere maternis uicibus, pater: illa meorum
      omnis erit collo turba ferenda tuo.
  oscula cum dederis tua flentibus, adice matris:
      tota domus coepit nunc onus esse tuum.
  et si quid doliturus eris, sine testibus illis!
      cum uenient, siccis oscula falle genis!
  sat tibi sint noctes, quas de me, Paulle, fatiges,
      somniaque in faciem credita saepe meam:
  atque ubi secreto nostra ad simulacra loqueris,
   
  73 А теперь тебе, Павел, я вверяю наших детей, общие залоги нашей любви: эта забота все еще живет, глубоко сожженная, даже в моем пепле. Отец, это твоя обязанность - заполнять комнату матери; одна твоя шея должна выносить всю толпу моих детей. Когда ты осушишь поцелуями их слезы, добавь к ним поцелуи их матери; отныне весь дом должен быть твоим бременем. И если тебе вообще нужно плакать, плачь, когда их нет рядом; когда они придут к тебе, обманывай их поцелуи глазами без слез. Довольно тебе, Павел, ночей, которые ты проводишь с воспоминаниями обо мне, достаточно снов, в которых ты так часто думаешь увидеть саму меня; и когда втайне ты будешь говорить с моим образом, произноси каждое слово, как будто обращаясь к тому, кто должен ответить.
   
      ut responsurae singula uerba iace.
  seu tamen aduersum mutarit ianua lectum,
      sederit et nostro cauta nouerca toro,
  coniugium, pueri, laudate et ferte paternum:
      capta dabit uestris moribus illa manus;
  nec matrem laudate nimis: collata priori
      uertet in offensas libera uerba suas.
  seu memor ille mea contentus manserit umbra
      et tanti cineres duxerit esse meos,
  discite uenturam iam nunc sentire senectam,
      caelibis ad curas nec uacet ulla uia.
  quod mihi detractum est, uestros accedat ad annos:
      prole mea Paullum sic iuuet esse senem.
  et bene habet: numquam mater lugubria sumpsi;
   
  85 И все же, если другое ложе будет стоять перед порталами нашего зала, а осторожная приемная мать узурпирует мою постель, сыновья мои, восхваляйте и терпите супругу вашего отца; ваши добродетели заставят ее сердце уступить. Не хвали слишком сильно свою мать: она разгневается, если в неосторожных речах ты сравнишь ее с той, что была. Или, если он не забудет меня, если ему достаточно моей тени и он все еще дорожит моим прахом, научись даже сейчас замечать, как старость подкрадывается к нему, и не оставляй пути горю, чтобы напасть на его овдовевшее сердце. Пусть годы, отнятые у меня, прибавятся к вашим годам; так пусть присутствие моих детей подсластит старость Павлу. Да, и это хорошо: я никогда не надевала материнский траурный плащ; все, все мои дети приходили на мою могилу.
   
      uenit in exsequias tota caterua meas.
  causa perorata est. flentes me surgite, testes,
      dum pretium uitae grata rependit humus.
  moribus et caelum patuit: sim digna merendo,
      cuius honoratis ossa uehantur auis.
   
   
  99 Моя просьба выполнена; восстаньте, вы, мои свидетели, оплакивающие мою потерю, и ожидайте милостивого приговора Земли, который даст награду, заслуженную моей жизнью. Даже небеса открыли свои врата для добродетели; пусть мои заслуги завоюют герб, а мой прах будет унесен, чтобы пребывать с моими славными предками.
  
  
  Биография
  
  
  
  Храм Минервы Медики на Эсквилинском холме в Риме — Проперций жил на Эсквилинском холме, что свидетельствует о том, что он вращался в богатых кругах и имел политические связи. Именно в это время он познакомился с Синтией, пожилой женщиной, которая будет доминировать в его творчестве.
  
  
  ВВЕДЕНИЕ В ПРОПЕРЦИУС
  
  
  
  Содержание
  
  ПРЕДИСЛОВИЕ
  ЖИЗНЬ ПРОПЕРЦИЯ
  РУКОПИСЬ. ПРОПЕРЦИЯ
  ПРИМЕЧАНИЕ О РАЗДЕЛЕНИИ НА КНИГИ
  БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
   
  
  
  
  
  
  
  ПРЕДИСЛОВИЕ
  
  Необходимо сказать несколько слов в связи с текстом, содержащимся в этом томе. У Проперция есть ряд отрывков, в которых нельзя сказать, что было внесено какое-либо определенное исправление. В таких случаях я вставил в текст наиболее правдоподобное исправление, чтобы не вводить в заблуждение читателей перевода. Я не хочу, чтобы кто-то предположил, что я рассматриваю такие исправления как определенные. В некоторых случаях это всего лишь описание. Проперций представляет такие трудности для переводчика, что извинения за его недостатки, возможно, излишни. Никто не относится к ним так благоразумно, как я. Я пытался, насколько это было возможно, придерживаться латыни, даже в тех случаях — а их немало, — когда с точки зрения стиля свободный пересказ был бы во многих отношениях предпочтительнее.
   
  Его ПРЕВОСХОДИТЕЛЬСТВО БАТЛЕР
  ЛОНДОН, 1912
  
  
  
  
  
  
  ЖИЗНЬ ПРОПЕРЦИЯ
  
  МЫ мало знаем о Проперции, за исключением того, что мы можем почерпнуть из его собственных стихотворений и нескольких упоминаний о нем у более поздних латинских авторов. Его звали Секст Проперций. Большинство рукописей, за важным исключением Неаполитанскогокодекса, называют его Секстом Аврелием Проперцием Наутой. Наута явно абсурдна. Проперций выражает самый живой ужас перед морем в своих стихах, и название объясняется абсурдным прочтением рукописи во II. xxiv. 38, quamvis navita dives eras. Аврелий столь же невозможен. И Аврелий, и Проперций являются nomina gentilicia, и в тот период такие имена не удваивались.
  Его родиной был Ассизи. Расположение этого города соответствует указаниям, приведенным в I. XXII. и IV. I. 61-66 и 121-126. Название Асис в двух последних отрывках (где некоторые, следуя Лахманну, читают Асиси), хотя и не встречается больше нигде, кажется довольно убедительным, в то время как в “озере Умбрия”, упомянутом в IV. I. 124, мы имеем ссылку на мелководное озеро на равнине ниже Ассизи, которое существовало до средневековья. Наконец, Плиний Младший в двух своих письмах (VI. 15 и IX. 22) упоминает некоего Пассенна Павла, потомка Проперция и гражданина того же города. Надпись с его именем была найдена в Ассизи.
  Проперций родился, по всей вероятности, между 54 годом до н.э. (самая ранняя возможная дата рождения Тибулла) и 43 годом до н.э. (дата рождения Овидия). На это указывает Овидий (Трисия, iv x. 51-54), который приводит каталог элегических поэтов в следующем хронологическом порядке: Галл, Тибулл, Проперций, Овидий. Далее, в IV. I. 127-140 Проперций подразумевает, что он потерял своего отца в очень молодом возрасте и вступил в свое уменьшенное наследство вскоре после распределения земли между ветеранами Октавиана и Антония в 41 году до н.э. Далее, I. xxi показывает, что он был достаточно взрослым, чтобы быть впечатленным смертью родственника или соседа в Перузинской войне 40 года до н. э. Следовательно, его рождение можно предположительно отнести к периоду между 50 и 48 годами до н. э. Упоминание о том, что он носил буллу aurea (IV. I. 131-134), показывает, что он был конного рода. ранг (см. Plin. N. H. XXXIII. 10), в то время как из того же отрывка мы узнаем, что он был предназначен для адвокатуры, но бросил ее ради поэзии. Вскоре после своего облачения в тогу вирилис он влюбился в некую Ликинну (III. xv. 3-6). Как долго длилась эта связь , мы не можем сказать; мы знаем только, что встреча с Синтией заставила его забыть Ликинну всего через два года после его первого знакомства с любовью (III. xv. 7, 8). Синтия была единственной глубокой страстью в его жизни; она была первой женщиной, которую он по-настоящему полюбил, и ничто не заставляет нас думать, что она была не последней, хотя в конце концов, без сомнения, после многих измен с обеих сторон, он порвал с ней (см. Последние две элегии книги III.). Настоящее имя Синтии было Гостия, о чем мы узнаем из Апологии Апулея (ок.) Она была куртизанкой, ибо II. VII. 7 показывает, что для него было невозможно жениться на ней: закон Папии Поппеи постановил, что ни один мужчина свободного происхождения не может жениться на проститутке, и единственно возможное толкование рассматриваемого отрывка состоит в том, что неизвестный закон, на который ссылается Проперций, содержал аналогичные положения. Далее, то же стихотворение показывает, что он не был женат и не желал жениться ни на ком другом, в то время как не может быть никаких сомнений в том, что Синтия была незамужней, поскольку среди объектов своей ревности Проперций никогда не упоминает мужа. Вполне возможно, что она происходила от Гостия, эпического поэта второго века до нашей эры (см. III. xx. 8, примечание). Из стихотворений Проперция мы узнаем, что она обладала даром пения, танцев и поэзии, была высокой, желтоволосой, с черными глазами. Мы не можем проследить историю связи с какой-либо ясностью. Ни одна из сторон не была верна, и течение любви не было гладким. Однажды (см. III. xvi. 9) произошел разрыв, который длился целый год. Ссора, однако, была улажена, и в конце третьей книги, где Проперций окончательно порывает с ней, он утверждает, что был ее верным рабом в течение пяти лет (III. xxv. 3). В четвертой книге Синтия упоминается только в двух стихотворениях (VII. и VIII.), хотя, вероятно, упоминание о ней есть в пятой элегии; в седьмой говорится нам, что она умерла заброшенной и была похоронена недалеко от Тибура.
  Проперций оставил после себя четыре сборника элегий. Трудно определить даты их публикации. Вероятно, что книга I. была опубликована около 26 г. до н.э., книга II. около 24 или в начале 23 г. до н.э., книга III. в 22 или 21 г. до н.э. Четвертая книга была опубликована не ранее 16 г. до н.э., поскольку и пятое, и одиннадцатое стихотворения относятся к событиям того года. О последних годах жизни Проперция мы ничего не знаем. Возможно, он умер вскоре после публикации книги IV. Но мы не можем привести никаких веских аргументов на основании его молчания из песни песней. Возможно, он даже женился и завел детей. Плиний Младший (Ep ,vi. 15) говорит, что поэт Пассен Павел причислял Проперция к своим предкам. Все, в чем мы можем быть уверены, это в том, что он умер до 2 года н.э., поскольку Овидий в Remedium Amoris (опубликованном примерно в том же году) говорит о нем языком (I. 764), подходящим только для того, кто уже умер. Упоминания о Проперции у древних авторов редки. Единственное интересное упоминание (и то неопределенное) встречается в Посланиях Горация (II. ii. 91), где Гораций высмеивает барда, который называет себя вторым Каллимахом (cp. Prop. IV. I. 64). Квинтилиан (Xviii, 93) говорит, что некоторые критики ставили Проперция на первое место среди римских элегических поэтов, но лично он предпочитает Тибулла.
  
  
  
  
  
  
  РУКОПИСЬ. ПРОПЕРЦИЯ
  
  Н. Лучшей рукописью Проперция является Неаполитанский кодекс, находящийся сейчас в Вольфенбюттеле (стр. 224). В нем собраны все произведения поэта, за исключением IV. 11. 11-76, где утеряны четыре страницы. Он датируется двенадцатым веком.
  В дополнение к N у нас есть три рукописи, принадлежащие к другому семейству, но в целом согласующиеся с N. Это:
  (1) А. Codex Vossianus, 38, ныне в Лейдене. - Эта РУКОПИСЬ содержит книгу I. и первые шестьдесят две строки II. I. Она датируется началом четырнадцатого века.
  (2) F. Лаврентьевский кодекс, ныне находящийся во Флоренции, в Лаврентьевской библиотеке (стр. 36, 49). Он содержит все сочинения Проперция и датируется концом четырнадцатого или самым началом пятнадцатого века.
  (3) Л. Кодекс Холкхэмкуса, ныне находящийся в библиотеке графа Лестера в Холкхэме. Он содержит Проперция от II. xxi. 3 до конца и датирован 1421 годом.
  Можно упомянуть еще две рукописи. Они тесно связаны с N, и полезны там, где AT подводит нас в книге IV. Это:
  (1) стр. Парижский кодекс (8233), иногда называемый Меммианом, написан в 1465 году.
  (2) против Урбинский кодекс (641), в Ватикане. Он также датируется пятнадцатым веком.
  В дополнение к этим рукописям. существует большое количество рукописей XV века более низкого качества. Среди них две рукописи, которые после издания Беренса появлялись в критическом аппарате современных текстов. Это (1) Codex Daventriensis (1792), ныне находящийся в Девентере, и Codex Ottoboniano-Ватиканский (1514), ныне находящийся в Ватикане. Оба являются рукописями конца пятнадцатого века. Г-н О. Л. Ричмонд (Филологический журнал, xxxi. 161) показал, что они не заслуживают положения, отведенного им Беренсом, и что их следует причислить к рукописям низшего уровня. как не обладающие самостоятельной ценностью.
  Там, где упоминаются рукописи, отличные от “N, A, F, L, M, ", дается ссылка на них в каталоге.
  Текст Проперция, несомненно, сильно искажен. Последовательность мыслей временами настолько нарушена, что читатель неизбежно приходит к выводу, что произошло одно из двух: (а) были утеряны двустишия или (б) нарушен порядок строк. Хотя вторая альтернатива возможна, и хотя различные ученые (лучший пример - профессор Постгейт в новом Латинском поэтическом сборнике) пытались спасти ситуацию путем массовой транспозиции, до сих пор не было открыто никакой научной системы транспозиции и не было выдвинуто никакой удовлетворительной теории, объясняющей смещение. Следовательно, первый путь является более безопасным.
  
  
  
  
  
  
  ПРИМЕЧАНИЕ О РАЗДЕЛЕНИИ НА КНИГИ
  
  ЛАХМАНН считал’ что стихотворения Проперция следует разделить на пять книг, а не на четыре, как их разделяют рукописи. Его основной аргумент основан на II. XIII.a 25, sat mea sit magno, si tres sint pompa libelli. Он утверждает, что слова tres libelli показывают, что рассматриваемое стихотворение, должно быть, было частью третьей книги. Поэтому он заставил третью книгу начинаться со II. x., а третью и четвертую книги, как записано в рукописи, назвал четвертой и пятой. Но не представляется необходимым придавать словам tres libelli столь буквальное значение, и стоит отметить, что грамматик Ноний, .9, цитирует III. xxi. 14 как взятый из третьей книги. Разделение, приведенное в нашей рукописи. следовательно, может показаться таким же старым, как Нониус. Разделению Лахмана следуют в некоторых текстах (например, Хаупт-Вален и Л. Мюллер), и возникла большая путаница в отношении ссылок на Проперция. У Бирта ("Античная литература", стр.426) есть теория, что первая книга была опубликована отдельно под названием "Монобиблос", а остальные стихотворения составляют четыре книги элегий, причем наша нынешняя книга II разделена на 1-11 и 12-34. Отсутствие всех цитат древних грамматистов из нашей книги I. отличает ее от других.
  
  
  
  
  
  
  БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА
  
  Первое издание Проперция с комментариями было опубликовано в 1487 году (изд. Beroaldus). Беренс (Лейпциг, 1880), следуя по стопам Лахмана, поставил текст на научную основу. Его текст сильно испорчен произвольными и безвкусными домыслами, но предисловие важно. С тех пор тексты редактировались Палмером (Лондон, 1880), Постгейтом (в Корпусе латиноамериканских поэтов, Лондон, 1894), Филлимором (Оксфорд, 1901, и издательство Riccardi Press, Лондон, 1911), Хосиусом (серия Teubner, 1912). Из них только текст Постгейта отличается от консервативной тенденции. Единственные современные комментарии принадлежат Ротштейну (Берлин, 1898) и Батлеру (Лондон, 1905). Из более старых комментариев наиболее полезными в целом окажутся комментарии Пассера (Париж, 1608), Лахмана (Лейпциг, 1816) и Герцберга (Галле, 1843-45). Есть также хорошие издания избранных элегий Постгейта (Лондон, 1881) и Рамзи (Оксфорд, 1900, 3-е изд.) Шестое издание "Пересмотра Гаупта" (1904, Лейпциг), переработанное Валеном и сопровождаемое текстами Катулла и Тибулла, представляет собой элегантный том, который следует разделению Лахмана на пять книг и не содержит критического аппарата.
  За литературными оценками Проперция читатель может обратиться к книге Селлара "Римская поэзия при Августе: элегические поэты" (Оксфорд) и хорошо известной Истории римской поэзии Риббека.
  Наиболее важными отдельными трактатами по рукописи. являются Сольбиский, Де Кодд. Проперции (Веймар, 1882); Хаусман, Филологический журнал, тома XXI., xxn., № 41-43; Постгейт, Некоторые РУКОПИСИ. Проперция {Пер. с англ. Кембриджский филол. Soc iv. 1); в то время как с О. Л. Ричмондом, К пересмотру Проперция (Филологический журнал, том xxxi.), также стоит проконсультироваться. Для общего обсуждения вопросов, связанных с Проперцием, см. Плесси, "Этюды о собственности" (Париж, 1884) и, в частности, Шанца, "Основные положения римской литературы", Часть 2, § 285 кв. История латинской литературы Тойффеля (английский перевод) содержит большую часть той же информации, но это более старая книга и менее подробная.
   
  SIGLA
  N = Неаполитанский кодекс.
  A = Codex Vossianus.
  F = Лаврентийский кодекс.
  L = Холкхамский кодекс.
  p = Парижский кодекс или Меммианский.
  v — Кодекс
  Урбинас,
  s= Codices deteriores.
  
  
  Каталог Delphi Classics
  
  
  
  Мы с гордостью представляем список нашего полного каталога английских названий, новые названия добавляются каждый месяц.  Покупая напрямую на нашем веб-сайте, вы можете значительно сэкономить и воспользоваться нашим сервисом мгновенных обновлений.  Вы даже можете приобрести целую серию (суперсет) по специальной сниженной цене.
  
  
  
  Серия Первая
  
  Антон Чехов
  Чарльз Диккенс
   Д.Х. Лоуренс
   Диккенсиана Том I
   Эдгар Аллан По
   Элизабет Гаскелл
   Федор Достоевский
   Джордж Элиот
   Герберт Г. Уэллс
   Генри Джеймс
   Иван Тургенев
   Джек Лондон
   Джеймс Джойс
   Джейн Остин
   Джозеф Конрад
   Лев Толстой
   Луиза Мэй Олкотт
   Марк Твен
   Оскар Уайльд
   Роберт Льюис Стивенсон
   Сэр Артур Конан Дойл
   Сэр Вальтер Скотт
   Бронте
   Томас Харди
   Вирджиния Вулф
   Уилки Коллинз
   Уильям Мейкпис Теккерей
  
  
  Серия Вторая
  
  Александр Пушкин
   Александр Дюма (английский)
   Эндрю Лэнг
   Энтони Троллоп
   Брэм Стокер
   Кристофер Марлоу
   Даниэль Дефо
   Эдит Уортон
   Ф. Скотт Фицджеральд
   Г. К. Честертон
   Гюстав Флобер (английский)
   Х. Райдер Хаггард
   Герман Мелвилл
   Оноре де Бальзак (английский)
   Дж. В. фон Гете (английский)
   Жюль Верн
   Л. Фрэнк Баум
   Льюис Кэрролл
  Марсель Пруст (английский)
   Натаниэль Хоторн
   Николай Гоголь
   О. Генри
   Редьярд Киплинг
   Тобиас Смоллетт
   Виктор Гюго
   Уильям Шекспир
  
  
  Серия Третья
  
  Эмброуз Бирс
   Энн Рэдклифф
   Бен Джонсон
   Чарльз Левер
   Эмиль Золя
   Форд Мэдокс Форд
   Джеффри Чосер
   Джордж Гиссинг
   Джордж Оруэлл
   Ги де Мопассан
   Г. П. Лавкрафт
   Хенрик Ибсен
   Генри Дэвид Торо
   Генри Филдинг
   Дж . М. Барри
   Джеймс Фенимор Купер
   Джон Бьюкенен
   Джон Голсуорси
   Джонатан Свифт
   Кейт Шопен
   Кэтрин Мэнсфилд
  Л. М. Монтгомери
   Лоуренс Стерн
   Мэри Шелли
   Шеридан Ле Фаню
   Вашингтон Ирвинг
  
  
  Серия Четвертая
  
  Арнольд Беннетт
   Артур Мейчен
   Беатрикс Поттер
   Брет Харт
   Капитан Фредерик Марриат
   Чарльз Кингсли
   Чарльз Рид
   Г. А. Хенти
   Эдгар Райс Берроуз
   Эдгар Уоллес
   Э. М. Форстер
   Э. Несбит
   Джордж Мередит
   Харриет Бичер - Стоу
   Джером К. Джером
   Джон Раскин
   Мария Эджворт
   М. Э. Брэддон
   Мигель де Сервантес
   М. Р. Джеймс
   Р. М. Баллантайн
   Роберт Э. Ховард
   Сэмюэл Джонсон
   Стендаль
   Стивен Крейн
   Зейн Грей
  
  
  Серия Пятая
  
  Элджернон Блэквуд
   Анатоль Франс
   Бомонт и Флетчер
   Чарльз Дарвин
   Эдвард Бульвер-Литтон
   Эдвард Гиббон
   Э. Ф. Бенсон
   Фрэнсис Ходжсон Бернетт
   Фридрих Ницше
   Джордж Бернард Шоу
   Джордж Макдональд
   Хилер Беллок
   Джон Баньян
   Джон Вебстер
   Маргарет Олифант
   Максим Горький
   Оливер Голдсмит
   Рэдклифф Холл
   Роберт В. Чемберс
   Сэмюэл Батлер
   Сэмюэл Ричардсон
   Сэр Томас Мэлори
   Томас Карлайл
   Уильям Харрисон Эйнсворт
   Уильям Дин Хауэллс
   Уильям Моррис
  
  
  Серия Шестая
  
  (Готовится к печати: 2015-2016)
  
  Энтони Хоуп
   Афра Бен
   Артур Моррисон
   Баронесса Эмма Орчи
   Капитан Мейн Рид
   Шарлотта М. Йонг
   Шарлотта Перкинс Гилман
   Э. В. Хорнунг
   Эллен Вуд
   Фрэнсис Берни
   Фрэнк Норрис
   Фрэнк Р. Стоктон
   Холл Кейн
   Гораций Уолпол
   Тысяча и одна ночь
   Р. Остин Фриман
   Рафаэль Сабатини
   Саки
   Сэмюэл Пепис
   Сэр Исаак Ньютон
   Стэнли Дж . Уэйман
  Томас Де Квинси
   Томас Миддлтон
   Вольтер
   Уильям Хэзлитт
   Уильям Хоуп Ходжсон
  
  
  Древняя классика
  
  Эсхил
   Апулей
   Аполлоний Родосский
   Аристофан
   Аристотель
   Арриан
   Беда
   Кассий Дион
   Катулл
   Цицерон
   Диодор Сицилийский
   Диоген Лаэртий
   Еврипид
   Геродот
   Гесиод
   Гиппократ
   Гомер
   Гораций
   Иосиф Флавий
   Юлий Цезарь
   Ювенал
   Ливий
   Лонг
   Лукан
  Лукреций
   Марк Аврелий
   Марциал
   Нонн
   Овидий
   Павсаний
   Петроний
   Пиндар
   Платон
   Плиний Старший
   Плиний Младший
   Плутарх
   Полибий
   Проперций
   Квинт Смирней
   Саллюстий
   Сафо
   Сенека Младший
   Софокл
   Статий
   Светоний
   Тацит
   Теренций
   Фукидид
   Тибулл
   Вергилий
   Ксенофонт
  
  
  Серия Дельфийских поэтов
  
  А. Э. Хаусман
   Александр Поуп
   Альфред, лорд Теннисон
   Алджернон Чарльз Суинберн
   Эндрю Марвелл
   Беовульф
   Шарлотта Смит
   Кристина Россетти
   Д. Х. Лоуренс (поэзия)
   Данте Алигьери (английский)
   Данте Габриэль Россетти
   Поэтическая антология Delphi
   Эдгар Аллан По (поэзия)
   Эдмунд Спенсер
   Эдвард Лир
   Эдвард Томас
   Эдвин Арлингтон Робинсон
   Элизабет Барретт Браунинг
   Эмили Дикинсон
   Эзра Паунд
   Фридрих Шиллер (английский)
   Джордж Герберт
   Джерард Мэнли Хопкинс
   Генри Говард, граф Суррей
   Генри Уодсворт Лонгфелло
   Джон Клэр
  Джон Донн
   Джон Драйден
   Джон Китс
   Джон Мильтон
   Джон Уилмот, граф Рочестер
   Лорд Байрон
   Людовико Ариосто
   Мэтью Арнольд
   Майкл Дрейтон
   Перси Биши Шелли
   Ральф Уолдо Эмерсон
   Роберт Браунинг
   Роберт Бернс
   Роберт Фрост
   Роберт Саути
   Руперт Брук
   Сэмюэл Тейлор Кольридж
   Сэр Филип Сидни
   Сэр Томас Уайатт
   Сэр Уолтер Роли
   Томас Чаттертон
   Томас Грей
   Томас Харди (поэзия)
   Т. С. Элиот
   У. Б. Йейтс
   Уолт Уитмен
   Уилфред Оуэн
   Уильям Блейк
   Уильям Каупер
   Уильям Вордсворт
  
  
  Мастера искусства
  
  Караваджо
   Клод Моне
   Данте Габриэль Россетти
   Густав Климт
   Дж. М. У. Тернер
   Йоханнес Вермеер
   Джон Констебл
   Леонардо да Винчи
   Микеланджело
   Пауль Клее
   Питер Пауль Рубенс
   Пьер-Огюст Ренуар
   Рафаэль
   Рембрандт ван Рейн
   Тициан
   Винсент ван Гог
   Василий Кандинский
  www.delphiclassics.com
  
  Есть ли автор или художник, которого вы хотели бы видеть в сериале?  Свяжитесь с нами по адресуsales@delphiclassics.com (или по ссылкам в социальных сетях ниже) и дайте нам знать!
  
  Будьте первыми, кто узнает о новых выпусках и специальных предложениях:
  
  Поставьте нам лайк на Facebook: https://www.facebook.com/delphiebooks
  
  Следите за нашими твитами: https://twitter.com/delphiclassics
  
  Ознакомьтесь с нашими интересными досками объявлений на Pinterest: https://www.pinterest.com/delphiclassics /
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  Считается, что именно в Риме Проперций провел свои последние дни
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"